До встречи, сынок

Глава 1

Она не любила то, как изображали её люди на фресках. Вечно в чёрном, подранном балахоне, иногда в виде старухи, иногда – и того хуже, в виде скелета, ещё и с косой на перевес. Ну серьёзно, вы пробовали хоть раз перерезать нить жизни косой? Это же абсолютно неудобно.

Вообще-то, косу она и правда использовала. С последними годами, всё чаще. Бог вручил ей этот инструмент, чтобы изредка подрезать траву по бокам тропы к вратам Царствия Небесного. Только каждый раз всё меньше и меньше людей ходили по той дороге, и та заросла почти вся.

Но, когда речь заходила о работе – Смерть использовала садовые ножницы. Да и сама она себя ощущала эдаким цирюльником, подрезающим старые или больные ветки огромного дерева. Нить жизни ярко светится, а если не светится, значит – пора. Смерть никогда не свирепствовала, не перерезала её просто так, из прихоти. Ей вообще было всё равно.

Она не отвечала за то, кто попадёт в Рай, в Ад. Но и равнодушной к людям не была. Вообще-то, Смерть была очень даже красивой женщиной. Дородной, сказало бы мужичьё. И носила она не балахон, а платье, чёрное, но не потому, что она Смерть, а просто нравился ей этот цвет.

Бывало, что принарядиться вот так, и выйдет вечером в город. Зайдёт в корчму, пропустит пару стаканчиков, одолеет какого-нибудь зарвавшегося пьяницу в рукоборье, и сорвёт овации зала. Бывало так, что какой-нибудь из этих вонючих батраков отпустит в её сторону сальную шутку или оскорбит за отказ разделить с ним вшивое ложе, но Смерть всегда была из тех, кто подаёт месть холодной.

Внешне ничего не изменится на её слегка бледноватом (из-за пудры, а не из-за того, что она – Смерть!) лице, а про себя она ухмыльнётся и скажет: ну ничего, я к тебе через полгодика загляну, когда печень встанет! Сколь верёвочка не вейся..!

Но чаще всего она ни на кого зла не держала, а если и держала, то не позволяла эмоциям влиять на работу. Пути Господни на то и неисповедимы, что то, как закончит свою жизнь человек – должно зависеть от него, Смерть только поставит финальный аккорд.

Так миновали уже многие века и тысячелетия. Смерть днём и ночью ходила по Земле, в промежутках между работой посещая дивные места. Но чаще всё-таки кабаки – там и работы всегда хватало, и ей самой было весело послушать, о чём люди поют, позаигрывать с молодыми парнями, а то и наведаться к ним в гости. Не подумайте – это всё из-за работы. Мало ли у красивого, мускулистого пахаря дома живёт дряблый столетний дед, которому нужно помочь встретиться с бабкой? То, что некоторые люди жили слишком долго, зачастую, было невнимательностью самой Смерти. Из-за этого люди уже успели насочинять всяких поговорок, мол, дуракам везёт, пьяному море по колено и прочую ерунду.

А что Смерть-то? Она ж одна, за все поспеть не может. Хорошо, что Бог её заранее предупредил на войну работать не ходить. Люди там и без неё отлично справляются, а кроме того, Смерть работала там, где вотчина Господня была. А откуда ж Богу на войне взяться?

Вот и вышла она ранним утром на дорогу в сторону очередной деревни. Видит, мальчонка в речке бултыхается, уже синий весь, плавать не умеет и с каждым движением всё темнеет его нить. Смерть медленно сняла с пояса ножницы, также медленно раздвинула лезвия. Авось успеют спасти? Нить жизни ещё не до конца почернела.

И действительно: шёл по обочине мужик, услышал крики, бросил котомку и нырнул в реку за дитём. Успел спасти. Смерть пожала плечами и убрала ножницы за пояс.

Пошла дальше: видит, пьяные дерутся. Серьёзно дерутся. Один другого взял за грудки, да коленом как дал под рёбра. А у того сердце слабое. Задыхаться начал. Первый, увидев какую беду наворотил, опешил и побежал, куда глаза глядят. А смерть достала ножницы, подошла к уже бледнеющему мужику, окинула взглядом округу: не успеют помочь, что ж, не повезло. Чик! И отправился мужик на Суд Божий.

Пошла дальше по деревне. Тут видит – госпиталь, солдат со всей округи свозят. Вот и работёнка подвернулась. Прошла внутрь Смерть. Поглядела. Одни уже и не реагируют на слова докторов – чик-чик! Другой, вон, светится аж от счастья, что живой вернулся. Да только не знает он, что в ране его – инфекция уже. И не жить ему в ближайшие дни, хоть ногу отрежь. Ничего, она это место запомнила, ближайшее время будет захаживать частенько.

Паре солдат ещё нити перерезала и вышла с чувством выполненного долга.

Больше на всю округу и резать-то некого было, а хотя...

Вдали виднелся чёрный дымок, из самого сердца шедший. Нельзя людям дольше отложенного жить. Если нить вовремя не перережешь – гнить душа начинает, к земле тянуться. Живым мешать.

Старик Амвросий очень вредный был, от того, что лет ему шестьдесят недавно стукнуло. Но работящий. Да только сыну своему не дозволял жениться на девчонке, которую тот любил. Не приглянулась она Амвросию, ветренной показалась. Сказал, перед Богом от него отречётся, коли в жёны ту возьмёт.

Смерть застала его за кормёжкой скотины. Обычно, люди при таких обстоятельствах не умирают. Если только от сердечного приступа. Да, пожалуй, на это дело и спишут. Она молча достала ножницы, но тут Амвросий её окликнул:

– Погоди, костлявая. Дай я скотине тогда побольше насыплю. Сын через два дня из города вернётся, свиньи и куры с голоду помрут, они тебе ничего не сделали.

– Ты мне тоже ничего не сделал, – сухо ответила Смерть, но ножницы убрала.

– Думал, чёрт по мою душу придёт, – хмыкнул Амвросий.

– Может и придёт. Я отсюда уже уйду, – сказала Смерть.

Старик молча рассыпал овёс по корытам, зерна курам в кормушки положил и только после этого взглянул на неё.

– Вот ты какая, оказывается... – улыбнулся он.

– Какая? – спросила Смерть.

– Холодная и... прекрасная. Чем-то на мою жену в молодости похожа, Царствие ей Небесное, – вздохнул старик, уже кладя руку на сердце.

– Коль повезёт, так увидишься с ней, – пожала плечами Смерть и взялась лезвиями за почерневшую нить жизни.

– Скажи на милость только, коли всё равно никому уже не расскажу: не устала ли ты этим заниматься? Я вот полжизни на войне, а полжизни в поле провёл. Как же я утомился. А ты, поди, не первый век уже...

– Иногда, – ответила Смерть и старик Амвросий упал замертво.

А Смерть отправилась дальше. Слова Старика не задели её, но напомнили о том, о чём она думала уже многие лета: неужто ей так и предстоит до Страшного Суда ходить по Земле и людей умерщвлять? А после, когда все бессмертными станут?

Бог не спрашивал её – хочет она Смертью быть или нет. Сказал – и она появилась. Вот тебе ножницы, иди работай. А она ведь и творить любила. Только времени не было. Ни на гуслях не научиться, ни рисовать, ни писать. Вообще ничего. Каждую минуту мрёт кто-то.

А ведь она женщина, в первую очередь. Задумавшись над этим, Смерть глянула на девушку на сносях, вяжущую на крыльце, а затем погладила себя по животу и лишний раз напомнила себе, что не будет у неё никогда счастья материнского. Ибо сотворили её жизнь забирать, а не дарить.

Помрачнела Смерть, хоть и понимала, что ненадолго. Сегодня-завтра уже и не будет ни о чём таком думать.

– Уа! Уа-а-а!

– Ш-ш-ш! Спи, сыночек, спи... – девушка зевнула, – маленький...

На крыльце одной бедной избушки сидела совсем юная девица. Весён ей девятнадцать было. Худая вся, бледная, как... как сама Смерть. Круги тёмные под глазами, видно, что долго не спит.

А на руках у неё младенец совсем уже, грудной. И всё никак не перестаёт плакать. Нить жизни то краснее, то почти чёрной становится. Видно болен совсем, страшно болен. И у матери, видно, молока совсем не осталось, и утешить она его уже не в силах, носом клюёт.

Пожалела её Смерть, подошла и взяла ребёнка на руки. Та уж и не сопротивлялась.

– Я придержу его, сказку расскажу. А ты иди, спи, – сказала она девушке.

Молодая мать не ответила, завалилась на бок прямо на крыльце и заснула. Смерть положила младенца на колени и начала медленно баюкать, да ощупывать. Лоб совсем горячий. И худой больно. Откуда же в нём сил столько реветь оставалось?

– Ну-ну! Хватит уже, будь взрослым мальчиком, – улыбнулась ему Смерть.

Ребёнок закашлялся уже, так долго кричал. Сил не осталось, стал на Смерть жалобно смотреть. Та глядит в ответ ему в глаза, а боковым зрением на нить жизни косится: тёмно-красная, как кровь на солнце долго пролежавшая.

– Прогуляемся? Я слышала, дитю полезно свежим воздухом дышать, – сказала она и спустилась с крыльца. Решила Смерть наведаться к молочнику, уж у него всяко молоко найдётся.

Остановилась перед дверью дубовой, постучала. Вышел к ней мужик румяный, здоровый, явно не голодающий.

– Ребёнок болен, дай молока тёплого, – сказала Смерть.

– М? Ты кто такая? А ну прочь! Ишь ты... попрошайки, совсем берега попутали! – взъярился молочник, а Смерть молча достала ножницы и сжала его жизненную нить, так, что тот сразу замолчал, стал за горло хвататься, будто воздух перекрыли.

– Дай молока ребёнку. Я ж по-доброму попросила, – сказала Смерть, безразлично глядя на страдания молочника.

– Ведьма... пусти... дам... дам молока! – простонал мужик и та убрала ножницы.

Вышел он из дома через пару минут, дал кувшин парного молока и козьего сыра свёрток, чтобы наверняка отвязалась костлявая. Смерть младенца напоила, а сама сыр слопала, вкусный он у молочника оказался, ничего не скажешь.

Малый, как поел, успокоился. Не хотелось ему больше плакать, вымученная улыбка появилась на маленькой личике. Цвет нити стал лишь немногим светлей. Болезнь так просто не вывести. Неужто идти и знахарю расправой угрожать? Нет, она и так уже чрезмерно много для младенца сделала. Бог ей в дела людей запретил изначально влезать. Да только, что это за мир он создал такой, где ещё не успевший пожить ребёнок умирает?

Вернулась Смерть с ним на крыльцо, стала ему песни петь и сказки рассказывать, все какие знала. Своих детей у неё не было, чтобы рассказать им, много историй накопилось, пока по миру блуждала. Вот, хоть где-то пригодились. Малыш, на удивление, очень чутко её слушал. Успокаивался. И заснул под самый вечер. К тому моменту, горе-мать глаза продрала, стало ей легче, силы появились. Посмотрела она на мерно сопящего в руках Смерти сына и не знала, что и сказать ей.

А костлявая взглянула на младенца. Потом на нить его жизненную, потом на ножницы свои... Что ж, Богу на докладе скажет, что притупились, резать – не режут. Поцеловав малыша в лоб, передала его в руки матери. Встала с крыльца, отряхнула пыль дорожную и сказала, тихо-тихо:

– Не скоро мы увидимся с тобой. До встречи, сынок...