Для того, кто умел верить

Глава 1

Для того, кто умел верить

— От ты неслух, что же делать мне с тобой, горе луковое?

— Извини, тёть Лен...

Я опять описался. Извините, так получилось. У меня парализованы ноги и ещё часть тела. Осколок. Так получилось.

— Давай, горюшко, вставай.

Подхватывает меня под руки. Поднимает. Почти стою. Почти, только не чувствую ничего, ноги чужие. И больно в спине. Привычно.

— Вот так, давай, ух, кабанёнок вырос...

Тётя Лена пересаживает меня на табуретку. Вцепляюсь пальцами в края, а то упаду. Вытирает коляску. Потом стягивает с меня штаны. Стесняюсь. Я же уже взрослый... почти.

Переодевает меня. Ноги, кажется, что-то чувствуют... иногда. Какое-то покалывание. Или только кажется, только хочется, чтобы как раньше, пробежать по траве, по росе, а не колёсами сбивать одуванчики.

Тётя Лена переодевает мне штаны, помогает пересесть на кровать. Устраиваюсь, подтягиваюсь на руках так, чтобы поменьше ныла спина. Лезу за пазуху, достаю картонки.

Вот кровавые карлики, красные и черные, с копьями и кривыми мечами. Вот Черный Человек, с посохом синего льда. Их хозяин. Вот страж-рыцарь, с прямым мечом и щитом, а за его спиной целый город. Его шлем глухой, но я знаю, он смело смотрит на врага и поднимает меч на него. Как Лёшка, мой брат. Который подарил мне эти карты перед уходом на фронт. Ушёл, но не объяснил мне правила игры.

А я сам придумал их. Правила, в которых белые и зеленые, защитники небес и защитники лесов, всегда побеждают черных.

А вот моя любимая — страж-пёс, крылатый защитник небес. Наверное, это была самая сильная карта в тех, настоящих, Лёшкиных правилах, ведь на ней в углу цифры 8/0 и еще что-то, только я не разумею.

Он смотрит на меня и я, кажется, чувствую его.

Он там, за гранью и тоже смотрит на меня. Он такой, такой...

— Опять в свои картинки пялишься, а? — тётя Лена возвращается с тряпкой. Вытирает мою коляску. — Смотри, так и вырастешь неучем, читал бы лучше...

— Я читаю, тёть Лен...

— Ай, — отмахивается, — читал он...

Я не хожу в школу. Раз в неделю приходит учительница из города, Марта Леонидовна. Она занимается со мной, проверят домашку, объясняет непонятное, учит решать примеры, рассказывает историю нашего Края. Приносит книги, потом строго спрашивает меня о прочитанном, объясняет мотивы героев книг и их поступки. Это страшно интересно. Когда я вырасту, я наверное тоже стану учителем. Тоже буду учить, объяснять, рассказывать. Когда вырасту...

Когда все это закончится, когда наши победят, я хочу поехать в Россию. Там меня вылечат, я смогу ходить, закончу школу и университет и обязательно вернусь домой.

...Закрываю «Левшу» и задумываюсь. Не понимаю, почему его бросили одного, умирать? Ну почему же? Как нас, да?

Перебираюсь на коляску, устраиваю непослушные ноги. Качусь на кухню.

— Тёть Лен, а почему Левшу бросили умирать?

— Ох, заяц, не знаю, — она утирает слёзы.

— Тёть Лен, давай я лучше лук порежу?

— Да я всё уж, порезала. Давай картошку чистить.

Руки у меня работают нормально. Чищу, стараясь сковырнуть как можно тоньше, очистки в ведро бросаю. Тётя Лена тем временем режет сало на сковородку. Мы делаем ужин.

— Не знаю я, Серый, — говорит она, — я ж баба тёмная, неграмотная...

— Да ну ты наговариваешь, нормальная ты...

— Забыла я, — виновато признаётся она, — всё что в школе учили, забыла...

Нас прерывает свист. Отбрасываю нож, толкаю колеса назад, застреваю, едва не прищемив руку. Тётя протискивается, подхватывает коляску и тащит меня в коридор. Укрываться надо в центре дома, подальше от окон. Прячемся вместе, замираем, как зверьки под корягой. Как зайцы. Зайцевы мы... Прижимаю руку к груди, нащупываю картонку, шепчу «помоги». Над моим ухом тётя шепчет молитву. «Господи, спаси рабов твоих, пронеси Господи, Михаил Архистратиг, заступник наш, оборони, защити нас, Господи...»

Картонка, кажется, теплеет. Мне кажется? Свист затихает. Далёкий разрыв. Тишина. Ещё свист и удар. И ещё. И теперь тишина. Молчим, шепчем, ждём. Наконец обстрел прекращается. Наверное. С кухни тянет гарью.

— Ах ты ж сволочи, — ругается тётя Лена, — шкварки все сгорели.

— Ничего, тёть Лен, поедим угольки, — пытаюсь шутить.

— Да ну тебя, Серёжка, — отмахивается она, — скажешь тоже. Эх, когда ж это кончится...

Мы верим, ждем, это кончится. И больше не будет свиста и страха, не будет чувства, что ты живешь последний миг, а потом боль и темнота. Опять темнота, не хочу в темноту, слышите?!! За что нас так??? Нащупываю картонку опять и чувствую, что он со мной, и я знаю, мы победим.

И больше не будет страшно засыпать. Не будет страшно не проснуться. А потом, может быть, я поеду в Россию, в Москву, где, говорят, ставят на ноги таких, как я.

— Ты читал повесть о настоящем человеке, Серёж?

— Нет, Марта Леонидовна. А там о чём?

Учительница складывает учебники в сумку и присаживается на кровать.

— Во время Великой Отечественной был такой человек, Алексей Маресьев. Лётчик. Его сбили в бою, он почти дотянул до своих, но приземлился в лесу. При посадке ему раздробило ноги. Почти три недели он полз, ориентируясь по солнцу, к своим — и выбрался к партизанам. Его отправили в Москву, в больницу и чтобы спасти жизнь, ампутировали ноги.

— А потом?

— Потом ему сделали протезы, он долго тренировался, доказал врачам, что мог бы управлять самолётом и вернулся на фронт. Сбил еще семь фашистских самолётов. Потом Борис Полевой написал про него повесть, повесть о настоящем советском человеке.

Несколько минут я обдумываю её слова. У меня, конечно, есть ноги. Неподвижные, правда, почти бесполезные, но дядя Женя, наш сосед, рассказывал, что в СССР был человек, только я забыл, как его звали, который после такой же травмы как у меня научился ходить. Там нужен специальный массаж и тренировки.

— Я принесу тебе завтра книги на лето, Серёжка. Нет, не завтра, послезавтра. И «Повесть».

— Марта Леонидовна?

— Аюшки, — она оборачивается.

— Не уходите, пожалуйста. Что-то... случится, я чувствую.

В сердце как будто попал осколок льда.

— Ай, не выдумывай. Ничего со мной не случится.Анька дома, меня ждёт.

Я провожаю её, затворяю дверь, смотрю на часы. Четыре. Скоро начнется. Вцепившись в подлокотники, замираю и жду. Обдумываю слова Марты Леонидовны. Представляю себя на месте Маресьева. Смог бы я ползти три недели по снегу?

Далёкий свист. Обстрел начался.

Я учился в первом классе, когда это началось.Обстрелы, свист, взрывы. Смерти, случайные и нелепые. Соседи, родственники, взрослые и дети. Мы оказались чужими для тех, с запада. Чужими настолько, что нас хотели уничтожить. Лёшка говорил, что пытались, но не получилось. И с тех пор мы не знали покоя. Ни ночью, ни днём, ни в будни, ни в выходные. В любой день с небес могла упасть смерть. А в праздники — особенно.

Тогда я жил на пять-двенадцать, с мамой и папой. Папа работал в шахте, приходил домой усталый, с черными от угольный пыли руками. Мама... простите, больно вспоминать.

В тот воскресный день все кончилось. Снаряд уничтожил дом, убил маму и папу. А мне повредило спину. Говорят, мне очень повезло, что я выжил, что меня не убило, не завалило насмерть. А по мне так не очень. С тех пор я не могу ходить, совсем. И ниже пояса ничего не работает.

Из больницы меня забрала мамина сестра, тётя Лена. Забрала к себе домой, в Старомихайловку. Мы стали жить в каменном доме, на втором этаже, в котором у меня была целая моя комната, с балконом и огромным окном. Иногда сосед дядя Женя помогал мне выбираться на улицу, спускал коляску и выносил меня на руках. Но в основном, конечно, я сидел дома. Сидел дома, читал, учился. Помогал тёте Лене.

В феврале этого года всё изменилось. Россия признала нас, признала независимость нашего края — и нам стали мстить. Нас стали убивать.

Утром. Вечером. Снова утром. Снова вечером. Каждый день. Каждый день утром мы ждем обстрела, заранее прячемся в коридоре, ведь там, говорят, наиболее безопасно... Вечером хуже, вечером опаснее. Никто не знает, когда вечером начнётся. На закате или за час до него. Или за два.

Так убили Марту Леонидовну. Обстрел, осколок, совсем недалеко от моего дома. Она больше не принесет мне книги, не будет учить меня, не будет... не будет ничего! Но я буду учиться сам! Обещаю!

— Спокойной ночи, Серёжа.

— Спокойной ночи, тёть Лен...

Это пожелание, прежде формальное, стало совсем важным для нас. С тех пор как... С Тех Пор.

— Спи, заяц. Храни тебя Господь.

— Тёть Лен, вот ты молишься ему, а почему он позволяет всё это?

Она вздыхает, крестит меня и целует в лоб. Как мама. Смаргиваю слёзы, обхватываю её, не отпускаю, держу.

— Я люблю тебя, — шепчу.

— Как у серого кота колыбелька золота, — тихонько поёт она колыбельную, —

...У Серёжи моего — и покраше того...

Как у серого кота периночка пухова,

У Серёжи моего — и помягче того...

Баюшки, баю-бай, ты, собачка, не лай,

Белолапка, не скули, Серёженьку не буди...

Перед сном нахожу картонку, смотрю в его глаза и, кажется, разговариваю с ним. Он там, парит над городом, он занят, он защищает других от стрел тьмы, от злых чар, от смерти и ненависти. Но я верю, однажды он услышит и придёт.

Мне снится белый город, замкнутый в кольцо стен — и орды врагов вокруг.Осадные башни, баллисты, катапульты, еще какие-то загадочные и смертоносные механизмы. Мне снится, что я один из защитников, да,вон тот рыцарь, что стоит, опёршись о зубец стены.

Я смотрю вниз, на врагов, осадивших нашу твердыню. Шатры кровавых карликов, осадные машины из мёртвого железа, ямы с адскими гончими, черные обелиски, укрывающие наших врагов защитными чарами. Защитными, да! — от нас.

Черный Человек взял под свою руку извечных наших врагов — всех, объединил их и привел под стены нашего города. Восьмой уже год мы в осаде. Выросло поколение детей, никогда не знавших ни зелени лугов, ни журчания рек, ни вольных просторов полей. Выросло поколение, для которых ночные тревоги, перебои с едой и водой, постоянная нехватка доброго волшебства — привычное дело. Но мы держимся, оберегая земли Востока от темной орды.

И в этом нам помогают Защитники Небес, крылатые псы, чудесные существа, пришедшие к нам на помощь из горних высей.

Один из них опускается на стену рядом со мной, складывает крылья, поворачивает лобастую голову и смотрит на меня. Дружелюбно ворчит. Приветственно киваю. Простые витязи не понимают их языка — общаться с Защитниками могут только волшебники. Но сейчас, днём, они отдыхают, восстанавливают силы, чтобы ночью выйти на стены и поднять Эгиду, волшебный щит, укрывающий город на всю ночь.

Нас всегда атакуют ночью. Солнечный свет слепит этих тварей, ослабляет темные чары, уверенно наши враги чувствуют себя только под защитой своих обелисков. Черный Человек ведет осаду по всем правилам военного искусства. Искусства, которому он научился когда-то у нас. И обратил его против нас. Почему? Мы не знаем.

Еще опасны дождливые дни, когда небо затянуто серой хмарью. В эти дни мы наготове, ждем нападения. В эти дни крылья Защитников намокают и они не могут подняться в воздух, не могут укрыть нас. В эти дни осадные машины в любой миг могут выпустить по нам огненно-черную смерть. Черный Человек собирает с нас смертельную дань именно в такие дни.

Но сегодня, к счастью, солнечно. А я стою, опёршись на зубец стены, бездумно скольжу взглядом по порядкам внизу и вспоминаю, вспоминаю сон.

Там, во сне, я отрок не более дюжины лет от роду. Я сижу в странной железной коляске и мои ноги не работают. И вечно болит спина. Я читаю странные книги о землях и людях, которых никогда не было, но проснувшись, не могу вспомнить ни одного названия. Я живу в каменном доме, вижу в окно двор и детей, играющих на груде песка. И в этом сне постоянно пахнет угрозой. Такой же, как у нас. Там тоже идет война. Они тоже в осаде. К ним тоже падает с небес смерть. Но где это?

Забывшись, я задаю этот вопрос вслух. Небесный Защитник ворчит, мы встречаемся взглядами и я читаю в его очах вопрос. «Не знаю, понимаешь ли ты меня», — начинаю я, — «но мне иногда снится один и тот же сон...»

Крылатый пёс слушает меня. Я рассказываю — и вдруг сам вспоминаю подробности, которые подзабыл. И названия книг, и кличку рыжего кота, и солнечное имя женщины, которая поёт мне на ночь колыбельную. «Странно, правда? Я там засыпаю, а просыпаюсь здесь. Какой странный сон... я сначала думал, что пал жертвой темных чар».

«Это не сон»

«Ты думаешь?» — и мгновение спустя я осознаю удивительное и чудесное. Я понимаю язык Небесных Защитников! Тысяча вопросов крутится на языке, хочу задать их, но не успеваю задать ни одного. Крылатый пёс расправляет крылья, прыгает со стены и, поймав ветер, взмывает в небеса.

Я засыпаю в полной уверенности, что увижу во сне...

— Смотри, Серёга, мне в город надо. Суп на плите, хлеб в шкафу, на нижней полке. Справишься сам?

— Конечно, — обижаюсь, — я что, маленький?

— Маленький еще, маленький, — лучисто улыбается тётя Лена, — маленький, да удаленький. В туалет надо тебе?

Смущенно киваю. Вообще-то надо. Только сказать стыдно, я же взрослый, уже справился бы сам.

Она помогает мне. Поднимает на руки, усаживает на ведро, ждет, подтирает. Перетаскивает на кровать. Помогает одеться.

— И смотри у меня, — грозит пальцем.

— Что??

— Читай, неуч. Вернусь — проверю!

— Только обязательно вернись!

— Обязательно.

Остаюсь один. Нет, ну конечно не один. Еще цветы на столе, рыжий Васька на подоконнике, детские голоса за окном. И книги. И Он. Привычно нащупываю картонку. Потом открываю Жуковского...

...Пал Приамов град священный;

Грудой пепла стал Пергам;

И, победой насыщенны...

Даже не слышу свист. Только близкий разрыв, такой близкий, что со стен летит пыль и падает фотография матери. Отбрасываю книгу, перетягиваю непослушное тело в коляску, наклоняюсь за упавшей книгой и замираю. Свист. Тишина. Удар. Летят куски штукатурки, воем визжат осколки, пыль. Жмурюсь, смотрю сквозь пальцы. Я жив. Я жив. Это была наша кухня.

Свист. Хватаюсь за колёса, дёргаю коляску, забыв про тормоз, лечу на пол. Ноги ничего не чувствуют, но наверняка разбил их в кровь. Плевать. Подтягиваюсь на руках. Ползу.

Да где же она? Нашариваю картонки, отшвыриваю черные, кровавые, безучастные синие. Где же она? Вот! Шепчу — помоги! Помоги!

Он исчезает. Исчезает с картинки. Но как?

Свист.

Он не помещается в нашей комнате. Он такой, такой, такой огромный. Белый. Пушистый. С перьями и шёрсткой. Он закрывает крыльями — меня! Тяну руку, касаюсь, — он — живой.

«Я защищу тебя, но силы мои небеспредельны, помни. Лишь раз за солнечный год ты можешь призвать меня».

Я вспомнил. В тот день он тоже спас меня, но он был, был!

Свист. Ожидание. С ним безопасно, и мне не страшно. Удар. Не в дом. Рядом. Во двор?

Слышу крик. Во двор. Дети...

— Ты можешь спасти их, защитить?

«Нет, прости, мои силы на исходе»

— Пожалуйста, что я могу сделать? Как? Научи!

Он смотрит на меня бесконечно мудрыми и бесконечно печальными глазами. И шепчет:

«Искра. Разожги её».

— Как?

«Разожги»

Зажмуриваюсь. Нащупываю в себе бьющийся на ветру страха огонёк. Укрываю его ладошками, вкладываю в него все мои желания, все силы души, всего себя.

Она вспыхивает во мне, светом заполняя всё моё естество. На миг оживают ноги, я чувствую, что снова мог бы ходить, но я тону в алмазных его слезах и сливаюсь с Ним. Я чувствую, что мы распахиваем крылья. Распахиваем их над нашим Краем. Защищаем его от стрел тьмы. Я вижу наших защитников, я помогаю им. Я распахиваю сияющие крылья, защищая наш родной край.

Защищаю его.

Хоть на час.

Хоть на минуту.

Хоть на миг.

От следующего удара тьмы.