Дикое воинство

Дикое воинство

В одном месте была гора, а на ней стоял замок. К замку же вела дорога, извилистая, что твоя змея, а шла она мимо деревни. Еще там была река, и впадала она в озеро, а на реке выстроили мельницу.

И вот стало в тех краях неладно.

Сначала Петер, что пас коз, тронулся умом и зимой, прямо по снегу, погнал скотину к замку. Забрался на гору наполовину, тут-то его и хватились. Звали его обратно, просили, грозили – не помогало. Шел себе вперед, добрался до ворот, и давай в них барабанить. А козы-то за ним. Ходят, кричат: бееее, бееее. Так все у ворот и толпились, пока не догадались послать за Петеровой фрау. Та его быстро домой вернула, только с тех пор помнил он не дальше вчерашнего дня.

А ворота им так и не открыли. Даже не окликнули.

Год спустя, тоже под самый Йоль, возвращался мельник от Якоба-башмачника. В гостях он подгулял (говорят, именно в тот вечер в доме Якоба самая хорошая табуретка лишилась ножки, и с тех пор стояла, подпертая поленом) и свалился в реку. Хорошо, мельникова дочь, засидевшись с прялкой у окна, эту беду увидела, шум подняла, ну, мельника и вытащили. Да только не дышал он уже. Все уж думали, конец. Но Карл-Седая Борода, которой так как был стар, что ноги у него заплетались, к этому времени на шум и пришел и сказал: «Молод ты, мельник, раньше меня отправляться на тот свет, еще окрутишь мою старуху в тех краях, куда живым путь заказан», - да и огрел труп своей палкой из крепкого ореха. Застонал мельник, сел, вода изо рта хлещет. С тех пор что ни Йоль, мельник забывал, как говорить, и лишь издавал звуки, словно булькал.

В ту же ночь фрау Матильда, что жила у самой дороги и бегала узнать, что случилось с мельником, вернувшись с реки, увидела, что впопыхах забыла прикрыть дверь. Намело туда снега, на этом снегу в доме сидит собачка, черная, как сажа. Стала Матильда ее гнать – не уходит. Тогда Матильда взялась за метлу и говорит: «А ну выметайся, дьявольское отродье, видеть-знать тебя не хочу в своем доме!», - и шварк псину метлой. Да не тут-то было, сломалась метла! Матильда так и села, а собачка завыла и выла до самого утра, да так громко, что до утра в деревне никто глаз не сомкнул, кроме мельника и старого Карла, которые спали. Так и выла потом собака целый год, каждую ночь, пока не настал следующий Йоль – ну и исчезла, словно ее и не было.

Да ненадолго исчезла.

Наступившим годом привел Якоб-башмачник в дом жену, женщину работящую да боязливую. Как дело к Йолю, вспомнила она, что надобно найти полено, облить его вином и маслом, и ежели его глава семьи в очаг своей рукой положит, то будет в доме достаток, а зло и на порог не ступит. Не хотелось ей идти зимней ночью во двор, вот она и взяла то, что табурет подпирало. А тут и Якоб-башмачник вернулся. Она ему с порога: «Милый, положи-ка полешко в очаг, знатное полено, долго гореть будет!». Якоб его взял, да не признал, сел по привычке на табурет, а с него и на пол, одна нога в одну сторону, другая в другую, шапка под потолок улетела. Только полено в руках удержал, им в жену и запустил - и зашиб ее насмерть. Посинела она, похолодела. А потом встала и говорит: «Свидимся еще!», и за дверь, прямо во тьму, только Якоб ее и видел.

А на пороге – та самая собачка. Как завыла, и все воет, и все воет.

Якоб до утра терпел, а утром ее убил, тем же поленом, что и жену, и на улицу выкинул. Думал, избавился. Как бы не так!

Настал вечер, собачка тут как тут, глаза как угли, а воет – душу рвет на части. День так продолжалось, и второй, и третий. Кто такое выдержит? Вот и Якоб не выдержал, заперся в доме и более из него не выходил. Соседи дом его обходили стороной: дверь заперта, на снегу вокруг ни следа, только собачий вой да нехороший свет в окне. Так оно целый год и оставалось.

Когда зима к исходу шла, на дороге у замка волки порвали торговых людей. Как они ночью на дороге оказались, того никто не знал, да и волков давно не видели в тех краях, а поди ж ты. Весной река разлилась, смыла мост вместе со всеми пятью детьми Матильдиных соседей, мать их с горя за ними кинулась. На Иванов день пошли было жечь костры на гору к замку, да не дошли: увидели, как из окна замка валит дым, и звук, словно звон колокольный. Думали, уж не пожар ли? Не пожар. Дым разом исчез, как и звон. И на стук снова никто не открыл.

А после прошел слух, что Марту, молочницу, лучшая из ее коров забодала. Кто в хлев ходил смотреть, сказывали, кровь лужами стояла. Только как им верить, если следующим днем Марта, как ни в чем не бывало, гремела своими кувшинами. Стали снова брать у нее молоко. Некоторым казалось, что молоко порой отливало красным, да и на вкус солоновато, ну да мало ли, что кому кажется.

По осени у Карла-Седой Бороды дом сгорел, да и сам он едва не сгорел вместе с ним. Остался без крыши над головой, и это накануне зимней стужи! На счастье, шли мимо к замку люди крепкие, назвались столярами да плотниками, мол, в замок идут наниматься. Сговорились, поставить старику дом. Утром просыпается народ, а дом уже стоит! Следующим утром просыпается – второй стоит! Себе поставили, сказали: «Вон он, замок, как на ладони, ближе жилья не найти». Остались жить. Спрашивают:

- А что, люди добрые, есть ли тут, кто обувь мастерит? Издалека шли, по пять пар сносили. Зима на носу, с худой обувью дело ли работать.

Отвечают им:

- Был башмачник у нас, был. Да давно не показывался, чай, и нет его в живых, и жены его.

- А вы нам дом покажите, проведаем.

Показали дом.

Гости к дверям и давай стучать.

Открывается дверь, а на пороге – Якоб-башмачник, а за ним – жена его, как ни в чем не бывало. Чудо чудное! Впрочем, мало ли на свете чудес. Снова живут люди, Якоб башмаки тачает, мельник муку мелет, Марта коров доит, речка воду свою несет, дорога к замку бежит, замок на горе стоит, то окнами мигнет, то колоколами запоет, только близко никого не подпускает.

А как наступили очередные холода, да затянуло небо серым одеялом, да первые белые мухи сели на крыши, изгороди и поля, появился на дороге странник. Остановился, спросил о ночлеге.

Присмотрелись. Вроде не разбойник, лицом пригож, речами скромен. Чего ж не пустить. Глянулся он мельниковой дочке, и она ему. А пусть бы и сладилось у них!

Ночи все длиннее, дни все короче, все темнее на дворе. Йоль совсем скоро!

А никому словно и дела нет. Кто спит полдня, кто с кружкой обнимается. Спрашивает странник:

- Не пора ли с делами поторопиться? В Йоль работы не положены.

Отвечают ему:

- Куда торопиться, ночи нынче длинны, все успеется.

Спрашивает мельникову дочь:

- Вестимо ли, в йольские ночи пряжу прясть?

Отвечает:

- И прежде пряла, и нынче буду, ночи нынче длинные, успеется.

Спрашивает:

- Не время ли полено полить вином да маслом, положить в очаг, чтобы тлело до конца коротких дней, силу нечистую на порог не пускало?

Отвечают:

- Мало ли дров в поленнице. Одни прогорят, другие положим, успеется.

Не по себе ему стало, а куда уйдешь? Разве что в замок на горе.

Наступил Йоль. Выглянуло Солнце в последний раз, повисело в небе, да и отправилось умирать. Вышел и странник с мельницы. Мельнику говорит:

- Страшно мне. Пойду в замок, стены там крепкие, окна высокие, не подступиться никакому злу.

А мельник ему:

- Буль-буль-буль!

И вода с лица падает.

Испугался странник, бросился к дороге. А тьма вокруг сгущается, лишь замок виден на горе, освещают его далекие зарницы-сполохи.

Ступил он на дорогу. Видит, не один он здесь. Петер-дурачок прежде него к замку спешит, и козы его вокруг - беее, бееее.

А за замком все сильнее полыхает. Будто уже и гром слыхать.

Окрываются окна-двери в домах. Вот и Марта показалась, в руках кувшин, в кувшине молоко красным отливает. Вот и Якоб-башмачник, сухой словно скелет, и жена его за ним, с пробитой головой.

Вот и Матильда с метлой, и соседка ее, и дети, и все белее снега, на котором стоят.

И Карл-Седая борода, только не седая она, а черная, и сам он черный.

А гроза, что за замком разразилась, уже ближе. Уже над самим замком она, уже перед замком, уже над дорогой-змеей. Тучи клубятся, одна на другую наползают, гремят и скрежещут, словно металлом о металл.

Мельник подошел, изо рта вода хлещет.

Дочь его, как была, с прялкой обнимается-танцует.

Гости-плотники, словно бесплотные, один сквозь другого виден.

И что-то черное у ног, будто сажа на снегу. Ударила молния, разглядел странник у ног своих собачку. Ударила вторая молния, завыла собачка. И еще громче завыла, и еще. И ответили ей с небес.

Не одним голосом, а хором голосов. Словно сотни псов появились на небе. Да так оно и было. Поднял странник глаза, и увидел над головой собачьи своры, увидел острые конские копыта, увидел, как издалека, с горы, с замковых башен, срываются и несутся над дорогой псы, и кони, и призраки в рогатых шлемах – Дикое воинство!

Что это были за псы, и что за кони!

Окровавленные клыки блистали в адском оскале, и глаза жгли, как угли. Хлопья пены летели с губ закусивших удила коней, их копыта высекали искры, рождая громы и молнии, а гривы и хвосты змеились на полнеба. Дикое воинство накатывало как прибой, затапливая собой небо от края до края, затмевая блеск снега на земле и звезд на небе. И голос раздался с этой высоты, настолько чуждый самой природе, что слышим он был сквозь грохот бури:

- Прочь с дороги, смертный! Не для тебя открыты двери ада!

Подчинился странник, сделал шаг в сторону, и упал в снег. Ужас сковал его. Но даже ад бессилен перед любопытством человека. Странник приоткрыл глаза и увидел, как медленно, истаивая на лету, поднимаются к кружащим в небе призракам мертвецы, среди которых он прожил последние дни. И это было страшнее, чем само Дикое воинство над его головой.

Встал он во весь рост.

Буря удалялась, удалялись лай и вой, ржание и грохот копыт.

И захотелось человеку стать частью Дикого Воинства, смотреть с небес на землю, сеять ужас и страх.

- Гляди, не пожалей!

Еще одна нить протянулась с земли на небо, и оторвалась, и не осталось на той земле ни живых, ни мертвых.