Дикий Образ

Глава 1

Фермер Овсеев накрывал на стол, когда к дому подкатила машина Асмаловского. Егерь вышел с пакетом, за ним Егор, и Петр Иваныч, увидев гостей, заулыбался:

— Проходите, проходите. А у меня тесть приехал. Вы его знаете — Сергей Петрович. Из Казахстана. Сегодня будет опять истории рассказывать, а я буду слушать. И вы тоже, за этим же?

Овсеев любил этого деятельного человека. Он притягивал внимание на себя, а Овсеев, тем временем, спокойно делал все дела.

Старик сидел на крыльце. Его было видно издалека — прямой, несмотря на годы, в начищенных сапогах и старой егерской, и опрятной куртке. Ему было восемьдесят два по паспорту, но выглядел он на шестьдесят — лицо свежее, глаза блестят, и даже в седой голове нет-нет да и проскочит черный волос, как вызов самому времени.

Сергей Петрович встал, встретил гостей с достоинством, пожал каждому руку. Рядом с ним, на широкой скамье, лежала капибара Максим. Дед поглаживал его по жесткой спине, и Максим жмурился от удовольствия. Постные сухарики, которыми кормят в зоопарке, были на стариковской ладони.

— Деда, — посмеялась Света, дочь Овсеева, прибежавшая из дома, — ты опять Максима кормишь? Он уже толстый.

— Пусть толстый, — отмахнулся дед, — он же грызун. Ему положено. Есть от пуза, лежать и сопеть.

Все расселись за стол. Овсеев разлил чай, Марьяна поставила пироги. За окном уже вечерело, а в комнате было уютно — пахло травами, хлебом и немного — самим Казахстаном, дикой степью и заповедниками. Памятью, которую всегда держал в себе Сергей Петрович.

Асмаловский, отпив чай, спросил:

— Сергей Петрович, а у вас в заповеднике, говорят, и леопарды есть, и дикие верблюды. Какой зверь был для вас самым опасным?

Дед улыбнулся, погладил Максима, который лежал у его ног, и неспеша ответил:

— Самый опасный зверь — это тот… кого не ждешь. И он не хищник. Он — грызун!

— Грызун? — переспросил Егор. — Какой?

Ответ старика всех озадачил. Только Марьяна помалкивала. Она хорошо знала все рассказы отца. Дед же почесал затылок, глядя вдаль, будто видел не эту комнату, а молодость, ночную степь и луну, висящую над дынями.

— Мне тогда было двадцать пять, — начал Сергей Петрович. — Я работал егерем в Казахстане, в заповеднике. Храбрости было столько же, сколько сейчас седых волос, только волосы тогда были черные, как крыло ворона. И храбрость та была глупая. Хорошо, что я жив остался…

Он замолчал, поправил воротник.

Все затихли. Только сопел Максим.

— Вызвали меня на бахчу — говорят, шакалы дыни портят. А в степи шакалы — это такая же обыденность, как воробьи. И так же их не боишься. Я взял ружье, сел на лошадь и поехал в ночь. Ночь была теплая, лунная, и я думал только о том, чтобы поскорее прогнать шакалов и вернуться спать.

— И что, шакалы напали тогда? — спросила дедушку Света.

— Нет, — удивил ответом дед. — Но зверь был. Один всего. Я подъехал к бахче, свет фонаря упал на дыню. Кто-то жевал, и я увидел силуэт. Небольшой, приземистый. Ну, думаю, шакал. Взял ружье, выстрелил. Зверь упал.

— Добрали его? — перебил Асмаловский с пересохшим ртом.

— Подошёл сперва, — угрюмо ответил дед. — Молодой был. Глупый. Зря.

Он снова погладил Максима, и тот по-хозяйски привалился к его ногам.

— Подхожу, а это не шакал. Это дикобраз. Причем самка. Соски. Она лежала, не дышала. Я и подумал, что всё, конец ей. Шагнул, а надо было ружьем толкнуть — и она взвилась! Я еще не понял, что случилось, как получил удар. Две иглы в подбородок, а потом когтями по лицу. Инстинктивно подбородком горло защитил, понимаете, иначе бы уже умер. Кровь хлынула, я упал на спину. И падая, увидел, как из-за кустов вышли двое детенышей. Она, дикобразиха, увела их. Увела, живая, здоровая. Это игра была. Обдурила.

— Была не ранена? — удивился Асмаловский.

— Нет, — кивнул дед. — Я промахнулся. Ружье дернулось, и дробь ушла в землю. А может высоко взял. Она не пострадала, но детей защищала. Наверное, думала, что я на них напал. Вот и набросилась. Страшный зверь. Ловкий, сильный, от волка такого не ожидаешь, не то что от дикобраза.

В комнате стало тихо. Слышно было только, как Максим вздыхает во сне.

— Потом лошадь подошла, — продолжал дед. — Она лизала мое лицо, и я очнулся. Встал, кое-как добрался до сторожки. А после отлеживался неделю. Шакалов уже другой егерь прогнал. А у меня шрамы остались, но я не жалуюсь.

Старик показал едва заметные точки на подбородке.

— Это был урок. Самый страшный зверь — не леопард, не верблюд. А грызун. Крыса, дикобраз, не важно. Они живут в постоянном страхе, и им кажется, что весь мир против них. И поэтому они сами бьют на упреждение.

Сергей Петрович помолчал, опустив глаза, глядя на лежащего у ног Максима.

— Поэтому я рад, что он, — он почесал капибару за ухом, — не такой. Спокойный, добрый. И что на меня никто не нападает. Я уже старый, и мне не нужны войны ни с кем. Даже с шакалами договорюсь.

Все сидели молча. Асмаловский смотрел в кружку, Егор — в окно, Овсеев — на тестя. Марьяна, которая всё время молчала, картинно положила руку на плечо отца и тихо сказала:

— Папа, у нас здесь безопасно. Мы тебя не подпустим к дикобразам. В зоопарке они залижут до смерти.

Дед улыбнулся, и лицо его вдруг стало тем же, что и шестьдесят лет назад — без страха, с искоркой в глазах.

— Спасибо, — ответил он. — Я это ценю. Таких я через решеточку гляну, если не против. Или на видео.

Люди еще сидели, слушали рассказы про степь, про горы, про следы леопардов и лис. А Максим спал у ног деда, и казалось, что он и так знает всё. И что он благодарен за то, что его не боятся.

Он же не дикобраз. А вокруг — друзья, которые не стреляют в темноте. А если и стреляют, то только в воздух — фейерверками в честь праздника.