Девочка, накормившая Смерть

Глава 1

Смерть был голоден. Он так и сказал Уле, склонившись над ее новорожденным братом, бледным и обессиленным. Ула выхватила младенца из колыбели, прижала к себе, пока его не коснулся холод дыхания Смерти. Ее сердце билось горячо все двенадцать лет ее жизни, в нем плясали свои древние танцы духи огня. Но это сердце принадлежало ей, и согреть младенца оно было неспособно.

— Не трожь Дале, — велела Ула, гневно разбрасывая искры кругом. Не от костра или факела — от собственной магии.

Смерть усмехнулся. Он выглядел уставшим. Даже черные полосы на его лице, как забившаяся в морщины краска вёльв, казались поблекшими.

— Накорми меня, раз хочешь сохранить ему жизнь.

— Как? — Ула встрепенулась от его предложения. Милосердного, на первый взгляд.

— Из негаснущего очага за северной грядой, пищей из царства мрака и сна, сваренной в талой воде со фьордов.

Хмурая тень легла на ее еще детское лицо. Никому из смертных в царство мрака и сна не было хода. А негаснущий очаг потух еще тогда, когда Фридрих Завоеватель истребил последнюю троллью жену.

Но Смерть склонялся все ниже над колыбелью Дале, родители мирно спали, и никто во всей деревне не мог ему помешать. Никому во всем мидгарде больше не было дела до младенца Дале и его судьбы. Его жизнь зависела от решения Улы, а ее учили не поддаваться трусости и малодушию. Ее огонь, ее бог и ее учителя — все требовали решительности.

— Хорошо, — кивнула Ула. Однако ей показалось, что Смерть не особо поверил ее словам. Блеклая усмешка не вселяла надежду.

— Думаешь, что сможешь, потому что вёльва? Что искры твои способны породить пламя? Мрак сильнее человека, девочка. И он заберет тебя. А я заберу твоего брата.

Ула хотела спорить, но спорить было страшно. Злые слова остались в ней боем барабанов. Она надеялась только, что не пророческим.

— Ладно, ступай, — наконец, сказал Смерть. — Но срока у тебя шесть ночей. На седьмую я вернусь и, если останусь голодным, заберу мальчика в юдоль своей госпожи.

Даже царство мрака и сна не было так сурово, как владения Хеллы.

***

Пока Ула собиралась в путь, заворачивая в сумку сухую одежду и перевязывая нитью вяленое мясо, проснулась воспитательница Инесс. Много лет назад, уже тогда не юная, она помогала матери Улы воспитывать сына-первенца. Затем — еще одного. И еще. Потом родилась Ула, и каждый из детей этого дома прошел через руки Инесс. Она жила с ними, старше их матери, но моложе их бабки. И никто не посмел бы назвать ее чужой.

— Ты куда это? — строго спросила Инесс. Она-то знала, что никто из балованных детей ярла просто так до рассвета не просыпается.

Ула пересказала ей свой короткий разговор со Смертью и данное ему обещание.

— Правду говорят, от вёльвы в доме одни беды. Ты нас всех в могилу сведешь, отчаянная твоя голова. Кому суждено, того отпустить надобно.

Инесс давно готовила ее, говорила, Дале не выживет. Говорила, что Уле, как будущей вёльве, надо уметь отличать живых от мертвых. Ула отмахнулась сердито, откинула от себя протянутую руку воспитательницы. Инесс хотела ее утешить, образумить — Ула знала. Но она родилась с огнем в сердце и не слушалась ни страха, ни разума.

Инесс принялась ее отчитывать, причитала до самого ее выхода из дома, а затем вдруг шагнула с ней за порог.

— Ты чего это? — воспротивилась Ула.

— С тобой пойду. С мальчонкой хозяйка и сама справится, а ты пропадешь.

— Не пропаду. Сама сказала, я вёльва.

— Будущая только. И не знаешь еще, поди, что пламя твое не на все ответ.

Уна только цокнула, но дальше противиться на стала. В юности Инесс была охотницей, о чем до сих пор напоминал ее умелый нож, проходящий через любую шкуру как весло через волну. Инесс точно знала, что там, к северу.

***

В царстве мрака и сна они нашли оленя. Огромного, с рогами крепче мирового ясеня, с глазами мудрее волшебного глаза Одина. Ула плакала, когда ее стрела пробила его мощное сердце, и слезы ее стыли на щеках от кусачего холода — олень был единственным живым существом, что встретилось им в этих землях. Его мясом Смерть смог бы насытиться.

Но его шкура была слишком толстой, и если бы ни острый нож и мастерство Инесс, которая сняла с него шкуру и вырезала со спины ломоть удивительно нежного мяса, Ула ушла бы ни с чем. Просто так совершила убийство. Не тот поступок, который жители деревни могли бы простить вёльве. Не тот, который ей бы простили боги. Ее бы бог простил, — он тоже жил с огнем в сердце, — но не другие.

В фьордах, собирая воду ущелий, Ула замочила ноги. И провалилась бы под лед с головой, если бы не совет воспитательницы, которая велела обвязать себя веревкой, прежде чем спускаться в пещеру в поисках талой воды. Инесс вытянула ее, когда Улу накрыл хрупкий лед, обругала, развела костер. И Ула слушала ее, пока зубы не перестали стучать друг о друга, как дятлы о кору. А потом забылась лихорадочным сном, и только огонь в сердце помог ей разомкнуть веки на утро.

В зените пятого дня они дошли до пещеры за северной грядой. Раньше это было прибежище троллей: тут устраивали пышные пиры, гостеприимство и еда никогда не заканчивалась. Потому и начали говорить, что у тролльих жен есть секрет сытости — негаснущий очаг, еда из которого способна насытить любого.

Именно поэтому Смерть послал Улу сюда — он надеялся утолить голод, догадалась будущая вёльва. Но когда они с Инесс нашли пещеру, в ней не было ни намека на прежнюю жизнь. Царили лишь сырость, холод и мрак. И если здесь однажды и горел огонь вечного очага, то он давно уже потух. Не осталось даже углей. Длинный стол вдоль стены прогнил и прогнулся, полом завладел иней, а сам очаг, хоть и сделанный под размеры тролля, скукожился от собственной судьбы и запустения. Копоть и сажа затянула узоры на его фасаде — несколько старых фигурок в виде троллей.

— Говорят, Фридрих Завоеватель предлагал им выбор. Но тролльи жены были гордыми и упрямыми, они выбрали умереть, но не раскрыть своих секретов. Настолько не желали отдавать ему огонь, — Инесс с сожалением оглядела пещеру.

— А что было на весах кроме смерти? — спросила Ула.

— Не знаю, то же, что и всегда, должно быть — служение.

— Так, получается, он хотел и сокровище и свободу у них забрать?

Инесс пожала плечами, и Ула почему-то впервые задумалась: а была ли свобода такой уж ценной для ее воспитательницы? Она жила в их доме, сколько Ула себя помнила. Она не была рабыней, она поклонялась тем же богам, но в доме Улы Инесс оставалась дольше других слуг и никогда не стремилась уйти. Будто это было ей совсем не ценно — жить своей жизнью.

Впрочем, разжечь очаг Уле было важнее — время, что дал ей Смерть, выходило.

— Отойди-ка, — велела Ула и присела на корточки, направив ладонь в центр очага. Искры задумали танец — они всегда капризничали сперва, прежде чем обернуться пламенем. Вёльвы говорили, что такова натура самой Улы. И Ула научилась ждать, мириться с их характером. Только теперь, столкнувшись с закопченной стеной остывшего очага, они не вспыхнули пожаром, а затухли. Будто задушенные холодом, трауром и смертью. Затухли робко и почтительно, и даже пламенное сердце Улы затрепетало от бессилия.

Она попробовала снова. Повторила, вложив всю свою мощь, все свое желание, все свое пламенное сердце. Но ни во второй, ни в третий, ни в четвертый раз огонь не родился.

— Ну, не сдавайся. Не время сейчас, — подбодрила Инесс. Однако сколько бы Ула ни взывала к огню, ни пламя, ни ее огненный бог не могли услышать ее так далеко на севере.

— Будет тебе, — оборвала Инесс, когда Ула заскулила от обиды и бессилия. — Не страшно, если нельзя магией. Ищи, как руками развести, — воспитательница подтолкнула Улу в спину, и той не осталось ничего, кроме как подняться.

Они принялись ощупывать очаг, искать розжиг или какой-нибудь секрет. Ула натаскала поленьев, хранившихся в глубине пещеры и удивительно сухих — хоть и едва ли они бы пригодились волшебному очагу. В пещеру уже не попадали солнечные лучи, когда Ула и Инесс опустились на пол без сил и идей. В тишине они просто глядели на стену очага.

— Знаешь, — вдруг негромко сказала Ула воспитательнице, не повернув головы в ее сторону. — Кажется, я понимаю тролльих жен. Даже я, не такая гордячка и упрямец, выбрала бы смерть.

— Не смей мне такое говорить, глупая девчонка! Когда задолжала тому, кому задолжала. Думаешь, если Смерть голодным останется, ему хватит Дале? Ты ведь его трапезу отстрочила, тебе и платить.

Голос Инесс был глухой, задушенный. Должно быть, чтобы не плакать по глупой воспитаннице. Она вскочила на ноги, прогоняя траур, и заходила из угла в угол. Ула уткнулась в поджатые колени. Не разжечь очаг казалось уже не таким страшным, как сделать выбор между смертью и несвободой. Ее предупреждали, что магия не всесильна, она не поверила. Значит, когда не удастся накормить Смерть, ей тоже делать этот выбор придется.

Инесс ворчала себе под нос, Ула подняла голову, проводила ее взглядом от угла пещеры до камина.

— …умудрилась же такое ляпнуть… — донеслось до нее обрывками, пока воспитательница, вынув из кармана чистый кусок ткани, от досады проходилась по фасадам очага. Она стирала вековую пыль, покрывающую все в пещере, и все продолжала бурчать. Досталось даже фигуркам семьи троллей над фасадом — Инес сперва отчитала их с возмущением, затем оттерла, что стали видны лица.

— …и чтобы не думала мне…

Заискрило. Всполохи искр Ула уловила кожей, не взглядом. А затем прямо на ее глазах родился огонь — возник в нутре очага, как в ее сердце разгоралась его магия.

Инесс, дотершая последнюю фигурку — маленького тролльчика с игрушечной дубинкой — остановилась в замешательстве, взглянула на воспитанницу. Ула теперь не смогла сдержать слез: она вдруг поняла природу своего огня, его капризы и силу. Она поняла, почему тролльи жены не пожелали раскрыть секрет Фридриху.

Дело было не в гордости или в упрямстве. Просто они знали, что никто из людей, даже доверь они им секрет, не откроют главного закона их огня, не будут ему следовать. Они придут в пещеру, требуя чего-то, жадные до его силы и магии. Они не будут заботиться об очаге и поддерживать пламя. Они не будут добры к путникам, не будут гостеприимны. Они возьмут и уйдут. Они не поймут, даже если тролльи жены им скажут: «Прежде чем взять, отдай». Никто из пришедших не будет знать этого закона, ведь все они будут героями, все они будут бесстрашными потомками Фридриха Завоевателя, все они будут теми, кто берет и принуждает, а не теми, кто выбирает служить по доброй воле.

Ула бросилась к Инесс, едва прошло первое удивление. И благодарностям, поцелуям и восторгам ее не было конца. Она все говорила и говорила, целовала воспитательницу в щеки, сжимала ее сухие руки, пока, наконец, не выдохлась.

— Ну что ты, глупая девчонка, зачем опять ревешь? Тащи котел, готовить будем, — ласково отчитала Инес и потрепала ее по волосам.

— Ты знала ведь, что я без тебя пропаду? Потому со мной пошла? — спросила Ула, когда мясо уже варилось в котле. Инесс помешивала похлебку с собранными на горных склонах травами и ягодами.

— Думаешь, от заботы только? — хмыкнула она. — Гордость моя идти велела. Малодушная, свое боялась потерять. Но как я могла позволить трудам своим пропасть? Пропасть девочке, в которой и моя жизнь тоже. Мне вёльвы давно поведали, что если будет у меня дочь, умрет она. Я и не решилась. А ты уходить собралась, подумала: своей нет, чего ж теперь, чужой позволить погибнуть?

Ула никогда не спрашивала, от чего нет у Инесс детей и мужа. И теперь страшно разозлилась на себя за незнание. И еще больше — за жестокость.

— Да чего они знают, эти вёльвы, — буркнула она в котел.

Инесс вдруг остановилась, рука ее дрогнула, и поварешка ухнула в воду.

— Не так ведь они мне поведали. Я так поняла, а теперь припоминаю… — Инесс вдруг засмеялась, отчаянно, как смеются люди, совершившие глупость. — Они сказали, что дочь моя Смерть накормит, а я, глупая, подумала…

«Инесс подумала, что так будет свободной, что не придется никого Смерти отдавать, не придется отличать живых от мертвых. Потому и не было у нее ни дочери, ни сына. Не захотела она делать этот выбор… Но ведь я же у нее есть».

— Угадали вёльвы, получается? — улыбнулась Ула. Инесс считала ее своей, а Ула ради любого из своих родных со Смертью бы договорилась. Ей велел так огонь внутри. Ей велела так любовь внутри.

Они хохотали, огонь потрескивал, в котле кипела похлбека, и стены пещеры оттаивали, снова наполненные жизнью. В пещере тролльих жен снова готовили пир.