Девочка, которая выращивала чудовищ

Глава 1

Мире было одиннадцать, и она носила внутри себя целый зоопарк.

Конечно, не настоящий. Не было никаких клеток, тесных вольеров и уж точно не продавались билеты на посещение. Зоопарк Миры состоял из невидимых существ, питающихся тишиной, темнотой и неуверенностью. Иногда они просыпались по ночам и мягко, но настойчиво нашёптывали девочке в самое ухо разные неприятные вещи. Например: "А вдруг мама больше не придёт?", "А что, если ты подавишься на школьном обеде, пойдёт носом чай и все будут смеяться?", "А не упадёт ли люстра прямо сейчас, пока ты делаешь уроки?"

Существа эти назывались страхами, и Мира ненавидела их всей душой. Но ненавидеть не значило уметь выгнать. Они жили в ней, как семена живут в промёрзшей земле, - зрели молча и терпеливо в ожиданииь своего часа.

Школа была для Миры местом особым. Даже не столько школа, сколько люди в ней. Мира боялась отвечать у доски - перед всем классом её голос становился тонким и ломким как осенняя соломинка. Она боялась, что её не позовут на день рождения к Лизе, но ещё сильнее боялась, что позовут. Потому что тогда пришлось бы выбирать подарок, а вдруг он не понравится? Пришлось бы участвовать в конкурсах, а вдруг она окажется самой неловкой? Пришлось бы находиться в центре внимания - а это было для Миры страшнее пожара. Сделать что-то не то. Сказать что-то невпопад.

В школе Миру считали тихоней. Она сидела на последней парте, рисовала в тетрадях по математике замысловатые завитки и мечтала стать невидимкой. Настоящей, такой, чтобы никто не смотрел и не ждал ответа на заданный вопрос. Иногда ей казалось, что у неё даже кости мягкие, как у медузы, - плывёшь себе в толще воды, спокойно и тихо колышешься и никто тебя не замечает. Прекрасная жизнь!

Но внутри кипел целый вулкан. Каждый вечер, лёжа в кровати, Мира прислушивалась к темноте за дверью. Там кто-то дышал.Ходил неспешно, поскрипывая половицами. Терпеливо ждал, когда она заснёт, чтобы сделать что-то ужасное. Девочка натягивала одеяло до самого подбородка и лежала так, боясь пошевелиться. Мама говорила: "Мира, ну что ты выдумываешь, это просто старый дом остывает". Но Мира-то знала - дом тут совершенно ни при чём. Это они. Её личные, невидимые, прекрасно выдрессированные страхи.

Был конец октября. Слякотный, ветреный, с рваными облаками, которые неслись по небу вразнобой, как перепуганные овцы. Уроки закончились рано- учительница заболела, и класс распустили после пятого урока. Мира могла пойти домой обычной дорогой: мимо булочной, через двор с рыжей кошкой, по мосту над оврагом. Но в тот день ей хотелось задержаться. Не то чтобы случилось что-то особенное, просто внутри с самого утра зудело странное чувство. Не страх, скорее предчувствие. Будто кто-то натянул невидимую ниточку и осторожно потянул: "Сюда, сюда, сверни".

И Мира свернула.

Старый парк находился на окраине городка. Когда-то здесь были аттракционы, по вечерам играл духовой оркестр и продавали сахарную вату. Теперь парк зарос дикой малиной и крапивой. Карусель проржавела, а от летней эстрады остались только бетонные ступеньки, засыпанные листвой. Редкие прохожие обходили это место стороной, кому охота месить грязь среди обломков?

Мира пошла по узкой тропинке, петляющей между старых лип. Под ногами хрустели ветки, чавкала глина, шуршали мокрые листья и липли к сапогам. Воздух пах грибами и чем-то сладким и прелым, может быть, последними дикими яблоками.

И вдруг хрустнуло иначе.

Не глухо, как ветка, а звонко, музыкально, словно кто-то уронил стеклянный шарик на каменный пол. Мира наклонилась, разгребла носком сапога ворох листьев и увидела его.

Маленький флакон.

Тёмно-синее стекло, почти чёрное на просвет, с серебряной пробкой в виде свёрнутой спирали. Внутри ртутью перекатывалась единственная светящаяся солнцем капля, которая медленно переливалась, будто живая. Флакон был чистым, без единой царапины, хотя вокруг лежали ржавые консервные банки и осколки пивных бутылок. Казалось, его только что обронили. Или он пролежал здесь сто лет - и не тронулся временем и умом.

На боку флакона было выцарапано одно-единственное слово. Мира поднесла находку к глазам, прочитала по буквам:

П Р О Я В И Т Е Л Ь

Конечно, никакой нормальный, здравомыслящий человек не стал бы открывать подозрительный флакон, найденный в заброшенном парке под кустом крапивы. Нормальный человек вызвал бы полицию, или отнёс находку в музей, или просто положил бы обратно и пошёл своей дорогой.

Но Мира не была нормальным человеком. Она была человеком, которому надоело бояться.

Она повернула серебряную спираль.

Пробка поддалась легко. Золотистая капля вытекла из горлышка, упала на землю и зашипела, как масло на раскалённой сковородке. Вспыхнул короткий свет и погас.

А потом из-под ближайшей скамейки выползло ЭТО.

Мира замерла. Сердце бухнуло в горле и осталось там, мешая дышать.

Существо было размером с кошку, но на кошку совершенно не похоже. Шесть мохнатых лап, круглые жёлтые глаза, которые горели в сумерках, как два фонарика, и хвост, закрученный вопросительным знаком. Шерсть у него была тёмно-серая, с серебристыми кончиками, а на морде застыло выражение крайней деловитости. Существо чихнуло — мелодично, как колокольчик, — обтёрло морду передней лапой и уставилось на Миру.

- Ты кто? - прошептала девочка, пятясь.

- Я -твой страх, - ответило существо совершенно буднично. - Конкретно тот, который "а вдруг под кроватью кто-то есть". Мы знакомы с твоих трёх лет. Приятно наконец познакомиться лично.

Мира открыла рот и закрыла. Открыла снова.

Страх под кроватью? Вот этот пушистый, с нелепым хвостом-загогулиной, который сейчас деловито вылизывал себе лапку? Страх, который годами мучил её по ночам, заставлял сжиматься в комок и бояться свесить ногу с кровати, - выглядел как ожившая мягкая игрушка?

- Ты врёшь, - выдохнула Мира. - Ты не можешь быть страхом. Ты... пушистый.

- А ты чего ждала? - хмыкнуло существо. - Клыков до колен и огня из ноздрей? Страх - он не снаружи страшный, страх - он внутри. А снаружи мы какие есть. Так-то.

Пока Мира переваривала услышанное, из-за старой липы вышло второе чудище. Длинное, нелепое, похожее на таксу, которой приделали перепончатые уши летучей мыши и змеиный хвост. Оно двигалось неуклюже, то и дело спотыкаясь о собственные лапы.

- А я - "боюсь, что надо мной посмеются в школе", — представилось оно противным, извиняющимся голосом. И тут же стыдливо спрятало морду в передних лапах.

- Тебя-то я знаю, - пробормотала Мира. С этим страхом она прожила все четыре школьных года. Каждый ответ у доски, каждое собрание, каждый случайный смех за спиной - это был он.

- А мы все тут, - добавило первое чудище и мотнуло головой куда-то в кусты. - Выходите, чего уж.

И пошло-поехало.

Из кустов, из трещин в асфальте, из-под гнилых листьев полезли чудища. Пупырчатые, пернатые, прозрачные, звенящие, как рождественские колокольчики. Одно было похоже на сдутый воздушный шарик с печальными глазами - это оказался страх, что мама уедет и не вернётся. Другое напоминало облачко колючей проволоки - страх ошибки. Третье, с сотней крошечных ножек, беспрерывно перебирало ими и бормотало: "А вдруг война, а вдруг пожар, а вдруг метеорит, а вдруг экзамен.." Четвёртое было почти невидимым, только воздух дрожал, как над горячим асфальтом, - страх одиночества.

Последним выползло самое крупное. Оно было с чешуёй, которая переливалась тусклым жемчужным блеском, и с тремя парами глаз - все печальные, все разные: одни большие и влажные, вторые узкие и насторожённые, третьи круглые и удивлённые. Чешуйчатое существо тяжело вздохнуло и представилось:

- Я - страх, что ты никогда не станешь смелой. Что так и проживёшь всю жизнь, боясь собственной тени. Я - самый главный.

Вот тут Мира села прямо на мокрую траву и заплакала.

Плакала она недолго - неудобно плакать, когда на тебя смотрит целая толпа твоих собственных страхов. К тому же мохнатое чудище тут же забралось к ней на колени (тяжёлое, между прочим, как мешок муки), а чешуйчатое свернулось кольцом вокруг неё и положило морду на плечо. От него шло странное, сухое тепло- как от нагретого солнцем камня.

- И что мне с вами делать? - спросила Мира, вытирая нос рукавом. Голос дрожал, но уже не от ужаса, а от какой-то новой, непонятной смеси чувств.

- Вообще-то мы - твои, -обиженно сказало мохнатое. - Ты нас вырастила. Кормила, поила, холила. Каждую ночь думала о нас. Каждый день переживала. Мы на этом, знаешь ли, выросли.

- Я вас кормила?!

- Страхи питаются вниманием, - пояснило чешуйчатое. Оно говорило низким, грудным голосом, похожим на дальний гром. - Чем больше ты о нас думаешь, тем мы сильнее. Чем тщательнее прячешь, тем мы жирнее. А некоторые люди, знаешь, своих страхов вообще игнорируют. Делают вид, что их нет.

- И что тогда?

- А тогда они превращаются в злющих тварей и начинают кусаться, - вставило длинное чудище, всё ещё пряча морду. - Я слышало. Взрослые все сплошь покусанные, ты заметила?

Мира задумалась. Ей вспомнилась тётя Вера, мамина сестра, которая вечно кричала и всё контролировала. И сосед дядя Гриша, который боялся летать и ни разу в жизни не был на море. И даже учительница географии, которая яростно стучала указкой и требовала, чтобы никто не смел перебивать.

- Ладно, - сказала Мира и решительно поднялась. Мохнатое скатилось с колен, но не обиделось. - Раз вы мои... пойдёмте домой. Только тихо. Если мама увидит, у неё появятся новые страхи, а у нас и так квартира маленькая.

Добраться домой незамеченными оказалось непросто. Чудища не умели становиться невидимыми - видимо, раньше никто их не проявлял, и опыта не было. Мохнатое топталось в ногах, длинное застревало в решётках ливнёвки, чешуйчатое задевало хвостом ветки, и воробьи с возмущённым чириканьем взлетали с них.

К счастью, мама ещё была на работе. Мира завела всю компанию через чёрный ход - благо жили они в частном доме с верандой,- и провела в свою комнату.

- Это ваше временное общежитие, - объявила она, закрывая дверь. -Ведите себя прилично. Ничего не грызть, не царапать и не выть.

- Мы не воем, - оскорбилось мохнатое. — Мы нашёптываем. Это разные вещи.

Расселение заняло остаток дня. Страх темноты немедленно забрался под кровать и заявил, что это его законная территория. Страх отвечать у доски облюбовал рюкзак - сидел там, сжавшись в комочек, и подрагивал ушами. Страх некрасивости прилип к зеркалу и таращился на своё отражение с таким ужасом, что Мире стало его почти жалко. Страх громких звуков забился в щель между шкафом и стеной. Чешуйчатое - главный страх, страх никогда не стать смелой, - устроилось у изголовья кровати, свернувшись калачиком, как верный пёс.

- Мне нужно как-то вас называть, -сказала Мира, оглядывая своё внезапно ставшее очень обитаемым жилище. - А то "эй, ты, которое с хвостом" — неудобно.

- Называй по имени страха, - посоветовало мохнатое. - Мы и есть наши имена.

Так у Миры появились: Мохнатик (страх темноты), Длиннуля (страх насмешек), Прозрачка (страх одиночества), Шуршун (страх громких звуков), Мамин Страх (отдельный, трепетный, похожий на сдутый шарик) и Чешуй (главный, он же Генерал Страхов).

Когда мама вернулась с работы, Мира сидела за столом и делала вид, что учит историю. Под кроватью кто-то возился и тихонько чихал колокольчиком.

- У тебя мышь? - спросила мама, прислушиваясь.

- Нет, - честно ответила Мира. -Это мой страх.

- А, ну ладно, - рассеянно кивнула мама и пошла на кухню пить чай с малиновым вареньем. У взрослых вечно нет времени вникать в детские фантазии.

Дни потекли странные, непохожие на прежние.

Первое, что заметила Мира, страхи требовали ухода. Не такого, как хомяк или черепаха (хотя Мохнатик не отказался бы от мисочки молока, а Шуршун обожал, когда ему чешут за ухом). Им нужно было другое. Каждый вечер, перед сном, Мира садилась на ковёр посреди комнаты, и все чудища собирались вокруг.

- Рассказывайте, - говорила она.

И они рассказывали. Мохнатик подробно описывал, что именно, по его мнению, живёт под кроватью, и какой длины у этого существа зубы. Длиннуля вспоминал все случаи, когда над Мирой смеялись, и требовал подробного разбора - действительно ли это было смешно или ей показалось. Чешуй молчал, просто смотрел всеми шестью глазами, и Мира чувствовала, как внутри что-то медленно переворачивается.

А потом случилось неожиданное.

Через неделю такой жизни Мира заметила, что Мохнатик... похудел. Был с кошку, стал с котёнка. Ещё через три дня он уменьшился до размера ладони. Длиннуля тоже усох - теперь он был не таксой, а, скорее, морской свинкой на коротеньких ножках.

- Что с вами происходит? - встревожилась Мира. - Вы заболели?

- Наоборот, - пискнул Мохнатик. Голос у него тоже стал тоньше. - Мы выздоравливаем.

- Как это?

- Понимаешь... - начал Чешуй (он уменьшился до размеров буханки хлеба, и чешуя у него поблекла, зато глаза сияли ярче). - Мы же питаемся тайной. Ты нас прятала- мы росли. Ты нас боялась - мы набирали силу. А теперь ты нас называешь по имени. Смотришь на нас. Говоришь с нами. Мы больше не тайные. Мы - просто мы.

- Но я всё ещё боюсь, - растерянно сказала Мира.

- Конечно, боишься, -кивнул Чешуй. - Только теперь, когда ты смотришь на свой страх и говоришь: "А, это ты, Мохнатик, привет", - он перестаёт быть страхом. Он становится... обстоятельством. Домашним питомцем. Или, если хочешь, соседом. А соседа не боятся. С соседом договариваются.

Мира долго сидела молча, глядя на своих уменьшившихся чудищ. В комнате было тихо. За окном шёл дождь. И где-то внутри у неё, в самой глубине, что-то щёлкнуло, словно последняя деталь пазла встала на место.

Страх, когда его видишь, - уже не страх. Это просто чувство. У него есть лапы, глаза, голос, хвост вопросительным знаком и привычка прятать морду в лапах. С ним можно поговорить. Его можно пожалеть. Над ним можно даже посмеяться - а смех, как известно, лучшее лекарство от любой тёмной твари.

К концу месяца все чудища стали размером с напёрсток. Они уже не могли самостоятельно передвигаться по комнате - лапки стали слишком маленькими, - и Мира переселила их обратно в синий флакон. В тот самый, из Старого парка. Флакон теперь висел у неё на шее на простом чёрном шнурке, и если приложить его к уху, можно было услышать тихое сопение - это дружно спали бывшие страхи.

- Вам там не тесно? - спрашивала иногда Мира, приоткрывая серебряную пробку.

- Нам уютно, - отвечал тоненький хор голосов. - Здесь темно, тепло, и пахнет тобой. Не мешай.

И Мира шла дальше. В школу, на музыку, в гости, по улице - везде с флаконом, который грелся у неё на груди, как живой.

А через неделю случилось то, чего Мира раньше боялась больше всего.

Был обычный школьный день. Третий урок, литература. Учительница, Маргарита Львовна, вызывала к доске по списку. Мира сидела на своей последней парте и рисовала завитки в тетради - старая привычка, от которой она пока не избавилась.

- Кузнецова! - прозвенел голос. - К доске.

Внутри у Миры привычно всё сжалось. Но теперь она почувствовала, как на груди тихо звякнул флакон. Там завозились, зашебуршали крошечные лапки. Длиннуля, наверное, проснулся.

Мира встала и пошла к доске. Ноги не дрожали, ну, почти. Она взяла мел и начала отвечать. Голос звучал ровно.

А потом с первой парты раздался смешок. Лика, главная насмешница класса, громким шёпотом сказала:

- Ты чего такая красная? Как помидор!

Класс захихикал. Раньше Мира бы провалилась сквозь землю. Раньше она замолчала бы, уронила мел и вернулась за парту под взрыв хохота.

Но теперь она на секунду прикрыла глаза и представила Длиннулю. Маленького, перепуганного, с перепончатыми ушами и привычкой прятать морду. Он тоже боялс яи ждал, что над ним посмеются. И он был размером с ноготок.

Мира открыла глаза и спокойно посмотрела на Лику.

- Красная, потому что жарко. А ты бы хотела что-то спросить по теме или просто так?

В классе повисла тишина. Лика моргнула, она явно не ожидала ответа. Маргарита Львовна поправила очки и сказала:

- Продолжай, Кузнецова. Очень достойно.

И Мира продолжила. Не потому что стала вдруг супергероем, не потому что страхи исчезли навсегда. Они никуда не делись. Они сидели во флаконе, тёплые и живые, и Мира знала: когда понадобится, она их выпустит. Поговорит с ними. И снова спрячет.

Смелость - это когда страхи идут рядом с тобой, просто на коротком поводке. Ты их не прогоняешь. Ты их ведёшь.

Синий флакон до сих пор висит у Миры на шее. Чудища в нём почти не растут - только чуть-чуть поправляются, когда у Миры случается трудный день. Но она научилась с ними жить.

Иногда, если прислушаться, из флакона доносится тихое сопение, иногда - лёгкое позвякивание (это Чешуй ворочается во сне). А когда Мире становится совсем тревожно, она отходит в тихое место, открывает пробку и шепчет:

- Эй, выходите. Поговорим.

И они выходят, крошечные, смешные, совсем не страшные. Мохнатик трётся о ладонь, Длиннуля прячет морду, Чешуй смотрит всеми тремя парами глаз.

И знаете что? Они всегда слушаются. Потому что самое главное, что нужно страху, - чтобы его наконец увидели. Назвали по имени. И перестали отворачиваться.

А ещё Мира заметила удивительную вещь. Когда она научилась разговаривать со своими страхами, ей стало легче понимать других людей. Она видела, как у одноклассников дрожат руки перед контрольной, и знала : у них там, внутри, свои чудища. Просто они ещё не нашли для них флакон.

Может быть, когда-нибудь Мира станет тем человеком, который помогает другим увидеть их страхи. А может быть, просто вырастет и передаст синий флакон кому-то, кто в нём нуждается.

Но это будет потом.

А сейчас она идёт по осеннему парку, загребая ногами листья, и флакон тихонько позвякивает в такт шагам. Внутри спят чудища. Снаружи светит солнце. И Мире совсем не страшно.