Деревенька

Глава 1

1

В избе пахло сеном и квасом. На лавке у окна ëрзал старичок, пощипывая жидкую бородку и высматривая кого-то на улице.

— Ох, не придёт-не придёт, — нараспев приговаривал он. — Ишь, что удумала, чертовка.

Старичок, сам того не замечая, запихивал кончики бороды в рот и жевал их, неотрывно глядя в окно.

— Ой, батюшки! Идёт!

Он опустил руки, беспомощно оглядел горницу: чисто, прибрано, уютно. И всё его руками сделано. Слëзы стекли по сухим щекам старика и просочились в бороду. Давно он не плакал.

Скрипнула дверь. В сенях послышались шаги. Женский голос негромко произнёс:

— Выгоните домового, а уж я в долгу не останусь. Отблагодарю как следует.

В дверь негромко постучали ровно четыре раза с нужными паузами. Старичок схватился за голову и нервно залепетал:

— Батюшки-батюшки, что ж это деется?

Стук повторился.

Домовой, не в силах противиться хозяйскому инстинкту, поднялся с лавки, прошаркал лаптями по горнице и сам распахнул дверь перед тем, кого боялся больше, чем пожара.

В дверном проёме колыхалась высокая чёрная фигура с чёрными, как кротовьи норы, глазами.

2

Чёрная фигура скользнула в горницу. Домовой по привычке закрыл дверь, чтобы гостя не просквозило. Потом, словно очнувшись от мóрока, потряс головой, протёр глаза, вгляделся в гостя и открыл рот.

Перед ним стоял безбородый мужик лет тридцати, одетый в потрёпанные штаны да в замызганную куртку. Сразу видать, бобылём живёт. — Думал, смерть твоя пришла? — ухмыльнулся мужик.

Домовой вздрогнул, прикрыл рукой рот, осторожно обошёл гостя, встал спиной к окну, в которое тихо стучал мелкий дождик. Гость повернулся к Домовому, продолжая ухмыляться. Свет из окна не высветил на его лице никаких признаков нежити. Получается, чёрная фигура старику привиделась?

— Ты кто ж такой будешь? — шёпотом спросил он. — Да ты присядь, дедуль, — мужик махнул рукой в сторону лавки у стены. — Только от окна подальше. — Зачем это подальше? — кончики бороды тот опять запихнул в рот и принялся жевать.

— Хозяйка скоро вернётся, может увидеть, что я тут без дела стою. Она же грозится дом спалить, если тебя отсюда не выгонят. Понимаешь? — Об ней-то я всё понимаю! — взвизгнул Домовой. — А ты кто таков? Ты ж меня видишь! — Сосед я. Живу в тринадцатом доме, что у леса. Зовут Степан. Давай присядем.

Нынешних соседей Домовой никогда не видел. Правду сказал мужик или нет, не распознал. В прежние-то времена почитай вся деревня в гости хаживала, Домовой всех в лицо знал и уважал. А этот чей? Ни на кого из бывших соседей не похож. Хотя, кого-то он напоминал. — Степаном-то люди кличут, — заметил старичок. — А среди наших ты кто? — Я не из ваших. Я человек.

Домовой робко вытянул руку, чтоб коснуться мужика. Тот перехватил её обеими руками и потряс дружеским рукопожатием. Старичок выдохнул: — И то правда, человек.

Усевшись на лавке в тёмном углу, Степан поведал Домовому свой план изгнания его из дома. — Этим меня не возьмёшь, — горделиво заметил старичок. — Я и не собираюсь. Ты разве не понял? Мы разыграем это для твоей хозяйки, чтоб она от тебя отстала. — Нет, мил человек, она не отстанет. Ну, сыграем мы сейчас в твою игру, а потом? Я ж не усижу втихомолку долго. Опять начну вредить ей. Такая уж у меня натура. Ничего не могу с собой поделать. Мужицкий это дом, и всё тут! Разумеешь? — В деревне все разумеют, где мужицкий дом, а где бабий, — согласился Степан. — Городские ничего не понимают. Ты, дед, только подыграй мне. А уж я позабочусь, чтоб она сюда больше ни ногой.

В сенях послышались тихие шаги. — Вернулась, — прошептал Степан. — Тыквы принесла. — Тыквы? — Городские это любят. Хэллоуин у них сегодня. — Чего? — Праздник такой, иноземный. Я нарочно договорился в эту ночь тебя изгонять. Для убедительности. Сейчас пойду из тыкв страшные рожи вырезать. Ты уж не пугайся, когда их ночью увидишь. Они светиться будут.

— А она с тобой придёт? — Да. На улице подождёт, пока мы с тобой куролесить тут будем. — Ох, сомневаюсь я, Стëпа, — покачал головой Домовой. — Бардак устроить, окна разбить, двери выломать. Кто ж это всё потом чинить станет? — Я и починю. Не переживай. Жди меня около полуночи. Настойку свою захвачу, чтоб веселей было. Тебе понравится.

3

По черной улице медленно плыли рыжие гóловы со светящимися треугольными глазами и острозубыми ртами. Домовой наблюдал из окна, считал. Четыре тыквенные рожи. Значит, несли их двое.

Зря он надеялся, что хозяйка забои́тся темноты и не пойдёт. Тогда не пришлось бы устраивать бардак, от которого у Домового начиналась жуткая чесотка во всём теле.

Хозяйка осталась с двумя тыквами в чёрном саду возле вишни, а мужик направился к дому.

— Степан, мне страшно, — Домовой вцепился в плечо мужика, стоило тому войти в сени. — Ко мне приходили! — Осторожно, тыквы уронишь, — шепнул Степан, отстраняя старика.

Домовой провёл гостя в тёмную горницу. Тот поставил тыквенные фонари на стол и отошёл к стене, чтоб в окно его не было видно. — Кто приходил? — Пока ждал тебя, Чур ко мне наведался. — Кто? — Задремал я давеча. Проснулся, и нá тебе! Перед глазами так и мелькает. Что, думаю, за напасть такая? И вдруг понял. Сон я увидел. — При чем тут сон? Кто приходил? — нетерпеливо переспросил Степан.

— Говорю же: Чур это был! Домовые отродясь никаких снов не видят. А я увидел! Как мельтешенье-то кончилось, так я его и вспомнил. — Кого? — Да сон же, етить-колотить! Приходил ко мне волчище белый-белый, а глаза у него как голубые топазы, вот такенные! — старик показал свои кулаки. — Даже больше! — И что он сказал? — Нéшто волки говорить умеют? Ничего не сказал. В глаза мне смотрел долго-долго. А я оторваться не мог, всё смотрел и смотрел. Такие глаза у него, что ни в сказке сказать...

— Ближе к делу, дедуль! — оборвал его речь Степан. — Там хозяйка на улице. Ждёт, когда начну. Про сон потом расскажешь. Нá вот, настойку выпей, все страхи исчезнут. — Что ты, я спиртное не употребляю! Не положено мне. — Она не алкогольная. Понюхай.

Домовой склонился к открытому горлышку фляги и потянул носом. — Какой аромат! На грушу похоже. — Чуешь алкоголь? — Нет. — Так-то. Выпей и начнём. — Ты первый. Степан отпил из фляги. После него Домовой сделал несколько глотков и блаженно выдохнул: — Вкуснотища! — Всё. Как договорились. Я начинаю крушить, ты орëшь во всё горло. Для лучшего эффекта ори мáтом и проклинай, как умеешь.

Минут десять Степан громил шкафы, лавки и неистово орал какую-то тарабарщину. Домовой, зажмурившись, носился по стенам и потолку, сотрясая ветхий дом лаптями и матерными криками. Наконец, Степан разбил доской от лавки окно, снëс с петель входную дверь и, схватив Домового за руку, вытащил его на улицу.

Домовой взвыл от ужаса, но вырваться из крепких мужицких рук не смог. — Изверг! Изверг! — хрипел он, обмякая и теряя последние силы. — Верни меня в до...

4

— Ты его угробил, — объявил недовольный женский голос. — Не стоило так гонять. Он же старый. — У домовых нет возраста, — возразил мужской голос. — Но он выглядел слишком старым. — Петрович такой же был. Помнишь? — Петрович двигался. А этот? Он дышит там вообще или сдох? — Он не может сдохнуть. — Но в таком состоянии он же не сможет... — Всё будет в порядке. За неделю окрепнет. — Слишком долго. — Ладно, постараюсь за пару дней. Придёт в норму, и сразу тронемся. — Твоя доброта нам боком выйдет! — Ты иди уже. Ему сначала в себя надо прийти, а уж потом в наше тайное общество. — Шутки у тебя не смешные сегодня. Всё. Я ушла.

Домовой не двигался, почти не дышал, не открывал глаза, соображая, что с ним такое приключилось. Его выволокли из дома, и он умер.

Домовые не могут жить вне дома. Вне дома они задыхаются, у них сводит желудок, а потом голова взрывается от невыносимой боли. Но вот, он просто лежит и ничего не чувствует. Значит, уже умер. А где оказываются домовые после смерти? В раю или в аду?

Вспомнил, что люди рассказывали, будто после смерти ангел или демон приходит и ведёт усопшего туда, куда ему положено. Услышав над собой голоса, пытался определить: ангелы это или демоны? Казалось, что демон с ангелом договаривались, кто из них заберёт его с собой. Но о чём договорились, не понял. Вдохнул полной грудью, приятно стало: ни задышки, ни боли не чует. Точно умер.

— Очнулся, дедуль? Крепкие руки приподняли старика за плечи и усадили на сырую траву. Домовой открыл глаза: — Ты ангел? — Для тебя — да, — улыбнулся Степан. — Давай, помогу встать. Надо прогуляться. — Мы пойдём в рай? — Ага.

Когда Домовой встал на ноги, Степан взял его под руку и медленно повёл по грунтовой дороге. — Ангел, а после смерти все видят место, в котором жили? — Ага. — Так мы прощаемся со своей земной жизнью, — философски изрëк старик, разглядывая вблизи то, что раньше видел только из окна. — Тишь какая. И темнота. Только звезды освещают мой путь в последнее пристанище. Жаль, что я не умер днём, когда светило солнце. Я никогда больше не увижу солнце! А я с ним даже не попрощался.

Степан споткнулся, но удержал равновесие. Домовой остановился, повернул голову и всмотрелся в лицо "ангела". — А ведь ты не ангел. — Не ангел, — улыбаясь, ответил Степан.

Домовой вдруг затрясся, отдернул руку и побежал обратно с неистовым криком: — Демоны! Демоны! С перепугу промчался мимо своего дома, мимо двух соседских, в которых, как и во всей деревне, давно никто не жил, выбежал за околицу.

Степан побежал за ним трусцой, не торопясь. Он знал, что Домовой не убежит далеко: энергетик со вкусом груши вот-вот перестанет действовать, и дедулю скрутит от боли.

Крик старика поначалу вызвал у Степана смех, а потом тревогу, ведь он звучал как призыв. А сегодня был Хэллоуин.

Домовой вдруг умолк, перешёл на шаг и направился в сторону кладбища. Степан ускорился.

Добежав до места, где старик свернул с дороги, Степан остановился. Невидимый кокон окружил его, не позволяя двинуться дальше. — Дедуля! Вернись! Это я, Степан!

Старик не откликнулся: он шёл и шёл, приближаясь к могильным крестам, над которыми клубился бледно-зелёный туман. Степан услышал жалобные голоса лесавок, воющих от страха. Что их могло напугать? Скрипучий мучительный стон Лешего пробрал до костей. Что за пóгань взбудоражила лесных духов прямо в их владениях? — Дедуля! Вернись! — ещё громче закричал Степан.

Зелёный туман над могилами пульсировал и сгущался, пока не обрел форму гигантской уродливой тыквы с пылающими треугольниками глаз и оскалившейся беззубой пастью. Леший с лесавками, не переставая, выли и стенали, раздирая Степану сердце.

— Чур! Чур! Чур! Помоги! — взмолился он. — Помоги нам! Защити!

5

— Погоди чутóк. Нéжить кровь живую учуяла, вот и взъелась. Даже Лешего напугала, — произнёс глубокий спокойный голос у правого уха. — Стой на месте, не рыпайся. Пелены мои невидимы глазу, но силу имеют: укрывать от лютости вражьей.

Вспомнил Степан, что не раз впадал в пелены невидимые. Только думал он, что нечистый с ним балу́ется, оттого и вырывался, угрожал да матерился. Немного стыдно стало. — Не за себя боюсь, — сказал, не отрывая взгляда от искрящейся зелёной тыквы. — Домовой туда ушёл. — Ничего ему не сделается. Будь покоен. Она кровушки твоей напиться хочет, а Домовой-то как щепка сухая, поперёк горла встанет. Вижу, потеряла твой запах, угомонилась. Забирай Домового и не ходи сюда ночью.

Обернулся Степан направо, и только увидел глаза-топазы, как всё исчезло: и говоривший с ним, и крики Лешего с лесавками, и тыква светящаяся. Ничего будто и не было.

Рванул Степан к Домовому, не чувствуя никакой преграды. Подбежал к старику, поднял его, закинул себе на плечо и бегом обратно в избу раскуроченную, пока старику худо не стало.

— Не пойму я, для чего ты со мной такую шутку сыграл, — всхлипнул Домовой и сел посреди горницы на краешек опрокинутого серванта. — Я помочь хочу. — Ты обещался починить дом, — вспомнил старик. — Когда начнёшь? — Дедуль, у тебя ведь нигде не чешется. — Чего? — Ну, вот, сидишь ты, и ни разу не почесался. Хотя тут полный бардак.

Домовой нахмурился, поднял руку, почесал над бровью, погладил бороду. — Не чешется, — подтвердил с недоумением. — Настойка на тебя хорошо действует. Сиди спокойно, а я тебе кое-что расскажу. Лады? Домовой расправил плечи, пошевелил руками, ногами. Нигде не зачесалось. — Ну, валяй, коль такая у тебя надобность.

Степан осторожно, чтоб не порезать кроссовки осколками стекла и зеркала, подошёл к Домовому, положил руку ему на темя. — Я покажу тебе. Закрывай глаза. Домовой зажмурился и приготовился "смотреть".

Вот, в тёмной комнате за столом сидит девчушка лет двенадцати в пижамке. На столе свеча горит, а за свечкой зеркальце овальное стоит. Смотрит в него девочка и что-то шепчет.

Хрустнуло вдруг, будто фантик скомкали. Испугалась девчонка, вскочила, с сердитым лицом приблизилась и прошипела сквозь зубы: — Стëпка! Ещё раз без спроса ко мне зайдешь, уши надеру! — вытолкала парнишечку из комнаты и дверь закрыла.

А из-под двери что-то вылезти вздумало. Серенькое, махонькое, вроде мышки, но пушистее. Скребëт лапками, а никак не вылезет: то ли голова, то ли жопка застряла, не разберëшь.

Детские руки парнишки взялись за лапки и потянули. Бесполезно. Тогда одна рука осторожно открыла дверь. А девочка тут как тут! Хвать за ухо! И вверх тянет. — Хватит ко мне ходить! — Я больше не буду, Маш, отпусти, — просит он, а сам вниз посматривает: как там зверушка?

Увидал, что выскочила из ловушки, и тоже вырвался, в комнату свою убежал. А серенькая уж на кровати его сидит, поджидает. Как парнишка дверь закрыл, так она к нему на ручки и прыгнула. Прижалась и захныкала, будто жалуясь на судьбу свою сиротскую.

Парнишка гладил её и приговаривал: "Что ты за зверёк такой? От кого сбежал? И чем тебя кормить, пока хозяева не найдутся? " И только он сказал так-то, зверушка мордочку повернула и прямо в глаза ему уставилась. А сама молвит: "Коловëртыш я. Помощник твой. По прозванью — Вéртик. Молоком да орешками сыт буду."

Поднял парнишка зверушку к лицу, прижался к ней щекой, она заурчала, как котёнок, и лизнула его.

Степан убрал руку с головы старика, тот открыл глаза. — Стало быть, ты колдун, коли у тебя коловëртыш имеется. А я-то думал, на кого ты похож? — Не колдун я, — устало возразил Степан и присел возле Домового. — Я просто вижу то, чего другие не видят. И стараюсь помочь. — Коловëртыш твой у меня тут шарился. Он ведь, хитрая морда, мальчишкой прикинулся и по дому всё шнырял, искал чего-то. Что ж я сразу не смекнул, что лицо у тебя евоное, только взрослое? А хозяйка, значится, сестра твоя Маша?

— Покажу тебе ещё кое-что. — Не надо! — отшатнулся старик. — Неприятно мне это: из чужой головы на мир глядеть. Объясни словами. Чай, не дурак, пойму. — Ну, попробую. Только ты не возмущайся и не спорь. Договорились? — Куда, уж, мне с колдуном-то спорить. Валяй, выкладывай.

— В деревне вашей давно никто не живёт, кроме тебя. Оставить пустую избу ты сам не можешь. Живёшь без хозяев и без хозяйства. Заботиться не о ком. Заняться нечем. А значит, никому ты здесь не нужен.

Старик шумно втянул носом воздух и свесил голову. — Чтобы дом отпустил тебя, — продолжал Степан, — надо выкопать кости, на которых он построен. Заклятье на них наложено: где они будут, там и тебе жить. Возьмёшь их, и сможешь уйти. — Куда уйти? — всполошился Домовой. — Зачем уйти? — Затем, что в городе полно людей, которым очень нужен домовой. А тебе нужны люди, чтоб снова чувствовать себя нужным. В этом твоя суть.

— Погоди-ка, — старик встал, хрустнув осколками, огляделся. — Стало быть, не почи́нишь избу-то? — Для чего? Здесь никто уже не будет жить. В будущем году ваши дома сравняют с землёй и проложат дорогу. А в городе ты сам выберешь хозяев, которые по душе придутся. И им будет радость, и тебе.

— Ох, да как же это? — обхватив себя руками, запричитал Домовой. — Уехать незнамо куда, в чужое место. — Пару дней подумай, — согласился Степан. — Я буду навещать тебя. Настойки выпьем, погуляем по деревне. Сам увидишь, держаться тут не за что. — А что с костями-то? Чьи кости надо выкопать? — Куриные, наверно. Откопаем, увидим. — Ишь ты! Избушка на курьих ножках.

6

Как только Домовой один остался, напала на него чесотка, не дала спокойно спать посреди разрухи. Всю ночь старик выметал да выкидывал щепки, осколки, доски. Управился, когда уж солнце взошло.

Осмотрел свою работу, и сердце сжалось: до того сорóмно горница гляделась, словно баба, с коей охальники для потехи одëжу сорвали: прикрыть бы её, да не чем. Смахнул слезу Домовой, отвернулся и в сенях улёгся на плешивом медвежьем тулупе.

Проснулся после полудня, опять всё чешется. — Что за едрит-мадрит! — рассердился старик.

Вскочил с тулупа и давай скрестись обеими руками. Чешется и соображает: — Убрал всё как следует. Чего опять неладно?

Глянул в горницу и видит: по полу клочки да комья разбросаны, а на подоконнике с проёмом вместо окна кот сидит пушистый, большой, дымчатый. Ветерок его поглаживает против шерсти, а он и хвостом не ведёт, сидит себе, будто статуя.

— Ты, что ли, коловëртыш, бардак навёл? — сердито спросил старик.

Кот не шелохнулся. Захотелось Домовому шугануть его: ишь, какой важный, на вопросы не отвечает, игнорует, значит. Взял веник, поднял его метëлкой вверх и пошёл на кота. Но только приблизился, тот развернулся и шмыгнул на улицу.

Плюнул Домовой коту вслед и принялся сор выметать. Тут-то и увидел, что в углу дыра чернеет размером с ведро, а края у ней рваные, точно угол не из дерева был, а из тряпок каких. — Стало быть, ту́точки кости-то запрятаны, — пробормотал старик и хотел уж руку в дырку сунуть, как чесотка опять взъелась. — Ничего. Кости тут невесть сколько таились. Чай, не убегут, пока прибираю.

Вымел сор из избы и бегом обратно. Руку в чёрную дыру просунул, пошарил-пошарил и нащупал: маленькие косточки в сáмом уголке горкой сложены, а у стенки стоймя кость поболее. Вот её старик и выудил на свет божий.

— Нешто куры такие бывают? — оглядывая находку, дивился старик.

Засвистело вдруг, зашелестело: с улицы в окно пустое вихрь ворвался с листьями сухими да с иголками сосновыми, покружил по горнице, напылил, насорил и вылетел. — Так тебя растак! — замахнулся костью Домовой, да так и зáмер, будто льдом его сковало.

За окном фигура женская по воздуху плывёт да на него глядит не мигаючи. Лицо бледное, глаза чёрные, рубаха длинная ноги скрывает, левая рука к Домовому тянется, а правый рукав пустой на ветру развевается. — Возьми свою руку! Чур меня! — ожил старик и бросил ей кость под ноги.

Остановилась женщина, кость подняла и снова на Домового глянула: — Это не всё, — прошипела. Подоконник инеем покрылся. Домовой от холода могильного затрясся, с места двинуться не смог. Пролепетал только: — Забирай всё и уходи. — Пригласи меня в дом, и войду. Домовой заскулил, застонал. Всё нутро у него перевернулось да засвербело. — Входи, гостья дорогая, — не своим голосом вымолвил и отпрянул от окна.

Скользнула безрукая в горницу, коснулась ногами пола и вмиг поменяла обличье: в живую бабëнку обратилась. Глазами по горнице зыркнула, угол нужный увидела, косточки свои до одной повытаскивала да в пустой-то рукав пристроила.

Смотрел Домовой, дивился, как у ней из косточек живая рука получилась. А женщина выпрямилась, потрясла руками и с улыбкой к старику подошла. — Что, Ванечка, не признал меня?

Оторопел старик, глаза вытаращил, дышать перестал. Слезы горючие взор затуманили. — Мамка? — только и выдавил. Обняла его женщина, по спине да по голове погладила. Тепло Домовому стало, слезы ещё пуще полились.

Постояли так обнявшись, а потом старик отстранился, рукавом лицо утëр и спросил: — Почему ты нас бросила? — Я не бросала, сыночек. Батька твой взревновал меня да придушил, как курëнка. А тело в углу схоронил. Являлась я по ночам-то, а он меня веником за порог! Потом, вишь, запáхло ему, испужался, что ты про убивство прознаешь. Достал мои кости, на кладбище снëс, могилку втихаря вырыл да бросил туда. А руку-то не приметил, тут она осталась.

— Батька тебя убил? А мне сказал: ты хахаля завела да сбежала от нас. Все бабы как блудливые кошки, потому нельзя их на порог пускать. — Нет, Ванечка, не все бабы такие. И мужики не все такие, как твой батька. Разные люди-то на белом свете. Много и хороших.

Вспомнил Домовой Степана и слова его про новое жилище да про новых хозяев. Про косточки заговорëнные тоже вспомнил, вздохнул тяжко: — Стало быть, в могилу мне дорога. — Что ты, Ванечка! Тебя-то от могилки бабка Прасковья заговорила, когда ты вместо кошки первым в дом зашёл. Боялись мы, что ты малолетком помрёшь, вот к старухе и водили. А она, вишь, так заговорила тебя, что ты до седых волос дожил и, не чуя того, в потусторонний мир перешёл. — Но кости-то как же?

— Здравствуйте, хозяева! — с порога огласил избу бодрый голос Степана. — Гостей принимайте! Гостинцы разбирайте!

Вошли в горницу Степан, сестра его да кот. Сестра сразу с веником, подметать принялась. Степан, с набитыми пакетами в руках, осмотрелся: присесть некуда, сервант хоть и без стëкол, а к стене приставлен, как раньше. — Давайте во дворе отпразднуем! — Чего? — будто не расслышал старик. — Отпразднуем ваше с матерью освобождение! Косточки-то куриные Вертик нашёл. Вон они, на шее у него болтаются в узелочке. Зря ты его шуганул давеча. Он ведь тебе добро сделал. Сколько б ты сам-то искал их?

— Ох, батюшки, — всплеснул руками Домовой. — Прости меня, старого, котик Вертик. В пояс тебе кланяюсь. Не прогневайся, — и поклонился до земли.

Прыгнул Вертик старику на спину, а потом обратно, на пол. Узелок-то с косточками у Домового на шее и оказался. Выпрямился он, узелок потрогал. Рукам от него тепло стало. Заулыбался старый: — Спасибо тебе, коловëртышек.

— Ну, хватит сопли-то на кулак наматывать, — с усмешкой прикрикнул Степан. — Айда во двор! Матушке твоей провожальную споём, на покой проводим честь по чести. А потом ко мне пойдём, есть да гулять начнём. Вольный ты теперь, дедуля!

7

— Вот, дядя Ваня, наше агентство деревенька, — Мария открыла входную дверь квартиры. — Милости просим.

Домовой подошёл к порогу, шею вытянул, принюхался. — Домом пахнет агевсто ваше. И название хорошее, ласковое.

Степан аккуратно похлопал старика по лопатке, чтоб тот поскорее вошёл. Соседи тут пожилые, любопытные. Всякие небылицы начнут придумывать, если увидят, что брат с сестрой перед открытой дверью стоят и с кем-то невидимым разговаривают.

— А порог-то у вас мéченый, — заметил Домовой и перешагнул его. — Стало быть, хозяин имеется. — Имеется, — подтвердила Мария, зашла внутрь последней и закрыла дверь. — Сейчас познакомитесь.

Скинув обувь и верхнюю одежду, Степан прошёл по коридору и поманил Домового к дальней двери. Тот приблизился, заглянул в комнату.

За столом, подавшись вперёд, щурясь и что-то бормоча, сидел старик в лаптях. На голове у него ободок был насажен с подушечками, чтоб уши, значит, не мёрзли. На столе — вроде телевизор, только без коробки, в которой всё устройство-то.

Старичок засмеялся вдруг, закашлялся, и давай пальцами стукать по кнопкам, которых у него на столе целый набор лежал.

Степан подошёл к старичку, снял с него ободок. Дедулька встрепенулся, обернулся, глазами захлопал: — Стёпка? Вернулись уже? Так быстро? А я тут кошечек да собачек смотрю. Уморительно!

— Знакомься, Петрович. Коллега твой, дядя Ваня. — Чего? — старичок поднялся со стула и с опаской подошёл к Домовому. — Откуда у тебя имя? — Мир дому твоему, Петрович, — поклонился ему старик. — Имя у меня человеческое. Мать покойница напомнила. А до того не знал-не помнил.

— Вот чудеса-то! — покачал головой Петрович. — Никогда про такое не слыхивал, чтоб Домовой своё имя настоящее вспомнил. — Дяде Ване надо всех желающих показать, кто нам заявку на домового оставил, — сказал Степан. — Я покажу, а ты Маше по хозяйству помоги. Поесть что-нибудь приготовьте. Без тебя-то она, сам знаешь, не ахти́ какая стряпуха.

— Ладно-ладно, — махнул рукой Петрович и пошаркал в кухню. — А что мы так торопимся? — полюбопытствовал дядя Ваня. — С порога сразу к делу? Чайку бы сначала выпить, дух перевести. — Тут такое дело, — Степан замялся, подбирая слова. — В-общем, домовым у нас засиживаться нельзя. Слишком много потусторонней энергии получается. Вертик с Петровичем и тó в разных комнатах обитают. А если забудутся да рядом засидятся, у соседей лампочки лопаются, приборы перегорают. Нас пока никто не подозревает, но соседей жалко.

— Вон оно как! — удивился дядя Ваня. — Ну, давай, показывай скорей, кто у вас тут есть.

Много фотографий от разных заказчиков пересмотрел Домовой. Наконец, выбрал тех, у которых пятеро детишек. Понравилось ему, что семья из семерых состоит, как и положено. С тех пор живёт с ними, не тужит.