Дедушка-дракон и кактусная игла

Глава 1

Однажды утром дедушка-дракон проснулся от неприятных ощущений. И вместо того чтобы сладко потянуться, выпустить из ноздрей два ровных колечка дыма и свесить хвост с обрыва, чтобы погреть чешую на восходящем солнце, — он взревел. Тихо, правда, по-драконьи сдержанно, но так, что с полки упала глиняная кружка, которую внучка обожгла своим первым пламенем. Боль была в левом крыле. Там, где тонкая перепонка крепится к третьему ребру, где проходят самые чувствительные жилы, а под ними — крошечная лунная вена, названная так потому, что болит она исключительно в полнолуние или когда наступаешь на хвост своей же младшей сестры. Но на небе до сих пор висел полумесяц, а сестер у дракона не было. Дедушка попробовал расправить крыло — и мир померк. Из пасти сам собой вырвалсяж язык пламени, который лизнул потолок, оставив на камне закопченный силуэт, похожий на летучую мышь.

— Проклятье, — прошептал дракон и, кряхтя, начал собираться к врачу.

Надо честно сказать, что драконы вообще не любят лечиться. Это известно всем: от крошечных чешуйчатых ящеров до древних горных старейшин с тремя рядами зубов. Драконья медицина — это когда ты жуешь серный корень, пьешь лавовый настой и надеешься, что «само пройдет». Но боль в крыле — это страшно. Крыло для дракона всё равно что голос для певца или кошелек для гнома. Без крыла ты не дракон, а большая ящерица с комплексом неполноценности.

Дедушка жил в пещере на склоне Спящего Вулкана — не самого большого в мире, зато с идеальной тягой. В пещере пахло старым базальтом, сушеными грибами, которые дракон любил грызть, пока решал судоку, а также легким, едва уловимым запахом грозы — это от того, что уже триста лет назад дедушка случайно проглотил молнию, и она так до конца и не переварилась. Посреди пещеры стояло массивное кресло, вырезанное из окаменевшей лавы, с подушкой из крокодильей кожи. Это был подарок друга-крокодила, который потом пожалел, но было поздно. На стенах висели семейные портреты: дедушка в молодости — такой же серьезный, но без седины на морде; бабушка-дракониха, которая, как поговаривают, до сих пор живет где-то на южных островах и разводит огненных креветок; и внучка Звездочка — маленькая драконица с неестественно фиолетовыми глазами и привычкой спать, свернувшись клубком в корзине с углями. Дедушка накинул на загривок свой старый плащ из летучих мышиных шкур — скорее для торжественности, чем для тепла, потому что дракону тепло не нужно — и, тяжело взмахивая здоровым крылом, полетел к врачу. Больное крыло он прижимал к боку, как прижимают перевязанное крыло драконы, которые не хотят признаваться, что стареют.

Врач жил не в пещере, а в корнях древнего Безмолвного Древа — дерева, которое никогда не шелестит листьями, потому что тысячу лет назад лишилось голоса в споре с ветром. Вход в лечебницу был узкий, низкий, специально прорубленный под змей и прочих бескрылых. Дракону пришлось три раза чихнуть огнем, чтобы расширить проход, и на четвертый раз он все-таки застрял — ровно по бокам, плечами о камень.

— Входите-входите, не сссстесняйтесь, — раздался шипящий, но не злой голос изнутри. — Только выдохните. Весь огонь — наружу, у меня тут травы сушшшшатся.

Дедушка послушно выпустил длинную тонкую струю пламени, которая лизнула порог и испарила на нем маленького муравья. Муравей, впрочем, оказался деревянным — оберег от насекомых. Он протиснулся внутрь. Лечебница поражала. Это была круглая комната, вырытая в корнях, с потолком, который состоял из переплетенных живых ветвей. Сквозь щели пробивался мягкий зеленоватый свет — свет светящегося мха, который врач-кобра выращивала сама. На стенах висели стеклянные колбы с разноцветными жидкостями: одни переливались как радуга на масле, другие медленно пузырились, третьи и вовсе светились в такт дыханию. На каменных полках аккуратными рядами стояли банки с сушеными хвостами ящериц, пыльцой грозовых цветов, заспиртованными жалами скорпионов и чем-то коричневым, что лучше было не рассматривать. В углу тихо потрескивал маленький вулканчик — не настоящий, а лечебный, с регулируемой температурой. Над ним висел котел, в котором варилось что-то густое и мятно-зеленое.

И посреди всего этого великолепия на низком каменном столике, свернувшись в тугую пружину, лежала врач-кобра. Она была старой, но это была та особая старость, которая вызывает уважение, а не жалость. Ее чешуя отливала глубоким черным серебром, как старая монета, которую тысячу лет носили в кошельке у пирата. Глаза — янтарные, вертикальные, с тонкой золотой каймой вокруг зрачков — смотрели спокойно и чуть насмешливо. На голове у нее красовалась миниатюрная шапочка с маленьким красным крестиком, вышитым блестящей нитью — подарок от пациентов-людей.

— Дракон, — сказала кобра, даже не спрашивая. — Запах серы, гари и старой обиды. Садитесь. Вернее, ложитесь. И покажите крыло.

Дедушка с трудом устроился на специальной платформе, выложенной термостойкими плитами. Он был огромен: даже в сложенном виде занимал полкомнаты, хвост свешивался за дверь, а голова едва не касалась потолка. Кобра величественно развернулась и, плавно покачиваясь, подползла к крылу.

— Так-так-так, — прошипела она, касаясь носом перепонки. — Горячо. Очень горячо. Не для того, чтобы сжечь, а для того, чтобы болеть. Пахнет... кактусом. Вы ели кактусы в Западных горах, уважаемый?

Дедушка виновато склонил голову.

— Три дня назад, — прохрипел он. — Ну... просто мимо летел. А они такие сочные, зеленые. Я подумал, одна маленькая колючка не страшно.

— Одна маленькая колючка? — кобра приподняла бровь. — Вы съели целый куст! И одна игла — не где-нибудь, в крыле! И игла не простая, а драконья кактусная игла. Видите, как она блестит? У таких игл на кончике микроскопический крючок, который поворачивается в мышце при каждом движении. Это природа придумала, чтобы драконы ели кактусы только в самом крайнем случае.

— Не знал, — буркнул дедушка.

— Драконы вообще мало что знают о своем здоровье, — вздохнула кобра. — Ладно. У меня есть два способа вам помочь.

Она отползла к полке, взяла крошечные серебряные щипчики гномьей работы и разложила на столике несколько пузырьков. Дракон поморщился. Гномов он не жаловал.

— Первый способ, — начала кобра, — быстрый. Я погружаю ваше крыло в охлаждающий раствор — температура минус пятьдесят , — затем вырываю иглу щипцами, обрабатываю рану жидким серебром и заклеиваю паутиной паучков. Через неделю от боли не останется и следа.

— Хорошо. А это будет не больно? — насторожился дракон.

Кобра помолчала. Потом мягко сказала:

— Один побочный эффект. После заморозки чешуя на левом крыле теряет пигмент на срок от пяти до девяти дней. Она станет... розовой. Ярко-розовой. Как утренняя заря. Как самый сочный цветок магнолии. Как...

— Как у фламинго? — мрачно уточнил дедушка.

— Ну... да. Как у фламинго.

В комнате повисла тяжелая тишина. Дракон представил себя с розовым крылом. Представил, как соседи-драконы — эти вечные сплетники с соседней горы — будут делать вид, что не замечают, но при этом каждый вечер будут шептаться: «А ты видел? А он покрасился? А может, это болезнь? Говорят, когда у дракона розовеет крыло, он скоро начнет вить гнездо и петь серенады чайкам». Представил внучку Звездочку, которая, увидев его, завопит от восторга и притащит зеркальце. Представил бабушку-дракониху, если та вдруг прилетит с южных островов — она бы сказала только: «Ну вот, доигрался, старый хрыч», — и это было бы страшнее любой боли.

— А второй способ? — спросил дракон с надеждой в голосе. Из ноздрей вырвался маленький, тоненький, жалкий дымок.

Кобра неторопливо открыла один из пузырьков. Пахнуло мятой, полынью и чем-то далеким-далеким, похожим на воспоминание о дожде.

— Второй способ, — сказала она, — почтенный и сложный. Я даю вам отвар из семи трав. Семь ночей подряд вы пьете его ровно в полночь. Каждое утро в течение трех часов вы дышите жаром на больное место — ровно столько, чтобы игла начала двигаться, но не плавиться. На четвертый день игла прорастает корнями в обратную сторону и выпадает сама. Сама, без боли, без щипцов.

— Это звучит... прекрасно, — удивился дракон.

Кобра подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

— Я не договорила. Побочный эффект второго способа: пока игла выходит, любой, любой ваш чих — даже самый тихий, самый вежливый, даже тот, который вы пытаетесь спрятать в лапу, — вырывается наружу огненным столбом на десять метров. Десять метров, уважаемый. Это сожжет вашу любимую кушетку. Это сожжет забор, который вы чинили прошлым летом. Это сожжет ковер у входа, где внучка рисует угольками. Это, я боюсь даже говорить, может сжечь саму пещеру, если вы чихнете, глядя на потолок. Дракон побледнел. Для дракона побледнеть — значит стать серо-зеленым, похожим на плесневелый камень.

Он сидел на термостойкой платформе, прижимая больное крыло, и думал. Перед мысленным взором проходили картины: любимая лавовая кушетка, на которой он дремал тысячу вечеров; деревянный забор, который он ровнял дыханием очень аккуратно, по миллиметру; и, главное, ковер. Тот самый ковер, который внучка Звездочка украсила сама — не нитками, а маленькими угольками из вулкана, выкладывая узоры: драконов, цветы и непонятных существ с тремя глазами. «Это мы с тобой, дедушка», — объясняла она. Сжечь ковер значило предать внучку. И еще — чихать огнем. Неловко. По-стариковски. Нет уж.

— Давайте розовый, — твердо сказал дедушка-дракон. — Только быстро.

Кобра кивнула. Ни грамма удивления в ее янтарных глазах — она ожидала этого ответа, потому что знала драконов. Гордых, неуклюжих, боящихся потерять лицо перед внуками.

— Ложитесь ровно, — скомандовала она. — Крыло расправьте. Не дергайтесь. Процесс займет... одну минуту и тридцать семь секунд.

Она подползла к маленькому вулканчику в углу, открыла потайной кран, и оттуда потекла густая, переливающаяся голубым жидкость — охлаждающий раствор, сваренный из сока лунных водорослей и мелко толченого инея с вершины Ветреной горы. Кобра направила струю прямо на больное место. Дракон зашипел — не от боли, а от неожиданности. Крыло покрылось тонкой ледяной коркой, которая почти сразу растаяла, но оставила после себя странное ощущение: будто крыла вовсе нет, будто оно отлито из стекла.

— Заморозка сработала, — констатировала кобра. — Теперь игла. Не дышите.

Она взяла щипчики. Серебро блеснуло в зеленом свете мха. Дракон зажмурился.

— Раз, — сказала кобра. — Два.

Щелчок. Короткая, острая как воспоминание боль — и сразу облегчение, такое огромное, что дедушка чуть не заплакал. Открыл глаза. Кобра держала в щипцах длинную, почти с палец, золотистую иглу с загнутым кончиком. Игла тускло светилась собственным ядовитым светом.

— Вот она, красавица, — прошипела кобра. — Сколько же вы с ней мучились... Теперь смотрите на крыло.

Дедушка скосил глаза. Левое крыло — его гордость, его парус, его опора в небе — было розовым. Не бледно-розовым, не телесным. Нет. Оно было цвета жвачки, которую продают гномы на празднике Весеннего Равноденствия. Цвета крыла фламинго, который объелся креветками. Цвета самого наглого, самого невозможного, самого детского розового на свете.

— Оно... оно... — прохрипел дракон.

— Красивое, — закончила за него кобра. — Поверьте мне, я видела и не такое. Прошлой зимой ко мне приходил горный тролль с синим носом. Представляете? Синим! И ничего, отходил, и нос стал как новенький. Ваше крыло побелеет через пять-шесть дней. А пока... носите с гордостью. Розовый — цвет мужества. Не каждый дракон решится на такую операцию.

Дедушка не был уверен насчет мужества, но спорить не стал. Кобра тем временем наложила на ранку пластырь из паутины светлячков — тонкий, прозрачный, прохладный, — и легонько дунула. Паутина приклеилась сама собой.

— Ваш отвар на послеоперационный период, — сказала она, подавая небольшую тыквенную фляжку с мятным запахом. — Пить три раза в день после еды. И главное: неделю никаких полетов дольше часа, никаких тяжестей в зубах, никаких кактусов. Ясно?

— Ясно, — буркнул дракон.

Он заплатил: два золотых самородка и обещание принести следующей весной свежей вулканической золы. Оказалось, что кобра использует ее вместо соли для лечебных ванн. Потом с кряхтением вылез из лечебницы, расправил здоровое крыло — и замер. На пороге, свесив хвост с корня Безмолвного Древа, сидела Звездочка. Его внучка. Маленькая драконица с фиолетовыми глазами и чешуей цвета вечернего неба. Она смотрела на его розовое крыло так, будто дедушка выиграл главный приз на драконьем конкурсе красоты.

— Дедушка!!! — заверещала она на весь лес. — Дедушка, ты такой красивый! Можно я потрогаю? Можно я нарисую? Можно я расскажу всем? Маме? Папе? Гному снизу? Летучей мыши в третьей пещере?

— Нет, — сказал дедушка, но голос его дрогнул.

— А можно мы вместе слетаем к озеру и посмотрим на отражение? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Дракон вздохнул. Розовое крыло, еще слабое после операции, чуть заметно затрепетало. Потом он улыбнулся. По-драконьи, с искрами между зубов.

— Ладно, — сказал он. — Но сначала я выпью этот гадкий отвар. А потом... потом покажем этим чайкам, как надо летать розовыми крыльями.

Звездочка радостно подпрыгнула, чуть не подпалив кобре крыльцо, и повисла у дедушки на шее. А врач-кобра, стоя в дверях, молча кивнула им вслед. Она видела тысячи пациентов — с переломанными хвостами, с потухшими огненными железами, с вросшими когтями и забытым в горле мечом, — но редко кто из них уходил с такой легкой, счастливой тяжестью в сердце.

— Хороший дракон, — прошептала она и закрыла дверь.

А на обрыве, покачиваясь от смеха и счастья, дедушка-дракон с розовым крылом учил внучку новому трюку: выпускать дым колечками разного размера. Одно колечко получилось большим, как облако, а другое — крошечным, ровно под цвет крыла.