Дед Мороз

Глава 1

Василий Урин

Дед Мороз

Давным-давно жил-был царь. Больше всего на свете он любил охотиться. Шкуры, чучела, головы, рога, клыки, перья, кости – какие только трофеи не украшали дворец! Каждым гордился царь. Видевшие хотя бы раз эти чудеса дивились: им казалось, что здесь, во дворце, животные всех родов собрались и, застыв, ожидали царского повеления.

И вот однажды, зимой, царь, желавший развеять скуку, снарядил коня, взял стрелы с луком и отправился на охоту.

Долго ездил он по местам охотничьим, долго искал следы по́ лесу – но ничего не находил. И сколько бы ни всматривался царь в снег, сколько бы ни вслушивался в тишину – только молчание окружало его: снег был чист, лес беззвучен.

Уж солнце садилось всё ниже и ниже, облака окрашивались закатными оттенками, небо темнело; а царь брёл, брёл да думал: «Бывает ли такое? Чтоб в лесу – ни зверя, ни птицы? Чтоб за́ день ни одного следа. Ни одного звука. Как будто весь лес вымер. И куда мне теперь? Дальше – искать… Да что искать, в такой-то темноте? Вернуться во дворец? Можно ли? Не мне ли завидуют? Не меня ли считают во всём царстве лучшим охотником? Можно ли во дворец – без – добычи? Что я за охотник такой! Нет, нельзя во дворец. Конь издохнет – а вернусь только с трофеем.»

Так размышляя, блуждал царь по́ лесу, окружённый молчаньем и тьмою. Вдруг вдалеке заметил он огоньки разноцветные меж деревьев. Лишь подъехал ближе – так и обмер: на поляне двенадцать оленей играют, да таких, что ни сказать ни описать. Но один был краше всех (он-то царю и приметился): высокий, стройный, рога до небес, из-под копыт искры радужные сыплются и поляну белоснежную освещают; весь будто из серебра, а глаза янтарём горят. «Что за чудо! – думает царь. – Лес ли шутит? Врут глаза? Вот добыча так добыча! За такой трофей и трижды не грех ночь в лесу плутать». Натянул царь лук, прицелился и, затаив дыхание – сразил оленя. Остальные тут же разбежались.

Тяжела добыча – только к рассвету вернулся царь во дворец, довольный охотой. Двор дивится: бывают ли такие чудеса на свете? Не олень – сказка! И на зависть всем приказал царь на пиршество тушу оленью подать, из шкуры шубу серебристую себе сшить, а голову рогатую над престолом повесить: пусть всякий видит силу царя.

Недолго он гордился-пировал – беда стряслась: сын заболел. Лежит в кровати, зубами стучит, телом дрожит, холодом дышит, весь белый, как снег. Созвал царь врачей придворных, а те не знают, что делать. Созвал знахарок да лекарей со всего царства, и те не знают, как помочь. Позвал заморских ведунов – никто не явился.

Никто не знал, как вылечить царского сына.

А в это время путём-дорогою шла нищенка. И вот пришла она к дворцу, поклонилась царю да угоститься попросила. Не отказал горюющий царь в просьбе: накормил, напоил, в бане обогрел-выпарил.

– Спасибо, – говорит нищенка, – добрый царь. За щедрость твою и я отплачу. Есть в семи верстах на запад лес дремучий, в лесу тропинка, ты по ней ступай, никуда не сходи. Ни слуг верных не бери, ни коня доброго. Три дня и три ночи идти будешь, страху трижды наберёшься, три хлеба чёрствых изгрызёшь – к избушке придёшь. В той избушке старуха, сестрица моя, за прялкою сидит, пряжу сучит да покрывала белые прядёт. Уж она-то знает, как беде твоей помочь. Да поклониться ей в пояс не забудь.

Царь немедля снарядился, в шубу серебристую потеплей закутался, стрелы с луком взял, три хлеба чёрствых положил в сумку и в путь отправился. Как до леса дремучего добрался – тропинку увидал. Три дня и три ночи по ней шёл, никуда не сходил. Три хлеба чёрствых изжевал. Трижды страх одолел: ни души вокруг, а всё какие-то шорохи, звуки нездешние. Так и добрался царь до избушки. Вошёл в неё и видит: сидит старуха за прялкою, колесом жужжит, пряжу сучит, белые покрывала прядёт.

– Здравствуй, хозяйка, – говорит ей царь, кланяясь в пояс. – С поклоном от сестры твоей пришёл. Гостю незваному рада будь. Беда в моём доме поселилась: сына болезнь сразила. Лежит, зубами стучит, телом дрожит, холодом дышит, весь белый, как снег. И никто на всём свете не знает, как помочь. Может, ты знаешь?

Усмехнулась старуха.

– Знаю, знаю про твою беду. Ой ли, гордый царь! где ж видано, чтоб шишка важнее ёлки была? Всё смотрел – да не увидел; всё слушал – да не услышал. Не тебе ли, царь, лес говорил воротиться домой? Не тебе ли снег указывал к сыну путь? Ой ли, гордый царь! Не встречать тебе ввек тех оленей. Что непростых оленей увидал и сам знаешь. Да знал бы ты, что они – священны: то олени деда Мороза. А Серебряный был самый старший. Прогневи́л ты Мороза. За то старик тебя и наказал: за то и сразил сына твоего холодом. Ой ли, гордый царь!.. Да чтоб шишка, да чтоб главнее – ёлки!

– Что же мне делать? Подскажи, не оставь с бедою.

– Эх, царь горемычный. Гордыню-то свою обуздай. А спасти сына только Мороз может. Ступай к нему, прощение проси. Да не забудь кутью – деда задобрить.

– Где ж её взять?

– Иди в лес и принеси мне пшено, орехи и мёд.

– Видано ли, чтоб – зимой – в лесу мёд, орехи и пшено водились?

Делать нечего – отправился царь искать, что старуха велела.

Идёт-идёт, вдруг видит: воробей на ветке скачет. Натянул тугой лук, прицелился, уж и стрелу хотел было пустить, как птица говорит ему человеческим голосом:

– Не убивай меня, царь! Пощади.

Пожалел царь воробья – не стал стрелять. А тот в благодарность зерно пшеничное подарил: во всех полях лучше не найти.

Идёт царь дальше. Вдруг видит: белка под елью сидит. Натянул тугой лук, стал целиться, как она ему человеческим голосом говорит:

– Не убивай меня, царь! Пощади.

Сжалился царь – не тронул белку. А та в благодарность орех подарила: во всех лесах лучше не найти.

Дальше идёт царь по́ лесу. Вдруг видит: медведь ему навстречу. Только прицелился, как зверь заговорил по-человечески:

– Не убивай меня, царь! Пощади.

Отпустил царь медведя – не стал его губить. А тот в благодарность медовый сот подарил: на всём свете лучше не найти.

Воротился царь к старухе в избушку. А та уже печь растопила – сидит, его ждёт. Отдал ей царь дары звериные; взяла их старуха, бросила в котелок и стала всё перемешивать, приговаривая:

Варись, кутья прощёная,

Варись, кутья медовая,

Чтоб Мороза усладить,

Чтобы деду угодить.

Сварила кутью, царя в проруби ледяной искупала, напоила-накормила, в платье новое нарядила, гостинец для Мороза отдала да напутствовала:

– Иди по тропинке прямо, никуда не сворачивай. Как до перекрёстка дойдёшь – лук-стрелы сломай да на нём оставь и шубой своей серебристой укрой. Дальше с миром ступай до хвойного леса, а там рукой подать до терема Мороза. Ельник сам тебя к нему приведёт. Да не забудь: терему до земли поклонись, как войдёшь – деду до земли поклонись, кутью подари; потом уж и прощения проси.

Царь старуху за всё поблагодарил и в путь отправился. Солнце трижды землю обогнуло – тут и перекрёсток показался. Помня наказ, сломал он лук, сломал стрелы, бросил, как было велено, и шубой оленьей укрыл.

Дальше идёт по тропинке по хвойному лесу. Долго ли, коротко ли – наконец добрался до терема.

Поклонился ему до земли, вошёл, в дверь постучав, и видит: сидит на сосновом престоле Мороз: шуба синяя с во́ротом снежным, сапоги чугунные, на голове венец из остролиста, в правой руке скипетр еловый, в левой – молот кузнечный; а сам словно дуб огромный, с бородой вьюжной, глаза льдинками смотрят, щёки румянцем горят.

Царь испуганно подошёл, поклонился до земли и говорит, протягивая кутью:

– Благо дому твоему, благо Морозу-хозяину. Не гневайся на гостя незваного, а прими угощение сладкое.

Отвечает Мороз:

– Знаю, царь, зачем пришёл. За дар твой – благодарю. А сына твоего спасать не мне – тебе. Видишь очаг? Сможешь его водой растопить – так отгонишь беду от сына; если нет – ввек вам не увидеться.

«Да можно ли водой – огонь развести? – подумал царь. – Где ж его взять? Кругом снег да лёд».

Делать нечего. Думал-думал и решил сосульками искру высечь. Бьёт одну о другую, а ледышки лишь рассыпаются. Снова задумался: «Может, снег растереть». Трёт-трёт – только руки морозит. Отчаялся царь – решил очаг водой залить. Вышел во двор, набрал ведро воды колодезной, вернулся и вылил всё – пар идёт, вода шипит; да огня нет.

Упал царь на колени, обессиленный, молит:

– Пощади, Мороз! Кто ж на свете волю твою исполнить сможет? Не дружить огню с водой!

– Как в лесу звуков не слышал, следов не видел – так и огня в воде не видишь, – отвечает дед. – Коль холод в очаге – так и в сердце сына твоего.

Плачет царь над очагом холодным – слёзы горючие льются рекой. Вдруг шипение послышалось. Царь смотрит на очаг: слёзы бисеринками катятся, подпрыгивают, бьются друг о друга, разбиваются; и тоненькая ниточка дыма вьётся; дым растёт, ширится – уже столбом вздымается. А на самом дне – огонь красный, жаром дышит, языками дразнит.

Царь молчит – дивится чуду; стоит Мороз, разрумяненный дед, улыбается:

– Глаз без души слеп, уши без сердца глухи. Помни, царь-ты-гореслёзный. А теперь ступай домой – ждут не дождутся тебя во дворце. Да оленя моего возьми, вмиг домчит.

Поклонился царь деду Морозу, поблагодарил и в путь-домой собрался. Лишь успел оленя оседлать – уж скачет сквозь леса хвойные, мчится по рекам спящим, летит через сугробы снежные. Вот и дворец царский, а на крыльце – сын ждёт.

С той поры не охотился царь, и ещё долго и мудро правил.