Дар Камэ

Глава 1

На пороге поджидала зима, когда дед захворал. Матёрый выносливый моряк стал кашлять и держаться за стены при ходьбе. И ведь как совпало: слабость напала аккурат после того, как разбилось большое старинное зеркало. С зеркалом так глупо получилось, так нелепо… Мигива разбирала по просьбе деда рыболовные снасти. Зацепилась взглядом за гарпун — с потускневшей рукоятью, но всё ещё острый. Она залюбовалась, как тусклый зимний свет скользит по металлу. Нафантазировала себя куноичи, смелой и ловкой девой-ниндзя, что легко перепрыгивает утёсы и уходит от погони. Стала выполнять пасы руками, подпрыгивать и выкидывать ногу вверх — так, как видела однажды по телевизору у соседки. Ну и завалилась, конечно. Прямо на зеркало… И гарпуном его — хрясь! Тонкие трещины расползлись паутиной от угла к центру. Сначала подумалось даже — узор. Такой затейливый, серебристый, будто кто-то капнул белой тушью на стекло. А потом стало страшно. Сердце забилось где-то в горле, и руки задрожали так, что она едва удержала гарпун.

Сколько раз сам дед да соседки говаривали, что разбить зеркало — накликать большую беду или даже смерть. Смерть! Холодок так и бежал по спине, а внутри всё напоминало желе при мысли об этом. Ведь кроме деда, у Мигивы никого не осталось. Родители погибли в море во время шторма. Разбились об утёс, когда их лодку швырнуло о скалы. Ей тогда едва минуло шесть зим, и она не до конца понимала, почему мама больше не возвращается с рыбалки. Дед, откашлявшись, взял её за руку и сказал лишь: «Море забирает своё. Но оно же и дарит. Запомни, Мигива». С тех пор они жили вдвоём, и дед стал для неё и отцом, и матерью, и мудрым наставником.

Остров, где они жили, находился далеко от большой земли — в трёх часах хода на катере, а то и больше, если море штормило. Большой паром приходил раз в две недели, да и то лишь в тёплые месяцы. Зимой остров становился почти неприступным: волны вздымались выше причала, ветер срывал с крыш черепицу, а единственная дорога к пирсу размывалась дождями. Здесь не было ни круглосуточных магазинов, ни больницы, ни даже нормальной телефонной связи. Новости с большой земли доходили с опозданием, а иногда и вовсе не доходили. Островитяне привыкли: они жили по своим законам, по приливам и отливам, по крикам чаек и перемене ветра. Только Мигива и вздыхала, мечтая вырваться с отрезанного от большого мира клочка земли. Через сына соседки раздобыла себе телефон и куда только не забиралась, чтобы добыть стабильную связь.

Все годы дед заботился о ней, учил понимать приметы погоды, слышать волны и о чём кричат чайки. Брал с собой на рыбалку, показывал, как расставлять сети и закидывать наживку. Стоило ветру поменять направление, дед щурился, смотрел на облака и говорил: «К завтрашнему утру жди шторма. Чайки не кричат просто так». Мигива слушала вполуха, представляя, как будет гулять по рынку и покупать самую свежую рыбу. Или — ещё лучше — отправлять за покупками домработницу. Вот это будет жизнь!

Долгими зимними вечерами, когда ветер выл и море за окном казалось чёрным бездонным зевом, дед рассказывал легенды и сказки. Вместо залипания в телефон она вольно-невольно впитывала мудрость поколений. В одной из легенд говорилось про черепаху, Камэ, которая поддерживала Мировую гору — прибежище бессмертных. Камэ воплощала мудрость, выносливость, богатство и символизировала долгую жизнь.

Мигива никогда не воспринимала эти истории всерьёз. Что за глупость, доверять якобы священным животным и наделять их небывалыми силами? Но когда дед слег в постель, укрывшись тремя одеялами, и его дыхание стало хриплым, словно в груди поселился шторм, заметалась в отчаянии. Звонить в больницу на большую землю бесполезно: катер уже две недели не приходил из-за непогоды. Их местный врач застрял там же, отправившись за запасом лекарств. Соседка, старая Томико, грустно улыбнулась: «Только чудо спасёт твоего деда».

Мигива схватилась за волосы, бросила взгляд в зеркало, где из-за трещин изображение множилось гранями, и тут заметила, что на раме орнамент составлен из черепах. Надо же, сколько лет стоит в доме, а только сейчас обратила внимание на узор... В памяти вновь забрезжили обрывки легенды про Камэ, шальная мысль ударила в голову. Она же ничего не потеряет, если попробует, верно? Может только свою гордость.

Мигива оставила деду миску с горячим супом, проверила, что окна плотно закрыты, наказала соседке приглядывать — и отправилась к берегу. Забиралась на прибрежные утёсы, где ветер рвал куртку и путал волосы, пробирал до костей. Стиснув зубы, Мигива спустилась и стала рыскать у валунов, вокруг которых шипела вода, оставляя на камнях полоски белой пены. Она звала Камэ шёпотом, в полный голос, даже мысленно, изо всех сил. Исходила берег вдоль и поперёк, пока ноги не начали дрожать, а пальцы на руках — кровоточить от острых ракушек. Камни предательски скользили под ногами, морская вода заливалась в обувь, но Мигива не останавливалась. В кармане куртки бесполезным камнем лежал телефон — ни единого деления на шкале сигнала. Здесь, на дальних утёсах, связь пропадала окончательно, и это почему-то успокаивало: никто не позвонит, не отвлечёт, не скажет, что всё безнадёжно.

Спустя часа три Мигива так и не нашла ни следа черепахи. Дурацкая всё же оказалась идея!Заплакала горько, упав на песок, исцарапанными руками закрыла лицо. Стыд, горечь и отчаяние накрыли с головой, как приливная волна. Дед умирал, а она никак не может ему помочь. «Я бесполезна, — шептала Мигива в ладони. — Я не смогла даже зеркало уберечь. Что я вообще умею, кроме как мечтать?»

С моря подул вдруг ласковый тёплый ветер и запахло илом — густым, живым, глубоким запахом, что бывает только в самом сердце морской пучины. Плеча коснулась будто чья-то сильная невидимая рука. Мигива вздрогнула. Подняла голову да застыла в изумлении. Из воздуха соткалась над ней черепаха: похожая и на акварельное пятно, и на игру света в золотых нитях, и на бурлящую пену. Она казалась огромной, но при этом невесомой. Панцирь переливался всеми оттенками заката — багровым, золотым, лиловым, глаза светились мягким перламутровым светом. Раздавшийся голос звучал глубоко и спокойно, словно само море заговорило с ней: «Здравствуй, Мигива, мятежная душа. Услышала я твои мольбы. Поскольку не для себя просишь и ищешь, по великой милости своей дарую тебе столь желанное чудо».

В тот же миг что-то запеклось в груди, всё расширяясь и расширяясь. Мигива зажмурилась от отголоска боли и почувствовала, как отрывается от земли, как кружится в потоке, как пронзают тело тысячи лучей. В ушах зазвенело, сердце колотилось как бешеное, а перед глазами проносились образы: море, утёсы, улыбка деда, разбитое зеркало и снова море — бесконечное, живое, дышащее. Так волнительно и так страшно! Казалось, она умирает. Никак ведь нельзя! Нужно ухаживать за дедом, прибираться в доме, удить рыбу… Учиться разным премудростям и наукам, семейному ремеслу. Стать смелой и ловкой, чуткой и прозорливой, как учил дед. Она ведь даже не успела сказать ему спасибо за всё, что он для неё сделал! Мигива сжала зубы и прошептала одними губами: «Я не уйду. Я нужна деду. Он один у меня остался, и я у него одна».

Очнулась Мигива на берегу моря, продрогнув от холода — зубы выбивали дробь, одежда насквозь промокла и пропиталась солью. Смеркалось, и первые звёзды уже загорались в небе: бледные точки на бархатном полотне. Нужно скорее домой! Мигива кое-как встала и почувствовала, как что-то сжимает в руке. Кулон с черепашкой — маленький, тёплый, будто живой. Камень внутри мерцал тихим золотистым светом, и показалось, он пульсирует, словно второе сердце. Кругом нависал туман, сумрак подкрадывался к острову, окутывая утёсы и камни белой пеленой. А внутри Мигивы зрело спокойствие, уверенность в завтрашнем дне. Она даже дрожать перестала, и холод, недовольно бурча, отступил. Пора возвращаться к деду.

Под ногами шуршал песок и мешались камни. Мигива бежала, спотыкаясь, но не останавливаясь, и сжимала кулон в кулаке так крепко, что костяшки побелели. Даже сама Смерть, казалось, отступила перед этим бегом — перед отчаянной девчонкой, которая не умела сдаваться. Позади шумело море, впереди виднелся тёплый свет в окне их дома — дед не спал, ждал её. Где-то далеко, за туманом и бесконечной водой, осталась большая земля с её городами, поездами и спутниками. Но Мигива поняла, что ей не нужен мегаполис. Её мир помещался на этом острове, в этом доме, в улыбке деда и в маленьком кулоне, который теперь грел грудь.

Когда Мигива влетела в гостиную, запыхавшаяся, с солёными разводами на щеках, зеркало оказалось целым. Без единой трещинки. Стекло сияло чистотой, и в нём отражалась она сама — уставшая, но счастливая, с твёрдым взглядом и кулоном на груди. В спальню она прошла на цыпочках. Дед, приподнявшись на подушках, посмотрел на неё и — впервые за долгие дни — улыбнулся той самой тёплой, чуть лукавой улыбкой, которую Мигива так любила.

— Дедушка. — Мигива осторожно присела на край кровати и поднырнула под шершавую мозолистую ладонь, совсем как в детстве. — Научишь меня обращаться с гарпуном?

— С удовольствием, рыбка моя.

Она ничего не рассказала о черепахе. Не потому, что боялась, что дед не поверит. А потому, что это чудо принадлежало только им двоим — и острову, который видел всё.