Далина зелёных холмов

Снежные нырки

Фырка проснулась в просто неприлично хорошем настроении. Она сладко зевнула, издав раскатистое: «Фы-ы-ы-ыррррр!», потянулась лапками так сильно, что едва не свалилась со своей кроватки в виде сердца, и выглянула в окно.

На улице лежал внезапный весенний снег.

— Как опасно! — обрадовалась Фырка, потирая лапки. В её лисьей голове уже зрел план утреннего экстрима.

Она втянула в себя завтрак со скоростью мощного пылесоса (кажется, даже не жуя) и пулей вылетела на крыльцо. Шарф? Шапка? Пфф, это для слабаков! Настоящие лисички встречают весенний снег с голой шеей и гордо развевающимися ушами.

Фырка с разбегу нырнула в первый сугроб. Оттуда — сразу во второй! Она так громко и заразительно хохотала, как настоящий пушистый хулиган:

— Ха-ха-а! Ха-ха-а! Ха-ха! — разносилось на всю округу, распугивая сонных весенних птиц.

Когда прыгать из сугроба в сугроб немного надоело, она плюхнулась спиной в самый пухлый снег и начала делать «снежную лисичку». Фырка так яростно махала лапками вверх-вниз, а ушами вправо-влево, что чуть не выкопала в сугробе целую траншею! И всё это время она не переставала радостно хихикать, наслаждаясь своей весёлой снежной миссией.

В этот момент по заснеженной тропинке деловито вышагивала ежиха по имени Игла. В лапах она тащила внушительную стопку вязаных красных свитеров. И несла она их вовсе не потому, что выпал снег (у неё были свои, ежиные мотивы!). Игла бодро топала и во всё горло распевала свой хит:

— ВАСИЛЬКИ-ВАСИЛЬКИ! ВАСИЛЁЧКИ! КИ-КИ-КИ-КИ-КИ!

И вдруг песня оборвалась. Игла заметила её — местную лисичку-экстремалку, торчащую прямо из снега.

— Облысеть мне хоть сейчас! Это что за безобразие?! Фырка! А ну-ка вылазь из сугроба! — сурово повелела Игла.

— Не-а, — донеслось из снега.

— Ты же заболеешь! Простудишься! — всплеснула лапами ежиха.

— Не простужусь, — всё тем же абсолютно спокойным и невозмутимым голосом ответила Фырка.

Суровая ежиха в сердцах бросила свитера прямо на тропинку и кинулась вытягивать лисичку силой.

— Не хочешь сама — мне надо! — ехидно кряхтела Игла, пытаясь ухватить экстремалку.

— Ты что, товарищ, остынь, — философски заметила Фырка.

Она ловко вывернулась и «рыбкой» нырнула в соседний сугроб. Только снежная пыль взметнулась — след её простыл.

Игла замерла с протянутыми лапами. Затем медленно слепила снежок и приложила его к своему колючему лбу. От возмущения она напрочь забыла, куда вообще шла, и начала причитать себе под нос:

— У меня жар… Кажется, у меня жар! Они меня доведут! Без шарфа! Без каски! И прямо по сугробам!

Игла с пыхтением наклонилась, подобрала с заснеженной тропинки упавший свитер и сердито поправила всю охапку. На повороте из-за заснеженного куста вынырнул бобёр Перчик. Он был, как всегда, при полном параде: в лихо сдвинутом набок ярком красном берете, отутюженном шейном платочке и с резным угольником в лапе. Увидев ежиху с горой шерстяных вещей, Перчик восхищённо запрукал:

— О, Игла! Какая сочная колористика! Этот глубокий рубиновый оттенок просто идеально гармонирует с моим беретом! Это новая коллекция для весеннего сезона?

— Какая ещё коллекция, Перчик?! — рявкнула Игла, едва удерживая вещи. — У меня тут лиса в сугробах без экипировки купается! У неё же бронхит будет высшей категории! На вот, держи один, а то сам вечно с голой шеей ходишь!

Ежиха решительно сунула верхний свитер опешившему бобру прямо в лапы. Перчик кокетливо приложил шерстяную ткань к своему шейному платочку и довольный качнул головой:

— Ох, какая забота о дизайнерах! Спасибо, Игла, оттенок действительно изумительный!

Не сбавляя шага, ежиха помаршировала к своему домику-пню. Зайдя внутрь, она с досадой закинула оставшиеся свитера на сундук, буркнув себе под нос, что весенняя профилактика сегодня явно терпит крах. Чуть остыв, Игла поплотнее затянула шарф, вышла обратно на улицу и направилась к домику Барашки, чтобы выпить чашку горячего чая и обсудить это безобразие.

Кипя от возмущения, Игла решительно шагала по тропинке. Внезапно на её пути возник идущий по своим делам мышонок Сырок.

Сработав на одних лишь медицинских рефлексах, Игла машинально залепила в него снежком. Затем, не сбавляя шага, она подскочила к опешившему Сырку, натянула ему шапку глубоко на голову, прямо до самого носа (сделав его похожим на печальную подводную лодку), перехватила его шарф и начала зверски туго его затягивать.

— Пи-пи-пи-пи! — в панике запищал задушаемый заботой Сырок.

— Не пищи! Ты тоже меня довести хочешь?! — гаркнула ежиха, завязывая узел, достойный бывалого моряка.

— Неэээт... — только и смог прохрипеть посиневший Сырок.

Удовлетворённо фыркнув, Игла гордо промаршировала.

Оставшись в одиночестве, Сырок рухнул в снег, как подкошенный валенок, и начал эпическую битву с морским узлом. Он катался по сугробу туда-сюда, дрыгая задними лапками и пытаясь ослабить хватку:

— Мх-мх-мпф! — доносилось из-под натянутой на нос шапки.

Мышонок сделал паническое сальто, зацепился пяткой за конец шарфа и, наконец, кое-как высвободил нос. Выплюнув пушистый шерстяной ворс, Сырок с трудом перевёл дыхание, тяжело опустил голову на снег и драматично прошептал:

— В третьей главе «Методов устранения свидетелей» это называлось «тихим удушением заботой»…

После чего сокрушённо закрыл глаза, накрыв мордочку лапками.

Тем временем Игла приближалась к амбару, где жил поросёнок Корнеплод. Вдруг из-за угла раздалось громоподобное:

— Хрючь-чь-чьхи!!!

Корнеплод шмыгнул и смущенно потёр пятачок копытцем. Увидев надвигающуюся ежиху, он побледнел под своей щетиной и затрясся, как холодец.

— О, п-п-п-привет, Игла... — пролепетал он, медленно пятясь назад.

Но Игла уже вскипела. Глаза её метали молнии.

— Вы меня все довести хотите?! — взревела ежиха так, что с крыши амбара посыпался снег. — Корнеплод, ты что, заболел и мне не сказал?!

Поросёнок впал в первобытный ужас. Перспектива лечиться у суровой Иглы была страшнее конца света. У него затряслись колени, а зубы застучали друг о друга.

— З-з-з-закопай м-м-меня л-л-лопата! — в панике затараторил Корнеплод, обильно потея на морозе и вытаскивая из жилетки деревянную линейку. Он судорожно приложил её к пятачку: — П-п-пятачок — ровно т-т-тридцать шесть и ш-ш-шесть! По ГОСТу! Девяносто в-в-восемь п-п-процентов и-и-идеальности!

Ежиха прищурилась, надвигаясь как ледокол, но всё же выдохнула:

— Ну хорошо… Вроде не врёшь.

Как только Игла скрылась за сугробом, Корнеплод рухнул на землю с громким «Хррр-фууууух…». Но когда издалека донёсся её командный крик: «САЖАЙ БОЛЬШЕ РЕДИСКИ!», кабан взвизгнул, подпрыгнул на метр в воздух и с перепугу нырнул головой прямо в ближайшее оцинкованное ведро, оставив снаружи только судорожно дёргающиеся задние лапы.

Дверь в домик Барашки распахнулась с такой силой, словно туда ворвался ураган. Игла влетела в комнату и тут же сфокусировала взгляд на столе. Там лежал он — свежайший, ароматный пирожок с вишней.

Не говоря ни слова, ежиха схватила пирожок и начала ожесточённо его жевать. Вишневая начинка брызгала в разные стороны, крошки летели на пол, а Игла с набитым ртом возмущённо затараторила:

— Т-ф-ф-представляеф! Фырка по фугробам прыгает!

— Ну и что, пускай радуется, — меланхолично пожала плечами спокойная Барашка, попивая чаёк.

— Час! Два максимум! А она ВЕСЬ ДЕНЬ! — взвыла Игла, проглотив кусок целиком.

— Вай-вай-вай… — сочувственно покачала головой Барашка.

— У неё так будет не букет из её розочек, а букет из болезней! — рявкнула ежиха и тут же поперхнулась.

Она закашлялась, выпучила глаза и начала бить себя лапой по груди, пытаясь протолкнуть застрявший кусок вишнёвого пирога.

— Ну да, ты права, — философски согласилась Барашка, глядя, как Игла борется за жизнь.

Проглотив наконец злосчастную вишню, Игла ударила кулаком по столу.

— Всё! Я иду! — громогласно заявила она.

Бросив недоеденный, безжалостно покусанный пирожок прямо на скатерть, ежиха развернулась и пулей вылетела из дома.

Найти Фырку оказалось несложно. Лисичка как раз готовилась к очередному прыжку. Игла ворвалась в её домик, встала в позу строгого лектора и начала сурово отчитывать экстрималку:

— Ты хоть понимаешь, к чему приводят твои снежные ванны?! Слушай и запоминай:

Бронхит, гайморит, ОРЗ и ангина!

Будешь чихать, как больная машина!

Сопли ручьём, обмороженный нос,

Хронический кашель и остеохондроз!

Но Фырка её совершенно не слушала. Улучив момент, пока Игла набирала в грудь побольше воздуха для следующей строчки, лисичка присела на задние лапы и приготовилась грациозно выпрыгнуть в открытую дверь, прямо в манящий сугроб.

Не тут-то было!

Игла, продемонстрировав чудеса ежиной реакции, сделала молниеносный выпад и перехватила лисицу в полёте. Она с силой усадила недовольную Фырку на ближайший стул, нависла над ней и произнесла фразу, достойную главного врача психиатрической клиники:

— Если нельзя изолировать пациента от снега, значит, мы изолируем снег от пациента!

С этими словами Игла развернулась, чеканным шагом вышла на крыльцо и с грохотом захлопнула дверь.

Достав из кармана огромный, тяжеленный железный амбарный замок, она повесила его на петли и с довольным щелчком закрыла. Пациент был надёжно изолирован.

Фырка грустно сидела посреди комнаты. Белоснежные сугробы за окном манили её с непреодолимой силой, но выйти она не могла — амбарный замок на двери висел намертво. Лисичка начала мерить комнату шагами, нервно расхаживая взад-вперёд и возмущённо бубня себе под нос:

— Нет, ну вы посмотрите на эту ежиху! Железный замок! Это же произвол! Сугробы там совсем одни… Лежат. Скучают. Нетоптаные, непрыгнутые! Там сейчас снег идеальной плотности — я же нутром чую! А я тут сижу в этой душной коробке, как морковка в погребе!

Она подошла к окну, дёрнула ручку. Намертво. Фырка ощупала и с силой потянула каждую створку в доме, но они накрепко примерзли к рамам.

— Примерзли… Ну естественно! — пыхтела лисичка, упираясь лапами в холодное стекло. — Когда мне нужно тепло — из вас дует, как из турбины! А как на волю надо — так вы в монолит превратились! Откройся, деревяшка, у меня там пухляк стынет!

Отчаявшись, Фырка решила хотя бы сымитировать прыжок в снег. Она схватила свои декоративные подушки в виде сердечек, хаотично разбросала их по всей спальне, забралась на край кровати и с разбегу «рыбкой» нырнула вниз.

Плюх.

Она пролежала в кровати несколько секунд и с отвращением выплюнула попавшее в рот перышко.

— Фу! Какая гадость! — скривилась Фырка, брезгливо отпихивая от себя розовое сердечко. — Слишком мягко… Слишком душно… Никакого бодрящего хруста! Никакого адреналина! Эти ваши подушечки — для слабаков и пенсионеров. Я хочу, чтобы в ушах свистело! Я хочу ледяную корочку на усах!

И вдруг её осенило. Взгляд лисички упал на кухню. Фырка пулей метнулась к плите, налила воду в чайник и выкрутила огонь на максимум.

Лисичка в бессилии опустилась на пол посреди комнаты. Безмолвные подушки-сердечки раздражали своей плюшевой бесполезностью.

— Ну почему именно замок?! — возмущённо фыркала она, разглядывая потолок. — Напиши она мне строгий выговор на бумажке или погрози половником — я бы с удовольствием проигнорировала! Но железная задвижка — это же чистое ограничение свободы личности и спортивного духа!

Она подползла к двери и приложила ухо к замочной скважине. С улицы доносился восхитительный, бодрящий хруст свежего снега под лапами проходящих мимо птиц. Этот звук был для Фырки настоящей пыткой.

— Там же пухляк! Натуральный, нетронутый весенний пухляк! — драматично прошептала лисичка, хватаясь за уши. — Если я не нырну в него прямо сейчас, он же растает! И весна останется абсолютно неспортивной! Не бывать этому! Физика должна служить экстриму!

Она подошла снова к чайнику и стояла рядом, нетерпеливо переминаясь с лапы на лапу и буквально гипнотизируя его взглядом.

— Ну давай… Закипай же! — торопила она неповоротливую технику. — Вода, ты слишком медленная! Ты понимаешь, что каждая секунда промедления — это потерянный прыжок?! Давай, родимый, давай! Булькай! Свисти! Свисти, кому говорят!

Наконец чайник забурлил и радостно засвистел. Лисичка победно улыбнулась.

— Гениально. Фырка, ты не просто экстрималка, ты — физик-ядерщик! — гордо похвалила она сама себя.

Она осторожно взяла чайник за ручку, подбежала к окну и щедро полила крутым кипятком замёрзшую раму. Раздался шипящий треск тающего льда. Створка со скрипом поддалась и распахнулась настежь, впуская в комнату спасительный морозный воздух.

— БАНЗА-А-А-АЙ! — восторженно завопила Фырка.

Не теряя ни секунды, она грациозно оттолкнулась от подоконника, взмыла высоко в воздух и эталонной «рыбкой» ушла в самый большой и пушистый сугроб!

Именно в этот момент к домику подходила Игла. Медицинская совесть замучила ежиху, и она решила принести изолированной пациентке корзинку с гостинцами.

Увидев летящую из окна лисицу, ежиха ахнула и в шоке выронила корзинку. Она рванулась вперёд, пытаясь схватить Фырку в полёте, но было уже слишком поздно — снежная пыль скрыла беглянку.

Игла замерла над сугробом, тяжело и обречённо вздохнула.

— Вот посмотрим, кто запляшет, когда заболеет! — мрачно пробормотала она себе под нос.

Суровая ежиха гордо поправила на колючих плечах шаль, развернулась и пошла к себе домой, поняв, что здесь медицина бессильна.

Конец

Микробы

Игла, в накрахмаленной санитарной косынке и с неизменной медицинской сумкой через плечо, уверенным маршевым шагом приближалась к крыльцу Гав-Гавыча. Он нёс службу в старой, натруженной годами библиотеке, доставшейся ему в наследство от фронтового товарища. Из окон веяло суровым духом махорки, старых кожаных переплётов и слегка остывшего эрзац-кофе.

Тук-тук.

Дверь со скрипом отворилась, и на пороге появился Гав-Гавыч в своём бессменном кителе сороковых годов. Перед тем как заговорить, он по старой привычке сдержанно кашлянул:

— Гм-гав... Честь имею, Игла!

— Здравия желаю, Гав-Гавыч, — строго отрапортовала она. — Мне по разнарядке требуется новое наглядное пособие по санитарии. Найдётся что-нибудь из секретных фондов?

— Благодарствуйте за визит, проходите, голубчик, — он сдержанно отступил в полумрачные коридоры книжных стеллажей, где на массивном столе стоял тяжёлый гранёный стакан в никелированном подстаканнике. — Может, кружечку горячего кофе заварить в котелке?

— Никаких самоволок! — безапелляционно отрезала Игла, доставая из латунного футляра ртутный градусник, чтобы на всякий случай проверить пульс у библиотекаря. — Кофе на ночь — это прямой подрыв сердечной мышцы! Нам нужна железная дисциплина в тылу!

Игла решительным шагом направилась к полкам. Её бдительный взгляд скользил по корешкам — от «Учебника плотницкого дела» до «Справочника минералов особого назначения». Вдруг между двумя монументальными томами она заметила тяжёлый, покрытый архивной пылью фолиант в тёмно-синем переплёте. Этот секретный документ с пугающим грифом она здесь раньше не наблюдала.

Резко вытянув книгу, Игла раскрыла её на первой же странице. Особое потрясение у неё вызвала стратегическая глава под грифом «Паразит на каждом шагу». На советских агитационных иллюстрациях обычные с виду деревянные ложки, полевые травинки и даже сухие осенние листья были изображены в виде полчищ зубастых диверсантов с щупальцами и бактериологическим оружием. Игла сглотнула пересохшим горлом: согласно схеме, в одном глотке сырого лесного воздуха таилось столько вражеских спор, сколько не поместилось бы и в трёх армейских цинковых ящиках.

— Благодарю за службу, Гав-Гавыч. Я беру этот фолиант для внеочередной политподготовки, — заявила она, прижимая книгу к груди. — И помните: меньше кофе, больше бдительности!

— Первостатейное дело... Постараюсь соответствовать, нижайший вам поклон, Игла, — покладисто ответил пёс, провожая её до выхода.

Обратный путь по Долине превратился в настоящую разведывательную операцию в тылу врага. Игла шла чеканным шагом, не смея оторвать глаз от устрашающих страниц. Со страниц на неё смотрели директивы: «Микробы — невидимые вредители! Микроскопические диверсанты оккупируют всё пространство! Единственное спасение — тотальная, фронтовая стерильность!»

Игла подняла взгляд от текста, и мир вокруг предстал перед ней очагом сплошной антисанитарии.

Вот юная лисичка Фырка с боевым кличем совершила диверсионный прыжок прямо вглубь подтаявшего, серого окопа-сугроба. Снежная каша брызнула во все стороны. Если раньше Игла просто погрозила бы ей пальцем за отсутствие шапки, то теперь её пробил холодный пот: в этой талой воде, согласно параграфу первому, кишели миллионы штаммов дизентерии и амеб!

Чуть дальше, на открытой лужайке, Сырок, Скляныч и неугомонный Шустрик устроили маневренный футбольный матч. Вся троица была вымазана в чернозёме с головы до ног — потные, чумазые, но абсолютно счастливые бойцы двора. Игла сжала зубы с глубоким состраданием и омерзением: товарищи буквально купались в тоннах биологического заражения!

А у самого её дома располагался огород Корнеплода. Кабан как раз выравнивал грядки под натянутый шнурок с точностью баллистического снаряда. Но с точки зрения бдительного фельдшера Иглы это был не огород, а гигантский полигон, рассадник спор, грибков и опаснейших микробов.

Игла зажала фолиант подмышкой, выпрямила спину и прибавила ходу. Долину требовалось срочно спасать от биологической интервенции!

Переступив порог родного домика-пня, Игла обомлела. Раньше её жилище казалось ей чистым, но теперь стены будто кишели невидимыми врагами.

— Чрезвычайное происшествие! Грубейшее нарушение санитарного устава! — возмущённо воскликнула она, распахивая шкаф и доставая вёдра, щётки и хозяйственное мыло. — Как я могла допустить эту биологическую диверсию в тылу?! Бактерии! Споры! Вредители тыла! Вы думали отсидеться в углублении обоев с растительным узором?! Получите фронтовую зачистку!

Она принялась оттирать всё с яростью ударника коммунистического труда. Стены, пол, потолок, стеклянные банки в деревянном ящичке, ртутный градусник в латунном футляре — в ход шло абсолютно всё!

Когда Игла закончила, её пень было не узнать. Она вычистила и отполировала помещение до такой степени, что изнутри всё сияло не просто как зеркало, а вспыхивало ослепительным, стратегическим глянцем, отражая солнечные лучи словно прожектор ПВО.

В этот момент к порогу подбежал почтальон — маленький отважный пёсик Тяф-Тяф, разносивший весточки по всей Долине. Весело помахивая хвостом и зажав в зубах сумку с корреспонденцией, он уверенно дёргал за ручку двери.

Скрип…

Из распахнутой двери прямо в глаза почтальону ударил такой мощный, концентрированный сноп отражённого света изнутри пня, будто в замкнутом пространстве сдетонировал магниевый заряд!

— Тревога! Я ослеп! — взвизгнул Тяф-Тяф, теряя ориентацию в пространстве.

Схватившись за лапами повязанную мордочку, он вслепую сиганул в сторону:

БУМ! — со всего размаха врезался в первое попавшееся дерево.

— Тяф!

Качнувшись, отскочил вбок и влетел во вторую сосну:

БАМ!

— Тьфу!

Окончательно потеряв земные ориентиры, пёсик кубарем покатился по склону оврага, собирая боками все кусты:

ХРУСЬ-БУМ-ХРУСЬ!

— Спасите! Помогите! Терплю бедствие! — вопил почтальон, пока наконец не вылетел на открытую поляну, перевернулся через голову и не замер без сил.

Дверь пня с грохотом распахнулась, и на порог выскочила озабоченная Игла с банкой хлорки и щёткой в лапах. Окинув взглядом лежащего в траве гонца, она удовлетворённо кивнула: раз от её стен слепит даже на улице — значит, дезинфекция проведена по высшему разряду!

Но времени на передышку не было. Натянув стерильные резиновые перчатки и плотные бахилы поверх сапог, Игла вспомнила про главную нарушительницу спокойствия — Лисичку Фырку.

— Эту неугомонную диверсантку словами не проймёшь, — рассудила фельдшер. — Действуем по инструкции военного времени: уничтожить саму среду обитания вируса!

Схватив большую штыковую лопату и целый ящик пустых стеклянных банок с герметичными крышками, Игла маршевым шагом направилась к остаткам сугробов.

— Никакой пощады биологической заразе! — бормотала она, с металлическим скрежетом вонзая лопату в наледь. — Дети прыгают головой в бульон из микробов! Растапливаем, сливаем, консервируем в банки! Научная утилизация снега — залог победы над эпидемией!

Она ловко топила грязную снежную кашу на костре и разливала мутную жидкость по банкам, закатывая их крышками с помощью ручной машинки.

В этот момент ничего не подозревающая Фырка на полном ходу разогналась для своего фирменного тройного сальто, целясь головой прямо в центр любимого сугроба…

ХЛОП!

Вместо мягкого пухлого пухляка лисичка врезалась носом в голую, промёрзшую землю и сухую траву.

— Фыр! Это что за фокусы?! — взвыла Фырка, сидя на хвосте и яростно потирая ушибленный нос.

Оглядевшись, она увидела Иглу, окруженную батареей закатанных банок с талой водой.

— «Страница сорок два, параграф два!» — строго процитировала Игла, поднимая палец в перчатке. — «Талая вода и слежавшийся снег суть открытые резервуары для культивации опаснейших бацилл!» Ликвидировано в целях безопасности населения!

— Где сугробы?! Верните снег! — возмущённо затопала лапами лисица.

— Не положено! — отрезала Игла и, не теряя ни секунды, вытащила из-за пазухи ведро с резким дезинфицирующим раствором. Без предупреждения она окатила опешившую Фырку с макушки до хвоста.

— За что?! — задохнулась мокрая, пахнущая хлоркой и карболочной кислотой лисица.

— Для повышения иммунитета! — чеканя слова, бросила ежиха, подхватила лопату и стремительным маршем двинулась к спортивной площадке.

Приближаясь к футбольному полю, Игла развернула настоящую психологическую атакующую операцию:

— Сейчас будет производиться санитарная обработка личного состава!

Реакция последовала мгновенно. Учёный Скляныч, завидев суровую сандружинницу с пенными растворами, запричитал:

— Спасайте научные архивы! — и бросился наутёк с рекордной скоростью.

Сырок рванул следом за ним, на ходу бубня:

— Я в «Справочнике юного метеоролога» читал, это называется «драпать без оглядки»!

А вот Шустрику не повезло: на полном вираже он зацепился за кочку и растянулся на траве. Не успел хомяк сгруппироваться, как железная хватка Иглы втащила его в заранее припасённую бадью с водой.

Орудуя жёсткой щёткой и щедро подливая санитарный состав, Игла отчитывала бойца:

— Сидеть смирно! Не брыкаться! Ты посмотри на свой шерстяной покров — это же ходячая бактериологическая бомба! Каждую ворсинку отдраю, каждую лапку обработаю! Никакой самодеятельности во время эпидемии!

Закончив зачистку, она грозно обернулась на убегающих вдаль товарищей и рявкнула:

— До вечера всех отмоем, ждите своей очереди!

Скляныч, оглянувшись через плечо, трагически крикнул Сырку:

— Мы потеряли Шустрика!

На что Сырок, тяжело отдуваясь, философски заметил:

— В четвёртой главе это классифицировали как «непредвиденные потери личного состава»…

Тем временем отмытый до абсолютного, слепящего идеала Шустрик поднялся из бадьи. Он сиял так мощно, что солнечный луч, отразившись от его блестящего бока как от полированного зеркала, попал на сухое придорожное дерево — и та мгновенно задымилась и загорелась!

Проводив взглядом дымящуюся сосну и удаляющегося в лес сияющего хомяка, Игла развернулась в сторону аэродрома. Впереди за холмом виднелся ангар Таты. Оттуда доносился лёгкий запах машинного масла и гари, который в глазах фанатичной ежихи выглядел страшнейшей экологической диверсией. «Сажа! Копоть! Никакой стерильности в моторном отсеке!» — проворчала она и двинулась туда, на ходу орошая антисептиком каждый куст у обочины.

В просторном ангаре Таты пахло бензином, смазкой и горячим железом. В центре стоял её главный предмет гордости — красный двухместный аэроплан с винтом. На заднем маленьком сиденье, сладко посапывая после утреннего сотрясения, досыпал пёсик Тяф-Тяф. Напротив самолёта Тата и крот Роти увлечённо резались в шашки за перевёрнутым деревянным ящиком. Роти хитро прищурился, легко сдвинул сразу три фишки и победно прошепелявил:

— Шнова дамка! Тата, признай поражение, ты мне вшегда проигрываешь!

— Эх, опять ушла в пике на вираже! — вздохнула Тата, разводя лапы. — Вот в небе — другое дело! На высоте ста метров никаких ошибок, только чистый поток. А на земле попробуй удержать штурвал ровно!

В этот момент двери ангара с грохотом распахнулись. На пороге стояла Игла — в бахилах, резиновых перчатках и с ручным пульверизатором наперевес.

— Катастрофа! Полнейший паралич санитарных норм! — завопила она, окидывая взглядом запылённый мотор и шашки. — Машинная гарь, открытые поверхности, да ещё передача инфекции через деревянные фишки из рук в руки!

Не успел Роти насладиться триумфом, как мощная струя дезинфектора накрыла шашечную доску и борт красного самолёта.

— Игла, ты с ума сошла?! У нас тут зона взлёта и посадки! — подскочила возмущённая Тата.

— Что за бежображие такое?! — зашипел Роти, закрывая лапками мокрые шашки. — У меня тут штепенубная победа была!

— «Раздел о контактных угрозах, параграф девять: „Предметы общего пользования при многократном касании суть эпицентр заражения!“ — чеканила Игла. — Ваша игра — это биологическая мина замедленного действия!»

Не слушая возражений, она выхватила из сумки рулон армированной полиэтиленовой плёнки и принялась яростно обматывать ящик, шашки и фюзеляж самолёта.

— Отставить! Не смей трогать органы управления полётом! — взмахнула лапами Тата, пытаясь её остановить.

Но Игла коротким движением стерильной перчатки бесцеремонно оттолкнула лётчицу. Тата от неожиданности шлёпнулась на пол, раскинув уши, и только ошеломлённо выдохнула:

— Ты что творишь, боец?! Совсем штурвал потеряла?!

Ежиха мгновенно протёрла доску антисептиком до скрипа и брызнула дезинфицирующим спреем прямо на лапы Таты и Роти.

— Руки мыть с хлорамином! Помещение проветрить, пропеллер прокипятить в автоклаве!

Оставив ошарашенную лётчицу с кротом и мирно посапывающим на заднем сиденье Тяф-Тяфом, Игла гордо зашагала к огороду Корнеплода.

По пути она продолжала поливать тропинку:

— Идущие по земле переносят триллионы спор! Каждая кочка — угроза тылу! Промыть, продезинфицировать, запечатать!

Наконец она достигла образцово-показательного участка. У калитки её встретил Корнеплод, добродушно вытирая лапы о фартук:

— Здорово, Игла! Какая у меня погода отличная... — начал он, протягивая лапу для приветствия.

ХЛОП!

Игла резким ударом перчатки сбила его руку.

— Стоять! Соблюдай дистанцию! Ты только что копал землю! Лопаты, грядки, навоз — на тебе живого места от микробов нет!

Она оттолкнула опешившего кабана и вихрем ворвалась на участок. Первыми под удар попали каменные дорожки, затем пузатые тыквы, которые она принялась ожесточённо тереть щёткой, и, наконец, старый деревянный сарай. Игла работала с такой яростью, что от трения сошла вековая грязь, и Корнеплод с изумлением обнаружил, что его амбар изначально был выкрашен в ярко-зелёный цвет!

— Годами не красилось! Рассадник плесени! — ругалась она.

Закончив с постройками, ежиха двинулась к парникам, доводя стёкла до абсолютной прозрачности. Но тут её взгляд упёрся в святая святых всего огорода — отдельную огороженную клумбу, где возвышалась гигантская морковь. Настоящий рекордсмен, гордость и символ агрономических успехов кабана.

Игла занесла над ней ведро со спиртовым раствором.

Корнеплод взвизгнул, как сирена воздушной тревоги, бросился наперерез и заслонил морковь собственным телом:

— Стоп! Игла, не смей! Даже не подходи!

— Не мешай проведению санитарной обработки! — потребовала она, делая шаг вперёд с занесённой щёткой.

— Не уйду! Умру, но не дам! — Корнеплод от ужаса и ярости покраснел так, что сравнялся цветом с боцманским флагом.

— «Глава двенадцатая, подпункт „Б“! — зачитала Игла, тыча в него указкой. — „Необработанные овощные культуры сверхкрупных размеров скрывают залежи ядовитого гумуса!“ Твоя морковь — очаг корневой инфекции!»

— Да ты рехнулась, ёж колючий! — взревел Корнеплод.

Это был предел. Кабан со всей мощи оттолкнул стерильную защитницу порядка, упал на колени перед гигантским корнеплодом, крепко обнял его лапами и запричитал:

— Родная моя, не бойся, я тебя защищу от этой безумной санитарки! Ты самая чистая, самая ГОСТовая!

От неожиданного толчка Игла потеряла равновесие на скользких бахилах, кубарем скатилась с грядки и едва не сбила с ног мирно шествующего неподалёку Гав-Гавыча. Пёс шёл себе по тропинке, насвистывая старый марш и наслаждаясь весенним воздухом.

— Ох, матушка, осторожнее на поворотах! — поддержал он её под локоть, помогая подняться. Вдруг он хлопнул себя по лбу: — Кстати, голубчик! Совсем забыл. Из той секретной книги, что вы изволили взять в библиотеке, выпал один архивный лист. Вот, держите, с вас причитается.

Игла выхватила у него листок, впилась глазами в текст и прочитала напечатанную в самом низу ремарку мелким шрифтом:

«Написано военным фельдшером, страшно страдающим тяжёлой мизофобией, товарищем Фидотием Гигупиным. ВОСПРИНИМАТЬ С ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫМ ЮМОРОМ И НЕ СЧИТАТЬ ИСТИНУ В ПОСЛЕДНЕЙ ИНСТАНЦИИ!»

Перед глазами Иглы мгновенно пронеслись лишённая сугробов рыдающая Фырка, ослепший почтальон, отполированный до состояния пожароопасного объекта Шустрик и обезумевший Корнеплод, целующий морковку. Осознание масштаба устроенного ею побоища и жгучая обида вскипели в груди фельдшера с силой парового котла.

— Ах ты старый книжный жук! Диверсант ты тыловой! — взвизгнула Игла и с криком бросилась в погоню за поспешно ретирующимся Гав-Гавычем.

На ходу она принялась метать в него весь свой уцелевший арсенал — бахилы, вёдра, щётки и банки с дезинфектором.

— Я тебе покажу, как из книг страницы вырывать, старый интеллигент! — орала она на всю Долину.

Гав-Гавыч, не теряя офицерской выправки, ловко петлял между деревьями, пригибаясь от летящих в него жестянок:

— Помилосердствуйте, Игла! Я же исключительно ради просвещения! Ой-ой, спасите!

С высокого холма на эту живописную картину военизированного хаоса смотрели Скляныч, Сырок и Гусь Гагапк. Гагапк как раз держал в лапах свой деревянный мольберт и блокнот с пером — он уже целую неделю пытался написать великое полотно о суровой романтике местной жизни, но ему катастрофически не хватало искры вдохновения.

Глядя на то, как Гав-Гавыч мастерски уворачивается от летящего тазика, Гагапк счастливо заулыбался, мазнул кистью по холсту и принялся быстро-быстро строчить в блокноте новые строки для своей поэмы.

Конец

Хронометр и музыка души

Утро для Гав-Гавыча началось не с привычного бодрого подтрагивания занавесок солнечными лучами и даже не с уютного поскрипывания старых половиц. Оно началось с оглушительной, тревожной и совершенно неестественной тишины. Едва открыв глаза и прижав мохнатые уши, солидный пёс прислушался к собственным ощущениям. В груди, где с самого раннего детства ровно и безотказно отстукивал такт его верный внутренний хронометр, царила звенящая, холодная пустота. Привычное мерное «тик-так», задававшее ритм всему дню — от утренней пробежки до вечернего чаепития, — просто испарилось.

В охватившей его панике Гав-Гавыч абсолютно забыл про аккуратно застланную кровать и далёкие правила приличия: не расчесав пышные, сочно-коричневые усы и даже не обув любимые мягкие тапочки, он ринулся к массивным книжным полкам. Деревянный шкаф жалобно застонал, когда пёс начал хаотично выгребать оттуда тяжеленные тома. Книги в пёстрых переплётах с шорохом и грохотом полетели во все стороны, усыпая пол яркими страницами.

Первым в его дрожащих лапах оказался пожелтевший, слегка подпорченный временем дневник его знаменитого дедушки, Вуф Вуфыча. Перелистывая хрупкие страницы, сплошь покрытые аккуратным каллиграфическим почерком, Гав-Гавыч наткнулся на знаковую запись:

— «Часы показывают лишь бренное время тела, а хронометр — неуловимый ритм живой души… Если тишина внутри становится слишком громкой, ищи, где застряла крошечная соринка…» — сбивчиво, захлёбываясь воздухом, прочитал пёс вслух.

Он с горечью опустил дневник и тяжело вздохнул:

— Эх, голубчик дедушка, легко тебе было писать свои мудрые наставления на завалинке! У меня тут не какая-то там соринка, у меня настоящий булыжник в шестерёнках застрял! Ни единого «тик», ни одного легонького «так»! Всё встало!

Отложив дедушкин дневник на стопку упавших романов, Гав-Гавыч в отчаянии схватил увесистый, пахнущий машинным маслом и старой бумагой «Справочник по прикладной механике».

— Так, смотрим… «При внезапной остановке рабочего узла произведите лёгкое дозированное постукивание по внешнему корпусу для восстановления кинетической энергии…» — прочитал пёс и, затаив дыхание, осторожно постучал сжатым кулаком себе по рёбрам.

Внутри ответила лишь та же гулкая пустота. Никакого отклика.

Справочник полетел на ковёр, а его место заняла пухлая «Энциклопедия природных ритмов и циклических процессов». Не найдя там ничего, кроме описания миграции перелётных птиц и фаз луны, Гав-Гавыч вслепую выхватил из шкафа тонкий том любовной поэзии:

— «Тишина — это лишь невидимая пауза перед великой и торжественной симфонией…» — вслух пробормотал пёс и с оглушительным грохотом захлопнул книгу. — Пауза?! Да эта пауза длится уже целых два часа! В ваших умных книгах одни красивые слова да абстракции, а мои стрелки стоят как вкопанные!

Внутренняя тишина с каждой минутой давила всё сильнее, превращаясь в настоящую глухоту. Без привычного ритмичного тиканья привычный мир Гав-Гавыча стремительно рушился. Он стоял посреди развороченной библиотеки и абсолютно не понимал, что ему делать дальше: сытно позавтракать овсянкой с брусникой, сыграть бодрую утреннюю песню на любимом баяне или отправиться на традиционную пробежку вдоль речки? Все ориентиры размылись. Вся теория потерпела крах.

С досадой отбросив остатки фолиантов, Гав-Гавыч плотнее намотал на шею длинный вязаный шарф, выскочил из разгромленной комнаты и выбежал на заднее крыльцо, надеясь, что свежий утренний воздух поможет прояснить мысли.

И надо же было такому случиться, что прямо у самых резных перил он со всего размаха столкнулся с бобром Перчиком. Главный строитель, ведущий архитектор и признанный франт Долины в своём бессменном ярко-красном берете и с плотницким карандашом за ухом как раз пришёл проведать дубовые перила, которые он с гордостью срубил для пса прошлым летом. Услышав сбивчивые, панические жалобы соседа на остановившийся хронометр, Перчик даже не стал вникать в тонкости душевных переживаний. Будучи прагматиком до мозга костей, бобёр мгновенно достал из глубокого кармана комбинезона тяжелый латунный отвес на потёртой бечёвке, приложил его точно к мокрому носу Гав-Гавыча и строго, по-инженерному прищурился:

— Заваливаешь горизонт! Ровно на три градуса к востоку! — авторитетно заявил Перчик, покачивая блестящим грузиком. — Внутренние механизмы никогда не тикают из-за грубейшего нарушения внешней симметрии фасада! Систему перекосило!

Не давая псу опомниться, Перчик ловко подпёр бок Гав-Гавыча толстым сосновым бруском, лежавшим у крыльца, и слегка, но уверенно подтолкнул его плечом, пытаясь «выровнять конструкцию». Пёс от неожиданности охнул, потерял равновесие, замахал лапами и кубарем покатился по резным ступеням крыльца прямо в росистую траву.

— М-да, несущий угол вообще не держит нагрузку, — критически качнул головой бобёр, убирая отвес обратно в карман и удручённо глядя на барахтающегося в траве соседа. — Тут простым строганием и подпорками не обойтись. Слушай меня: беги-ка ты лучше к ежихе Игле на срочную диагностику, пока у тебя окончательно фундамент не поплыл!

Гав-Гавыч тяжело поднимался с земли, отряхивая зелёные травинки с пышных усов и пытаясь совладать с кружащейся головой. Направление на домик-пенёк ежихи Иглы казалось единственно разумным, но мысли в голове путались. По дороге пёс мельком заметил лисичку Фырку, которая абсолютно беспечно и радостно кувыркалась в пышных зарослях синих васильков, ловя лапами пролетавших бабочек. В любой другой день Гав-Гавыч обязательно остановился бы, улыбнулся и помахал ей лапой, но сейчас он лишь сильнее зажал рот кончиком шарфа и во весь опор помчался дальше.

Однако дойти до Иглы напрямую ему так и не удалось. Прямо у аккуратно огороженного штакетником огорода его перехватил кабан Корнеплод. Педантичный хозяйственник в засаленном фартуке и с пучком свежей редиски за поясом насупился, мгновенно оценил походку пса, вытащил из кармана длинную деревянную линейку и с размаху приложил её к опущенному, понурому хвосту приятеля:

— Закопай меня лопата! — громко ахнул кабан, всплёскивая копытцами. — Отклонение хвоста от естественной горизонтали — ровно сорок пять градусов ниже любой допустимой нормы! А усы? Посмотри на свои усы — они же провисли минимум на три миллиметра! Это же не просто печаль, это чистое нарушение геометрии и ГОСТа хорошего настроения!

— Да у меня хронометр встал, Корнеплод… — трагически вздохнул пёс, еле переставляя ноги. — Внутри тишина. Никакого движения.

— Тишина?! — ещё сильнее ахнул кабан, примериваясь своей линейкой уже к опущенным ушам Гав-Гавыча. — Так у тебя же весь баланс системы рухнул! Несанкционированный сбой механики и нарушительство порядка! И ты с такими фатальными повреждениями слоняешься по всей Долине и сбиваешь мне разметку грядок?! Тебе с твоими шестерёнками надо не микстуры ежихи Иглы пить — от них только колючки чешутся, — а к кротику Роти бежать! У него хотя бы официальный допуск к сложной технике есть!

Слова Корнеплода окончательно подкосили веру пса в собственное здоровье. В полном отчаянии Гав-Гавыч решил завести застрявший внутренний механизм самым крайним, отчаянным методом, про который когда-то слышал краем уха. Подойдя к старой наклонившейся иве у ручья, он зацепился задними лапами за прочную гибкую ветку, повис вниз головой и изо всех сил принялся трясти ушами и корпусом, надеясь, что гравитация встряхнет заклинившие детали. Но старая ветка не выдержала такой отчаянной нагрузки: она с треском хрустнула, и Гав-Гавыч с шумным плюхом шлёпнулся прямо в сочные заросли лопухов.

Окончательно пав духом и едва сдерживая слезы, пёс понуро зашагал к шахте подземного крота-механика.

Понуро опустив голову и задевая носками тапочек мелкие камни, Гав-Гавыч спустился по крутой земляной лестнице в прохладную мастерскую кротика Роти. Потеряв всякую бдительность от горя, пёс зазевался и встал прямо посередине узких игрушечных рельсов. Из густой темноты тоннеля с весёлым свистом выкатился маленький заводной паровозик и с тихим металлическим стуком уткнулся псу прямо в мохнатую лапу.

— Ой, Гав-Гавыч! Чуть не шшибло с рельшов! — из-за угла выскочил маленький кротик Роти в защитных очках на лбу и задорно хихикнул. — Что ж с тобой такое приключилошь, дружище? На тебе ж лиша нет!

Пёс устало опустился на деревянный ящик, доверху набитый ржавыми болтами и гайками, и подробно выложил кроту всю свою беду.

— Пошмотрим на твои вибрации! — деловито кивнул Роти, протирая засаленным полотенцем лапки.

Крот достал из подсобки огромный, блестящий хромированный камертон, гулко стукнул им о тяжелую наковальню и приложил гудящий, вибрирующий металл прямо к мокрому носу Гав-Гавыча. Звучный, раскатистый «Б-М-М-М-И-И!» заставил усы пса задрожать с частотой настоящего отбойного молотка. Гав-Гавыч подпрыгнул на месте и так оглушительно чихнул, что мелкие гайки и шайбы со звоном разлетелись по всем темным углам мастерской. Но едва резонансная вибрация утихла, внутри пса снова воцарилась прежняя звенящая, холодная тишина.

Тогда Роти достал большую металлическую лейку, приложил её узкий длинный носик к груди пса, а сам припал ухом к широкому открытому горлышку, словно доктор к стетоскопу.

— Та-а-ак… Не дышать! — важно прошепелявил крот. — Хм-м… Штранно! Внутри тольхо травяной чай ежихи Иглы бульхает да утренний пирожок перевариваетшя, а ни одной шештерёнки не шлышно! Без чертежей я в таких сложнейших внутренних штуковинах абсолютно ничего не понимаю! — И кротик безнадёжно развёл лапками в стороны.

Окончательно потеряв последнюю надежду, Гав-Гавыч выбрался из душного подземелья на свежий воздух. В порыве праведного гнева он схватил оставленный у входа тяжеленный справочник по механике, изо всех сил зашвырнул его в густые придорожные кусты и в глубоком отчаянии крикнул в пустой овраг:

— Гм-гав… Да нет у меня никакой осевой! И шестерёнок никаких нет! Ни у кого из вас этой штуки отродясь не было, а вы все меня лечите, правилам учите да линейками мерите!

Совершенно обессилевший, пёс медленно поплелся обратно к своему дому и бессильно опустился на деревянные ступеньки собственного крыльца, закрыв морду мохнатыми лапами. Внутри была полная, беспросветная пустота.

И именно в этот момент мимо его палисадника вальяжно прогуливался гусь Гагак. Заложив белые крылья за спину и изящно вытянув длинную шею, он замер у калитки, посмотрел на накренившееся солнце и поэтично произнёс:

— Душа просит пейзажа! А атмосфера требует высокого искусства! Ну, раз терять тебе всё равно нечего, сыграй мне что-нибудь вдохновенное, Гав-Гавыч! Взгляни, какова светотень на листве!

— Эх, Гагак, голубчик… — горько бросил пёс, едва подняв глаза на стоящий на крыльце старенький баян. — Баян-то играет ладонями, а ритм задаётся исключительно изнутри. А если внутри тишина, как в пустом, заброшенном погребе, то получится не музыка, а только тоскливое сопение мехами!

— Га-га-га! Муза благоволит исключительно смелым! — эмоционально замахал крыльями Гагак, подлетая к ступеням. — Не философствуй! Настоящий художник никогда не ждёт идеальных условий или абсолютно исправных механизмов! Растяни мехи и позволь пальцам самим вспомнить, где живут ноты. Музыка — она ведь абсолютно как гравитация: её не видно глазом, но она держит весь этот мир вокруг нас!

Гав-Гавыч тяжело вздохнул, пересилил внутренний страх, взял в лапы родной баян и сделал первый осторожный, глубокий вздох перламутровыми мехами. А затем — едва касаясь — прикоснулся к клавишам. Пространство утреннего двора тут же отозвалось удивительно чистым, бархатистым и глубоким звуком!

С каждым новым сыгранным аккордом, с каждым полным вздохом баяна где-то глубоко в груди Гав-Гавыча снова застучал, запульсировал его верный, живой внутренний ритм. Невидимые стрелки ожили! От вспыхнувшей, захлестнувшей его радости пёс улыбнулся во весь рот и громко, на всю Долину затянул душевную песню.

В самый разгар порыва по узкой тропинке тихо подошла ежиха Игла. На этот раз обошлось без горьких микстур и уколов — в аккуратных лапках она бережно несла пузатый горячий чайник и пару глиняных чашек. Увидев искренне поющего пса, ежиха теплыми глазами улыбнулась, опустилась на деревянную ступеньку и тихонько, для порядка проворчала:

— Никаких самоволок и нарушения режима! Но травяного чайку испить — это вам сегодня строго прописано!

Под задорный, быстрый темп баяна Гав-Гавыч воодушевленно запел:

Куплет:

Часы замолчали, но это пустяк —

В железе души не найти!

За нотой — аккорд, за темнотью — рассвет,

И сердце не сбить с пути.

Припев:

Тик-так! — качнулась ива в саду,

Тик-так! — чаинки пляшут в чашке!

Пока мы играем, пока мы поём —

Простятся любые промашки!

Пусть кружит планета, пусть время идёт —

Живой наш мотив никогда не подведёт! Тик-так!

Гагак мгновенно подхватил ритм, задорно и ритмично выстукивая лапой по резному дереву крыльца, а Игла достала из глубокого кармана фартука стеклянную аптечную баночку с ложкой и принялась звонко звякать им в такт, словно на настоящих маракасах. И они вместе просидели на уютном крыльце, играя, поря и

пья чай на всю Долину до самой глубокой, звездной ночи.

Почему так?

— Муза благоволит… — тихо бормотал Гусь Гагак, сидя за массивным столом в своём уютном доме из перевёрнутого судна с круглыми иллюминаторами.

Он увлечённо скрипел перьевой ручкой по бумаге, то и дело бросая взгляд на деревянный мольберт-хлопушку и палитру с масляными красками, стоявшие в углу:

— Он вошёл в дверь… Нет, не в дверь, в проход… Да нет же, просто коридор! И тут он увидел… мумию? Нет-нет, скелета!

Вдруг сюжет окончательно запутался.Гагак замер, перечитал написано, раздражённо закряхтел и грохнул кулаком по столу. От удара стопка листов взмыла в воздух и веером разлетелась по комнате.

Гусь провожал взглядом каждый падающий лист, скрестив крылья на груди.

— Замечательно, — сухо резюмировал он, когда последняя страница опустилась ему на плешь. — Гравитация работает без сбоев. В отличие от моего таланта. В художники! На свежий воздух!

Глубоко вздохнув, Гагак встряхнул головой и принял волевое решение:

— Ладно, с текстами погорячился. Душа просит пейзажа! Буду рисовать! Гагагаг!

Он решительно вышел наружу.

— Так-с, начнёмс! — бодро объявил он, с треском расставляя мольберт прямо под открытым небом.

Гусь сделал первый уверенный мазок. Затем второй. Но едва на холсте проступили первые очертания пейзажа, как небо внезапно заволокло тяжёлыми свинцовыми тучами. Солнце скрылось, оставив художника без единого луча света — дорисовать картину стало абсолютно невозможно.

Гагак замер с занесённой кистью, посмотрел на угрюмое небо и издал крик чистейшего отчаяния:

— Ну почему?! Почему именно так?!

В этот момент на речке Шустрик и Сырок пускали кораблики. Сырок придерживал в лапе свой огромный кожаный фолиант астрономической энциклопедии, а Шустрик торопливо подгонял самодельное суденышко.

— Мой быстрее, ежели верить фолианту… — авторитетно заявил Сырок.

— Нет, мой! Эк я махнул! У тебя вообще кораблик кривой! — тараторил Шустрик.

— Совершенно верно-с, у меня всё по науке, — сдержанно поправлял академический воротничок Сырок.

Рядом, неподалёку от водопада, аккуратно примостился Роти. Мастер в очках с толстыми линзами на шнурке бережно протирал ветошью латунную маслёнку и тихо прошепелявил:

— Не шортисьтесь, ребята… Шчас кораблики пуштите. Уплывают уше, дело мастеру боится. Фых, фых, фых… Проштите, ежели что не так.

— Спасибо, Роти, мы пошли! — крикнул Сырок.

— Замётано! — подхватил Шустрик.

В этот момент Гагак уже просто сидел на брёвнышке и горько размышлял: почему дождь идёт, когда зонтик не взял? Почему, когда не надел зимой шарф и шапку, обязательно встретишь бдительную Иглу с её ртутным градусником?

По речке к озеру приплыли два кораблика. Гагак подхватил один из них клювом и сердито воззрился на приближающихся Сырка и Шустрика.

— Почему кораблик всегда от тебя уплывает, когда не надо? — бурчал гусь, отряхивая воду с перьев.

— Привет, Гагак! Ты чего тут сам с собой воюешь? — выбежал на берег Сырок.

— Я не воюю, я тестирую гипотезу, — отрезал Гагак, ткнув пальцем в воду. — Стоит мне задумчиво посмотреть на реку, как в неё обязательно уплывёт чьё-то имущество. Вот ты, Сырок, почему в лужи не падаешь?

— Так я под ноги смотрю! У меня всё по науке, — поправил воротник Сырок.

— А я смотрю в вечность! — гордо поднял подбородок Гагак. — А вечность, как выясняется, усеяна булыжниками и лужами.

В этот момент Шустрик, отряхиваясь от снега после неудачного торможения о сугроб и поправляя доставшийся ему по наследству летный шлемофон, подскочил к ним и победно затараторил:

— Ого-го! А мой кораблик выдержал! И вообще, он самый быстрый! И вода сегодня была правильной температуры, между прочим! Внимание, говорит радиоузел: первоклассная передача! Правда здорово, Гагак?

— Здорово, когда у тебя Муза благоволит и сухие лапы, — проворчал Гусь Гагапк, швыряя кораблик обратно в воду. — А у меня — сплошной кризис жанра и светотени!

Желая уплыть подальше от назойливых расспросов, Гагак забрался в свою пришвартованную лодчонку.Но в лодке отыскалось лишь одно весло. Как бы он ни шарил вокруг своим деревянным мольбертом-хлопушкой, второе словно испарилось. Гусь разозлился донельзя:

— Почему, когда надобно грести двумя веслами, второе обязательно теряется?! Это же чистой воды произвол гидродинамики!

Отчаявшись отыскать пропажу, Гагак оттолкнулся единственным оставшимся веслом. Его утлая лодченка тут же беспомощно завертелась на месте, закрутившись волчком, и с шумным всплеском уткнулась носом в деревянный причал.

Кабан-Корнеплод, стоявший на краю пирса с открытой конторской амбарной книгой в твёрдом коленкоровом переплёте и деревянными счётами с поблёскивающими костяшками, от неожиданности чуть не уронил ведро. Рядом на столе лежала его верная линейка, а за неё цеплялись душевные хозяйственные заботы. Корнеплод аккуратно достал из садка очередного окуня, приложил измеритель от жабр до хвоста и возмущённо прохрюкал, делая отметку простым карандашом с металлическим наконечником:

— Гагак, ты всю рыбу перепугал! У меня карась № 4 из-за твоих кружений усох на два миллиметра!

Кабан со вздохом брезгливо перекинул некондиционную рыбину в соседнее ведёрко, стоявшее у ног Гав-Гавыча. У интеллигентного пса на столе стоял тяжёлый гранёный стакан в никелированном подстаканнике, а сам он неторопливо правил снасть.

— Гм-гав… — сдержанно покашлял Гав-Гавыч, поправляя воротник. — Благодарствуйте, Корнеплод, голубчик. Весьма признателен… Первостатейное дело — свежая рыбка к обеду.

Гагак встал в лодке во весь рост, балансируя единственным веслом, как канатоходец:

— Это не кружение, Корнеплод! Это концептуальный вальс! Я передавал динамику своего творческого тупика.

— Творческий тупик прополол бы лучше грядки, — скептически фыркнул кабан.

— А смысл? — Гагак вздохнул. — Там всё равно черника растёт только тогда, когда у меня аллергия на синий цвет.

Гав-Гавыч лениво прищурился на поплавок, тихонько поперхнувшись от дымка папиросы:

— Гм-гав… Р-разрешите высказаться, сударь. А зачем тебе всё это знать, голубчик? Ну крутится лодка, ну уплывает кораблик… Как можно просто жить, не задавая лишних вопросов? Заведём-ка хронометр спокойствия.

— Как можно просто жить, не зная, как устроена светотень и вселенская несправедливость?! — трагично воскликнул Гагак, заламывая крылья. — Почему все неудачи случаются оптом, а вдохновение — в розницу и по талонам? В чем глубинный смысл этого маразма?

— Смысл в том, чтобы не думать о глупостях, когда клюёт рыба, — философски изрёк Гав-Гавыч. — Попробуй расслабиться. Глядишь, и весло само приплывет, если перестанешь за ним гоняться. Честь имею пожелать вам терпения.

Тяжело вздохнув, Гагак выбрался из крутящейся лодки на скользкие доски причала. Понурив голову и волоча за собой перьевую ручку, он побрёл прочь от речки. Мысли о несовершенстве мира не давали ему покоя, и, сам того не замечая, гусь забрел на узкую тропинку, ведущую вдоль аккуратных посадок кабана. Взгляд художника зацепился за грядки. Он шёл мимо амбара Корнеплода и вдруг заметил подозрительно длинный стебель у морковки:

— Помилуйте! Почему, когда надо, вырастет не по ГОСТу, а тяп-ляп?

Гагак решительно подошёл к кусту черники, надеясь раздобыть ягод. Куст оказался абсолютно гол. Гусь даже не стал запричитать — он просто поднял с земли сухую веточку, аккуратно воткнул её в центр куста и объявил:

— Натюрморт «Ожидание и реальность». Шедевр лаконичности.

Развернувшись на каблуках, он задрал клюв к облакам, ища нужную светотень, мгновенно зацепился за старый пень и с коротким «Га!» растянулся в сухой траве.

Поднимаясь и отряхивая перья, он лишь удовлетворённо хмыкнул:

— Ну хоть Земля не подвела. Встретила точно по расписанию.

Едва отряхнувшись, Гагак упёрся клювом во что-то кожаное и металлическое. Перед ним на поляне возле своего двухместного почтового биплана с открытыми кабинами сидела медведица Тата. Отважная лётчица лихо сдвинула на затылок кожаный летный шлемофон с защитными очками-гогглами и тяжелую куртку-бомбер на молнии, а сейчас с увлечением протирала чистой тряпочкой блестящий до зеркального блеска пропеллер. Рядом на ящике лежала брезентовая почтовая сумка с латунным замочком и сургучная печать.

— Тата! — отчаянно запричитал гусь, подбегая к ней и размахивая крыльями. — Полный порядок?! А у меня полный крах! Скажи мне как пилот высшего пилотажа! Почему торчащие пни и коряги попадаются под ноги именно тогда, когда ты смотришь на прекрасные, поэтичные облака?!

Тата весело звякнула ключом, вскочила на крыло и гаркнула на всю округу бодрым командным голосом:

— От винта, Гагак! Взять ориентир! Небо ошибок не прощает, а земля — тем более! Смотри вперёд, держи курс чётко по компасу, и никакой пень тебе не помешает! Летим без задержки, эх, дело верное!

Потирая ушибленный клюв, Гагак поплёлся дальше по тропинке. Разговор с лётчицей лишь больше расстроил его: в небе-то хорошо, а ему, пешему автору, приходилось справляться с земным хаосом. Пережитый стресс от падения и разговоров дал о себе знать — у гуся заломило крылья и лёгкой дрожью отозвалось в затылке. Тропинка как раз огибала пышные кусты шиповника, за которыми показался знакомый уютный домик.

Ворча себе под нос, гусь шёл мимо норки ежихи Иглы, устланной уютными бумажными обоями с мелким растительным узором. Сама хозяйка тут же встретила его на пороге вкрадчивым, но непреклонным тоном:

— Сию минуту! — строго произнесла Игла, поправляя ртутный градусник в латунном футляре-пенале. — Позвольте-ка пульс, голубчик! Никаких самоволок! Пациент явно недоволен! Почто на ветру без шарфа стоишь? Это вам строго прописано — постельный режим-с!

— Да я вовсе не… — попытался запротестовать Гагак.

— Никаких возражений! — оборвала его Игла, извлекая из металлического прямоугольного стерилизатора ложку и подтаскивая к нему стеклянные аптечные флаконы с притёртыми пробками. — Лучше мой целебный настой попей! Всё зазря умаялся, поди.

Противостоять гиперопеке Иглы было совершенно бесполезно. Через минуту Гагак уже сидел на изогнутом зелёном диванчике за круглым столом, дуя на глиняную кружку, в которой булькало что-то тёмное, густое и пахнущее одновременно свежей хвоей, прелой корой, разными грибами и старой энциклопедией. Рядом на столике гордо высилось инженерное чудо — блендер, сконструированный кротом Роти из старого будильника, лейки и велосипедного звонка, который периодически самопроизвольно звякал.

Гусь зажмурился и сделал один большой, храбрый глоток. Вкус оказался настолько ядрёным и невероятно специфическим, что у Гагака мгновенно округлились глаза, а перья на затылке встали дыбом. В голове прояснилось так резко, будто там взлетела стая сорок.

— Ну как? — с надеждой спросила Игла, занося над кружкой половник с добавкой. — Почувствовал, как грибной чай проникает в чакры?

Сидя на зелёном диванчике и морщась от ядрёного отвара, Гагак продолжал делиться своими наблюдениями с ежихой:

— Игла, ты только подумай! Почему, когда ты ищешь нужную вещь — например, второе весло, — её нет нигде, хоть всю Долину переверни! А стоит купить или найти замену — как старая вещь тут же вылезает прямо у тебя перед носом?!

Игла тем временем суетливо гремела пузырьками, перебирая свои сокровища:

— Так… Успокоительная настойка из полыни? Нет, слабовато. Экстракт сушёного клопогона? Во! То, что нужно для расшатанных гусиных нервов! Послушай, голубчик, искать надо с открытыми глазами и без лишней паники! Паника расшатывает нервную систему и приводит к спазмам сосудов! Вот выпьешь ещё кружечку — и все твои вёсла сами собой в пространстве материализуются!

— Чай, от настоев вёсла не материализуются, от них только перья дыбом встают! — пробормотал Гагак, настороженно глядя на дымящийся половник.

В этот момент Гагак глянул через оконце и обомлел: Шустрик с весёлым криком «Эк я махнул!», смышлёный Сырок, шептавший: «Занимательное явление…», и кокетливая Фырка с нежным восклицанием: «Помилуйте, какая прелесть!» — с хохотом носились по поляне. Глаза водящего были плотно завязаны длинным, любимым красным шарфом Иглы!

Гусь мгновенно забыл про свои обиды на физику. Подорвавшись с дивана прямо на полуслове — как раз в момент, когда ежиха тянулась к нему с половником целебных капель, — он пулей выскочил на крыльцо.

— Спасибо, Игла! Я исцелён! — гаркнул он и с радостным «Га-га-га!» рванул в самую гущу игры.

Влившись в общий круг, Гагак почувствовал, как резкий осенний ветер выдувает из него последние остатки утренней хандры. Он бегал, уворачивался, забавно семенил лапами и, конечно же, пару раз триумфально споткнулся о те самые коварные травинки. Но теперь каждое падение вызывало не злость на «законы гравитации», а самый настоящий, искренний хохот.

Он ловко уворачивался от «слепой» Фырки, задорно гагакая на всю поляну и чувствуя себя абсолютно живым. И вдруг посреди этого весёлого, хаотичного бега в его голове словно щёлкнул невидимый тумблер.

Все утренние неудачи — пролитые чернила, уплывший кораблик, коварное весло, пустой куст черники и даже сокрушительное знакомство с земным пнём — вдруг перестали казаться личным оскорблением со стороны вселенной. В один миг они сложились в единый, уморительный и до боли знакомый узор.

— Гагага! — восторженно хохотнул гусь, прямо на ходу вытаскивая из кармана тот самый помятый огрызок карандаша и деревянный мольберт-хлопушку. — Да ведь закон подлости — это же не заговор! Это самый смешной, честный и гениальный сюжет на свете! Жизнь сама пишет за меня книгу, надо просто перестать вырывать у неё страницы!

Игла с пузырьком в лапе застыла в дверях своего домика. Она посмотрела на собственный красный шарф, лихо завязанный на голове у водящей Фырки, перевела взгляд на увлечённо строчащего что-то на коленке гуся, довольно улыбнулась и качнула головой:

— Ну надо же… Поди, лучший рецепт от писательского кризиса — это хорошенько поваляться в траве. И никакой целебный настой тут вовсе не нужен!

Конец

День не по регламенту

Будильник зазвенел. Корнеплод взглянул на стрелки и обомлел: 5:04! На четыре минуты позже! Закопай меня лопата, дисциплина суток рухнула! Где розовые тапочки?!

Озадаченно похрюкав в утреннюю тишину, Корнеплод босиком семенил к массивному дубовому столу и раскрыл монументальную амбарную книгу. У него существовало железобетонное, не подлежащее пересмотру правило: одна страница — ровно один календарный день. Ни строчкой больше, ни миллиметром меньше. Симметрия была его щитом против хаоса внешнего мира.

Однако сегодня мысли категорически отказывались укладываться в строгие графы. Записи патологически не влезали на отведённый лист! Кабан пыхтел, пытался ужать почерк, но убористый узор букв упрямо полз куда-то вбок, и в самый кульминационный момент на безупречную страницу шлёпнулась гигантская, совершенно асимметричная чернильная клякса.

Корнеплод замер, медленно выдохнул и с дрожащими от возмущения усами приложил сомнительную деревянную линейку прямо к центру чёрного пятна:

— Диаметр — три сантиметра два миллиметра! Форма — абсолютная, бессистемная аномалия! Закопай меня лопата! — трагически ахнул кабан. — Это же прямой удар по фундаментальной геометрии амбарной книги! Несанкционированный розлив чернил без предварительной разметки сетки координат!

Кабан потрёл кляксу лапой — пятно расползлось. Схватил ластик — хруст! В бумаге образовалась дырка. Корнеплод замер, вздохнул, взял зелёный карандаш, обвёл дыру и вывел: "Раздел 4. Вентиляционный люк амбарной книги". Порядок спасён!»

Пытаясь вернуть расшатанную нервную систему в состояние равновесия, кабан подошёл к кухонному серванту. Он решил заняться успокаивающей терапией — выравниванием чайных пар по высоте.

— Так… Самая крупная, с ромашками — строго налево, средняя, украшенная редиской — по центру, а миниатюрная чашечка для вечернего травяного отвара — направо, — бормотал кабан, бережно переставляя фаянс.

Но стоило ему сделать шаг назад для контрольного визуального замера, как средняя чашка издала предательский звон и накренилась ровно на миллиметр вбок. Корнеплод прищурил глаз, приложил к полке деревянную линейку и тяжело задышал. Отклонение от горизонтали составляло полтора миллиметра!

— Закопай меня лопата! — прошептал он, хватаясь за виски. — Даже кухонная утварь сегодня бойкотирует законы физики!

Подавив тяжёлый стон, он потянулся за своей верной раскладной стальной линейкой, которую специально для него спроектировал крот-механик Роти. Полки оказались пусты. Инструмента на месте не было. Скрепя сердце, Корнеплод смахнул пыль с первой попавшейся под лапу сомнительной деревянной рейки. Терпение педантичного фермера лопнуло окончательно.

— Это чистое, бескомпромиссное безобразие! — во весь голос выругался он.

Решив, что на кухне находиться больше нельзя, кабан решительно вышел во двор. В памяти всплыл мудрый совет бабушки Барашки: «Если день не задался, касатик, умойся из уличного рукомойника ровно три раза — и все тревоги утекут».

Корнеплод подошёл к умывальнику:

* Нажал на штырёк в первый раз — освежающая прохладная струйка приятно окропила пятачок.

* Нажал второй раз — тщательно ополоснул щёки.

* Нажал в третий раз… но вместо живительной влаги из носика выкатилась одна-единственная, сиротливая и абсолютно сухая капля. Вода в системе закончилась!

— Три раза! Было чётко сказано: ТРИ! — забормотал кабан, нервно барабаня копытцем по металлу.

В этот момент по тропинке пронеслась ежиха Игла — лёгкая, бодрая и абсолютно не запыхавшаяся. А за ней, тяжело загребая лапами, сопя и капая потом, семенил почтенный пёс Гав-Гавыч. В лапе он гордо сжимал пустой никелированный подстаканник, а пыль вокруг него стояла коромыслом.

Корнеплод застыл, едва не уронив деревянную рейку. Гав-Гавыч? Бегает по утрам?! Да этот солидный пёс за всю жизнь не сделал ни одного лишнего шага без чашки чая! Этот безумный день явно задался целью окончательно выбесить кабана и сжечь остатки его нервной системы.

— Гав-Гавыч, голубчик, вы ли это?! — ахнул Корнеплод, подбегая к тропинке. — Откуда эта несанкционированная суета?! Вы же никогда в жизни не бегали по утрам!

Пёс на секунду замер, тяжело отдуваясь и судорожно прижимая подстаканник к груди:

— Гм-гав… Моё почтение, Корнеплод… Уф! Мадам Игла заверила… кхм… что ежели я буду совершать утренние пробежки в её обществе, мой внутренний хронометр никогда больше не остановится! Понимаете ли-с… он будет автоматически заводиться прямо от бега!

— Заводиться от бега?! — поперхнулся кабан. — Да какая же тут связь с механикой?! У вас же подстаканник вместо эстафетной палочки!

Игла, даже не сбив дыхания, снисходительно улыбнулась:

— Ой, брось ты свои миллиметры, Корнеплод! Хронометру нужна подзарядка. Пойдём, Гав-Гавыч, а то график сбивается!

— Истинно так, мадам… — прохрипел пёс и, страдальчески переставляя ноги, потрусил вслед за ежихой.

Поняв, что здравый смысл в Долине окончательно капитулировал, Корнеплод крепче сжал линейку и решительно направился к картофельной грядке — последнему оплоту порядка и предсказуемости.

Корнеплод решительно подошёл к картофельной грядке, достал из кармана складную деревянную рейку и опустился на колени у первой борозды. Грядка всегда оставалась его оплотом: здесь каждый побег был обязан расти строго по чертежу.

Первый куст — ровно тридцать сантиметров. Идеальная норма!

Но стоило кабану сделать шаг вправо, как рейка едва не выпала из его копыт. Прямо перед ним, дерзко раскинув зелёные листья, высился побег-ренегат.

— Сорок сантиметров?! — взвизгнул Корнеплод, нервно перемеряя куст. — Восемь сантиметров незарегистрированного хаоса! Это же прямая угроза всей сельхоз-дисциплине!

Не успел он вытащить блокнот, чтобы внести нарушителя в чёрный список, как со стороны тропинки раздался нарастающий свист. Земля задрожала, и из пылевого облака на бешеной скорости выскочил гиперактивный хомячок Шустрик.

ХРУСЬ! БУМ!

Шустрик на полном ходу влетел прямо в главную гордость Корнеплода — выставочную морковь-рекордсменку шириной тридцать и высотой семьдесят пять сантиметров. Хомяка отбросило назад, он прокрутился волчком, но мгновенно вскочил и лапкой проверил свой передний зуб:

— Ф-ф-ф! На месте!

— Куда ты мчишься?! — во весь голос закричал Корнеплод. — Нарушение всех скоростных лимитов Долины! Ты же сбил геометрический наклон моркови!

— Я от Фырки узнал, что Мурлыч на пляже возле своего домика-паровозика какой-то рычаг нашёл! — запыхавшись, выпалил Шустрик. — Прямо возле вагончика! Срочно нужно бежать смотреть!

И, подняв тучу пыли, хомячок снова сорвался с места, устремившись к жёлтому вагончику на берегу.

Шустрик добежал до жёлтого вагончика первым. Упитанный цирковой гигант Мурлыч сидел на ступеньке, нервно перебирая когтями.

— Простите великодушно, препочтеннейшие… — смущённо пробасил кот, глядя на приближающегося кабана и хомяка. — Вуаля-с! Я бутерброд уронил, стал копать, а нашёл вот этот рычаг. Силушка-то есть, да душа нежная — боюсь повредить…

Из земли действительно торчал заржавевший железный рычаг. В этот момент из-за кустов выскочил запыхавшийся Корнеплод, размахивая линейкой:

— Стой! Дёргать незарегистрированные рычаги без расчёта опасности — чистое безрассудство!

— Замётано! — крикнул Шустрик и с разбегу всем весом обрушился на железяку.

Земля задрожала, раздался гул, и из подземных труб вырвались ревущие струи воды, погнавшие поток грязи прямо на выверенные по линейке грядки. Пурпурный от ярости Корнеплод замер, а его сплошная монобровь изогнулась строгим треугольником.

— ТАК! — весомо и грозно взревел кабан, закипая, словно настоящий паровоз. — Один нажимает что попало, а второй раскапывает всё подряд! Хозяйство суеты не терпит, а у вас тут бескомпромиссная аномалия!

Цирковой гигант Мурлыч подскочил на ступеньках своего вагончика-бытовки. Прищурив усатую мордочку, он от испуга судорожно попытался погладить лапой свой хвост… но тут же с ужасом вспомнил, что хвоста у него нет!

— Простите великодушно-с! — виновато пробасил кот, смутившись ещё сильнее. — Силушка-то есть, да душа нежная… Вуаля-с, препочтеннейшие, я же случайно!

Перепугавшись ещё больше, кот бочком удрал в вагончик, тихонько прикрыл дверь и закрылся на засов, оставив на столе закипать медный самовар.

Шустрик прижался к траве, зажмурился и попытался спрятаться за железным рычагом. Но рычаг был тонким, а юный сорванец — пышным и круглым, поэтому со стороны он выглядел как просто забытая в траве крупная морковка.

Разъярённый Корнеплод помчался к огороду, выполняя сложнейший баллистический вираж. На повороте он едва не снёс лисичку Фырку, которую только что окатило грязным фонтаном. Мокрая и злая лиса яростно отжимала пушистый хвост: «Фыр! Мой утончённый парфюмерный шлейф!»

В этот момент мимо как раз совершала утреннюю пробежку ежиха Игла вместе с запыхавшимся Гав-Гавычем, судорожно сжимавшим свой подстаканник. Оценив масштаб бедствия на бегу, Игла точным движением захлестнула Фырку длинным вязаным шарфом и потащила за собой:

— Так! Пробежка подождёт! Марш сушиться и пить горячий отвар! Бронхи у тебя одни!

Тем временем Корнеплод добежал до участка. Бурный поток воды нёсся прямо на главную гордость кабана — выставочную морковь-рекордсменку! Корнеплод в ужасе зажмурился, ожидая гибели своего главного шедевра.

Но произошло чудо. Прямо перед морковью встал сорокасантиметровый картофельный «побег-ренегат»! Его мощные корни намертво удержали грунт, а раскидистая ботва сыграла роль гидродинамического волнореза: поток с грохотом рассекся и ушёл в боковые канавы, не задев морковь.

— Поразительно… — прошептал потрясённый кабан. — Превышение нормы спасло мою рекордсменку!

Убедившись, что Danger миновала, Корнеплод упал на колени перед оранжевым гигантом и достал линейку:

— Высота — семьдесят пять, ширина — тридцать! Идеальная геометрия не пострадала! Моя ты золотая! — кабан обеими лапами обнял корнеплод и нежно поцеловал в гладкий бочок.

Весь остаток дня Корнеплод латал огород: ровнял канавки, таскал землю и убирал ил. К вечеру он сам стал похож на болотное чудовище — измазанный грязевой коркой с ног до головы, со слипшейся шерстью и торчащей из загривка ботвой.

Именно в этот момент на участке появился кротик-механик Роти. Увидев вынырнувшего из сумерек чумазого и жутковатого кабана, крот от неожиданности пискнул и всплеснул лапками:

— Ой! Закопай меня лопата! Корнепрод, это ты?! Ну и вид у тебя...

— Я, Роти, я, — вздохнул кабан, вытирая пятачок грязным копытцем. — Что ж ты так долго?

— Прошти, Корнепрод, задержка вышла! — виновато развёл лапками крот. — Мы с Татой в шашки зашделись. А партию доиграть — это ж швятое дело!

— Ладно, смотри сюда, — Корнеплод указал испачканной линейкой на ржавый рычаг. — Мне нужно перенести его ко мне и вымерить всё до миллиметра! Погрешность в полмиллиметра — и рухнет весь баланс системы! Никаких «на глаз»!

Роти аккуратно свернул чертёж, поправил инструменты и уверенно улыбнулся:

— Не волнуйшя, Корнепрод! Всё шделаем в лучшем виде, работать будет точь-в-точь как швейцаршкая кукушка!

Конец

Полёт

Путь домой из шумного мегаполиса всегда казался Тате полнейшим восторгом. В небе она чувствовала себя абсолютной хозяйкой стихии: где-то между диким экстримом свободного полёта и невесомой, звенящей лёгкостью. Позади остались и дымящий вагончик Мурлыча с его вечной буржуйкой, и уютный домик Бабушки Барашки, из трубы которого тянулся аромат вечернего чая. Пора было плавно заходить на посадку у старого ангара.

Но едва Тата коснулась земли, как на взлётную полосу вихрем вылетел пёсик Тяф-Тяф, яростно размахивая двумя светящимися палочками и изображая главного диспетчера всех воздушных путей Долины.

Не успела Тата заглушить мотор, как щенок уже подскочил к ней с горящими глазами и решительно упёрся лапками в землю:

— Тяф! Давай я половину почты сам разнесу, пожалуйста! Тебе же тяжело всё на себе тащить!

— Зачем же, Тяф-Тяф? Я и сама прекрасно справлюсь, чай, не первый раз летаю, — удивленно приподняла бровь Тата.

— Ну так быстрее будет! Ты в один конец долины побежишь, я — в другой! Разделим груз по-честному, — не унимался щенок, уже прикидывая, как он гордо понесёт пачку газет и журналов.

Тата критически окинула взглядом увесистый мешок. Половина этого груза для миниатюрного Тяф-Тяфа выглядела как полноценный рюкзак туриста-альпиниста.

— Ладно, уговорил, стратег хвостатый, — улыбнулась она, осматривая доставленный груз. — Только учти, половина — это не только лёгкие газеты.

Медведица хотела взять пузатый мешок сахара для Барашки, лежавший на самом дне отсека. Но Тяф-Тяф в этот момент гордо выпятил грудь и резво ухватился лапами за бечеву:

— Я сильный, я сам дотащу! Зато Бабушка Барашка сразу варенье сварганит!

Тата с сомнением качнула головой, уложила поверх сахара стопку писем и пристроила ношу на спину рвущегося в бой щенка:

— Только смотри мне: если твоя половина почты случайно окажется закопанной в огороде или улетит, я с тебя строго спрошу! От винта! Полетели!

С почтовым мешком наперевес Тата направилась прямиком к просторному амбару Корнеплода. Упитанный кабан-фермер как раз возился с граблями у входа.

— Корнеплод, принимай груз, тут тебе посылка! — радостно крикнула лётчица, опускаясь на крыльцо.

Тот удивленно моргнул, вытирая пятак о фартук:

— От кого это? Я вроде ничего не заказывал...

— От сестрицы твоей родимой! Прислала редкие семена винограда.

— Закапай меня лопата! От сестрицы?! Ну-ка, дай сюда! — Корнеплод едва не вырвал пачки из рук Таты и с благоговейным трепетом принялся изучать яркие пакетики.

Попрощавшись с воодушевлённым фермером, Тата зашагала по извилистой тропинке к домику Бабушки Барашки. Навстречу ей уже двигалось нечто унылое и звенящее: бедный Тяф-Тяф из последних сил выволакивал из-за поворота свою половину почты — неподъёмный мешок сахара. Щенок катился из стороны в сторону, еле переставляя лапы и пыхтя на всю долину.

Заметив это бедствие, Тата сжалилась, подхватила сахарный мешок одним лёгким движением и понесла его сама. Тяф-Тяф семенил следом, не уставая рассыпаться в благодарностях и преданно заглядывая ей в глаза.

У калитки домика Барашки пахло спелой вишней и топлёным молоком. На тумбочке возле узорчатого радиоприёмника «Балтика» тихонько бормотала музыка, а сама хозяйка стояла у плиты, помешивая густое варенье.

— Привет, Барашка! Вот, принимай мешок сахара, — звонко отрапортовала Тата, переступая порог. — Куда ставить-то? А то у меня на взлёте от перегрузки чуть штурвал не оторвался!

Барашка тихо вздохнула, оборачиваясь с мягкой, материнской улыбкой:

— Ой, привет, касатик... Вон сюда, к холодильнику, сердяга ты мой уставший, чай, спину надсадила с тяжестями-то...

— Да уж попроще, чем на крутых виражах! Сейчас поставим, — бодро отозвалась Тата, аккуратно опуская ношу.

— Проще-то проще, голубушка... А нынче всё суета да беготня, — мягко проворковала Барашка, помешивая вишню. — Давеча соседи сказывали, специи-то жгучие не везут?

— Да, куркума придёт через неделю! — кивнула Тата, задумчиво глядя в окно.

— Ну всё, Барашка, пока, — бросила Тата и, погрузившись в какие-то свои мысли, зашагала к выходу.

— Пока, касатик, и спасибо тебе! — ласково донеслось ей вдогонку.

Осознав, что следующего почтового рейса придется ждать целую неделю, Тата тяжело вздохнула. Чем же теперь заполнять бесконечные дни? Не в шашки же целыми сутками играть с Роти!

У самого ангара ей навстречу выскочил взъерошенный Тяф-Тяф, гордо виляя хвостом.

— Я всю почту разнёс! Ничего не потерял, тяф! — радостно отрапортовал щенок.

— Молодец. Садись, в шашки поиграем, — без энтузиазма бросила медведица.

Партия выдалась скучной и вялой. Тата сидела мрачная и задумчивая, машинально двигая деревянные кругляши по доске, пока Тяф-Tyaф сосредоточенно хмурил брос, просчитывая каждый ход. Фишки с сухим стуком перемещались по доске. Тяф-Тяф искренне переживал за каждый ход, а Тата с каждым движением ощущала лишь липкую, глухую тоску. Раньше ей казалось, что возможность ничего не делать — это лучшая награда за трудный рейс. Но сейчас этот вожделенный отдых ощущался не наградой, а бессмысленным отбыванием номера. Время растягивалось в унылую жвачку, а партия в шашки превратилась в сокрушительный символ пустой потехи, где ты тратишь силы просто на то, чтобы переставлять с места на место бесполезные деревяшки.Под конец партии Тата тихо вздохнула и задала наболевший вопрос:

— Вот что делать, если все дела уже переделал?

— Ну, не знаю... Поиграть в футбол, тяф! — предложил щенок.

— Да если б с пользой! А не так, для пустой потехи...

— В огороде Корнеплоду помочь! Или Барашке на кухне!

— Точно! — вдруг озарило медведицу. Одной стремительной комбинацией она перемахнула через шашки Тяф-Тяфа, захлопнула доску и, бросив удивленного напарника, выбежала из ангара прямиком в сторону огорода.

Там разворачивалась настоящая драма. Упитанный кабан Корнеплод безуспешно пытался водрузить на грядку сложную деревянную шпалеру. Конструкция упорно заваливалась на бок.

— Давай помогу! — крикнула подбежавшая Тата.

— Закапай меня лопата, давай! А то эта шпалера ставится не хочет, хоть плачь! — пропыхтел кабан, тыча пальцем в чертёж, где красовался идеальный куб из реек.

Они с азартом принялись за работу, вымеряя каждый угол и подгоняя бруски. В разгар сборки мимо грядок просеменил Роти, озабоченно озираясь по сторонам.

— Корнеплод, в земле Ника в лесу по тропинке направо или лево? — зашепелявил он.

Корнеплод, не отрываясь от молотка, сердито буркнул:

— Дело любит точность! А ты мне эту стойку на 93 градуса залудила! Что, Роти? А налево!

— Шпасибо! — откликнулся тот и исчез в кустах.

Тата, придерживая непослушный брусок, удивленно моргнула:

— Послушай, а разве не направо ему идти надо было?

— Да направо или налево — неважно! Сосредоточься на деле! — отмахнулся кабан.

Спустя двадцать минут совместных усилий они наконец отошли на шаг назад, чтобы оценить творение рук своих. Корнеплод посмотрел на перекошенный куб, схватился за голову и простонал:

— Ничего не поменялось! Закапай меня лопата, даже хуже стало! Тата, иди погуляй, не мешай, я лучше сам всё переделаю!

Тата лишь недоумённо пожала плечами, искренне не понимая, как проклятое отклонение в какие-то три миллиметра могло испортить всю конструкцию. Развернувшись, она решила попытать счастья и заглянуть к Бабушке Барашке.

По дороге к домику Барашки Тата столкнулась с Перчиком. Тот стоял посреди тропинки, разглядывая длинный лоскут ткани, и выглядел невероятно огорчённым.

— Представляешь, Тата, мне прислали не красный шарф, а красно-коралловый! — обиженно запричитал модник.

— Не, не представляю... На горизонте туман, да и видимость так себе, — чисто по-лётчически отозвалась Тата.

— Ну как тебе объяснить! — Перчик распахнул ткань и ткнул в неё лапой. — Точно красный — это как твой самолёт!

— Да вроде... точно такого же цвета? — присмотрелась медведица.

Перчик разорялся всё пуще:

— Да ты ничего не понимаешь! У тебя, как и у них у всех, дальтонизм! — фыркнул бобр и, обиженно повернувшись, ушлёпал к себе домой.

Тата недоумённо почесала затылок: «Что ещё за дальтонизм такой? Дельтаплан я знаю, а дальтонизм — нет... И дельтаплана, и дальтонизма у меня отродясь не было, у меня же самолёт!»

Проходя мимо паровозного вагона-бытовки Мурлыча, Тата заметила, что из тонкой трубы его печки-буржуйки вместо ласкового дымка валят густые, иссиня-чёрные клубы. Сам огромный кот смущённо сидел у открытой двери вагона, осторожно держа в весомой лапе кочергу, и озабоченно поглядывал то на задымивший чубук, то на стоящий рядом медный самовар.

— Мурлыча, у тебя же заслонка поддувала заклинила! — на автомате крикнула лётчица, запрыгивая на подножку. — Давай отрегулирую, как закрылок перед взлётом!

Не успел кот и усом повести, как Тата резво крутанула раскалённый рычаг тяги. В глубине буржуйки глухо ухнуло, и из дверцы вырвался такой сноп сажи, что Мурлыча — со всеми своими внушительными цирковыми габаритами — мгновенно превратился из дымчато-серого в абсолютно угольного. Даже полинявшая цирковая афиша на стене вагона и чугунные шаровые гантели у порога покрылись мелким слоем копоти.

Кот медленно моргнул жёлтыми глазами, осторожно стряхнул сажу с усов и произнёс своим мягким, обволакивающим баритоном с успокаивающими, мурлыкающими интонациями:

— Вуаля-с... Вот вам и сменили декор, препочтеннейшая Татуся... Силушка-то у меня есть, да душа совсем тихая, а печка, видать, сегодня со строптивым характером попалась.

Он смущённо качнул головой и добродушно улыбнулся:

— Ты уж, душевно прошу, провези сквознячок где-нибудь над лесом, а то у нас тут вместо уютного чаепития настоящий туманный аттракцион получается...

Тата лишь виновато всплеснула лапами, смущённо оглядела засыпанные сажей гантели и поспешила сойти с подножки, пробормотав себе под нос, что от её лучших авиационных намерений на земле почему-то один дым да копоть.

Встряхнув головой, она шагнула под тенистые кроны вишнёвого сада. Заметив в траве сочную на вид ягоду, Тата подняла её и отправила в рот, но тут же скорчила ужасную гримасу. Вишня оказалась на редкость кислой — аж в челюсти зазвенело!

— Барашка, ты дома? — крикнула она, подбираясь к домику.

— Да-да, входи, голубушка! — отозвался из глубины уютный, чуть с придыханием голос.

Тата толкнула дверь:

— Давай помогу! Что вы тут готовите?

— Вишнёвую пастилу, солик мой! — гордо проворковала бабушка, хлопоча у плиты.

Правда, в кастрюле бурлило странное варенье непонятного зелёно-янтарного цвета.

— Тата, подай-ка сахара! — попросила Барашка.

Лётчица обернулась на полку и замерла: там стояли две совершенно одинаковые стеклянные баночки без надписей.

«Левая или правая? — забегали мысли в голове медведицы. — Меня на виражах и чертежах обычно заносит вправо... Значит, беру левую!»

Она подхватила баночку и протянула ее хозяйке. Бабушка напевно запричитала, помешивая варево и подцокивала капитцами:

—Сладкий пар над плитою вьётся,

Сочный сок по чану льётся.

Ложкой по донышку — стук да бе-е-е,

Будет пастилка на радость тебе-е-е!— и, не глядя, бахнула в кастрюлю всё содержимое банки.

Затем Барашка зачерпнула немного густеющей жижи ложкой, попробовала... и лицо её мгновенно вытянулось. Субстанция оказалась не только кислющей, но и невыносимо солёной.

— Бе-е-е-е-е-е! — скорчила рожу бабушка.

Тата прикрыла глаза лапой: «Пропустила поворот! Надо было правую брать!»

— Тата, касатик мой... погуляй, пожалуйста! — тяжело вздохнула Барашка, пытаясь спасти кулинарный шедевр.

— Барашка, а как ты вообще отличаешь одинаковые вещи? Ну, например, болт на 9 миллиметров от 9,1 миллиметра? — полюбопытствовала Тата перед выходом.

— Привычка, голубушка! — ласково проворковала Барашка, утирая выбитую слезу.

Тата попрощалась медленно переступила порог и остановилась на крыльце. Позади остался уютный дом, где Барашка уже привычно и спокойно спасала испорченную пастилу. Самым обидным было даже не то, что у неё ничего не получилось, а то, как легко и буднично мир вокруг обходился без её помощи. В небе она была единственной хозяйкой, от которой зависела вся Долина, а здесь, на земле, мгновенно превратилась в лишние лапы, создающие только шум и путаницу. «Погуляй, не мешай» — вот и всё, на что она оказалась годна без своего штурвала.

У речки на скамейке примостился Гав-Гавыч. Старый пёс сидел с закрытыми глазами, положив лапу на грудь, и, казалось, прислушивался к чему-то глубоко внутри себя — к тому самому неуловимому, внутреннему маятнику, который тихо заводил его душу.

— Гав-Гавыч, — тихо приостановилась Тата, — а ты что делаешь, когда делать абсолютно нечего?

Старый пёс медленно открыл глаза, ласково улыбнулся в усы и откликнулся:

— А я слушать пытаюсь, Таточка. В небе-то у тебя всё ревёт, свистит да летит на пределе. А на земле... на земле надо дать внутреннему хронометру ход набрать. Послушать, как глухо и ровно стучит маятник внутри.

Тата приложила лапу к груди и прислушалась. Но после гула самолётного мотора в её груди вместо ровного «тик-так» отзывался лишь звенящий, нетерпеливый гул.

— Эх, Гав-Гавыч... мой внутренний хронометр, похоже, только на авиационном керосине работать умеет, — вздохнула лётчица и пошла дальше.

Едва Тата сошла с тропинки ближе к опушке леса, как чуть не споткнулась о растерянного кротика Роти. Тот беспомощно кружил среди высокого папоротника, тыкаясь носом в каждую кочку и с досадой разглядывая пустые лапки.

— Я заблудилша, Тата! — огорчённо прошепелявил он, уткнувшись в её сапог. — Ни грамма земляники! Только кочки да лишьтья вокруг! Помоги!

Тата окинула взглядом густые заросли, и в её голове мгновенно вспыхнула гениальная идея. Какая к чёрту аптекарская точность в миллиметрах и путаница с банками? Ей, лётчице, нужно мыслить масштабно, с высоты птичьего полёта!

— Точно! Я буду рисовать карты Долины! — просияла медведица, победно всплеснув лапами.

Кротик на мгновение замер и с надеждой воззрился на неё снизу вверх:

— Карта мне как раз нужна! Она поможеш выбратьша из леша! Когда шделаешь?

Тата задумчиво прикинула в уме аэросъёмку местности, разметку масштаба и кропотливую работу с чертежами:

— Ну-у... дня через два-три!

Роти тяжело вздохнул, махнул лапкой и разочарованно поплёлся дальше сквозь бурьян:

— Долго-о... Лучше шам как-нибудь выберушь!

Тата лишь сочувственно улыбнулась ему вослед — вдохновение уже захватило её целиком, и она спешно направилась воплощать свой великий картографический замысел.

День вишнёвого варенья

Глубокой ночью в подземном бункере учёный Скляныч крутился с бока на бок, но сон категорически отказывался приходить. Причина была весомой: на утро в Долине Зелёных Холмов был намечен грандиозный и долгожданный праздник — День вишнёвого варенья. Каждая живая душа в Долине мечтала заполучить хоть ложечку из той самой, особенной, заветной баночки, куда Бабушка Барашка добавляла чуть больше сахара и свой секретный ингредиент.

Просто так прийти и выпросить самую вкусную порцию? Нет, это было абсолютно ненаучно и не в правилах настоящего исследователя!

Скляныч вздохнул, поднялся с гамака и подошёл к громоздкому аппарату звукозаписи с тяжёлыми стальными катушками. Щёлкнув тумблером на ламповом усилителе, он вставил стальную проволочную кассету с подписью: «Лосиные инновации № 8: Люминофоры. Ведущий — Лосяш».

Из динамика с характерным шуршанием и треском раздался знакомый вдохновенный голос учёного лося:

— …Таким образом, любезнейший мой зритель, создание абсолютно безвредной, экологически чистой смеси для безопасного свечения в темноте — это не просто феномен, а настоящий прорыв в ночной навигации!

Глаза Скляныча за стёклами очков мгновенно вспыхнули. Его осенило! Научный подход снова пришёл на помощь.

Скляныч тут же поспешил к лаборантскому столу, освещённому тусклым светом керосиновой лампы «Летучая мышь». Гремя пробирками, мерными стаканчиками и реактивами, он принялся смешивать ингредиенты, то и дело сверяясь с пожелтевшими бумажками:

— Так, два грамма компонента «А», щепотка разрыхлителя… — пробормотал он под нос, а затем уверенно добавил для самого себя: — Это безопасно, я проверял на лакмусовых бумажках!

Спустя полчаса на лабораторном столе стояли две аккуратные стеклянные колбы, наполненные волшебным, мягко пульсирующим изумрудно-голубым светом. План был готов, научная база подведена!

Утро в Долине Зелёных Холмов началось с аккуратного шуршания листвы в огромном вишнёвом саду Бабушки Барашки. Обитатели Долины дружно собрались на сбор урожая для будущего праздничного варенья.

Кабан Корнеплод подходил к делу с абсолютной педантичностью: он осторожно снимал каждую ягодку за плодоножку, сверяясь со своей деревянной линейкой и укладывая вишню в цинковое ведро идеальными, ровными рядами. Всё шло строго по правилам, пока воздух над садом не прорезал знакомый оглушительный свист.

— Побереги-и-ись! — донеслось откуда-то сверху.

Это был хомячок Шустрик. Набрав запредельную скорость на своём деревянном беговом колесе, он не успел вписать свои виражи в калитку и на полном ходу отрекошетил прямо в первую вишню. Бам! — Шустрика отбросило на второе дерево. Бам! — на третье! Пролетев по траектории снаряда ещё два ствола, хомячок совершил умопомрачительный каскад из пяти рикошетов и ничком выкатился в траву.

Сад отозвался оглушительным гулом. С пяти потрясённых деревьев на землю дождём устремился весь созревший урожай, накрыв садоводов настоящим вишнёвым градом!

— Закопай меня лопата! — ахнул Корнеплод, хватаясь за голову и с ужасом наблюдая за ягодным ковром на траве. — Это же чистое ландшафтное и агрономическое безобразие! По регламенту и ГОСТу вишня должна собираться строго с веток, а не подбираться с земли! У неё же теперь нарушена товарная геометрия!

Пока кабан возмущённо похрюкивал и пыхтел над пострадавшими ягодами, упитанный кот Мурлыч с трудом присел на обрубленный пень возле своего паровозного вагона-бытовки, тяжело отдуваясь.

— Колбасу мне в рот… — проворчал Мурлыч, утирая усы лапой. — Чугунные шаровые гантели таскать и то было легче, чем ваш урожай собирать! Силушка-то есть, да душа совсем тихая...

Когда вёдра наконец заполнились доверху, вся компания дружной стайкой переместилась в уютную избушку Бабушки Барашки. Поставив тяжёлый урожай на массивный деревянный стол на кухне, уставшие помощники разбрелись кто куда.

Кротик-механик Роти и кот Мурлыч с комфортом устроились в гостиной на мягком диване под репродуктором-«тарелкой». Роти разложил на коленях свежий выпуск журнала, достал огрызок карандаша и, слегка шепелявя, начал зачитывать вопросы:

— Так-ш… Слушай внимательно, Мурлыч. Город в Беларуши. Вшего три буквы-ш.

Мурлыч вальяжно раскинулся на подушках, зажмурился и уверенно изрёк:

— Мурманск!

Роти озадаченно почесал нос карандашом и переспросил:

— Мурманшк? Но пошмотри, тут же вшего три клеточки! А в Мурманшке вон школько букв! Он же шильно длиннее!

Мурлыч только сладко промурчал, поудобнее подворачивая хвост под бок, и, не открывая глаз, отрезал:

— Всё равно пиши «Мурманск». Отличное название, и звучит солидно!

На уютной кухне Бабушки Барашки кипела настоящая работа. Из большой эмалированной кастрюли поднимался густой, сладкий пар с ароматом свежей вишни. Бабушка Барашка, тихая и уютная, бережно поправляла фартук, а ежиха Игла строго контролировала температурный режим, помешивая кипящую массу большой деревянной ложкой. Рядом на столе стояла её аптечка и ртутный градусник в латунном футляре. Лисичка Фырка крутилась неподалёку, усердно подавая спелые ягоды и время от времени недовольно фыркая, когда горячий пар летел прямо в её пушистый нос.

Вдруг на пороге возник педантичный кабан Корнеплод. Насупив брови и поправляя деревянную линейку, торчащую из кармана жилетки, он принялся въедливо расспрашивать хозяйку:

— А вы соблюдаете пропорции? Вся ли вишня уложена строго по линейке и сделано ли всё по стандарту? Любое отклонение от нормы — это же чистое кулинарное безобразие!

Пока все отвлеклись на ворчание и расспросы Корнеплода, в кухонный полумрак тихо скользнул учёный Скляныч. В лапках он судорожно сжимал две стеклянные колбочки с разработанным им безвредным светящимся раствором. Выжидая момент, Скляныч попытался незаметно применить свои «ночные инновации».

Однако от волнения и спешки его лапы дрогнули. Раздался лёгкий «бульк» — содержимое первой колбы полностью вылилось прямо в большую открытую сахарницу!

Скляныч ахнул, осознав, что натворил, засуетился ещё сильнее и впопыхах вылил вторую колбочку прямо в кипящую кастрюлю с вареньем!

В ту же секунду Игла снова опустила ложку в кастрюлю и сделала плавный оборот.

ПЫХ!

Густая вишнёвая масса издала громкий хлопкообразный звук, мгновенно сменила свой глубокий рубиновый цвет на янтарно-тёмно-зелёный и ярко вспыхнула! Варенье засияло мягким, таинственным изумрудным светом, отбрасывая причудливые блики на стены кухни, оклеенные бумажными обоями с мелким растительным узором.

Игла отпрянула от плиты, едва не уронив половник, и ошарашенно застыла:

— Забодай меня хандрит! Это ещё что за аномалия?! Позвольте-ка пульс померить у самой кастрюли, это же возмутительный кулинарный сбой!

Корнеплод от неожиданности уронил свою деревянную линейку, подскочил к кастрюле и, пыхтя от возмущения, принялся протирать глаза:

— Закопай меня лопата! Это же чистое, бескомпромиссное нарушительство всех кулинарных инструкций и колористических стандартов Долины! Где это видано — зелёное вишнёвое варенье?! У него же спектр абсолютно не по регламенту!

Фырка брезгливо сморщила носик, зажала лапками мохнатые уши и отшагнула к самому выходу:

— Фыр! Спектр у него не тот! Да оно пахнет как лягушачий суп! Я эту зелёную жижу даже пробовать не буду, это же совершенно испортит мой эстетический образ!

Мышонок Сырок осторожно поправил круглые очки на носу и подошёл поближе, с опаской разглядывая бурлящий изумрудный раствор:

— Совершенно верно… Занимательное явление, ежели поразмыслить… А я в книге по токсикологии и загадочным химическим реакциям читал, что всё, что ярко светится в темноте без батареек — либо радиоактивно, либо кусается! Позвольте мне уточнить детали.

Игла, опомнившись, грозно занесла половник над головой и уставилась на Скляныча, моментально распознав знакомый научный почерк:

— Скляныч! Опять твои исследовательские проказы?! Никаких самоволок! Ты что сюда подмешал, вредитель дипломированный?! А если у нас от твоих люминофоров усы отвалятся и иголки позеленеют? Это вам строго прописано — сидеть в бункере и не нарушать санитарию!

Скляныч судорожно заёрзал на месте, в страхе протирая запотевшие стёкла очков подолом халата:

— Препочтеннейшие… то есть, коллеги, попрошу без паники! Это экзотермический эффект безопасной люминесценции! В темноте ложку мимо рта не пронесёте — абсолютный прорыв в ночной навигации и кулинарии! Это безопасно! Я всё проверял на лакмусовых бумажках!

— Какая ещё навигация за едой?! — забормотал Корнеплод, размахивая лапами. — В моей амбарной книге вишня строго красная! Код цвета — спелая ягода! А тут что?! Безопасность нарушена!

Бабушка Барашка, мило подпрыгнув у стола, лишь ласково всплеснула руками, опершись на фарфоровую чашку с блюдцем, и попыталась разрядить обстановку:

— Ой, касатики, да не шумите вы так! Солик мой, сердяга Скляныч ведь не со зла. Вы только посмотрите, как красиво переливается — прямо как изумрудик на солнышке! Чай, не остыл ещё котелок-то, может, оно просто… омолаживающее?

— Я тебе сейчас покажу «омолаживающее»! — строгим тоном отрезала Игла, указывая половником на дверь. — Постельный режим-с! А ну забирай свой неоновый кисель и марш отсюда на свежий воздух! Пока я тебя чаговым отваром от повышенной инновационности не отпоила!

Быстро подхватив горячую кастрюлю за ручки, Скляныч вынес светящееся зелёное варенье на улицу и аккуратно поставил его в саду прямо под самую большую и развесистую вишню.

Дверь тихонько скрипнула, и на крыльцо вышел Скляныч. В лапах он осторожно нёс огромный медный таз, над которым покачивался густой вишнёвый пар, пахнущий косточками и сахаром. Поставив таз остывать на деревянную скамью в тени садков, Скляныч не спешил возвращаться на кухню. Он тихонько прислонился спиной к бревенчатой стене прямо под приоткрытым окном, слегка наклонил голову и стал подсматривать в щёлочку, с увлечением слушая драматичный монолог Шустрика о «героическом таране».

Никакого раздражения или обиды на бурчание Шустрика у Скляныча не было и в помине. Напротив, за стёклами его очков блеснул хитрый, довольный огонёк, а губы тронула едва заметная улыбка. Скляныч аккуратно поправил манжеты и тихо, едва слышно хмыкнул себе под нос. Всё шло строго по его расчёту: пусть герой сегодняшнего сбора хорошенько нагуляет аппетит и выплеснет всю досаду. Чем громче Шустрик сейчас возмущается, тем сокрушительнее сработает главный сюрприз Праздника вишнёвого варенья, который уже дожидался своего часа.

Игла энергично протёрла деревянную ложку льняным полотенцем и сокрушённо покачала головой:

— Ангину мне в горло! Этому исследователю давно пора прописать курс успокоительного отвара и жесткую санитарную диету! Ворвался, устроил тут химическую лабораторию без медкнижки и разрешения! А если бы у нас от его неоновых инноваций изжога началась?!

— Изжога — это ещё полбеды! — возмущённо похрюкал Корнеплод, вытаскивая из жилетки амбарную книгу и огрызок карандаша. — Это же прямое посягательство на кулинарный регламент Долины! Закопай меня лопата, я сейчас же занесу этот случай на специальную страницу «Агрономические и кулинарные происшествия». Раздел сорок второй: «Вредительство с использованием неизвестных химикатов»!

Шустрик сидел на табурете в самом углу комнаты, скрестив лапы и мрачно уставившись в пол. На его макушке с помощью синей ленты был криво закреплен круглый резиновый пузырь со льдом. При каждом движении ледышки внутри обиженно хлюпали, а перед глазами у Шустрика всё ещё потихоньку кружились цветные искорки.

— Ого-го! Это же вопиющая, абсолютная несправедливость! — возмущённо пыхтел Шустрик, осторожно придерживая сползающую резиновую фигню на лбу. — Эк я махнул! Я ради этой вишни на полном ходу в деревья врезался! Замётано, между прочим: если бы я с разбегу не протаранил те три дуболомистые вишни, вы бы до сих пор вокруг них с шестами плясали! Глядите, как здорово! Я, можно сказать, совершил стратегический стряс урожая собственной головой! Вы её просто с земли в ведра подобрали, а весь основной удар приняла моя макушка! И что в итоге? Первая горячая пенка — не мне?! Самая первая проба — мимо?! Где благодарность за производственную травму?!

Мышонок Сырок взобрался на табуретку, сдвинул очки на кончик носа и строго поднял лапку:

— Совершенно верно… В четвёртом томе «Справочника по ядам и нештатным химическим реакциям» чётко написано: любое блюдо, свечение которого превышает норматив в тридцать люмен, подлежит немедленной изоляции! Скляныч нарушил сразу три статьи кулинарного этикета! Занимательное явление, ежели поразмыслить…

— Ну-ну, касатики, не шумите вы так! — ласково улыбнулась Бабушка Барашка, мило подпрыгнув у стола и ухватившись за ручки нового, чистенького медного котла. — Давеча вон гроза была, а нынче солнышко встало. Что ж теперь, из-за одной маленькой исследовательской ошибки праздник отменять? Первая порция, считай, для науки ушла! Зато у нас ещё целый таз идеальной, спелой ягоды остался. Чай, не остыл ещё сахар!

С этими словами Барашка бодро подошла к тумбочке и взяла ту самую большую фаянсовую сахарницу, куда секундой ранее Скляныч случайно вылил содержимое своей первой колбочки.

— Сейчас засыплем свежий сахарок, добавим капельку душевного тепла — и будет у нас самое лучшее варенье в мире! — припеваючи проговорила Барашка, щедрой рукой высыпая искристый белый песок прямо поверх сочной рубиновой вишни.

Из гостиной, где кот Мурлыч и кротик Роти продолжали разгадывать кроссворд при свете узорчатого радиоприёмника «Балтика», донёсся шепелявый голос Роти:

— Мурлыч, а 'шипение и фпышка' из шести букф… Это не 'Фкляныч' шлучайно?

— Пиши 'катастрофа', — философски отозвался из подушек Мурлыч, сладко зевая. — И не отвлекай, я думал, что вишнёвое варенье — это про еду, а тут опять сплошные цирковые фокусы.

Корнеплод тем временем приложил свою деревянную линейку к краю нового котла и внимательно проследил, как Барашка помешивает ягоды:

— Главное — соблюдать нормативный уровень сахара! И чтобы ни одной зелёной искорки больше! Всё должно быть строго по стандарту Долины!

— Вот именно! — поддакнула Игла, пристально вглядываясь в закипающую массу. — Сию минуту простерилизовать все банки! Никакого научно-технического прогресса в кастрюле!

Никто из присутствующих на кухне так и не заметил, как сахаринки, растворяясь в горячем вишнёвом соке, едва уловимо и таинственно блеснули мягким изумрудным светом…

Тем временем над Долиной Зелёных Холмов стали сгущаться сиреневые сумерки. Жители, продолжая обсуждать странное зелёное свечение под вишней, постепенно разошлись по своим уютным домикам.

В вагончике Мурлыча жизнь только начиналась. Стараясь не скрипеть половицами и обходя тяжёлые чугунные шаровые гантели, он тихонько подкрался к столу, щёлкнул тусклым ночником и победоносно потёр лапы.

— Так-так-так… — шёпотом мурлыкал он себе под нос, доставая из шкафчика заветную баночку. — Варенье от Барашки… Свеженькое, густое, душистое! Но настоящие ценители знают: одной сладостью сыт не будешь. Тут нужен особый баланс!

Мурлыч взял нож и с аппетитным хрустом отрезал пышный, толстый ломоть хлеба. Набрав добрую ложку янтарного варенья, он с особым вдохновением размазал его по мякишу:

— Сначала создаём нежную сладкую подушку… Вуаля-с! А теперь — вершина шедевра!

С торжествующим видом он достал из бумажной обёртки аппетитный круг сочной колбасы и шлёпнул его прямо поверх варенья.

— Гениально! Солёно-сладкий симбиоз! — прошептал Мурлыч и зажмурился от предвкушения.

Он сделал первый укус. Глаза его расширились от удовольствия — вкусы сплелись в идеальный букет. Мурлыч с наслаждением проглотил и тут же с хрустом сделал второй укус.

И вдруг произошло нечто невообразимое. Сначала странным мятно-зелёным светом засиял сам недоеденный ломтик, а через секунду, прямо изнутри, ярким неоновым свечением заплыл сам Мурлыч — от усов до самого кончика хвоста!

— А-а-а! Бутерброд-полтергейст! — в ужасе закричал Мурлыч.

— Мур-р-р-р-р! — испуганно, со срывающимся тремоло промурлыкал он, подпрыгнув чуть не до самого потолка.

Недоеденный «шедевр» мгновенно полетел в противоположную стену. Лапы Мурлыча на каком-то бешеном автопилоте понесли его в самый тёмный угол кухни — прямо за тяжеленный холодильник.

Забившись в узкую щель за холодильником и колотясь от страха так, что металлическая стенка прибора ритмично побрякивала, светящийся в темноте Мурлыч зажмурился и выставил вперёд дрожащую лапу:

— Я… я-я-я больше никогда не буду есть твоих братьев! — заикаясь, запричитал он в сторону мерцающего на полу огрызка. — Душевно прошу, от-т-тстань! Уходи-и-и!

Тяжёлая люковая дверь подземного бункера тихо скрипнула, и на поверхность проскользнула тень. Это был учёный Скляныч. Поправив съехавшие набок очки, он воровато огляделся. Научный план вступал в свою самую ответственную фазу!

Стараясь не шуметь, Скляныч на цыпочках прошмыгнул мимо аккуратного амбара Корнеплода, где всё стояло строго по линейке, затем вдоль домика и, наконец, юркнул за резную калитку вишнёвого сада Бабушки Барашки.

Там, под самой большой и развесистой вишней, в густой траве стоял тот самый большой медный таз. Варенье из первой испорченной порции не просто остыло — оно переливалось и горело ярким, таинственным изумрудно-зелёным светом!

— С точки зрения науки… оторваться невозможно, — прошептал Скляныч.

Не удержавшись, учёный припал к тазу. Забыв про пробирки и ложки, он принялся уплетать зеленоватое лакомство прямо лапами. Через пару минут Скляныч вымазался с ног до головы: его усы, щёки, нос и даже очки светились ярким неоновым светом, превратившись в некоего обитателя далёких галактик.

В это самое время ежиха Игла, которая только что закончила помогать Бабушке Барашке на кухне, поплотнее завязала шерстяной шарф и направилась к выходу. Проходя по садовой тропинке, она внезапно уловила странное чавканье и непонятные зелёные блики под деревом.

Игла прищурилась, бесшумно притаилась за кустом смородины и начала выслеживать нарушителя тишины.

— Так… Нервный тик, повышенная активность в темноте и зелёные усы… — строго пробормотала Игла себе под нос, узнавая фигуру. — Скляныч! Он что, действительно ест эту экспериментальную жижу?! Сию минуту прекратите этот медицинский и кулинарный беспредел!

Не успела Игла сделать шаг вперёд, как скрипнула и с шумом распахнулась дверь избы. На крыльцо вышла Бабушка Барашка. В лапках она осторожно держала свеж закатанную стеклянную банку из новой, «основной» партии варенья.

— Ой, касатики… — растерянно всплеснула руками Барашка, подпрыгнув от удивления. — Вы только посмотрите на это!

Игла и Скляныч синхронно уставились на банку. Из-за того, что часть первой смеси Скляныча случайно попала в общую сахарницу, всё основное варенье Бабушки Барашки приобрело точно такой же сочный изумрудный цвет и мягко, волшебно светилось в темноте!

Повисла звенящая, невероятно неловкая тишина.

Игла строго перевела взгляд с банки на густо измазанного светившейся патокой Скляныча. Бабушка Барашка озадаченно переводила взгляд с изумрудной банки на пылающего зелёным светом учёного. Скляныч замер с поднесённой ко рту испачканной лапой, хлопая глазами за светящимися стеклами очков.

— Э-э… Совершенно верно… Это абсолютно безопасно! Я всё проверял на лакмусовых бумажках! — пискнул Скляныч.

Игла набрала воздуха в грудь, чтобы прочитать нарушителю порядка длинную лекцию про гигиену и санитарные нормы, на секунду зажмурилась и кашлянула… А когда они с Барашкой снова повернулись к вишне — под деревом уже никого не было! Лишь пустой медный таз аккуратно стоял на траве, а в сторону подземного бункера тянулась вереница цепочек мелких, светившихся в темноте следов. Скляныч испарился так быстро, будто его и не было.

Игла лишь вздохнула, поправила латунный футляр с градусником и махнула лапкой, а Бабушка Ба

рашка только улыбнулась, ласково разглядывая светящуюся банку. Чай, впереди была целая ночь открытий.

Конец

Капитан хряк

Вечером Шустрик и Сырок, как и положено двум лучшим друзьям, уютно устроились на своём мягком круглом ковре. Над их головами мягко вращалась механическая солнечная система на пружинном заводе, собранная кротиком Роти, заливая комнату тёплым космическим светом и отбрасывая причудливые движущиеся тени на стены, оклеенные старыми газетами и вырезками. Рядом на дубовом столике мерцала керосиновая лампа «Летучая мышь», а в углу тихо поскрипывало деревянное беговое колесо в дубе с присоединённой динамо-машиной.

Расположившись поудобнее — Сырок примостился рядом с массивным кожаным фолиантом астрономической энциклопедии, а Шустрик залез с ногами, нащупав в кармане любимую рогатку, — они раскрыли заветный выпуск приключенческого комикса: «КАПИТАН ХРЯК». На глянцевых страницах, пахнущих типографской краской и далёкими путешествиями, как раз разворачивалась грандиозная, эпичная битва. Отважный Капитан Хряк со своим легендарным золотым мечом сходился в яростной схватке с коварным злодеем — Кар Огненной Птицей, которая так и норовила спалить всё вокруг перьями-угольками. Друзья затаили дыхание, разглядывая каждую линию и каждую деталь боевого построения.

А ранним утром следующего дня, когда лучи солнца только-только заглянули в крону их любимого раскидистого дуба, мимо по тропинке тяжело ступал Корнеплод. Путь его был нелёгок: он тащил на себе две громадные, окованные железом деревянные бочки. Решив немного передохнуть перед крутым подъёмом, он с кряхтением и громким вздохом опустил одну из них прямо у самых корней дуба, вытирая клетчатым платком вспотевший пятачок.

Шустрик, увидев это из круглого окошка, тут же вихрем выскочил на улицу, на ходу поправляя жилетку:

— Ого-го! Давайте я вам помогу! Такая тяжёлая ноша, замётано! — героически заявил он, подбегая к бочке, упираясь в неё всеми лапками и состроив самую решительную гримасу.

Он тужился, кряхтел, краснел, пыхтел как настоящий паровозный котёл, но тяжёлая деревянная бочка даже не покачнулась, словно намертво вросла в землю.

Корнеплод забавно захрустел от смеха — так громко, густо и хрустко, что с ветвей соседних деревьев испуганно вспорхнули птицы:

— Эк я махнул… то есть, погоди, помощник! Закопай меня лопата! Не спеши, у тебя копытца ещё не выросли, — добродушно ухмыльнулся он, поправляя амбарную книгу в кармане. — Вот кашу поешь по регламенту, ещё подрастёшь!

После этого Корнеплод легко, словно пушинку, подхватил тяжеленую бочку обратно на мощное плечо и бодро зашагал дальше по тропинке, даже не сбив дыхания.

Шустрик только удивлённо проводил его взглядом, почёсывая взъерошенную макушку. Зато загадка содержимого бочки разрешилась мгновенно: воздух вокруг тут же наполнился потрясающим, пряным ароматом. Как выяснилось, внутри скрывалось главное сокровище и фирменный деликатес Корнеплода — знаменитые малосольные хрустящие колбочки с морковкой, от одного вида и запаха которых у любого мальчишки моментально текли слюнки!

Вечером Шустрик и Сырок, как и всегда, устроились на своём уютном круглом ковре, включив солнечную систему от Роти. Перелистывая комикс «КАПИТАН ХРЯК», где красовался капитан с золотым мечом и злодей Кар Огненная Птица, и вспоминая утреннее появление Корнеплода с неподъёмными бочками, друзья продолжили захватывающую историю, но уже в реальной плоскости.

Всё это время из-за стола, освещённого лампой «Летучая мышь», за происходящим внимательно наблюдал Сырок, аккуратно перелистывая страницы энциклопедии. Шустрик, ошеломлённый утренними событиями и размышлениями о силе кабана, стремглав прибежал к нему и выпалил:

— Сырок! Ты видел?! Корнеплод… Он же вполне может быть Капитаном Хряком в отставке, скрывающимся под личиной скромного фермера!

Сырок скептически посмотрел на друга поверх круглых очков и тихо крутанул лапкой у виска с тёплой, снисходительной улыбкой:

— Ой, Шустрик, ну и фантазии у тебя. Совершенно верно… то есть, абсолютный бред, ежели поразмыслить!

— А вот и нет, надо проверить! — не унимался Шустрик, глаза которого горели азартом. — Глядите, как здорово! Организуем секретную слежку!

И друзья тут же приступили к операции, достав из закромов всё необходимое: подзорную трубу на треножнике и блокноты для фиксации улик. Корнеплод тем временем направился прямиком к избушке Бабушки Барашки, чтобы доставить ей своё творение, которое он засолил ещё прошлой осенью строго по ГОСТу.

Сырок устроился с латунным телескопом у надёжного укрытия за плетёным забором, в то время как Шустрик нервно стоял на шухере в кустах крапивы, ежесекундно подпрыгивая, озираясь по сторонам и теребя лапы:

— Ну что, Сырок? Позвольте мне уточнить… то есть, видишь что-нибудь подозрительное? Секретные коды? Золотой меч под фартуком?

— Да пока ничего, Шустрик, тихо всё, — шёпотом отвечал Сырок, наводя резкость на окошко домика Барашки.

А на кухне у Барашки Корнеплод ни капельки не подозревал о шпионской слежке и занялся самым главным регламентным делом — увлечённо и методично уплетал свежие вишнёвые пирожки, запивая их чаем из фарфоровой чашки с блюдцем под тихий шёпот узорчатого радиоприёмника «Балтика».

Пока Сырок с замиранием сердца считывал через подзорную трубу каждый укус кабана, из-за ближайшего куста орешника с лёгким шорохом вынырнул бобёр Перчик. Как всегда, он был в своём лихо сдвинутом набок ярком красном берете и безупречно отутюженном шейном платочке. В лапках Перчик держал новенький деревянный штапик.

— О, юные наблюдатели! — бодро и громко запрукал Перчик, поправляя берет. — Вы чего тут в лопухах затаились? Оцениваете геометрию фасада и симметрию наличников домика Барашки? Я вот как раз пришёл проверить дубовые косяки — стиль, знаете ли, требует безупречной гармонии!

— Тссс! — в один голос панически зашипели на него юные сыщики.

Шустрик от неожиданности подпрыгнул и едва не закрыл бобру рот лапкой, а Сырок судорожно замахал руками:

— Перчик, тише! У нас тут секретное наблюдение за особо опасным объектом! В «Руководстве для тайных агентов» строго запрещено привлекать внимание ярко-красными головными уборами на задании!

— Ах, конспирация! Эстетика шпионажа! — ничуть не обидевшись, шёпотом восхитился Перчик. Он кокетливо поправил шейный платочек, грациозно присел рядом в траву и с наигранной таинственностью спросил: — И кого же мы выслеживаем? Неужто международный симпозиум по ландшафтному дизайну?

— Капитана Хряка… то есть Корнеплода! — горячо шепнул Шустрик.

Перчик на секунду задумался, оценив издалека силуэт кабана в окне, и со знающим видом качнул головой:

— Ну, осанка у него, конечно, монументальная, прямо как несущая балка амбара. Вот только жилетка совсем не супергеройская — строчка спереди съехала на два миллиметра. Совсем не мой уровень эстетики!

С этими словами бобёр изящно поднялся, пожелал агентам успехов на невидимом фронте и на цыпочках удалился, аккуратно и грациозно огибая каждый цветочек на тропинке.

Сырок, продолжая удерживать фокус в телескопе, докладывал оперативную обстановку:

— Так, он стоит на кухне… И, кажется, ест пирожок с вишней. Очередной по счёту.

— Ого-го! — восторженно зашептал Шустрик, подбегая ближе и едва не спотыкаясь о собственный хвост. — Ты помнишь комикс? У Капитана Хряка тоже просто зверский аппетит после тяжёлых межгалактических сражений!

Сырок тяжело вздохнул, поправил очки и покачал головой:

— Шустрик, не выдумывай сказки. Если бы ты поволок такие колоссальные бочищи через весь лес, ты бы и сам проголодался как волк. Между прочим, я недавно читал в толстой энциклопедии по диетологии, что интенсивные физические нагрузки вызывают колоссальное сжигание калорий!

— Смотри, Сырок, — перешёл на строжайший, почти загробный шёпот Шустрик, вытаскивая из травы сухую еловую шишку. — Если он сейчас съест этот пирожок ровно за три укуса — он точно супергерой под прикрытием. Если за четыре — обыкновенный фермер!

Сырок деловито зачертил тонкой палочкой на влажном песке суровые расчеты:

— Совершенно верно… Не забудь сделать поправку на плотность вишнёвой начинки и коэффициент сопротивления теста! Занимательное явление, ежели поразмыслить…

Мальчики с замиранием сердца начали считать каждый взмах мощных челюстей кабана, передавая друг другу латунный телескоп с таким видом, будто от этого зависела судьба всей Долины.

Тем временем на кухне Барашки Корнеплод аккуратно и чисто стряхнул крошки с пятачка, вежливо поблагодарил хозяйку за прекрасное угощение и, подхватив свою пустую тару, бодрой рысью направился обратно к родному двору. Ручка дверцы на кухне Барашки качнулась — Корнеплод засобирался на выход!

Друзья мгновенно перепугались:

— Тревога! Он уходит! — паническим шёпотом завопил Шустрик.

Сырок и Шустрик бросились врассыпную, прячась кто куда — один в лопухи, другой за бочку с дождевой водой. Корнеплод, выйдя на крыльцо, озадаченно огляделся вокруг, ничегошеньки не понял, недоумённо пожал плечами, поправил жилетку и спокойно пошёл себе домой по тропинке.

А по дороге за ним продолжали тайную шпионскую слежку маленькие проказники. Внезапно путь им преградило массивное дерево, упавшее накануне ночью после сильного ветра.

— Ого-го, видал? — шёпотом указал Шустрик на преграду. — То-то же!

В этот самый момент Корнеплод легко, словно невесомая птица, с разбега грациозно перепрыгнул через толстое бревно и зашагал дальше, даже не сбавив шага.

Шустрик тут же восторженно замахал лапами:

— Глядите, как здорово! Восхитительно! Ты видел?! Вот это суперловкость и тайные суперспособности!

Сырок презрительно фыркнул, высокомерно поправляя сползающие очки:

— Подумаешь, суперловкость! Я недавно читал в толстой энциклопедии о спорте, что такой базовый гимнастический прыжок запросто сделает каждый уважающий себя атлет. Смотри и учись, дилетант!

Сырок самоуверенно разбежался, попытался лихо перепрыгнуть злосчастное бревно, но на середине полёта безнадёжно запутался в собственных лапах, со всего маху шлёпнулся в пыль и растянулся во весь рост, подняв тучу сухих листьев. Шустрик согнулся пополам и залился громким, заразительным и звонким смехом, указывая пальцем на незадачливого акробата.

Смеясь, утирая слёзы и отряхиваясь, друзья вдруг осознали страшное: пока они устраивали цирковые представления в грязи, Корнеплод окончательно пропал из виду!

— Потеряли! Мы безвозвратно потеряли супергероя из виду! — схватился за голову Шустрик, чуть не уронив рогатку из кармана.

Немного подумав и изучив карту местности, они решили, что досадный или засекреченный агент Корнеплод мог отправиться прямиком к строгому Гав-Гавычу за новой партией отчётов. Направляясь к его дому тайными окольными тропами, Шустрик не упускал ни единой секунды, чтобы ехидно и весело подколоть Сырка за его эпичное падение в дорожную пыль.

Шагая по тайной тропинке вдоль шуршащих кустов смородины, Сырок непрерывно перелистывал свой карманный блокнот, густо исписанный мелким почерком, графиками и формулами.

— Понимаешь, Шустрик, — тихо и вежливо объяснял мышонок, сдвинув очки на кончик носа, — твой легкомысленный тезис о мифических суперспособностях Корнеплода разбивается о суровую базовую физику. Вот ты восхищаешься, как он легко несёт две тяжеленные бочки. А в седьмой главе «Механики для начинающих» чётко и ясно сказано: у кабанов от природы уникальный низкий центр тяжести и мощно развитые мышцы задних конечностей! Это никакой не супергеройский дар, это банальная анатомическая целесообразность!

— Да ну тебя с твоей занудной анатомией! — отмахнулся Шустрик, легко перепрыгивая через очередную канавку. — А как он смеётся? У него же от басовитого смеха даже листья на дубе дрожат! В нашем комиксе чёрным по белому написано, что у Капитана Хряка был специальный инфразвуковой акустический рык, от которого злодеи наотмашь роняли оружие!

— Позвольте мне уточнить… — вздохнул Сырок, аккуратно поправляя воротник. — Это не акустический рык, а банальный резонанс голосовых связок и объёмной грудной клетки. Если ты съешь три пирожка с вишней и попробуешь громко хохотнуть, от твоих звуковых волн травинки в саду тоже непременно заколышутся!

Проходя мимо собственного двора Корнеплода, они внезапно сообразили, что никуда он дальше не уходил — свет в оконце амбара горел вовсю, отбрасывая длинные жёлтые тени на бревенчатые стены. Друзья мгновенно прижались к стене, прячась в густой тени крапивы.

Начался ожесточённый шёпотный спор:

— Так, теперь твоя очередь заглядывать в окно, а я постою на шухере с рогаткой! — зашипел Шустрик.

— Нет уж, в прошлый раз я мёрз у подзорной трубы, лезь сам, мне ещё физику рассчитывать! — возмутительно зашептал Сырок.

Споря и отпихивая друг друга в темноте, они оба резко сделали шаг назад и со всего маху наступили на какую-то странную, торчащую из земли жёлтую железку, которая издала громкий, противный металлический скрип!

В этот самый момент из-за угла амбара раздался звонкий, бодрый топоток копыт — это белочка Тата срезала короткий путь с тяжёлой почтовой сумкой наперевес. Заметив две подозрительно пригнувшиеся в лопухах фигурки, она звонко и лукаво хмыкнула:

— Ага, попались, сыщики! А я как раз вас искала, чтобы в почтовый ящик лишний раз не заглядывать. Держите самый свежий выпуск комикса, мальчики, только что из типографии привезли!

Шустрик тут же радостно подскочил, едва не задев суковатую ветку, и замахал лапками:

— Ого-го! Ой, спасибо большое, Тата! Ты просто спасла нашу секретную миссию… то есть, наш вечерний досуг, замётано!

Сырок подозрительно покосился на глянцевую обложку, но вежливо кивнул:

— Совершенно верно… Спасибо, Тата. Весьма вовремя подоспела доставка.

Тата весело помахала пушистым хвостом и побежала дальше разносить почту по Долине, а друзья тут же вдвоём вцепились лапами в заветный выпуск. Шустрик нетерпеливо заглядывал через плечо Сырка, чуть не порвав страницу:

— Ну что там?! Дай посмотреть быстрее, что на развороте!

Сырок резко перевернул глянцевую страницу, и оба мальчишки мгновенно замерли, открыв рты. На развороте красовалась драматичная, полноцветная сцена финальной битвы: Капитан Хряк потерпел сокрушительное поражение от злодея. На холодном полу валялся разбитый вдребезги легендарный золотой меч и… странная, изогнутая пополам жёлтая железка сложной формы.

Сырок ошеломлённо моргнул, переводя взгляд то на детальную иллюстрацию в журнале, то себе под ноги:

— Эээ… Позвольте мне уточнить… Шустрик. Ты ничего необычного не замечаешь?

Шустрик опустил испачканный взгляд вниз, где в пыли торчала та самая жёлтая железяка, на которую они только что наступили. Медленно подняв её за края, Сырок приложил её прямо к развороту комикса — контуры, изгибы и зазубрины сошлись идеально, до миллиметра!

— О-О-О-У-У-У! — хором завопили друзья на весь ночной двор, распугав последних птиц.

— Одинаковая! Точь-в-точь! — дрожащим от дикого восторга голосом выпалил Шустрик, хватая Сырка за лапы и начиная кружить его по траве. — Я же говорил! Говорил?! Это абсолютно неопровержимая улика! Он скрывается под маской!

Сырок, охваченный точно таким же искренним азартом, тут же начисто забыл про всю свою научную скептичность:

— Невероятно! Совершенно верно… Это же прямой улик! Код подтверждён математически! Мы раскрыли тайну века, ежели поразмыслить!

Не раздумывая больше ни секунды, окрылённые и распалённые триумфом друзья с криками и улюлюканьем ворвались прямо в амбар к Корнеплоду. Шустрик тут же подлетел к кабанчику и стал яростно тыкать ему под нос жёлтую железку и развёрнутый журнал:

— Так, всё, попался, Капитан Хряк! Хватит притворяться обычным фермером и замерять морковку линейкой! У нас железные улики: согнутая железка совпадает с картинкой из комикса на все сто процентов!

Сырок поддакнул, грозно скрестив лапы на груди и поправив очки:

— И даже не отпирайтесь! Мы провели все математические расчеты, учли закон сохранения энергии и ваш зверский аппетит к пирожкам! Раскройте карты, мистер Капитан!

Корнеплод лишь добродушно, раскатисто посмеивался, спокойно отложил садовые грабли в угол и покачал головой:

— Эх, сыщики-неудачники, ну какой из меня межгалактический капитан? Я самый обычный кабанчик-фермер. И уж точно не смогу поднять тяжеленный цирковой вагон Мурлыча или что-то тяжелее моих любимых бочек с соленьями. А эту железку я просто выбросил во двор — её мне прислал Роти, вроде как сломанную деталь на выброс, брак производства. Ну а бревно на лесной дороге? Его вообще каждый здоровый житель перепрыгнуть может!

Сырок разочарованно отвернулся, скептически скорчил недовольную рожицу и сертифицированно проворчал себе под нос:

— Подумаешь… Логично, конечно, объяснил, но чертовски скучно. Никакой романтики настоящих детективных расследований.

В этот момент Корнеплод смерил их строгим, отеческим взглядом, оперевшись массивными руками в боки, и задал самый главный вопрос по регламенту:

— Так, погодите-ка… А вы вообще нормально обедали сегодня или опять голодные бегаете со своими лупами?

Шустрик растерянно моргнул, виновато переглянувшись с другом:

— Эээ… Ну, мы как-то увлеклись секретным расследованием и… кажется, ещё нет, совсем забыли.

Корнеплод лишь слегка покачал головой, улыбнувшись в усы, и строго, но по-доброму произнёс:

— Закопай меня лопата! Ну вот что, молодые люди, запоминайте главное правило: нарушать график приёма пищи категорически запрещено ГОСТом! Живо марш к Барашке — пробовать её свежие пирожки и мои фирменные малосольные засолы!

Они неспешно пошли к домику Барашки. Внутри уютно шуршало радио «Балтика», а сама хозяйка, сидя за столом с фарфоровой чашкой, макала перо в чернильницу-невыливайку.

— Ох-хо-хонюшки, касатики, — прошептала она, увидев их. — Пошто, солик мой, с дороги такие уставшие? Поди, уработались, сыщики-то наши? Садитесь, вечерять будем. Я нынче пирог вынула, чай, ещё не остыл. Попей отварчику, не сидите зазря голодными…

Когда Бабушка Барашка осторожно разломила пирог, из-под его румяной, ещё дышащей жаром корочки показалась густая вишнёвая начинка, которая таинственно мерцала в полумраке кухни мягким янтарно-зелёным светом, словно внутри варенья затаились крошечные, пойманные в сироп лесные огоньки.

Шустрик виновато вздохнул, а Сырок решил полистать комикс до конца. На последней странице их ждал рекламный постер новой истории — про супергероя по имени «Супер Мяу». На картинке красовался рыжий кот с крутой ниндзя-повязкой жёлтого цвета.

Тихо за окном. Луна льёт мягкий молочный свет на крыши Долины Зелёных Холмов, а стрекозы в траве давно притихли. В домике Бабушки Барашки догорает последняя лучинка, и в воздухе всё ещё витает сладкий, дурманящий аромат того самого чудесного вишнёвого пирога, чья начинка — пусть и самую малость — продолжает мерцать в темноте, словно маленькие, пойманные в варенье звёзды.

Друзья, сытые и умиротворённые, наконец закрыли глаза. Сырок спрятал свой блокнот, а Шустрик перестал строить планы великих сражений. В этот миг мир вокруг них стал совершенно особенным — уютным, тёплым и полным обещаний новых, непременно добрых чудес.

А из старенького, узорчатого радиоприёмника «Балтика», стоявшего на комоде, донёсся тёплый, чуть поскрипывающий голос диктора — такой, какой бывает только в самых спокойных вечерних передачах:

(Голос звучит с лёгким шуршанием, будто через помехи эфира):

«Внимание, внимание… Говорит Долина Зелёных Холмов. День подходит к концу. Всё спокойно, товарищи. Поезда с почтой встали в депо, инструменты убраны в шкатулки, а герои укладываются в свои уютные кроватки. Пусть этот вечер принесёт вам самые мирные и добрые сны. Не забывайте завести свои хронометры на завтра, ведь утро готовит нам новые приключения… Спокойной ночи, дорогие друзья. Спите крепко…»

Радио тихонько шикнуло, и в наступившей тишине Долины остались только мерное дыхание спящих да далёкое, едва уловимое сияние вишнёвого пирога, который бережно хранил в себе кусочек чуда до самого утра.

Конец

Секретный ингридиет

Тихое утро в Долине началось с мягкого, уютного вздоха. Бабушка Барашка неторопливо поднялась с кровати, присела к столику и привычным движением стала снимать сетчатые бигуди. На столе узорчатый радиоприёмник «Балтика» едва слышно напевал старую мелодию, а рядом стояла фарфоровая чашка с блюдцем. Барашка подошла к стене, оторвала листок настенного календаря... и обомлела.

Завтра — день рождения добряка Мурлыча! А угощение ещё даже не затворено!

— Ох, о боже мой, о боже мой... Сердяга я глупая, как же я могла проглядеть! — запричитала Барашка чуть с придыханием, всплеснув копытцами.

В суматохе она вбежала на кухню, принимаясь беспокойно греметь баночками в дубовых шкафчиках. Но когда стеклянная ёмкость в её лапках звякнула и чуть не опрокинулась, Барашка вовремя оставила панику. Выдохнула мягко и прошептала: «Поспешишь — зверей насмешишь, чай, не на пожар».

Собравшись с мыслями, она бережно достала тяжеловесную поваренную книгу в потёртом кожаном переплёте. Открыла нужную страницу и подцвела от радости:

— Вот же он! Праздничный пирог с паштетом! То, что нужно!

Но радость тут же сменилась горьким огорчением. На самом ответственном месте строчки расплылось старое темное чернильное пятно.

— Тьфу ты, пошто напасть-то такая! — охнула она. — Секретный ингредиент запятнан! Только заглавная буква «С» и видна...

Бабушка стала судорожно вспоминать рецепт:

— Сссс... Сосиски? Нет, бредятина. Соль? Так соль-то и так в списке есть! Сахар? Касатик мой, какой же сахар к паштету — как колбаса в кукушке!

Так ничего и не вспомнив, Барашка с тихим вздохом вышла на крыльцо, поправила шаль и решила:

— Чай, специя какая-то мудрёная... Выйду-ка я на поляну, у природы спрошу!

По пути она подняла упавшую картинку со спелой вишней («Не-е, не вишня... Тут даже буква не та»), вышла за калитку и отправилась на солнечную поляну. Барашка ходила среди густой травы, подцокивая копытцами:

— Василёк, ромашка, зверобой... Всё не то, нынче же на букву «С» надобно! Лютик, тысячелистник... Пошто же память так подводит, сердяга я глупая!

Из сочных лопухов у края луга выскочил ежонок Фырка, отряхивая со своего бока сухие лепестки. Выслушав запричитавшую Барашку, он сморщил носик и задорно выпалил:

— Свекла? Смородина?

— Экая нелепица, касатик мой! Свекла-то сластит, а смородина кислинку даст... Всё не то, солик мой.

Фырка быстро потерял интерес к кулинарии и побежал собирать букет. А Барашку осенила верная мысль: перебирать слова наобум бессмысленно, ведь все они есть в толковом словаре у Гав-Гавыча!

Она направилась к аккуратному домику старого офицера. Гав-Гавыч сидел на веранде за гранёным стаканом чая в никелированном подстаканнике.

— Гм-гав... Честь имею, многоуважаемая Барашка! Нижайший вам поклон, — сдержанно покашлял в кулак Гав-Гавыч, поправляя цепочку карманного хронометра.

Выслушав гостью, он указал на шкаф. Барашка прошла в комнату, достала самый толстый фолиант и принялась водить копытцем по строчкам:

— Самосвал, сцепка... Тьфу ты, экая механика! Сушёные яблоки? Нет, не то. Соль... Так соль уже есть!

Закрыв словарь, Барашка поблагодарила Гав-Гавыча за помощь и пошла к себе. Проходя мимо домика Иглы, она озабоченно качнула головой:

— Может, грибы какие... сыроежки? Или сироп солодовый?.. Да не, нелепица какая-то.

Вернувшись на кухню, Барашка решила не терять времени. Она замесила пышное тесто и приготовила сочную начинку. Тут её осчастливила догадка: раз этот загадочный ингредиент записан в самом конце рецепта, так его, чай, уже после запекания и добавляют!

Успокоив себя этой мыслью, Барашка бережно поставила пирог в горячую печь. Затем забрала из гостиной поваренную книгу, подвинула деревянный стул к самой конфорке и присела рядом, чтобы следить за огнём и ждать.

За окном только-только начинал теплиться сизый предрассветный туман, когда деревянная кухонная дверь тихонько скрипнула. В домик Барашки на цыпочках вошла Игла в своей неизменной белоснежной санитарной косынке, а следом за ней, едва удерживаясь от шутовского припрыга, шмыгнул Фырка.

В кухне было уютно, душно и густо пахло прогоревшими берёзовыми дровами. На стулке прямо у заслонки, уронив седую голову на сложенные копытца, тяжело и сморенно спала Бабушка Барашка.

— Укуси меня радикулит... — полушёпотом охнула Игла, всплеснув лапками и покачав головой. — Никаких самоволок с ночными дежурствами! На истощение организма пошла! Постельный режим-с нарушаем, здоровье под угрозу ставим!

Игла бережно поправила съехавшую с плеч бабушки шаль и приложила пальчик к губам, строго взглянув на замершего ежонка:

— Тсс! Не шуметь, сию минуту! Пусть поспит, сердяга, заездилась совсем.

Игла ловко подхватила толстые суконные прихватки и бережно вытащила из печи тяжеловесный, пышущий жаром праздничный пирог. По всей кухне тут же волной разошёлся такой головокружительный, сочный аромат румяного теста и запечённого паштета, что Фырка даже зажмурился от удовольствия и восхищённо шмыгнул носом:

— Фыр! Вот это да-а-а...

— Так, не отвлекаться! Разворачиваем кулинарно-санитарный штаб! — вполголоса, но строго распорядилась Игла, поправляя косынку. — Пирог у нас на славу, а до прихода именинника надо ещё всё остальное угощение до ума довести!

Они принялись за дело быстро и слаженно. Игла нарезала на деревянной дощечке сочные лесные травы, достала из холодного погребка звонкие баночки с соленьями, а Фырка, тихонько фыркая от усердия, смешивал в глиняной миске свежие огородные зеленушки и раскладывал по вазочкам хрустящие маринованные грибочки. За какой-то час они накашеварили целый стол аппетитных закусок.

Затем, стараясь не звякать посудой, Игла и Фырка стали переносить угощения в большую праздничную беседку на солнечной поляне. По росистой траве они снували туда и обратно: накрыли длинный стол белой ажурной скатертью, аккуратно расставили приборы, деревянные солонки, пузатые кувшины с брусничным морсом и разложили отутюженные льняные салфетки.

А в самый центр стола, подстелив холщовую салфетку, с почестями водрузили праздничный пирог, накрыв его льняным полотенцем до самого прихода Мурлыча.

На утро Барашку разбудил громкий и тормошащий голос Фырки:

— Просыпайся, давай просыпайся! Праздник начинается!

— Как праздник?! — ахнула Барашка, мгновенно распахнув глаза. Она глянула на стол, потом на печь — пирога нигде не было!

— А... а секретный ингредиент? — пробормотала она сонно, всё ещё со спросонья не понимая, что происходит.

— Какой ещё ингредиент! — задорно фыркнул ежонок. — Пирог настолько вкусно пахнет на всю Долину, что у всех уже слюнки текут!

— А остальное угощение как же?! — растерянно всплеснула копытцами Барашка.

— Не беспокойся, бабушка! Мы с Иглой всё остальное накашеварили!

Фырка подхватил Барашку за копытце и вывел из домика на улицу. Он повёл её по тропинке прямо к большой праздничной беседке, где в сборе уже были все жители Долины.

— Гм-гав... Быстрее, голубчики! Скоро виновник торжества прибыть изволит! — сдержанно покашлял в кулак Гав-Гавыч, поправляя свой карманный хронометр.

Гагапк слегка прищурился, сделал шаг назад и приложил кисть к подбородку, заворажённо глядя на то, как утреннее солнце освещает праздничную беседку и медленно шагающего именинника.

— Ах, господа, вы только взгляните на эту све!

И тут на дорожке, ведущей к беседке, показался сам Мурлыч. Он осторожно переступал своими огромными лапами, а его глаза были крепко-накрепко завязаны шарфом!

Мурлыч часто-часто зажмурился, когда с него сдёрнули шарф, и обвёл присутствующих радостным, ошарашенным взглядом.

— Аля-оп! — громко крикнул Перчик и с сочным стуком водрузил на стол целую гору колбасного изобилия. — Держи, Мурлыч! Тут тебе и классическая «Докторская» — нежнейшая, пахучая, и сыровяленая — ты только глянь, как на срезе капельки блестят!

— Вуаля-с! — растроганно замурчал Мурлыч своим мягким баритоном, бережно переворачивая упругий батон. — Препочтеннейший Перчик... Это же мне на целый месяц радости!

— хрюхрю! — строго Корнеплод, выставляя на стол ящичек с клеймом «ГОСТ». — Городские деликатесы — это хорошо, но дело любит точность! Вот тебе, Мурлыч, отборный урожай. Ровно десять морковей, одна к одной, вес каждой — строго триста граммов без погрешностей!

— Так, никаких самоволок с дегустацией! — Игла строго скрестила лапки и поставила пузатый кувшин. — Укуси меня скарлатина, если от такого количества паштета и колбасы живот не прихватит! Вот тебе целебный отвар. Выпить после торжества — сию минуту!

— А сладкое кто за тебя есть будет? — с хитрой улыбкой подмигнула Тата, пододвигая длинный свёрток. — Я эту чурчхелу прямо из-за бугра везла, через три границы в охапке берегла!

— Пошмотрим-пошмотрим! — из-за стола пробрался Роти, выкатывая диковинную конструкцию из шестерёнок и щётки. — Автоматичешский чесатель для загривка! Нажимаешь педальку — и шчастье на целых два часа!

Скляныч пододвинул тёмный каменный поднос с датчиками:

— Термо-минеральный поднос для чаепитий! Держит идеальное тепло ровно триста шестьдесят минут.

Тут из травы выскочил Фырка и гордо протянул пышный букет из одуванчиков и ромашек:

— Фыр! Держи! Я всё утро по поляне носился, чтобы у тебя настроение было — во!

А Гусь Гагапк с поклоном сдёрнул покрывало с подрамника:

— Муза благоволила мне с самого рассвета! Взгляните, господа, какова светотень! Я запечатлел этот день!

— Препочтеннейшие мои... — Мурлыч прижал огромные лапы к сердцу, пока чесалка Роти приятно мурчала по его загривку. — От ваших забот душа совсем тихая и счастливая становится!

Чуть в стороне тихо стояла Барашка. На её глазах выступали тёплые слёзы умиления. Все переживания о потерянном ингредиенте и бессонной ночи улетучились сами собой.

Она подошла к беседке, держа в лапках мягкий плед и пышущий жаром пирог:

— С днём рождения тебя, Мурлыч, сердяга наш добрый! Прими вот этот тёплый плед, чтоб долгими вечерами не зябнуть. Да главный твой подарок — праздничный пирог с паштетом!

— Бабушка Барашка... — растроганный Мурлыч бережно принял плед и осторожно обнял её. — Лучшего праздника и пожелать нельзя!

Перчик подскочил с ножом и разрезал пирог. Вверх взвился головокружительный ароматный пар. Мурлыч подхватил самый большой кусок, отправил в рот и блаженно зажмурился:

— Это... это просто немыслимо! Корочка хрустит, начинка сочная! Да это же самый настоящий кулинарный шедевр!

— Хрустит идеальнейше! — наперебой защебетали друзья, разбирая порции.

Праздник удался на славу: праздничный пирог смели до последней крошки, растроганный Мурлыч от всей души наблагодарил гостей, и постепенно шумная компания стала расходиться по своим домикам. Праздничная беседка опустела, и над поляной воцарилась тишина.

Чуть позже к беседке неторопливым шагом подошёл Корнеплод — проверить, всё ли оставлено в соответствии с нормами порядка. И тут его взгляд упал на деревянный стол. Прямо посреди ажурной скатерти возвышалась одинокая глиняная посудина.

Кабан подскочил к столу, взял её копытцем и возмущённо запыхтел:

— Закопай меня лопата! — проворчал он вслух на всю опустевшую поляну. — Сметану-то съели, а банку кто утилизировать будет?! Полное нарушение санитарно-бытового регламента! Съесть — съели, а пустую тару прямо на столе бросили! Никакой дисциплины в этой Долине!

В его лапе поблёскивала абсолютно пустая баночка из-под сметаны, на самом донышке которой едва заметно белел сухой след.

Конец