Чудные истории

Измени жизнь

Его внимание привлекла вывеска: яркая, нарядная, «Измени жизнь». Если б не она, Петр Степанович прошел бы мимо, вдоль оживленной улицы, сквозь равнодушных прохожих, спешащих машин, моргающих светофоров. Сам мужчина никуда не торопился. Хотелось оттянуть момент возвращения, задержаться еще хоть немного, вдохнуть грудью радость туристического безделья, прежде чем снова окунутся в рутину будней. Рабочий город с серыми лицами, трубами-шпилями промзон и пасмурным небом Петр Степанович не любил. То ли дело город праздничный, с мишурой и гирляндами, и не важно, что лето на дворе, праздник ведь – ощущение сугубо личное.

«Измени жизнь».

Под слоганом призыва могло скрываться многое: спортзал, предлагающий толстякам сбросить лишние килотонны; турфирма, забрасывающая любителей острых ощущений и экзотики к черту на рога. Да абсолютно все, что угодно! Даже компания по продаже эргономичных стульев или стелек с утеплителем – удобные мелочи жизнь тоже здорово меняют.

В общем, название не говорило ни о чем, словно яркая шелестящая обертка, под которой мог скрываться и пряник без кнута, и кунжутная булка с фигой в масле. Петр Степанович остановился и внимательно изучил стены и дверь под вывеской. Ни-че-го. Ни названия фирмы, какого-нибудь ОАО, ЗАО, ИП, ни расписания работы. Никаких уточнений «измени жизнь с нами и как». Круглосуточно, что ли, вкалывают? Тогда им пора менять работу.

Щурясь от яркого июльского солнца, мужчина бросил рассеянный, осторожный взгляд в сторону улицы, на прохожих, будто спрашивая разрешения войти, и потянулся к металлической ручке двери. «Если заперто, значит…», - мелькнуло в голове, но тяжелая конструкция из стекла и хрома поддалась неожиданно легко, плавно отъехала чуть вперед и в сторону. По ногам мазнуло холодком. Мужчина вздрогнул, нерешительно потоптался на месте и шагнул в лоно прохладного зала.

«По крайней мере, сразу ясно, что это не кафетерий, не спортзал, не магазин». Интерьер помещения, в котором оказался Петр Степанович, больше всего походил на офис фирмы по работе с клиентами: мягкий диван для ожидания вдоль стены, напротив – стойка секретаря, в конце узкого зала – запертая дверь, очевидно, цель каждого входящего. Легкий запах духов, принтерной краски и канцелярского клея.

- Ваша фамилия, имя, отчество и год рождения. – Привычно пробубнила секретарша, не отрываясь от компьютера. Ее русые волосы были сильно стянуты в тугой пучок, отчего лицо казалось застывшим, скулы острыми, а улыбка натянутой.

- Петр Степанович. Головин. 1963 год рождения. – На автомате отозвался мужчина и осекся, засуетился, сообразив, что сюда его привело любопытство. Не стоило называть личные данные посторонним людям. Вот так мошенники и добиваются своего от незадачливых граждан. – М-м-м, простите….

- Ожидайте. – Сказала девушка и бросила на него строгий взгляд.

Петр Степанович сказал себе успокоиться и не лезть с лишними расспросами. В конце концов, ситуация прояснится, и всем сразу станет ясно, что это недоразумение. Он присел на краешек дивана, вытер лоб и пригладил редкие волосы. «Сейчас все решится, и я пойду домой». От мысли о доме вновь заныло в груди. Зуд противный, привычный, как застарелая дырка в зубе, ноющая от горячего кофе или льда. Вспомнилась одинокая тесная квартира, в стенах которой он задыхался. Сбитый кафель в ванной и грязная посуда в раковине – второй день не было холодной воды. Вот ведь напасть, горячая хлещет, а холодную отключили. Тусклая лампа в коридоре под потолком и перегоревшая в грязном туалете.

- Проходите. – Повелительный тон в голосе слегка выбил Петра Степановича из колеи. Он растерялся, выпал из воспоминаний, запутался в ногах. Поспешно шагнул к распахнутой двери, оправляя одежду на ходу. Все слова объяснений вылетели из головы. Кабинет, в который его пригласили, пугал респектабельностью. Отделка деревом (очевидно вымоченной столетней сосной), мягкий свет дневных ламп, бархат тяжелых портьер, не пропускающий свет естественный. И огромная живая птица безумных расцветок в углу комнаты на высоком насесте.

- Здравствуйте, Петр Степанович. Присаживайтесь.

- Да. Нет. Ох. Я ведь на секундочку зашел, - принялся он объясняться и в конец сбился с мысли. – По ошибке, понимаете? Так сказать…

- Конечно – конечно, Петр Степанович. Но вы присядьте, все-таки. Не нервничайте. – Мужчина за массивным дубовым столом участливо улыбался, глядя, как его гость покорно опускается в кресло. Петр Степанович, в свою очередь, тоже принялся его разглядывать. Крупноголовый, уже начинающий лысеть череп, узкое лицо и очень цепкий взгляд. Тело, слегка сутулое и худощавое, сковано официальным костюмом, словно панцирной броней. Пальцы его, казалось, жили своей жизнью: они, то отстукивали незамысловатый мотив на крышке стола, то блуждали среди бумаг, заворачивая уголки, то цеплялись друг за друга, слегка потрескивая в объятиях, то тянулись к насесту попугая, подкармливая любимца печеньем.

- Прежде чем вы уйдете, мне хотелось бы рассказать о нашей фирме, - поведал незнакомец, привычно и как-то буднично. Словно к нему каждый день на огонек забредали случайные прохожие. – Как и написано на вывеске, мы меняем жизнь и этим все сказано. Собственно, операция уже началась, вам остается лишь дать на нее согласие и уйти отсюда нашим клиентом.

- Операция? – Петр Степанович занервничал и принялся рассматривать свои руки-ноги, убеждаясь, что с ними все в порядке и так и было. – Вы со мной что-то сделали?

- Конечно, никто здесь не собирается изменять ваше тело, внешность, делать пластические операции, влиять на мозг или что-то подобное. - Незнакомец продолжал доверительно улыбаться. – Мы не подделываем документы и не клонируем людей. – Его улыбка стала шире, как бы заверяя: «Все из перечисленного такие глупости, неужели вы могли подумать?». – Мы, с вашего позволения, делаем именно то, что обещаем. Меняем судьбу.

- Это как это? – В конец оторопел Петр Степанович.

- Сложно объяснить простым языком, да и не хочется превращать наш разговор в многочасовую лекцию. – Слова собеседника плавно вырулили с труднопроходимой трассы индивидуальных междометий на широкополосную магистраль привычного разговора. Было ясно, что речь эту он произносит часто, с чувством, толком, расстановкой. Словно отзываясь на мысли Петра Степановича, мужчина продолжил. – Всегда проще объяснить «на пальцах», не так ли? Рассмотрим аналогию. Ваша судьба как дорога, согласны? К примеру, конкретно ваша дорога идет по лесу. Травка, елочки, лишайник, грибы-ягоды. Все привычно, все надоело и замылило глаза. Что, если мы сменим декорации и пустим тропинку в горах.

- Я не сорвусь?

- О, об этом не беспокойтесь. Если риск и изменится, то лишь качественно, а не количественно. Конечно, в горах есть опасность упасть, но в лесу есть дикие звери. Не бывает судьбы без риска, мы лишь меняем его составляющую.

«Ничего не понимаю», - Петру Степановичу захотелось ущипнуть себя. Он совсем перестал воспринимать происходящее как реальность: «Какие горы? Какой лес? Что этот человек хочет от меня?». Ему казалось, что если он сейчас же не покинет шикарный кабинет хорошо одетого сумасшедшего, то останется здесь навсегда. «Если это способ выманить денег, то я отдам все, что есть, лишь бы уйти отсюда».

- Сейчас вы, должно быть, думаете, что я спятил. - Мужчина хихикнул. Его пальцы в очередной раз сделали круг по столу и сцепились в замок. «Шарлатан? Или все-таки сумасшедший?». – Но нет, то, о чем я вам толкую, реально, хоть и не зримо.

- И стоит бешеных денег… - подыграл Петр Степанович. «Все-таки мошенник!».

- Нет, нет, что вы. Мы же не обманщики, наживающиеся на легковерности других. Вся, хм, процедура будет стоить вам монетки любого достоинства. Ее вы отдадите птице. – Он кивнул в сторону попугая. – Когда-то давно был такой красивый способ гадания. Желающий узнать будущее доверял птице вытянуть записку с предсказанием. Нам показалось это символичным – слепой жребий выберет вашу новую судьбу…

В голове Петра Степановича все смешалось, лишь промелькнула скептическая мысль, мол, цыганки тоже не просят денег, лишь «позолотить ручку», а в результате хорошо, если в штанах останешься, все отдашь, до копейки. Птица меняет судьбу? Что за нелепое суеверие, особенно здесь, в недрах роскошного кабинета за хромированными дверями посреди современного города? Впрочем, мало ли, что приходит в голову эксцентричным богатеям, когда их одолевает скука? Он криво ухмыльнулся, встал, порывисто шаря по карманам (вот это будет номер, если мелочи не найдется) и протянул попугаю монетку. Яркая экзотическая птица цепко схватила подарок, затем перелетела с насеста к незаметному ящику в его основании, порылась в нем и вытянула клювом кусочек пластика, похожий на бирки новорожденных.

- Просто наденьте на руку и не снимайте первые несколько дней. Вот и все, Петр Степанович, счастливой вам новой жизни.

Прощание было скоротечным. Больше никто его не задерживал, не заставлял подписывать бумаги, скорее наоборот, и загадочный мужчина, и его секретарь, казалось, счастливы, что он вот-вот покинет офис. Даже молчаливый до этого попугай радостно проскрежетал: «До свидания!» и скосил на него глаз-бусину. Ошеломленный и растерянный, Петр Степанович послушно выполнил указание и покинул странное место. Лишь в мыслях не переставала биться тревога: «Где-то меня обманули! Обязательно обманули! Не бывает по-другому!».

- Развели как лоха! – Безапелляционно заявил Валера, сосед с верхнего этажа. В отличие от пожилого интеллигентного Петра Степановича, характер он имел тяжелый, склочный, посему жилось ему легче. Никто не хотел лишний раз связываться: начальство на ковер не вызывало, женщины долго не задерживались, иногда лишь по глупости или по причине алкогольного опьянения удовлетворяя природные потребности Валеры. Почему этот человек иногда приходил к нему «в гости», подолгу сидя на кухне, смоля одну за другой сигареты, и запивая их водочкой, Петр Степанович не знал. Должно быть, даже таким людям бывает одиноко и им нужен кто-то, кто будет внимательно выслушивать их рассказы «как должен жить настоящий мужик», приправленные анекдотами, скабрезностями и аксиомами в духе «кому должен я всем прощаю».

- Ты ведь ничего у них покупать не собирался. Тебя на понт взяли, копейку не за что, говоришь? Да у них там, таких как ты, сотня в день. Копейка к копейке и уже новая машина, да квартира. Ты, небось, эту копеечку попрошайке пожалел бы отдать, а тут птичке сунул, как миленький, еще и счастлив ушел. И за что? За смену судьбы, дырку от бублика! Вот я и говорю, развод это все!

- А если нет? – Робко предположил Петр Степанович. За последние несколько дней он заметил, что мир вокруг начал меняться. Люди в очереди улыбались. Солнце вышло из-за осенних туч и светило как-то ярче. Беспорядок в квартире больше не пугал своей обреченностью, скорее уж манил навести порядок. Включили холодную воду и отключили горячую с отоплением. В общем, что-то сдвинулось с мертвой точки, и даже Валера был подозрительно трезв еще вчера, ненадолго, правда.

- Ну, если ты веришь… - Сосед почесал в затылке и растерялся. – Ну, если сказки еще существуют. Слышь, а если так, то чью судьбу на твою поменяли?

- Не знаю. Просто номер и все. – Петр Степанович кивнул на пятизначные цифры на запястье. Снимать браслет ему было немного боязно, а вдруг вернется все, как было?

- М-да… Нет, я бы не рискнул так. Вдруг у этого «53578» судьба раком заболеть или в аварию попасть? - Петр Степанович нахмурился.

- Это ж с чего бы вдруг?

- А кто от своей судьбы, коль все хорошо и спокойно, отказываться будет? Говорю же, тебя нае… - И Валера завернул то самое слово, что вертелось на языке.

- У меня, например, все нормально было.

- А че ж отказался, если нормально?

- Да так. – Он вздохнул и глянул в окно. На улице стемнело, и один за другим зажигались желтые глаза фонарей. – Хотелось что-то поменять…

- Эх, рисковый ты человек! Знаешь ведь, «кому суждено сгореть, тот не утонет», а ты «поменять-поменять». – Валера махнул рукой и опрокинул рюмку. – Это что ж, теперь все, к чему с детства привык, как заново узнавать? Может, ты теперь плавать не умеешь, а?

- Я и не умел.

- Или тебе в карты везет, а, слышь, Петро, может ты теперь везунчик? О! А вдруг ты теперь гей? – Загоготал Валера, довольный собственной шуткой.

- Дурак ты. – Обиделся Петр Степанович, и задумался: «Что если и правда везет теперь? А в чем? Это ж надо все заново попробовать, все испытать. Надо, да. Как-нибудь завтра. Или с понедельника. Да. Нельзя же резко жизнь менять. Тут спешка ни к чему. Можно и Нового года дождаться, всего пару дней осталось».

За окном падал первый робкий снег.

Дареный воздух

С раннего утра хмурые тучи водили хороводы по небу, но обошлось. День предстоял солнечный, жаркий. Работы много, но что это за работа – сплошное удовольствие. Улыбка освятила лицо Петра Степановича, разгладила тяжелые морщины на лбу, начертила паутинку возле глаз и поспешно спряталась в усы. Словно испугалась, что может спугнуть чудо, то волшебное ощущение праздника, которое так редко посещает пожилого человека.

Солнце – опытный кузнец – едва выглянуло и тут же принялось за работу: усердно распалять пламя жаровни, раздувать угли ветряными мехами, согревать остывшую и отсыревшую за ночь землю. Теплый воздух подхватил обрывки газет и рекламных листовок, закружил их в водовороте, заиграл разноцветными флагами. Шаловливые ветряные пальчики надорвали край афиши, опрокинули пластиковую легкую посуду, поволокли ее вдоль газона. Дотянулись они и до легкой Ольгиной юбки, дернули подол вверх, обнажив стройные загорелые ноги. Девушка взвизгнула от неожиданности. Прижала ладони к коленям, опуская непослушный колокол одежды.

Улыбка-проказница вновь показалась на морщинистом лице.

- Возьмите.

Петр Степанович протянул руку – в сухом стариковском кулаке трепыхался, пойманный за хвост-нить, красный воздушный шарик. Еще десяток «хвостатых» разноцветным облаком зависли до поры до времени в другой руке - весь сегодняшний день пенсионеру предстояло искать им хозяев.

Ольга замерла, настороженно оценивая незнакомца. Вид Петр Степанович имел слегка потрепанный, но безобидный. Ветер разлохматил седые волосы, вытянул одинокую прядь и теперь забавлялся, заплетая немыслимые косы-паутины. От пожилого мужчины не пахло старостью: едкой смесью мочи, лекарств и усталости, наоборот! Задорная улыбка то и дело скакала солнечными зайчиками в посеревших с возрастом глазах.

- Сколько?

- Что вы, девушка, бесплатно, - заверил мужчина.

Ольга еще раз окинула его внимательным взглядом. Бесплатные подарки иногда обходятся ой, как недешево! Не зря же есть поверье никогда не поднимать монеты на дороге! Кто поручится, что с горстью мелочи не перетечет в карман чужое горе? Только глупый будет рисковать ради копейки, не зная наверняка.

Но в пожилом человеке не было затаенной злобы, черноты, Ольга была уверена. Хотя странно это, раздавать шарики бесплатно, когда покупатели найдутся. Ярмарки, подобно этой, для того и устраивают, чтобы на мелочах, сувенирах, да сладкой вате денег заработать.

Осторожно, опасаясь отпустить тонкую нить, Ольга приняла подарок. Не удержалась и все же спросила.

- Для чего вы это делаете?

Петр Степанович снова улыбнулся: солнечный зайчик с каплей затаенной грусти. Неспешно пожевал губами – усы смешно шевелились, будто живые – и ответил.

- Я радость свою хочу подарить, да только не умею. Пусть хоть так…

- Спасибо! – Ольга крепко стиснула нитку в кулаке, а затем рассмеялась и, кружась на месте, подпрыгивая, словно ребенок, двинулась дальше вдоль парковой дорожки. Красный воздушный шарик плясал над ее головой. – Спасибоооо!

Петр Степанович смотрел ей вслед, но слезы жглись, мешали, превращали девичью фигурку в пятна. Белое и красное на зеленом.

Куда пропадают носки.

Когда стали пропадать носки, терпение Петра Степановича кончилось. Нет, он не воздел руки к небу, не топал ногами, не кричал и даже (боже мой!) не матерился. Но предстояло что-то решать. Дальше так продолжаться не могло.

В эпоху окончательной микро- и нано-мизации науки, а значится, и полного исчезновения ее с глаз мирного обывателя, пышным цветом распустилась мистика. Да так, что пошла гулять не по селам и деревням, где раньше пряталась среди людей темных и несведущих. В город пошла, ничуть людей образованных не стесняясь. Массой брала, нахрапом, толпой магов и ворожей, ясновидцев, яснослышцев и прочих «ясно-слышь-ты-иди-сюда-а-то-карму-попорчу».

В таких условиях Петр Степанович видел себя оплотом, если не старых порядков, то хотя бы разума и адекватности. Поэтому стук на кухне и в коридоре воспринимал за шум соседей сверху, шуршание обоев за холодильником и шкафом списывал на усадку старого дома, а передвижение очков со стола на трюмо – на собственную память. И даже когда кот Васька замирал, уставившись в одну точку, словно увидел нечто, Петр Степанович был уверен: все дело в задумчивости, ну еще, быть может, в возрасте животного. Старый кот мог дремать стоя, с открытыми глазами, ну или мечтать о чем-то своем, кошачьем. В разумность животных (в определенных рамках) пенсионер верил больше, чем в духов или привидений.

Сначала пропали тапочки. Петр Степанович покряхтел-покряхтел, обползал на четвереньках комнату, заглядывая под кровать и шкаф: а ну как Васька вспомнил молодость, да загнал куда? Да и махнул рукой. Но носки! В панельном стареньком доме, в очередной раз ступая утром босыми ногами по холодному линолеуму, Петр Степанович был готов поверить во что угодно. Хоть в чертей, хоть в домовых, хоть в леших. Поверить-то одно, а что делать с безобразием?

Решено. Надо поспрашивать у Марьиванны, соседки. Кто, как не она поможет в беде старику? Мария Ивановна была женщиной оригинальной, не без странностей: всегда носила на голове шляпку с вуалью, перчатки. Несмотря на преклонный возраст соседки, Петр Степанович ни разу не видел ее в домашних тапочках – только на каблуках. Вид пожилая женщина имела кокетливый и слегка растерянный, жила на пенсию и тем, что сдавала вторую комнату чужим людям. Сейчас у Марьиванны квартировался весьма путный юноша, студент. Друзей – компаний и дам сердца к себе не водил, музыку громко не слушал, платил, правда, мало, зато исправно, и пенсионерка была им вполне довольна.

Кроме того, Марьиванна сама частенько поджидала Петра Степановича на площадке, чтобы спросить который час или почем сегодня хлеб, а то и вовсе поболтать о погоде. Значит, деликатному вопросу не удивится и не засмеет старого дурака.

- Марьиванна, голубушка. – Обратился к ней Петр Степанович, да с таким смущением и дрожью в голосе, что соседка разом вспомнила молодость, первые свидания и солдатика Юрочку. «И сердце рвется от любви на части…», шептал он на ушко стихи Ахматовой, выдавая за свои.

Краснея и сбиваясь, словно робкая барышня, Петр Степанович все же поведал старушке о своей пропаже. По счастью, исчезновение теплых носков (вкупе с тапочками, а также едва теплой батареей и месяцем ноябрь за окном) были признаны серьезной проблемой. Солдатик забылся.

- Вы, уважаемый Петр Степанович, замкнуто и постыло живете. Радио не слушаете, телевизор редко смотрите, - все книги да книги. Хоть бы вслух почитали. Скучно ему с вами. – Вздохнула старушка и поправила шляпку.

- Кому?

- Да знамо кому. Домовому вашему. Он за порядком следит, за вами присматривает, кота привечает, хозяйство в порядке содержит. А душа? Душой отдыхать после работы надобно. Ни тебе песен, ни частушек, ни разговоров за жизнь. Вот и задумал шутки шутить – всяко развлечение.

Пока старушка говорила, Петр Степанович несколько раз открыл рот, чтобы возразить, да и закрыл обратно. Не любил он спорить, и со своей стороны привык судить так, а кто знает, как со стороны нелюди видится? Ведь, правда, громких звуков он не одобрял, дома не шумел, пьяных песен не пел и передачи развлекательные не смотрел вовсе – новости только иногда. Гости к нему не ходили, родственники не заглядывали, а книги – что книги? Их молча читаешь. Скучно, значит?

Порылся Петр Степанович в тумбочке и откопал в стариковском барахле колоду карт. Колода старая, множеством рук промасленная и временем крапленая – где порвалось, где загнулось – много не наиграешь, да и не с кем.

- Уж не обессудь. – Покрутился пенсионер вокруг холодильника, да и оставил за ним колоду. Чай, домовичок хоть пасьянсы пораскладывает. А вечером приволок от соседа-студента старый кассетный магнитофон с радио: молодежи уже без надобности, у них все цифровым стало, и видео, и фото, и музыка, а ему в самый раз. Поставил на кухне, теперь иногда включает – а коли забудет, так нет-нет, да и послышится с кухни треск да шум. Зафырчит приемник, забулькает – домовой волну ловит. Пусть тешится.

А носки нашлись. Все как один под кроватью оказались, бережно по парам разложены, и тапочки рядом – спасибо, хозяин, уважил.

Некромант

Когда луна – кокетка шаловливо подмигнула миру: «Пора» и снова спрятала свой взор за ресницами туч, Петр Степанович неуверенно поднялся. Огладил ладонями старенький, но добротный твидовый костюм. Поправил поредевшую шевелюру. И осмотрелся по сторонам.

Общество подобралось под стать – как в лучших домах Лондону и Парижу. Все дамы в кринолинах и шелках. Те, что постарше – в нарядах, выдержанных в темной цветовой гамме, как и положено по возрасту. Девицы помладше – в облаках воздушного и легкомысленного тюля. Мужчины сплошь в строгих костюмах, фраках или тройках.

Нет, была, конечно, и челядь, одетая во что попало, но она благоразумно держалась в тени. А особо любопытные, но не одетые, высовывались «в свет» ровно настолько, насколько позволяли приличия. То есть до подбородка, а то и до уровня глаз.

Петр Степанович робко потоптался на месте. Словно в его силах утрамбовать свежую землю, вопиюще-неприлично торчащую кое-где рыхлыми комками. И пошел знакомиться.

- Здравствуйте. Петр Степанович. Очень приятно. Взаимно. Очень рад. Да-да, возможно раньше виделись.

Желающих поручкаться с новеньким нашлось немало. Не то, чтобы окружающим была интересна история жизни старого пенсионера – ну что, что интересного он может рассказать о себе? Новые люди и так прибывают ежедневно: место бойкое, популярное. Но сегодня день выдался скучный. Петр Степанович был один, и эта ночь стала его бенефисом.

- Добро пожаловать в нашу скромную обитель. – В этой фразе было все: мягкая властность, нега, ленца пресыщенности и мимолетное внимание к серой персоне. Хорошо поставленный театральный голос принадлежал полной даме в заслуженном возрасте. И уж, конечно, за спиной дамы возвышался роскошный монумент, почти полностью укрытый пафосными венками.

«Известная поэтесса», - напряг память Петр Степанович, вымученно улыбнулся и облобызал руку дамы. Группа колоритных братков, по соседству с не менее монументальным надгробием, хохотнула и облобызала, в свою очередь, самого Петра Степановича. Молодая девица повторила жест пафосной поэтессы, но зарделась от собственной смелости и резко выдернула ладонь, неуклюже шлепнув старика по губам.

Народу было много. Из некоторых могил выходило по несколько человек. Захоронения напоминали скорее не коммуналку, а слоеный пирог. Верхний слой составляли свежие, знакомые лица, полные сил и энергии. Еще вчера Петр Степанович видел пожилую женщину в магазине, а молодого человека на остановке. Начинка являла миру странный контраст бальных платьев и серых невзрачных костюмов советского образца на людях вовсе незнакомых. Нижний же слой «пирога» взирал на Петра Степановича мутными, едва выглядывающими из-под земли, глазами.

Знакомство плавно перетекло в монолог – биографию, сродни церковной исповеди, когда со стороны будки сторожа осторожно, а оттого жалобно, забрехала собака. Самые пугливые и молодые быстро поныряли по «домам», а прочие, вроде известной поэтессы, вовсе не торопились скрываться. Петр Степанович, слегка раздосадованный, остался на месте. Луч фонарика мазнул по нему и прошел мимо. Между памятниками скользнула осторожная тень.

- Гадостные некроманты, - процедила сквозь зубы бабка в платке. – Ходють и ходють. Разбрелись по земле крещеной, расплодились. Так ведь мало им почивших мучить, - еще и в культ возвели делишки, охальники! Эки, твари? В книжонках все заполонили, героями себя строят. В былинах и сказках все напрочь переиначили. – Бабка ловко сплюнула и перекрестилась. – И ведь, подиж ты, плодятся не переставая!

Тем временем молодой парень уверенно расставил черные свечи на нарисованную мелом пентаграмму и запел – заныл что-то тревожно-бормочущее. Окружающие поежились, как от ледяного ветра.

- Эй, ты! – Вскричал Петр Степанович, осознавая, что парень вознамерился читать ритуал над его, свежей могилой. – Эй! Ты что творишь, пакостник?! Мне что же, и после смерти отдохнуть не дадут? А?

Парень, конечно, его не слышал и продолжал бормотание. Голос становился все громче и безапелляционнее.

- Я имею полное право! Я свое уже отработал и ушел на покой! – Топал ногами и уже почти плакал Петр Степанович. – У меня справка есть! Не имеете права! Не…

Но безжалостная, невидимая рука уже вцепилась в твидовую ткань брючины и потащила туда, в темный провал земляных недр. Туда, чтобы, словно пинком под зад, снова вытолкнуть старое тело в беспокойный мир живых.

- Вот ироды! – Бабка цыкнула зубом. – Никакой на них управы.

Праздник к нам приходит

Идея покататься на колесе обозрения пришла к Степанычу не просто так, а после просмотра «Ледникового периода». Или «Танцев на льду». Или «Льда со звездами». Или как там называются эти покатушки, которые на всех каналах? В общем, вы поняли.

Почему именно на колесе обозрения? Должно быть, из-за рода деятельности. Кто на тракторе всю жизнь отпахал – о тракторе в ответственный момент и вспомнит. Вот хлопнет стопку водки, посмотрит на улыбающееся лицо ведущего, в ответ на его «вот это талант!» фыркнет невразумительно, а затем огурчиком похрустит, колбаску прожует и непременно вспомнит: «Да фигня эти ваши коньки! Вот я на тракторе как-то раз, да в половодье, такое отчебучил…».

Степаныч заведовал аттракционами: карусель с парнокопытными, качели лодочкой, чашки, с которых приходилось сгонять бомжеватого вида алкашей, горка и оно, колесо ентое - гордость и краса провинциального города N. По бумагам Степаныч вроде как инженер-механик, на деле больше сторож и дворник. Кнопочку нажать, винтик подкрутить, бутылки собрать, дорожку подмести - много ума не надо. Чай не столица, Парк культуры и отдыха, а всего лишь «комплекс развлекательных мероприятий» близ супермаркета в бывшем кинотеатре «Садко». С центрального входа продукты, с бокового – стройматериалы, а чтоб детишки не мешали родителям тратить деньги – качели энти построили. Облагораживает.

Доволен Степаныч, хорошая работа, не пыльная. Радость, опять же, детский смех. Мало кто на такой работе долго продержится, кого детское веселье раздражает. День посидишь, поулыбаешься, второй, третий, улыбка-то все сильнее натянута, к лицу приклеена, да и сбежишь куда потише.

Степаныч детей любил. Своих у него, правда, не было, да и прожил он всю жизнь бобылем. Потому вечером, как темнело, домой не торопился – телевизор-то можно и в будке глянуть. Там же и здоровье поправить, нервишки подлечить, поговорить с диктором передачи задушевно. Пил одним словом, Степаныч, но в меру.

Подступы Новогоднего празднества, как сейчас модно выражаться, «канун», застали его за энтим самым занятием. По телевизору Новый год. Лица все знакомые, от канала к каналу двоятся, троятся, не поймешь, то ли лишнего хватил, то ли так и задумано. Мишура сует, одним словом.

А тут эти покатушки. И так криво на него ведущий глянул. С вызовом глянул, зубами белыми оскалился, хитрым глазом подмигнул, мол, не выйдет у тебя ничего, Степаныч!

Ну, это мы еще посмотрим!

Сегодня все было против Степаныча – земля шаталась, шнурки на ботинках развязались и, бестии, пеленали ноги. Рычажки-кнопочки под руку и те норовили прыгнуть ненужные, а нужные убегали прочь. Но разве могут такие мелочи остановить исконно русского мужика в деле праведном, еще в сказках воспетом? Себя, то бишь, показать. Не бывать тому!

Запустил Степаныч механизм, приловчился и закинул грузное тело в расшатанную кабинку. Заскрипела техника, заурчала двигателем. Понесла Степаныча в небо черное, звездами и фейерверками освещаемое. Грохотом петард, боем курантов и выстрелами шампанского сопровождалась главная победа человека над разумом. Это потом будут крики зав.персонала, статья в газете и задушевные разговоры с милицией, а может и вовсе не будет их, кто знает? А сейчас…

Сейчас он смотрел на город, озаренный светом уличных огней и вспышками ракетниц. Город, где прошла вся его жизнь, шумная и скрипучая, веселая и древняя, как колесо обозрения. Смотрел и кричал во все горло с высоты: «И все-таки она вертится!».