Чудеса на белом свете

Глава 1

Каждый раз, когда в конюшне Михаила Иларионовича раздавался тихий, жалобный писк новорождённого жеребёнка, у Елизаветы Бакумовны невольно сжималось сердце.

Великое подворье, крепкие избы, сытые коровы — казалось бы, живи да радуйся, но ихю конное дело не спорилось. Жеребята рождались ладными, тонконогими, с большими влажными глазами, но едва успевали встать на копытца, как жизнь начинала из начала уходить, словно сквозь пальцы.

Михаил Иларионович от этой беды совсем почернел лицом. Он часами молча сидел на конюшенном пороге, крутил в мозолистых руках сыромятную уздечку и только хмурился, когда жена пыталась утешить его горе.

Беда возвращалась каждую весну. В один из таких тоскливых вечеров, когда последний из жеребят угас к полудню, на Елизавету Бакумовну навалилась свинцовая, глухая усталость. Наплакавшись вволю, она вышла на крыльцо глотнуть прохладного воздуха. Она прислонилась разгорячённым лбом к резному столбу, поджала под себя подол юбки и прикрыла глаза. То ли сон подкрался незаметно, словно соседский кот, то ли от изнеможения почудилось — сквозь монотонный шум вечернего сверчка пробился странный звук. Сверху, прямо с соломенной крыши, донеслось тихое, шуршание, похожее на смех листьев. Елизавета Бакумовна с трудом приоткрыла тяжёлые веки и охнула. На самом краю крыши, весело болтая в воздухе, покачивались две маленькие ножки, обутые в плетёные лыковые лапоточки. Самого хозяина разглядеть в сумерках не получалось — над ногами дрожала лишь смутная, серая тень, сливавшаяся с вечерним небом.

— Что, Бакумовна, опять слезами лавки моешь? — раздался тоненький, звенящий, словно лесной ручеёк, голосок. — Не печалься, покупай жеребенка, уж этот-то выживет, моим словом тебе клянусь. Женщина даже испугаться не успела, когда ень легонько ухнула, соскользнула вниз и растворилась в тумане. Лизонька встряхнула головой, прогоняя наваждение, но тут же охнула: в кармане её холщового фартука исчезла последняя серебряная монетка, припрятанная на скорую ярмарку.

Купив лошадёнка, Елизавета Бакумовна упрямо взялась за дело. Сердце её истосковалось по живой душе в загоне. Каждое утро она заваривала ему пахучее, сладкое сено с отрубями, по капле цедила тёплое козье молоко прямо в сухую пасть, а в холодные ночи укрывала своим старым, пропахшим дымом тулупом. Ласково звала его Пегашеком, часами нашёптывая в мягкое ушко тёплые слова. День за днём, незаметно для всех, случилось то, во что Михаил Иларионович уже не верил. Пегий перерос свою хилость. Лошадиные бока округлились, шерсть на солнце заиграла чистым атласом, а копыта застучали по двору звонко, сыто и уверенно. К трём годам Пегаш превратился в такого статного, могучего красавца, что соседи, проезжая мимо их забора, завистливо придерживали лошадей. Он стал для пожилой пары верным помощником: возил тяжёлые возы с сеном так легко, словно это были охапки хвороста, и понимал Елизавету Бакумовну, казалось , с полуслова.

Прошло лето.

В одно из августовских утренников, когда ночь ещё не успела уступить место рассвету, а над землёй стоял густой, сизый туман, Елизавета Бакумовна поднялась до первых петухов. Накинув шаль, она тихонько вышла во двор, чтобы выпустить коня на росу. Пройдя к загону, она так и замерла на месте, прижав ладони к груди. Пегаш стоял посреди левады совершенно смирно, блаженно вытянув шею и прикрыв от удовольствия глаза. Вся его длинная шелковистая грива была разделена на тонкие прядки и искусно заплетена в десятки крошечных, аккуратных косичек — волосок к волоску. А на широкой, сильной спине коня, у самой холки, устроился крошечный зверёк.

Это была ласка, белая-белая, словно первый чистый снег. Она быстро и суетливо перебирала крошечными розовыми лапками, нежно перебирала шерстинки и ласково поглаживала Пегаша, будто расчёсывала его дорогим гребешком. Конь только тихонько фыркал, пуская пар в утреннюю прохладу. Заметив хозяйку, ласка на секунду замерла. Две чёрные, как бусинки, капли-глазки блеснули из тумана, ушки навострились, но зверёк не прыгнул в траву и не спрятался.

Постояв так с минуту другую, женщина тепло улыбнулась и тихонько, на цыпочках, пошла обратно к избе, чтобы не спугнуть это хрупкое утреннее таинство.

С тех пор на подворье Михаила Илларионовича и Елизаветы Бакумовны воцарился уютный покой. Конь и его жеребята больше никогда не болели, закрома всегда ломились от зерна, а в конюшне, под присмотром маленькой белой ласки, всегда царили порядок и верная, тихая дружба.