Что морю принадлежит

Глава 1

Это нонеча, что ни день, поет море голосами канареечными — идут себе к устьям вельможных рек белухи. Идут детенышей рожать, черненьких, серых, туда, где пресная вода с соленой сливается, смешивается — где и рыбы побольше, и дно поудобнее, вылощено блесковитыми речными водами, солнышком на отмелях прогретое.

Идут белухи в устья рек, фьорды да заливы, там детки их на свет и появляются. А приходит время деткам своих детей родить — чу, они тут как тут. Только туда пойдут, где сами родились. Вот дела!

Теперь-то вольно гуляет белуха — не бьют ее китобои, дак только если со льда копьем дальний чукча возьмет, как в давние времена. Заповедный теперь зверь белуха, так-то. Раньше то ли лопари, то ли шведы, то ли новгородцы, то ли даже хранцузы наехали и пробовали белого кита Студеного моря нашего, Море-окияна Гандвика, брать. А не вышло.

А поморы, что раньше белух били, завсегда знатной добычей считали. Считали, пока одна притча не приключилась.

***

Прибилась раз в деревню крошечная девочка, сиротка, едва ходить научилась. Волосики черные, глаза как летнее небо, а кожа — точно лепесток белой лилии. В камнях у моря люди нашли — лепечет так, что не поймешь... как только выжила, откуда только взялась...

Приютила ее старая женщина Февронья, вдова рыбацкая. Приютила, имя дала — Найда, «найденная» стало быть, стала растить как свою дочь, ремеслу да рукоделию учить, говорить толком, по-русски, дак. Девчушка оказалась смышленая, во всем дельная.

По соседству зажиточный двор был — большая семья, все чин чином, старики сказки рассказывают, на лавочке сидят; муж с женой хозяйство ведут — на жене дом да скот, на муже карбас да морской промысел. Три сына у них — один другого статнее. Евсей, Киприян да Северьян.

Все трое на Найду заглядывались, как она в возраст вошла. Всем троим девушка была по нраву — и необычная, и скромная, в хижинке бедной расцвела, но всему обучилась, что руками делать нужно, а еще рослая сделалась — выше других невест, что в деревне были. Пока росла, волосы ее из темненьких белыми сделались, как, стало быть, жеребенок мезенский сперва темный, а затем в свою масть природную входит. Заметная, но на праздниках да величаниях тихая, молчаливая, в стороне стоит. Место свое знает, голубыми глазами и белыми волосами льняными не похваляется.

Такая мужу перечить не будет, век благодарить станет, что в жены взял, в люди бесприданницу без рода-племени вывел.

Только родители братьев не любили чужачку. Невзгоды она накличет, говаривали. Пусть бы ей так и вековать на краю деревни в бедной зимоваленке Февроньи, а как помрет старая, сделаться знахаркой, что со всякими духами знается. Негоже такой мужниной женой становится, в дом свою беду чужеземную нести. Почем знать, как она одна в камнях на берегу оказалась, потерялась или в море ее выкинули, а почто такую кроху губить было?.. Нет, нечистое тут дело.

Подошло время сыновьям жениться, дома свои обустраивать, карбасы да лодьи ладить. Надобно чтобы дома хозяйка была, одежду шила, еду готовила, хозяйство вела.

Пришли сам-трое к отцу с матушкой, говорят — так мол, присмотрели мы в деревне трех девушек, Агриппку, Маланью да Найду. Благословите!

Мать заупрямилась.

— Всех невест ваших испытаю, кто негодная будет, той не место в доме, — говорит. — Первоначально пусть улов, что отец привез, на три части поделят, напластают да посолят — а я уж посмотрю, как они с ножами управляются, как рыбу тешут!

Пришли все три девушки к причалу, улов разделили и разошлись. На тот день пришли снова — все управились, и иноземка тож. Пермской соли взяла, куски ровные, один к одному, хребтин не видать, рыба плотно уложена — можно так есть, можно на холод ставить.

И еще испытания выпало девицам — грибов набрать, да чтобы ни одного червяка не попало, и в сенях заквасить; да ягод разных — на зимние взвары насушить. Все три не посрамились, так-то; и иноземка старается, не отстает.

Что делать, что делать, дак.

Позвала мать Северина и говорит ему:

— Справилась твоя Найда со всеми делами, а не лежит мое сердце материнское к ней. Знаю, что ты больше других братьев к ней душой тянешься, а не могу согласиться. Никому ее не пожелаю. Слишком уж она тихая, ладная, все-то у нее спорится, а не смеется, не улыбается...

— Мстится мне, что она от свеев али мурманов, — Северин речет. — Варяжская она дева, им-то развеселыми быть и не положено. Небось, потеряли ее в море батюшка с матушкой. Приму ее какая есть и Февронье место у печи дам, дряхлая она уже. Не беспокойся, матушка, благослови — ты сама испытания назначила, и все девицы его и прошли, Найда тож. Свое же слово не нарушай!

Вздохнула мать. Что делать, что делать-то, слово и впрямь было сказано.

— Каждому кулику свое болото, — вздохнула. — Вот бы Найду твою ее свеи-то и забрали бы отсель.

Давши слово, держись, а не давши — крепись.

Как сговорились с семьями девушек, как пришел первый престольный день — так и повенчались все три брата. Северин Найду взял.

Прошло короткое жаркое лето, ушла кусачая мошка. Раскрасились желтым и алым мхи, повисли парусами низкие тучи. Разыгрались осенние ветры лютые. Полетели над деревней птицы в теплые страны. Туманы встали плотно, что ножом режь; а там и первое сребро на землю легло.

Вот и залом, лов рыбы осенний, закончился, братья-то с отцом немало напасли: была бы рыба, а хлеб-то будет, поморы говорят. Почитай, вчетвером они теперь артель, карбас за карбасом струнками ходят.

Так и зиму пережили, и весна уж близится. Льды ломаются, скоро снова на воду.

Спрашивает мать Северина:

— Что твоя Найда? Как живется своим домом?

Отвечает Северин:

— Красивая она, все, что надо, делает, справно, быстро, а все как солнышко над нашей соленой водой, красиво, да холодно, будто мыслями она не здесь где-то, а в дальних своих странах. Только радости — поет, как соловушка, но лишь когда попрошу или когда думает, что никого рядом нет. На сносях она теперь.

— Дети к радости, — мать молвит. — Да только все равно чую — не будет тебе с ней счастья, как у людей. Не ту ты жизнь с ней проживешь, какую сердце материнское желает.

На том и разошлись.

Ох, дуют, дуют холодные ветры над Белым морем, несут позднюю поземку, кровь людей леденят, полыньи студят... весна пришла. Грозная, длинная.

Вскрылось Море-окиян, взбугрилось черными волнами.

Тут и пришло время к тоням отправляться, снасти ладить, заледку ловить.

Пошли отец да три сына в море.

Как пошли, да так и вернулись — отец и Евсей с Киприяном.

А Северина-то и нет. Взяло его море, пеной обняло и с карбаса утащило...

Закричала мать чайкой, но что поделать — море Белое таково, характер у него ледовитый, студеный. И не отребье всякое, а иногда и лучших прибирает-то — и слова ему не сказать поперек, дак. Найде в вину не поставить, а было бы сердцу легче, коли был бы виноватый...

Найда же молча выслушала, что ей старшие говорят. Чтобы со старой Февроньей шла в братов дом приживать, к Евсею или Киприяну. Кивнула, но не заторопилась. Ушла в Северинов дом покамест.

Дома у огня села и Февронье говорит:

— Матушенька, что сделать мне, чтобы мужа моего домой вернуть? Каким богам молится? Чует мое сердце, что жив Северин.

Февронья отвечает:

— Мне, дочу, уж пора. Долго живу я на свете, а так скажу тебе — ягабовна я, дочка Бабы-Яги. Крест ты, гляжу, носишь, Николаю Чудотворцу молишься, как научили. Да только тебе такие моления не впрок. Не христианского корня ты девка. Путь тебе токма к бабке, к Яге. Она научит, как Северина вызволить. Да не медли, хоть и май, шипша с ветром идет, погода к буре вскорь переменится...

Сказала так — да и померла.

Ни слезинки у Найды не упало с ресниц; гроб да саван, по поморским традициям, давно себе Февронья сладила, а стало быть, и похоронена будет чин по чину. Поцеловала мачеху в лоб, да и пошла, как была, прямо в лес, в чащу, лишь шубейку на плечи кинула.

Идет, не спит, не ест, Ягу ищет.

По камням, по мхам да лишайникам, по снеговым останцам в лощинках дошла Найда до верхового болота.

Там дом — не дом, нора — не нора, жилье. И тонкая струйка дыма вьется, стало быть, печь топится.

Заскрипел кусок коры, что вход пригораживал, выползла на свет Яга.

Поклонилась Найда в земельку, поясной поклон отвесила.

— Померла твоя дочь, та ягабовна, что Февроньей называли, — говорит. — А я Найда. Приютила она меня маленькой, речи обучила, замуж выдала.

Молча Яга щурится, ждет.

— А теперь муж мой любимый, Северин, в море сгинул, — Найда продолжает. — Помоги, бабушко, совет дай, как вернуть его!

— Как не помочь тебе, раз Февронья перед смертью ко мне послала. Наказы такие нарушать никому не по чину. А ну-ко, дитятко, показывай, чем богата, — Баба-Яга заговорила, как старая ель скрипит. — Что в карманах носишь, чем похвалишься?

Вынула Найда все подарки Северина — золотое колечко, гребешок с перламутром да сладкий леденец с ярмарки, сахарный, красный. Все Яге подала.

— Небогато, — ведунья косматая смеется, в платок кутается. — Ну да ладно. Вот тебе совет, какой просишь. Ступай к тони, откуда на лов твой муж вышел. Расчеши там волосы этим гребнем, съешь леденец и кольцо в воду кинь. И сама в воду ступай, да поспешай, не плошай. Обратишься ты морской девой. Мужа ищи, как разыщешь — домой его ворочай. А чтобы ты обратно человеком сделалась, должен он тебя признать и на руках на берег вынести. А не сделает так — не обессудь, жить тебе и дальше в море.

Кивнула Найда и пошла себе прямо к тони.

Не близкие это концы. Истоптались кожаные поршни, изорвались они в клочья. Идет, не думает, что ищут ее, тревожатся — торопиться скорее до берега добраться.

Дошла. За камнями схоронилась, а как никого на берегу не стало — вышла и сделала, в точь как Яга велела.

И обратилась она в белого кита — белуху. Ударила могучим хвостом, ушла ко дну — да и поплыла стремительно туда, куда за перезимовавшей семгой на заледку отец с сыновьями ходили.

Плывет — вода ее обнимает, точно руками. Пузырьки как искры, брызжут — переливаются! Вода прозрачная, смотришь вниз — голова бы закружилась, да не кружится голова у китов! Хорошо тут Найде, вольно!

Долго ли, коротко ли — привело сердце Найды ее на каменистый островок. Вот и Северин у воды лежит — закрутило его, заморочило море, с карбаса сдернуло, на дальний берег кинуло... Никак ему тут в себя не прийти, почитай, холодеет уже.

А Найда все течения кожей чувствует. Разговоры других белух слушает. Речь их понимает. Смотри, кто приплыл, говорят! Никак, человек? Или наша, от дальних берегов? Потопим или поможем?.. Играют белухи, щелкают, пузыри пускают. Весело им.

Найда рыло из воды высунула, за ногу Северина потянула. В воде перехватила поудобнее да и потащила домой что было сил. До тони добралась — будто белая молния сверкнула. Вытолкала Северина на берег и ждет. Думает, подскажет ему сердце, что не просто она белый кит морской, а жена его венчаная.

Медленно очнулся парень, глядь — он в родных местах! Вот и мысок прибрежный, и устьице реки, и заимки рыбацкие, и костровища...

Встал на ноги, и сноровился было домой бежать. Да тут у него за спиной засвистело, запищало — точно канарейка поет. И голос вроде как знакомый!

Повернулся — у берега, у камней белуха поет-стрекочет, да так, как он не слыхал никогда. Подошел ближе. Песенка такая, что за душу его берет.

Ластится белуха, точно на ручки просится. На мель выплыла, улыбается, рылом о ноги трется, а брюхом о дно, почти что на берег вылезла...

Что за чудо?

— Ты меня спасла? — Северин спрашивает.

Поет белуха!

— Ну спасибо тебе! — и земной поклон отбил. — Обещаю твой народ никогда не трогать, китов не промышлять. Обет такой дам.

Поет белуха, свистит!

Поклонился Северин еще раз и бегом домой, к любимой жене, к отцу с матерью да братушкам.

Свистнула белуха в последний раз и в море ушла. Туда, где водный народ в течениях морских резвился.

...Узнав, что жена его бесследно пропала, слег Северин. Долго болел; всем святым за него свечи ставили, христианским богам молились. Мать птицей чайкой кричала, от радости и от горя разом. Чудесным образом спасся сын, да на себя не похож сделался...

Пришел в себя токма к июлю. Худой, лицом черный.

Через силу потащился к тони, где от смерти его кит спас. Пришел, в одежду кутается, от слабости трясется. На мысе сел, в воду смотрит.

Глядь, а тут белуха из моря выплывает — а подле нее черный белушонок новорожденный.

Смотрит-смотрит Северин... глаза у белухи голубые, как летнее небо, а кожа — лепестки белой лилии. И глядит белуха ему в глаза, не отрывается. Подплыла ближе — а на рыле у нее колечко золотое лежит. Нашла, стало быть, колечко-то, бережет.

— Найда! — ахнул Северин. В воду бросился и давай обнимать жену и доченьку. Свистит ему Найда, поет, птичкой чирикает, ластится...

— Как же я не признал тебя, люблю же всем сердцем! — Северин сокрушается. Колечко взял, на шнур надел, на шею себе повесил. — Как же мне вернуть тебя, женушка?..

Но кто ему про Ягу-то подскажет, кто дороженьку покажет. Оплошал ты, Северин, упустил время.

Раз — и пошли киты горизонтом. Пересвистываются канарейками, переняли у Найды песни ее. Зовут чужестранку с собой, играют, пузыри пускают. Пора, мол, подальше от людей, от острог и сетей, в вольное море.

Поглядела Найда еще раз на мужа любимого — да и уплыла за своими.

Мыкался Северин, помощи искал, знахарей навещал, шаманов вепских да саамских. Никто не указал ему, как Найду вернуть. Никто дороги в море-окиян к морскому народу не ведал.

Так на Соловки и ушел он, постриг принял и начал Христу да Николаю Чудотворцу молиться, прощения просить за незрячесть и милости великой — чтобы быть снова с Найдой, в этой яви или где в ином мире.

А поморы белух боятся начали — стали среди них такие попадаться, что почти по-человечьи говорят, песни поют, в воду кличут. Могут и карбас, и лодью всякую потопить, шалят, раскачивают судна рыбацкие — мстят морякам за праматерь свою, которую муж не признал и на берег не вынес.

Да и охотится на них, как на промысловых, поморы перестали — что, в самом деле, в окияне рыбы мало?.. Как бы вроде и просто так бить белух перестали, а не просто — знают теперь секрет поморы, не хотят душегубцами быть. Белухи-то — не просто киты. Они люди моря.

А много лет спустя на заброшенную ужо тоню прибрел старый-старый монах с бородой до самого пояса, с посохом, в колпаке, все чин по чину. Понял, стало быть, Северин, что дни его заканчиваются, и лишь одно дело осталось. Сел на мысе, на воду смотрит. Смотрит, как молодая белуха детеныша принесла и кормит его. Близ берега, далеко не уплывает.

Найда то, или не Найда, кто разберет. А может, его внучка али правнучка.

Встал, перекрестился в последний раз, да и пошел в воду. Надобно ж колечко Найдино вернуть, что у него на шее рядом с крестиком простым все эти годы и висело.

Сжалились тут христианские святые над Северином, вняли молениям его. Только белая спина в пене морской мелькнула...

Колпак, тулуп да посох позже нашли, а более ничего.

И неведомо поморам, то ли в море Северин к семье своей белухой уплыл, то ли просто тело его на дно морское кануло и пропало. Разное люди говаривали, дак говори не говори, все одно — нет старца, монаха Северина на этой земле более.

Что море взяло — то морю принадлежит.