Червлёная горлица

1

Есть судьбы, что во времени теряются, а есть такие, что в сказки обращаются.

Эту сказку в нашем селе каждый знает с детства. Ходит она из уст в уста, от деда внуку какой уж век. Вот теперь я вам рассказываю.

В одну из длинных предзимних ночей в столичном посаде у одного ремесленника родилась дочь. За прядки, что пламенели на свету, нарекли её по-стародавнему Агнией. Души не чаяли в ней отец и мать, да только недолго радоваться пришлось. Нагрянула страшная хворь, выкосила столицу, посад с окрестностями, и забрала у Агнии родителей. Осталась сирота у вдовой бабки — отцовой матери.

Бабка Марфа всю жизнь мастерила и продавала глиняные горшки, за что соседи прозвали её Горшечницей. А потом это прозвание и к внучке прилепилось. Когда Агния чуток подросла, бабка Марфа научила её своему ремеслу, и стала Агния помогать: она горшки лепила, а бабка Марфа возила на торг. Нрав у старой вдовицы был сухой, редко дожидалась маленькая внучка ласки, чаще наставления да упрёки получала, потому и росла молчаливой да покладистой. Длиннорукая, нескладная, с толстенной косой, кажущейся чужой и непомерной на худющем теле, вечно в глине с ног до головы. С раннего утра на хозяйстве, присесть некогда, и так до вечера, а вечером дел не меньше: готовые горшки на торг надобно собрать да за новые приниматься. Спорилась работа в её проворных руках, добротный выходил товар.

Но кроме горшков и крынок любила Агния мастерить из остатков глины маленьких игрушечных птичек — петушков и утиц, тетёрок и горлиц. Бывало, усядется у лучины, затянет тихонько песенку, старательно вылепливая каждое пёрышко, и никого вокруг себя не замечает — зови, старая Марфа, не дозовись! А однажды Агния раздобыла где-то краски, и стали серые птички пёстрыми, одна краше другой. Особенно вышла одна горлица — маленькая, но с гордой круглой грудкой и пышным хвостом, на неё Агния ни нарадоваться, ни наглядеться не могла. Покрасила Агния её в цвет червонный, крылья и хвост сделала пёстрыми, с охровой окантовкой, и поставила на самое видное место — и затмила собой эта малютка всех петушков и тетёрочек.

Бабка Марфа внучкиных птичек считала детской забавой до той поры, пока их стало едва ли не больше, чем горшков. Спохватилась: мол, хватит на пустое дело глину зря переводить, но Агния упёрлась. Заспорили. Тогда Марфа сказала:

— Снесу на торг — вдруг людям понравятся? И коль раскупят, так и быть, будешь лепить и дальше, — пообещала она, — но коли воротится хоть одна домой — забаву сию бросишь, не то сама всех расколю!

Что поделать? Согласилась Агния. Сложила в узелок своих подопечных, а впёред всех горличку любимую, и осталась дома ждать.

Под вечер воротилась бабка Марфа домой с пустыми мешками да полной сумой. Уставшая, но довольная! Всё распродала, и птичек тоже. А уж как обрадовалась Агния!

— Ты не шибко радуйся, — вдруг сказала бабка Марфа, — птичек твоих так никто и не взял бы, если б не один мужик. Скупил, видать, из жалости, за бесценок своим ребятишкам. Правда, вот эту не взял — сказал, шибко на чёрта похожа, — и вытряхнула из мешка горличку.

Подняла Агния свою любимицу, спрятала за пазуху и сглотнула застрявшие в горле слёзы. Но что поделать, уговор есть уговор! — и зареклась птичек лепить.

Шло время. Тощая нескладёха превратилась в ладную, белолицую красавицу. Правда, красоты своей она не знала — не было матери лелеющей, которая бы премудростям женским да умению красотой пользоваться научила. Бабка Марфа считала, что девка с возрастом сама всему научится, и всё больше о приданом пеклась. С горшков да кувшинов она немного имела, но кое-какое приданое внучке наскребла, правда, не шибко заманчивое. Потому, хотя и не держала девку под замками, всё ж наказывала ухо с парнями держать востро, не блазниться речами сладкими да «очами огневыми» и не красоваться перед ними лишний раз. Самой же Агнии вовсе не было охоты перед парнями красоваться — хоть те и заглядывались на неё, да ни один сердца не трогал.

Только жизнь по-своему дорожки плетёт.

Стояла осень. Светало. Неторопливо просыпался посад. Зажигались в избах огоньки, хозяйки принимались за работу. В избе Марфы Горшечницы пахло вчерашними щами и обожжённой глиной. В углу у образов мерцала лампадка, под лавкой скреблась мышь. Умывшись над кадушкой да поклонившись святым, Агния тоже принялась хозяйничать. Сама бабка Марфа, кряхтя, завозилась на печи — всю ночь у ней суставы ломило, и теперь не отпускала ноющая боль — попыталась было подняться, да чуть с полатей не свалилась. Агния кинулась на помощь. Кое-как спустилась старуха, тяжело заскрипели под её ногами половицы.

— Нездоровится мне что-то… — выдохнула она и грузно опустилась на лавку у стены. — Видать, внучка, сегодня тебе придётся на торг вместо меня идти.

— Хорошо, бабушка, схожу.

— Гляди во все глаза: увидала, кто одет побогаче — громче зазывай да всё хвали, хвали. И деньги считай внимательно. Сама не обманывай и себя в обиду не давай. Поняла?

— Поняла, бабушка.

— Ну, тогда ступай с Богом.

После дня Покрова злее стал старик мороз и минувшей ночью разодел природу в сверкающий наряд. Завязала Агния потуже тёплый платок, а за пазуху горличку свою червлёную спрятала — с ней, почему-то не так страшно было, — взяла мешок с горшками и пошла.

Всё тише с утра на торгу, зато к полудню, как потеплеет, наводнится он разномастными людьми, и торговля поживей пойдёт. Но то ли горшки сегодня никому не были нужны, то ли чёрт пошутить решил, только не задались у Агнии дела. Как ни старалась она, как ни зазывала, а мимо проходил добрый люд, лишь изредка бросая взгляд на её лавку. Что говорить — не хватало ей бабкиной смелости, бойкого языка да приметливого глаза. Так и не продала ни одного горшка, а тем временем день уж к вечеру клонился. Стала Агния домой собираться, думая, как опечалится бабушка, когда нераспроданный мешок увидит, как вдруг услыхала за спиной:

— Здравствуй, красавица! Почём у тебя посуда?

Вздрогнула от нежданности Агния. Обернулась и увидела статного молодца — шапка набок заломлена, из-под неё кудри вьются чёрные, что вороново крыло, и насмешливо глядят из-под соболиных бровей бирюзовые очи. Заволокли девичьи глаза стыдливые слёзы — на редкость хорош собой оказался незнакомый молодец! Сердце заколотилось, точно заячье, спрятаться бы — да некуда.

— Здравствуй, боярин, — тихо ответила, пряча растерянный взор, — купить изволишь?

И прикусила язык от пустого вопроса.

А молодец улыбнулся — забавной показалась ему заметно разволновавшаяся девица. Пошутить захотелось. Он взял с прилавка горшок, повертел, рукавицей потёр и нахмурился, сделав вид, будто придирчиво разглядывает, затем также придирчиво окинул взглядом Агнию.

— А, пожалуй, и куплю, — громко объявил он, а потом приблизился и, заглянув Агнии в лицо, тихонько добавил: —Уж больно посуда мне твоя по душе пришлась.

Она отшатнулась, вскинула глаза и встретилась с его нахальным смеющимся взглядом. Помрачнела.

— Ну, коли и впрямь что понравилось, — ответила строго, — то бери.

— Понравилось, — кивнул он, не отводя глаз, и бросил на прилавок вышитый бархатный кошель: — И возьму. Всю возьму.

Ничего не сказала Агния, лишь опустила глаза, поджала губы и принялась торопливо складывать посуду в мешок. Но под бесстыжим взглядом молодца запутались проворные девичьи руки, и мешок со звоном грянулся оземь.

Сердце вместе с горшками разлетелось на черепки.

— Прости, боярин, — бросилась собирать разбитое Агния и невольно взглянула на молодца снизу вверх; а он посмотрел на её приоткрытые, чуть потрескавшиеся розовые губы, раскрасневшиеся щёки и виноватые дымчато-синие глаза, на прядь, вылетевшую из-под серого пухового платка — медвяно-медную на закатном солнце, — и затомило в груди тягуче-нежно, ласково и больно.

— Скажи, красавица, как зовут тебя?

Но смятение в её глазах тут же суровостью сменилось, сдвинулись тёмные брови вразлёт.

— Незачем тебе, боярин, — сухо ответила она. — Забери свои деньги и ступай с Богом.

Сказала так, схватила мешок с черепками и убежала прочь.

«Чудна́я, — подумал молодец, глядя ей вслед, — но красивая». За всю жизнь таких ещё не встречал. Обыкновенно девки пред ним веселели, соловьихами распевались, а эта убежала, как от чёрта. Глянул, а на прилавке птичка глиняная осталась. Видать, чудна́я девка второпях забыла. Взял молодец птичку и сунул за пазуху, а сам подумал: «Я твою хозяйку ещё найду».

А на следующий день снова поехал на торг, к тому прилавку, но вместо молодицы нашёл там крикливую докучливую старуху. Покружил, покружил да уехал восвояси, унося в сердце расчерченный огневой прядью светлый лик той, что снилась всю ночь.

Агния не сразу узнала, что потеряла любимицу, а как узнала, тут же кинулась искать, но тщетно. Сильно опечалилась, но что поделать — сама виновата…

Вот только не одна лишь печаль в сердце девичьем поселилась с того дня.

Стала Агния чаще напрашиваться бабке Марфе в помощницы на торгу, лелея тайную надежду, которая вдруг сердце начала согревать. Правда, того, кто эту надежду заронил, так больше и не видела.

Но однажды случилось бабке и внучке в церкви обедню стоять. Тянулся народ со всех концов посада к святым вратам под радостные колокольные переливы, как вдруг, откуда ни возьмись — свист, гиканье! — появились всадники лихие. Непростые, видать, всадники: все в парче да мехах, и кони под ними добрые, лощёные, нетерпеливые. Расступился народ, кто-то с испугу даже упал, и говор послышался: «Царские люди… Царёвы посланники…»

Засмотрелась Агния на всадников. Вот привязали они коней, сняли шапки и до земли поклонились святому храму. Все высокие, крепкие, точно молодые дубы, а один стройный и гибкий, как лоза. Пригляделась — а это тот молодец с торжища!

И, словно туча на ясное солнце, наползла на сердце девичье кручина, но не в силах была девица взгляд задумчивый отвести…

А молодец, словно почуяв, возьми да и обернись.

Вспыхнула Агния, закрылась рукавом и всю службу усмиряла ретивое, в молитве ища спасения от чувств пугающих, не нужных; а как служба закончилась, без оглядки побежала домой, лишь бы снова того чернокудрого не увидеть, греха на душу не притянуть.

Только вот не знала она, что бирюзовый взгляд уж провожал её от паперти.

Настигла девицу сердечная беда! Стала Агния, словно мороком объятая — не шёл из головы чернокудрый молодец. Сны пошли рваные, беспокойные, мукой оборачивали трепетные дни, а во снах этих — он да взгляд его бесстыжий. Про такое и рассказать совестно! Днём девица трудилась без отдыха, а ночами клала святым поклоны — всё лишь бы из мыслей образ желанный прогнать, а сердце всё билось и билось, что птица в силках…

Но у судьбы свой замысел. В одно утро пошла Агния за водой, к колодцу у дороги, и на вороном жеребце, лихой и красивый, настиг её он. Та с испугу выронила коромысло, расплескала воду, а он рассмеялся и сказал:

— Здравствуй, красавица! А всё ж нашёл я тебя.

А она вскинула голову, отвернулась и сухо ответила:

— Шёл бы ты, боярин, своей дорогой.

Он усмехнулся, отошёл в сторонку и долго наблюдал, как она заново набирает воду, но как только она собралась уходить, преградил конём дорогу.

— Пусти, боярин!

— А то что?

— Людей позову!

— Да больно кто тебя услышит.

Агния то в одну, то в другую сторону — не пускает, бес кудрявый! В ушах гулко застучало, тело бросило в пот. А бес смеётся, веселит его испуг девичий.

— Посовестился бы ты, боярин! Неужто Бога не боишься?

— Ни Бога, ни чёрта не боюсь.

Он осадил коня и спешился, Агния же отступила на шаг.

— Не бойся, не обижу, — сказал, — погляди, не твоя ли птичка улетела?

И вынул из-за пазухи червлёную горлицу. Посветлело лицо девицы, на губах робкая улыбка показалась.

— Моя, — ответила она и уже забрать потянулась, только он взял и спрятал горлицу за спину.

— Отдай, боярин, не шути!

— Поцелуешь — отдам.

Зарделись щёки, в носу обида защипала, и отвернулась Агния, а молодец опять засмеялся:

— Тогда продай заместо посуды!

— Не продам… — пробормотала Агния и опустила глаза. — Я своих птичек не продаю.

— Почто делаешь тогда, раз не продаёшь?

— Теперь не делаю. Эта последняя осталась.

— А зря.

Поглядела Агния на молодца, и в душе словно погасшие угли вновь вспыхнули. А молодец усмехнулся по-доброму, — чудна́я всё-таки девка! — и мил ему стал её странный, тихий, но сильный огонёк. Сказал он ей:

— Я твою горлинку себе оставлю. Буду на неё глядеть и тебя вспоминать, Агния.

Вскинулась девица — имя узнал! Чего он ещё о ней знает, этот чернокудрый бес?

Вдруг голоса послышались да топот лошадиный, и вдалеке показались всадники. Крикнул один из них:

— Эй, Елизар, чего ты там стал? Опять девок пужаешь?

Агния вёдра подхватила и заторопилась прочь, а молодец ей вслед:

— Мы с тобой ещё встретимся, горлинка!

Добралась Агния до дома, взбежала на крыльцо — расплескала по ступенькам воду — и к стеночке припала отдышаться, сердце бешеное унять. И боязно, и стыдно, и петь хочется, и смеяться!

Со встречи у колодца стала Агния осторожно прислушиваться к тому, что сердцу заново вспоминать пришлось, и позволила ему остаться. Снова начала лепить птичек, лучше прежнего. Сначала тайком, но баба Марфа всё равно нашла. Заупрекала внучку, мол, не по возрасту ребячество, и даже выбросить «баловство» собиралась, но Агния вымолила позволения. На торг не возила, но не делать уже не могла — сохла душа...

Сохла душа и без того, кто эту радость вернул. Знала: вместе не быть, но ведь издалека смотреть друг на друга — не большой грех?..

Безмолвно проходили их тайные встречи. Агния ещё до заутрени, пока на улице никого, уходила за водой, а Елизар ждал её поодаль от дома. Он шёл за ней, а она знала о том и не оборачивалась, лишь у колодца встречая его долгий ласковый взгляд:

— Здравствуй, горлинка.

— Здравствуй, боярин Елизар.

И другого им было не надо.

Только не укрылись от старой Марфы ни внучкино смятение, ни ранние походы за водой. Пошла следом. Шум устраивать не стала, когда открылась тайна, просто следующим утром заявила растерянной Агнии, что сама воды нанесёт, а за воротами поприветствовала нежеланного гостя и сказала ему:

— Ступай, боярин, к себе. Не твоя тут отчина.

Так свидания у колодца и прекратились.

2

Тянулись друг за другом деньки, вот и Святочная неделя подошла. Испокон веков верили в небывальщину в эти шумные, разгульные дни, и как знать — может, не напрасно.

Вот в один такой день уговорили соседские девки Агнию на посиделки собраться. Бабка Марфа внучку отпустить против не была, и, чуток помявшись, Агния согласилась. Расселись девушки по лавкам, сначала пели, потом загадки друг другу загадывали, и в самый час веселья к ним в избу разноголосо поющей толпой ввалились ряженые. Кто в лохмотьях, а кто в вывернутых шубах, лица под святочными харями спрятали — не узнаешь никого. Окружили девок, в бубны ударили, и пошла потеха! Девки хохочут, весельем разгорячённые, от рук цепких уворачиваются. Праздник! Вот один, в цветастом бабьем платке да безглазой птичьей личине, поймал Агнию за руку, да как потянет к себе! Та оробела, вырываться стала, а подружки засмеялись:

— Вот и жених тебе нашёлся! Будешь птичья невеста!

Не успела Агния ничего понять, как он её подхватил, и вскоре они оказались на стемневшем дворе, у поленницы.

Тут ряженый личину свою и снял:

— Ты меня совсем позабыла, горлинка?

Вот бы кинуться без оглядки! — да ноги точно примёрзли, и голос осип. Промолвила едва слышно Агния:

— Не позабыла.

Елизар приблизился и взял её за руку. Блестели в сумраке вечернем его смеющиеся глаза, ой, как блестели…

— Замёрзли пальцы-то, — сказал он тихо и поднёс к разгоревшимся губам её послушную руку, а она замерла, чуя, как приближается его дыхание, как обжигает ей нежную щёку.

Разошлось грохочущее сердце — ещё чуть, и выпрыгнет, не удержишь, и расплескался по телу девичьему жар…

— Не надо, — прошептала.

— Когда мы опять увидимся?

— Я не знаю... — и, словно пробудившись ото сна, отпрянула, отняла руку: — Нет, нет… нельзя… грех это!

— Разве грех, коли есть любовь?

— Ты ведь знатный, — сказала она и голос её едва слышно задрожал, — а я простая посадская! Не быть нам вместе, не быть нам благословлёнными!

— А может, как раз и быть! — твердо отвечал он ей. — Бывает ли так, чтобы раз увидал — и будто силой нечеловечьей стал прикован и помыслами, и душой? И нет у меня столько воли силе той супротив идти — ни воли, ни желания!

Подняла на него Агния наполнившиеся слезами очи, и одна слеза не выдержала — пала на щёку… Горячей ладонью ласково отёр её Елизар.

Тут распахнулись двери избы, выбежали на крыльцо весёлые парни и девушки, и никто не заметил две тени, растаявшие у поленницы.

А как ночь подошла, девушки в той же избе гадать остались. Сначала на зерне, потом на колечке, а потом кто-то предложил пойти в баню и на зеркале погадать. Все сначала оробели, но любопытство ох как берёт! И вот одна из подружек уже несёт маленькое зеркальце, что тайком хранит у себя в сундуке…

Зеркальце аккуратно поставили на лавку и зажгли подле свечу. Гадать полагалось в одиночестве, но девушки замешкались, кому первой идти, и стали жребий тянуть. Первой вытянула одна розовощёкая, но едва закрылась за ней дверь парной, не выдержала и назад вернулась, со страху весь румянец растеряв. Следом другая пошла, чернокосая. Вошла в парную и слилась с темнотой. Эта смелее оказалась, до конца досидела; когда вышла, окружили её девки, мол, говори, что видела! А та, заплетая свою чёрную косу, лишь лукаво сказала:

— Вот и посмотрите сами! Каждая своё увидит.

Следующей выпало идти Агнии. Расплела она косу, шагнула в густую тьму парной и села напротив зеркала, всматриваясь в его гагатовую гладь. Вдруг свеча дёрнулась, а в зеркале появилась едва различимая тень. Похолодела девица. Тень приближалась, яснела… Вдруг свечка затрещала и пошла копотью, метнулись громадные тени, и заплясали по потолку и стенам, точно ожившие. Страшно, хоть беги! Но Агния сидит, глаз с зеркала не сводит, и видится ей: в зеркале руки бледные показались, кровью перепачканные…

— Чур меня! — крикнула она и вылетела из парной.

Долго допытывались девки, что же Агния в зеркале увидела, но та ничего им про руки страшные не рассказала. Сама остаток ночи без сна провела да следующие дни всё о дурном тревожилась, благо, ничего худого тогда не случилось.

Зато потом было то, что ни в одном дурном сне увидеть не захочешь.

Миновали Святки, а на Крещение, как это обычно водится в наших краях, ударил сильный мороз. Давно не помнили такого мороза. Народ лишний раз из дому носа не казал, даже собак в избы попрятали, а тут ещё слух прошёл, будто лихие люди от такого мороза из лесов в город вышли. А потом слухи слухами быть перестали.

Сперва у дороги нашли мужика с проломленной головой, голого и уже окоченевшего. Следом другой — поехал в лес за хворостом один и вместе с лошадью сгинул. Тогда созвал царь лучших своих людей да приказал отловить лихих, большую награду за это обещал.

Только спокойней не стало. Говорили, что тащат разбойники и неосторожных девиц. Девки одни ходить перестали, а как садилось солнце, так в домах до утра прятались.

Но сколько так будешь прятаться, особенно когда помочь некому? На торг за тебя никто не пойдёт, да и хворосту завезти не всё время соседских мужиков будешь просить. Так временами и ходили баба Марфа с Агнией: когда с соседками покучней, а приходилось — и вдвоём. Вот и в этот раз пришлось. Взяли они санки и топоры да отправились в лес. День стоял солнечный, казалось, даже мороз тиски ослабил. Вышли они за посадскую ограду, и обнял лес пуховыми лапами, окутал звенящей тишью — слышалось только, как где-то дробно выстукивает дятел. Далеко условились не ходить, но тяжело приходилось отбивать замёрзший валежник, и стали выбирать ветки полегче. Так и не заметили, как в чащу забрели.

— Ничего, — сказала баба Марфа, — обратно по своим следам выберемся.

Но недалеко они прошли обратной дорогой, когда услыхали, как рядом щёлкнула ветка.

— Какая птичка попалась! — тут же раздался хохот, и из-за корявых ёлок выпрыгнул на них человек в дырявом полушубке, вытирая о рукав блестящий длинный нож. — Эй, братцы! Гляди, кто тут!

Он оглядел Агнию с головы до ног и облизнулся.

— Птичка, да невеличка! — вывалился из-за сугроба другой, с рогатиной, и оттолкнул первого. Он сдёрнул с Агнии платок и сплюнул: — Тьфу, с неё и взять-то нечего, даже серёжек нет!

— С девок завсегда найдётся что взять, — прохрипел третий, в сдвинутой на кривой глаз шапке. Он появился бесшумно, из-за спины, и заткнув за пояс свой топор, схватил Агнию в охапку: — А ну, братцы, не уйдёт!

Рванулась было старая Марфа внучке на помощь, да куда там! Ударили её кулаком по лицу, она и повалилась в снег без чувств. Агния же изловчилась, укусила разбойника за руку, тот руки разжал, а она опрометью понеслась прочь.

Тут же отовсюду повыскакивали ещё разбойники — кто с дубиной, кто с саблей, — и, свистя и улюлюкая, погнались за несчастной девицей. Со всех сил бежит несчастная по сугробам, но что стоит разбойникам девку слабую шутя догнать?

«Ох, пропала!»

Только подумала, как налетела со всего маху на кривоглазого. А он улыбается, руки ей заламывает, и улыбка его — оскал звериный. Тут волчьей стаей дружки его подоспели, чуют лёгкую поживу, ухмыляются.

Вдруг меж стволов сосновых просвистела тонкая стрела. Рассекла воздух и впилась кривому прямо в единственный глаз. Всполошились разбойники, замахали топорами и дубинками — не поймут, откуда противник взялся! И тут из чащи прямо на них вылетел конь вороной, а на нём всадник лихой, выхватил саблю острую — сверкнула кольчуга из-под бархатного кафтана, — и давай рубить душегубов направо и налево!

Окружили его проклятые, с коня стащить норовят, но всадник ловко отбивается, и летят разбойничьи головы, и топчет посечённые тела вороной конь.

Не справились разбойники, отступили назад, в глухую чащу, и там скрылись. А всадник тем временем к Агнии подъехал, и узнала она в спасителе милого своего Елизара. Усадил он её на коня рядом с собой, прижал, дрожащую, к горячей груди, к пылающему сердцу. И не было ещё в его жизни слаще мига, чем этот.

Прижалась к нему Агния, закрыла рукой лицо и разрыдалась горючими слезами:

— Бабушка… бабушка… Убили…

Отыскали они бабу Марфу — живая, сидела она в снегу и охала, за голову держась. Бросилась к ней навстречу Агния, и обе расцеловались, расплакались.

— Спасибо тебе, добрый молодец! — запричитала бабка Марфа. — Каждый день молиться будем за тебя всем святым угодникам! — и припала губами к Елизаровой руке. Посмотрела Агния на его руки: сильные, горячие, на одной перстень яхонтовый блестит, и увидела, что ладони-то у него все кровью разбойничьей перепачканы.

«Так вот чьи руки в зеркале были!»

В этот миг Елизар ещё милее стал ей, ещё прекраснее.

Вдруг в лесу опять крики раздались, да всё ближе и ближе; бабка и внучка друг к дружке прижались в испуге, а Елизар им спокойно сказал:

— Не бойтесь! То мой брат названный, Демьян, душегубов вяжет.

Демьян появился скоро. Весь в сверкающих доспехах, на белоснежном рысаке, вёл он за собой побитых и связанных разбойников, окружённых молодцами с саблями, и время от времени подгонял:

— А ну, проклятые, живее тащите ноги! Предстанете за свои злодеяния пред государем!

Как вели разбойников вдоль по улице — словом не передать! Высыпал народ, глазеет, до земли избавителям кланяется. Привели Елизар с Демьяном разбойников к царскому дворцу; те сразу в ноги попадали, пощады запросили, да не смягчили их лживые слёзы суда царского. Казнили их на следующий день. А Елизару с Демьяном царь велел явиться пред свои очи — для награды. Одарил обоих соболями из своих закромов, а Елизару поверх того ещё шапку золота за то, что один с дюжиной душегубов справился.

Потрескивает на столе свеча. Не спится Елизару долгой ночью. Покручивают пальцы глиняную горлицу, а сердце томится от тоски по той, чьи руки терпеливо вылепили и выкрасили ей каждое пёрышко.

— Гляжу, маешься ты, Елизар, — сказал Демьян и уселся подле друга на лавку. — Скажи мне, я помогу прогнать кручину!

— С кручиной той мне ладить отныне надобно, — вздохнул Елизар, — а коли маяться, то одному.

Помолчал Демьян, задумался, а потом глаза его догадкой лукаво блеснули:

— А! Видать, у кручины имя есть!

Вспыхнул Елизар, но ничего не ответил.

— Уж не та ли красавица из леса?

Елизар нахмурился.

— А это тебе, наверно, она подарила? — кивнул Демьян на фигурку в его руках. Елизар спрятал её за пазуху и отвернулся, а Демьян расхохотался до слёз:

— Ну и учудил ты! Что же ты, и жениться, небось, на ней вздумал?

— И женюсь! — бросил, обернувшись, Елизар. — Никто, никакая другая мне не нужна, — и в голосе его было столько решимости, что Демьян даже испугался немного:

— Ну, ну, не горячись. Хорошая она девушка, красивая. Да ведь тебе она не ровня. Никто вас и благословлять не станет!

В кулак сжала душу боль, легла меж бровей хмурая бороздка. Горлинка моя, горлинка, что же делать мне с тобой?

Демьян подсел поближе, положил на плечо брата названого руку и сказал:

— Не тужи, Елизар. Вижу, крепко любовь тебя ухватила, за ночь не решить. Ложись спать, утро вечера мудренее.

Умел Демьян мятежное Елизарово сердце успокоить. С младенчества были они вместе. Отцы их всю жизнь верно служили царю, той тропой и сыновьям суждено было идти. Елизар был горяч да на расправу скор, и в бою всегда оказывался в самой гуще; Демьян, хотя на поле брани не уступал названому брату, попусту головой не рисковал. Там, где Елизар хватался за саблю, Демьян брался за слово, и это много раз спасало обоих от бед.

И были они вместе, и всё делили поровну, но в каждой дружбе завсегда есть первый и есть второй. Так вот тихий Демьян был вторым после весёлого Елизара. Так уж Небеса, видать, распорядились, но Елизару всё давалось легко — и на бранном поле, и в палатах царских, и в делах сердечных. Что думал об этом Демьян, лишь Богу известно, но друга он ни разу не обидел и не подвёл, и оставались молодцы друг для друга всегда надёжным плечом и мудрым словом.

Тоскливо завывает в щели ветер. Не может Агния заснуть под его жалобный стон. Тепло в избе, но не согреться — и натягивает девица по самую макушку тёплое одеяло. Вспоминается ей стук сердца того, кто вырвал её из лап разбойничьих, — и разливается в груди тепло, и расцветает на губах улыбка …

С самого леса Бабка Марфа с внучки да с того чернявого — будь он неладен! — глаз не сводила. Ишь ты, опять явился! Дурёха эта на него как на святого смотрела. А уж как он на неё смотрел!

«Глаз-то у него огневой! — подумала бабка Марфа. — Ой, лихой он, ой, бедовый! Ну ничего, уж я-то ей ум поправлю».

— Спишь?

— Нет, бабушка, не сплю.

— Чего бы ты себе, глупая, ни навыдумывала, знай, что боярин на посадскую посмотрит уж точно не для того, чтобы в жёны взять.

Вмиг рассеялась сладостная грёза, а в сердце ледяные занозы впились.

Только оно всё грохочет и грохочет, и чудится, что вторит ему чьё-то ещё — то, что днём у самого уха билось. А может, и правда лишь кажется? А может, и правда навыдумывала…

Елизар, Елизар… Ох, зачем, зачем ты мне встретился!

Лишь заискрился на снегу рассвет, как прежде, спозаранку Агния пошла за водой. У колодца, льдом скованного, огляделась и увидела неподалеку вороного коня, а с ним и того, кого сил не было как увидеть хотелось… Но взгляд отвела. Поставила вёдра, перебросила за спину косу и, поправляя платок, медлила тянуться к пешне[1]… Елизар, любуясь, прислонился плечом к осинке у плетня:

— Здравствуй, горлинка.

— Здравствуй, боярин.

— Неласкова ты нынче.

И подошёл близко-близко, приподнял ласково подбородок, в очи дымчатые заглянул — как душу руками взял.

— Горлинка, ответь мне…

Но та опустила глаза, поджала губы.

— …Люб ли я тебе али нет?

— Я тебя до скончания дней благодарить буду, — беззвучно промолвила она, — молиться о душе твоей неустанно…

— Ты душу мою сгубишь сейчас, — перебил он, — скажи мне прямо: люб я тебе али нет?

— К чему это? — отстранилась она. — Знаешь ведь!.. — и замолкла, проглотила слёзы. — Не ходи за мной! Не губи меня и себе беды не ищи!

— Не могу я без тебя! — выпалил он. — Глаза сомкну — ты! У святых образов — твой лик! Не Богу молюсь, не Ему душу свою вверяю — тебе, Агния, одной тебе! Ответь мне, скажи лишь одно слово!

Не разомкнула губ.

— Скажешь — всё к твоим ногам брошу, никто у нас на пути не встанет!

Отвернулась.

— А коли промолчишь…

Замерла.

— …Я пойму, что не нужен тебе, и уйду.

Повисли на замёрзших ресницах горячие девичьи слёзы. Горло слова распирают — вот-вот, и на волю вырвутся! Сжала его Агния ладонью, закрыла глаза. И в хрустальной тишине услышала удаляющийся топот конских копыт.

---------------------------------------------------------------

[1] Пешня – инструмент для пробивания льда, длинная палка с железным наконечником.

3

Хоть и лютая была зима, да недолгая, и однажды днём пением синицы возвестила о своём приходе весна. Ворвалась озорная, поскидала шапки и шубы и разодела всех в нарядные платки да рубахи. Обрадовались люди её долгожданному приходу, чаще стали раздаваться молодые заливистые песни и звонкий смех.

Одной только Агнии было не до веселья. Остаток зимы просидела она дома за работой, и сколько ни звали её подружки погулять, отнекивалась и за всю весну так ни разу к ним не вышла.

Отгуляла шалая весна, и пришло ей на смену неторопливое знойное лето. А там и Иванов день, дурманя горячим запахом нескошенных трав, позвал праздновать. Опять пришли подружки звать с собой Агнию, и опять она отказалась. Тут уж бабка Марфа встряла: мочи не было глядеть, как молодая девка в четырёх стенах чахнет, уговорила её пойти тоску развеять. А там, глядишь, жених сыщется.

Не хотелось Агнии бабушку расстраивать, согласилась она пойти, только ненадолго.

В поле у реки полыхал огромный костёр, а вокруг него шумный хоровод в развесёлых песнях сплёл девичьи голоса с голосами парней. Потом хоровод разбился, и те девки, у кого были женихи, побежали с ними через костёр прыгать. Верили: коли руки не расцепятся в прыжке, значит, жить будут в ладу.

Ну, а ещё не невесты плели венки у речки да по воде пускали — узнать, долго ль в девках сидеть. Каждая старалась сплести самый красивый, чтобы будущему жениху понравился. Пустят в воду и смотрят, как поплывёт. У кого ровно и далеко — та замуж скоро выйдет, а у кого к берегу прибьётся — значит, ещё не время. И не дай Бог венок утонет! Значит это, останется несчастливица вековухой.

Но лучше всего, если венок молодец поймает. На такую удачу не рассчитывали, но очень надеялись…

Мало было охоты у Агнии на жениха гадать — не тем думы были заняты, не о том сердце болело. Но поглядела на других и всё же набрала в поле синих васильков да сплела свой венок. Опустила его в воду, а течение понесло, закружило, унесло прочь из виду.

«Не судьба, — горько мелькнуло в мыслях. — И зачем загадала? На что надеялась?»

Оставаться дольше не хотелось, но подружки обступили, зауговаривали ещё чуток с ними побыть: успеешь, мол, дома насидеться, гляди, сколько парней ладных! А какая ночь близится — звёзд не счесть!

— Ах, милые подруженьки! — отвечала им Агния. — Больному сердцу что ночь, что день — всё одно. А вылечить его никому не под силу.

— Так ли уж никому? — захихикали те в ответ и вдруг потащили куда-то за руку: — Гляди, кому венок твой достался!

Подняла Агния глаза и себе не поверила: перед ней, в простом платье, стоял Елизар, а в чёрных кудрях его красовался венок из синих васильков.

Посмотрели в глаза друг другу и поняли — не сдержать неуёмной силы, не затушить того, что уж давно горит. Соединились в пьянящей истоме истосковавшиеся губы, и повела за собой тёплая податливая ночь. Остановилось время, замкнулся мир, и исчезло всё: подружки, бабушка, молва людская… В сердце не стыд и не страх, а покой — словно свершилось должное, и преступно идти ему наперекор.

Проснулись вместе. Рядом, в траве, покрытый росой, лежал васильковый венок. Прижавшись к Елизару, сонная Агния считала гулкие удары в его груди — тук, тук, тук — и желала, чтобы они для неё никогда не смолкали. А он, утопив пальцы в её распущенной медвяной косе, улыбался и шептал, не открывая глаз:

— Горлинка моя… Моя… — а потом потянулся к ней, целуя плечи под бесстыдно сползшей сорочкой, припухшие губы, нежную ладонь, ласкающую его колючую щёку…

Ласково обнимала туманная зорька, и летела над просыпающейся землёй переливчатая птичья трель. Покусывая травинку, Елизар наблюдал, как Агния проворно заплетает косу, а затем вдруг спросил:

— Станешь моей женой?

— Опять ты, боярин, шутить изволишь? — засмеялась в ответ Агния, но Елизар обхватил её за тонкий стан, притянул к себе:

— Не шучу. Кто мы отныне друг другу?

— Ты любовь мне, Елизар, — сказала она, — и я уже — твоя до конца дней. Но разве быть нам в церкви венчанными? Быть ли нам честными пред людьми и пред Богом? Нам если вместе и быть, то лишь после смерти…

— Быть! — воскликнул он и порывисто прижал любимую к груди. — Быть!.. — и, снова забываясь в неге, вдохнул запах её нагретых солнцем волос. Затем, мягко отстранившись, пристально посмотрел в глаза. Помолчал. А после спросил:

— А согласна ли ты остаться со мной и после смерти?

Она вынула из его чёрных кудрей смятый василёк, задумалась:

— После смерти — это ведь дольше, чем жизнь. Это навсегда.

И, опершись на локоть, заглянула в бездонные бирюзовые очи, прошептала:

— Согласна.

И кто знает, заслал бы вскоре боярин Елизар к Агнийке-горшечнице сватов, но иначе распорядилась судьба. На излёте лета прискакал в город запыхавшийся гонец и объявил, что к границе царства пришло чужеземное войско. Немедля царским указом был объявлен сбор. Собрался на войну и Елизар.

Провели Елизар и Агния вместе последнюю свою ноченьку, а как забрезжил колючий рассвет, так и время пришло прощаться. Подарила Агния любимому рушник, своими руками для него одного вышитый. Дарила-заговаривала:

— Не нитками шила рушник сей — любовью своей. Да убережёт он тебя от сабли вражьей, от слова злого, от глаза лихого.

Взял рушник Елизар, а потом полез за пазуху и вынул оттуда глиняную горличку. Улыбнулся и сказал:

— Есть уже у меня от тебя подарок. Он меня будет беречь и спасать.

Завернул горличку в рушник и спрятал обратно за пазуху, у самого сердца. А после снял с руки свой яхонтовый перстень и Агнии на палец надел.

— Носи этот перстень, — сказал и сморгнул печаль с ресниц, — носи и помни, что отныне и на веки вечные я — твой, а ты — моя. Я вернусь к тебе, Агния, пусть даже оттуда, откуда нельзя, пусть даже не в своём, а в чужом обличии — вернусь. А ты жди меня, жди, даже если скажут, что напрасно, даже если тело моё расклюют вороны, а душа по миру пойдёт — к тебе одной она воротится.

— Я буду ждать тебя, Елизар, — ответила Агния.

И, словно к святыне, в последний раз припав к губам друг друга, простились.

Медленно тянулись тревожные дни. Вот и осень миновала, а вестей всё не было. Проглядела Агния все глаза, вдалеке гонцов высматривая, да на торгу все уши прослушала, но нечем было сердце неспокойное утешить.

И вот, наконец, в начале зимы, прогнав восвояси супостатов проклятых, возвращалось войско царское домой. Вышли ему на встречу матери, жёны, ребятишки. Пришла и Агния. Робко стала с краешку и долго среди ратников искала глазами Елизара, но так и не нашла. Решила разузнать, да только ратники, едва имя его заслышав, замолчали вдруг, отвернулись, опустили хмурые очи, а кто-то даже сплюнул. Взмолилась девица: ответьте, добрые воины, что же такое случилось? — и тогда один из них сказал:

— Ну, так слушай! Пёс твой Елизар! Рыцарям нас выдал за шапку золота, шкуру свою спасал! Но его всё одно — зверью на съедение бросили. И поделом! Пусть же теперь мечется, прокля́тый, ни на земле, ни на небе места себе не найдёт!

Тут уж товарищи на него зашикали — до того злыми были его слова, а бедной Агнии так стало дурно, что прямо на снег повалилась она в беспамятстве.

Очнулась в родной избе. У постели бабку Марфу увидела и, вспомнив горе своё, кинулась ей с рыданиями на грудь:

— Зачем спасли меня, зачем не дали воссоединиться мне с моим Елизаром, зачем? Злые вы, злые! — кричала Агния, а потом упала лицом на тюфяк и выла весь день и всю ночь, и подумала бабка Марфа, что внучка с горя помешалась.

Не поверила Агния в слова худые об Елизаре, но люд-то их подхватил, и понеслись они по ветру, что зараза.

С того горького дня Агния изменилась. Туманом затянуло горе серо-синие очи, опустило плечи, пригнуло гордую голову. Ничего не радовало, не печалило, и равнодушно-хмурая бродила она, укрытая чёрным платком, как тенью. Каждый день — словно петля, а ночь — бездна, тихий ад, что даже самый ад больше не страшил её опустевшую душу.

А однажды ей приснился сон.

Слышит — будто стон чей-то за окном. Выглянула и увидала, как против окна земля тускло засветилась, а потом провалилась на том месте яма, и оттуда, в броне побитой, поднялся Елизар. Стоя по пояс в земле, протянул к Агнии бледные, кровью перепачканные руки и простонал хрипло:

— Помоги, помоги…

Взглянула на него Агния, и тут же страх пропал — почуяла душа, что не бес, а сам Елизар пришёл. Вспомнились слова его последние: «Вернусь даже оттуда, откуда нельзя». Простёрла Агния руки к нему навстречу, но вдруг набежали какие-то люди в белых одеяниях, окружили Елизара, да как запрыгнут ему на спину, точно он им конь — и исчез Елизар вместе с ними.

Заныло сердце с тоски по милому-убитому, а в ушах всё мольба его раздавалась: «Помоги, помоги!» Дождалась Агния утра и в церковь пошла — по неупокоенной душе помолиться.

Да только мало было душе той. Следующей ночью Елизар опять явился к Агнии.

Ночь стояла звёздная, луна светила, как солнце днём. Бабка Марфа храпела на печи, только Агнии долго не спалось. Чудилось ей, будто мышь в углу скребётся. Сперва тихо, потом сильнее. Агния швырнула в угол поленом, и стихло всё; но едва прикрыла глаза, как вдруг в окно с такой силой стукнули, что ставни затрещали. Вскочила Агния, кинула взгляд на бабку — та даже не проснулась, будто не слыхала ничего. А за ставнями голос:

— Агния! — до слёз знакомый. Затрепетало вновь сердце. Дёрнулся огонёк у образов, высветил их строгие лики, а в окно сильнее стукнули, и громче послышался стон:

— Агния, Агния!

Набросила девица на плечи платок, зажгла свечу, в руке тельник медный сжала.

— Агния, Агния, Агния!

Выглянула опасливо за дверь — никого, лишь снег под лунным светом адамантом сверкает. Вдруг шевельнулось что-то в темноте и вышло на свет, а у Агнии замер в горле отчаянный, горький крик.

Елизар — не в броне уж, а в рубище на земле стоял, руки тянул. Вся грудь его была как зверем разорвана — торчали из неё рёбра, а там, где у живого человека сердце бьётся, — дыра. И глаз-то у Елизара не было.

— Помоги, — упрямо хрипел, — помоги!

Устремилась к нему Агния, но опять явились белые люди и запрыгнули Елизару на спину; скрылся он из виду, и повис в ледяном воздухе его протяжный хриплый стон.

Разжала Агния ладонь, ахнула: до самой крови тельник впился в плоть. Глядь — ан заря, багровая, как и кровь, над землёй поднимается…

Решила Агния, что если придёт Елизар снова, то разузнает она у него всю правду. И вот, когда на третью ночь Елизар явился, Агния вышла к нему за порог. Тогда сказал он:

— Надоело мне мертвяком ходить, чертям служить, помоги мне покой обрести.

Но едва последнее слово промолвил, как опять окружили его белые люди; метнулся Елизар, а они ухватили его за руки и говорят:

— Ишь, вырвался, неугомонный, да от нас-то уж не уйти, — запрыгнули ему на спину да исчезли вместе с ним.

«Мертвяком стал мой Елизар, — подумала Агния. — Утянет, про́клятый с тоски, за собой в могилу».

И хотя готова она была остаться с Елизаром и за гробом, но всё ж страшно это — неприкаянной к живым ходить, покоя искать.

Не так-то просто душу беспокойного покойника из лап бесовских вызволить. Думала, думала Агния, как же быть, и вспомнила, что за городом, у самого леса, живёт колдовка. Много всякого лихого про неё баяли, да только когда помощи неоткуда ждать, тайком к ней шли. Говорили, страшна она, как чума, и в избе у неё всегда холодно, даже летом, а плату за помощь она не монетой берёт, а душой пришедшего.

4

Страшно было Агнии идти к колдовке, да деться было некуда. Минула посад, зашла в село; шла, шла, а оно всё тянулось и тянулось, как нарочно, будто дальше не пускало. Весь день шла, и только к ночи вышла к лесу, а там скоро добралась до злополучной избы. Постучалась в дверь — тишина. Толкнула тихонечко, дверь поддалась, и увидела Агния бедное убранство: печь курная, лавка вдоль стены, стол пустой, да лучинка тускло горит посреди комнаты. Вошла — и тут же холод смертный объял, будто не в людское жилище — в могилу попала. Бросила привычно взгляд на угол — ни одного лика святого, поклониться некому! Страшно стало. Но, помня, зачем пришла, всё ж собралась с силами и позвала:

— Здравствуй, хозяйка!

Никто не ответил. Лишь крепче сжал холод, иней пополз по половицам, и замёрзли у Агнии ноги так, что пальцы онемели.

— Хозяюшка, уж больно зябко у тебя! — позвала она другой раз.

И на этот раз ответом был лишь треск морозный. А холод пуще сжимает: заиндевело окно и замёрзли у Агнии руки в шерстяных рукавицах.

Задрожала она: «Эдак совсем замёрзну!» — и на третий раз сердито крикнула:

— Эй, хозяйка! Негоже гостей на пороге морозить! Выходи, а не то сама печь растоплю!

За печью послышался шорох, затем шаги, и вышла старушка — маленькая, чистенькая, в одной рубахе да понёве, словно никакого холода и в помине нет.

— Так затоплена печь-то, — спокойно отозвалась она. — Ну, говори, зачем пришла?

— Помоги проклятье с души снять, неприкаянной покой обрести, — стуча зубами, отвечала Агния.

— Ишь ты… — покачала головой старуха. — Тяжело это, тяжело будет… А ты мне что взамен?

Открыла было рот Агния, да осеклась. Что у неё есть, кроме перстня Елизарова? Да как же его отдать: память ведь последняя…

А холод жмёт и жмёт, да так, что сил уж нет; вот треснуло от холода окно, и в щель пурга снежная ворвалась. Совсем замёрзла Агния. Кажется, чьи-то ледяные руки самое сердце держат, ещё чуть — и лопнет оно… Но лучше уж найти погибель в избе колдовской, нежели в страхе и позоре домой воротиться.

Сняла она с руки перстень Елизаров и протянула колдовке:

— Вот, бери! Душу свою вместе с этим перстнем отдаю.

Взяла колдовка перстень, повертела, полюбовалась, затем положила на сухую ладонь и сказала:

— Красивая душа-то у тебя. Вона как блещет! Гореть бы ей и гореть…

И спрятала под повойник.

— А милый твой тебе не только лишь перстень подарил, — хитро усмехнулась колдовка.

Тут же холод отпустил. Оттаяли половицы, перестал мороз трещать, и пурга — обратно в щель, да и вон. Усадила старушка Агнию на лавку, сама напротив села и за руку её взяла.

— Коли хочешь проклятье снять, то искать придётся. Но не тело проклятого, а память.

— Память о нём я тебе в залог отдала, — возразила Агния.

— Ой ли? А не душу свою? Сама же сказала.

«За каждым словом следи», — подумала Агния.

— Не только лишь за словом, а и за мыслью, — ответила колдовка. — Я скажу, что ждёт тебя, коли впрямь решишься довести задуманное до конца. Но одна твоя непрочная мысль — считай, зря пришла. И перстень я тебе не верну.

Дёрнулся огонёк лучины, выросли тени на стене… Страшно стало Агнии. Знала, что не вернуть ей Елизара — никто ещё с той стороны не возвращался, — но пуще смерти его была горечь, что люди имени его отныне сторонятся, смеются и проклинают. А супротив молвы людской пойти куда труднее бывает, чем супротив смерти…

А колдовка глядела в самое лицо, ухмылялась; и металось пламя на тонкой лучине, и росли тени …

Закрыла Агния глаза, и тотчас предстал пред ними Елизар, как живой.

«Любишь меня? — вопрошал. — Любишь?»

— Люблю, — прошептала Агния, — люблю, люблю! — открыла глаза и крикнула колдовке: — Говори мне, всё говори!

— Так слушай! Коль не побоишься задуманное довести, знай, что проклятье на свои плечи переложишь. Отвернутся от тебя люди, и останешься ты одна. Одна пойдёшь по дороге, у которой нет пути обратного. Усеяна она камнями холодными и острыми — будут ноги колоть тебе; растут вдоль неё травы жгущие, кусты шипастые — будут кожу тебе рвать, очи слепить; живут на ней чудища, коих человек не видел, но коим сам хозяин: будут лапы к тебе тянуть, с дороги сбивать, искушать — а ты знай себе иди! И если сможешь до конца дойти, исполнится воля твоя. Так отвечай, отвечай немедля: готова ты на участь хуже смерти?

— Готова.

И вспыхнуло пламя лучины, осветило всю избу, пропали тени и стало жарко, будто в пекле адовом.

Колдовка взяла масляную лампу, поднесла к разошедшемуся огню и, когда загорелся фитилёк, дала Агнии:

— Возьми огонёк сей, он к Царству Тёмному путь покажет: куда наклонится, в ту сторону ты и ступай. Но знай, что беречь тебе его пуще зеницы ока! Прячь от ветра и дождя, а коли кто попросит — никому не давай! Не донесёшь до Царства Тёмного — потеряешься: и сама назад не воротишься, и милого своего душу навсегда погубишь.

Взяла Агния лампу, поблагодарила старуху и вышла из избы.

— Огонёк, огонёк, покажи, куда мне идти?

И качнулся огонёк в сторону города.

— Так оттуда я и пришла, — удивилась Агния, но огонёк снова упрямо качнулся к городу.

Делать нечего. Пошла Агния в обратную сторону. Ночь была тихая, мягкая, лишь снег под ногами хрустел. К утру дошла де́вица до посада, и встретили её люди смешками да косыми взглядами; знакомые не здоровались, отворачивались, а стоило отойти, так в спину плевали. Обидно стало Агнии, но помнила она колдовкины слова.

Так дошла она до родной избы. Баба Марфа на крыльце стояла, высматривала, а как завидела внучку, кинулась к ней, браниться начала:

— Где ты была, негодная? Ушла и ни слова не сказала!

Заволокла в дом и продолжила:

— На меня из-за тебя пальцем тычут, словами дурными обзывают! Отвечай, что ты наделала?

— Ничего, бабушка, не наделала, ничего…

— А это у тебя что?

Прикрыла Агния огонёк рукой, отвернулась:

— Ох, не спрашивай меня, бабушка! Идти мне нужно, идти далеко, и неизвестно, ворочусь ли домой… Благослови меня!

— Куда? Не благословлю и не пущу! — закрыла Марфа дверь на засов. — Скажи, что с тобой? Это тот бедовый голову тебе задурил? Говорила я, беги от него, а ты меня не послушала!..

— Не удерживай меня, бабушка, я всё равно уйду!

Заплакала Марфа:

— Не уходи, не губи себя, внученька! Люд пошумит да забудет, сыщу я тебе хорошего жениха, деток народите, жить будешь да радоваться!

— Не видать мне больше счастья на свете этом, — отвечала Агния, — а коли не пойду, так и на том покоя не будет. Не держи меня, бабушка, всё равно уйду.

И, увернувшись от бабкиных отчаянных рук, скинула засов и выбежала вон, даже не обернулась ни разу на летящий вслед зов.

А на улице-то народ над Агнийкой-дурой смеётся: идёт, дескать, как боярыня, нос кверху задрала, никого не видит, но мы-то знаем про все дела её нечестные, и что защитника теперь нет у ней, тоже знаем!

И полетели в Агнию снежки, палки, камни; один камень попал Агнии прямо в лицо, кровь пустил. Ребятишки, улюлюкая, так и норовили лампу из рук вырвать, а девица всё шла и шла, как будто не было ни людей, ни злобы их, ни боли её...

Вот за спиной посад остался вместе с криками и насмешками. Снова тишина обняла за усталые плечи. Впереди лес и река. «А там уж как случится — или звери съедят, или потону», — вздохнула несчастная и посмотрела на огонёк под ладонью, что продолжал гореть и согревать.

Вдруг послышался неподалёку не то стон чей-то, не то плач. Агния остановилась. «Мало мне горя своего, так ещё и чужое?!» — раздосадовалась она, но дальше пойти совесть не давала. Всё ж не по-людски это — нуждающихся в беде бросать. Пошла на плач и видит кострище небольшое, а возле него дети. Трое их: старший мальчик, в дырявом полушубке со взрослого плеча, и две младшие девочки, замотанные в худые платки по самые глаза. Старший ломал красными от холода руками краюшку хлеба; разломил поровну и дал младшим, а сам голодный остался.

Жалко стало Агнии детей. Подошла она к ним и спросила:

— Вы чьих будете, горемычные?

Старший повернулся, сурово уставился на неё и ответил:

— Ничьих. Сироты мы.

Дрогнуло у Агнии сердце. Достала она из котомки хлеб, что брала себе в дорогу, и протянула старшему. Обрадовались дети, поели. Правда, самая младшая девочка за всё время не пошевелилась даже и хлеб ела медленнее других.

Тут старший увидел в руках у Агнии масляную лампу и говорит:

— Боярыня, благодарствуем за кушанье! Но дай нам огонька немножечко, уж больно замёрзли мы.

Перехватило у Агнии дыхание.

— Не могу, — ответила она осипшим голосом.

Тогда старший на колени упал:

— Боярынька, милая, добрая, дай огонька! У младшей от холода ноги почернели, глотка охрипла и бу́хает, как из бочки!

Он откинул у младшей девочки подол с босых ног, а они и впрямь чёрные. Не сдержалась Агния, заныло у ней сердце.

Посмотрела она на огонёк: «Прости меня, по-другому не могу!» — и, поднесла его к затухшему кострищу.

Нехотя перелезло пламя на заиндевевшие хворостинки, но вскоре разошлось, и загорелся костёр. Согрелись дети. Поблагодарили Агнию, а та поцеловала каждого в холодный лоб и пошла дальше. Прошла немного, обернулась — ни детей, ни костра, словно в воздухе растворились.

Вдруг из-за леса чёрная туча появилась, дунул сильный ветер, и полетели снежные перья. Разыгралась настоящая метель. Ели гнуло до самой земли, а мгла до того густая поднялась, что протянешь руку — и ту не видно, так снегом несёт… Сшибло Агнию с ног, упала она и выронила лампу. Вскрикнула в отчаянии — огонёк погас!

«Глупая, ох, глупая, что же ты наделала! Теперь все пропало, всё зря! Елизар, милый мой, прости меня, дуру окаянную! Теперь только и остаётся умереть».

Схватилась Агния за голову, и стало заносить её, как землёй могильной засыпать; горе закрыло ей очи, заглушило сердце, и стало тихо-тихо и тепло, словно убаюкало, обняло её, горемычную, и уложило в колыбель вечную…

Сколько времени прошло — неведомо. Улеглась метель, и проглянуло сквозь седые тучи солнце. Очнулась Агния. Живая и невредимая выбралась из-под снега, осмотрелась и ахнула: кругом белым-бело, аж глаза режет. Мороз деревья посеребрил, да только совсем не чувствовался, будто грело что-то изнутри. Сняла рукавицу Агния, приложила к груди — и впрямь горячо! Отогнула ворот тулупа и увидела: там, где сердце бьётся, светится грудь, да так ярко, точно огонёк из лампы колдовкиной.

Только как теперь узнать, в какую сторону идти? Позади город, куда пути уж нет, а впереди лес дремучий. Говорила колдовка, что тернистая дорога будет, но идти надо прямо и никуда не сворачивать…

И шагнула девица в лесную темень, и исчез для неё белый свет. Вязла в сугробах глубоких, шипастые ветки ей рвали одежду, хлестали по лицу, кололи очи; вдалеке слышала она зверя дикого вой, натыкалась на следы кровавые, но огонёк в груди не пускал в сердце страх, не давал с пути избранного свернуть. И Агния шла — день за днём, ночь за ночью. Кровоточили сбитые ноги, голод сводил пустую утробу, сил становилось всё меньше и меньше. Наконец так устала девица, что дошла до опушки и повалилась без сил на ближайший пень. Оглянулась — а опушка-то вроде знакомая.

«Неужто кругом ходила?»

И расплакалась навзрыд.

Вдруг над самой головой раздалось стрекотанье, и появились три сороки. Загалдели человечьими голосами:

— Ты о чём, девица, плачешь?

— О чём, красная, печалишься?

— По ком, милая, слёзы льёшь?

Они так перебивали друг друга, что Агния даже ответить ничего не могла. Наконец одна сорока тюкнула клювом двух других и те замолчали, а сама она велела Агнии говорить.

— Иду я, птички, в Царство Тёмное, память милого доставать, душу его из бесовских лап вызволять.

Переглянулись сороки, да как рассмеются! Пуще прежнего затрещали:

— Ишь, придумала!

— Глупая!

— Воротись домой!

Носятся над головой, громкие, надоедливые! Открылась им, а они смеются! Хотела было Агния прогнать злых птиц, да время тратить не стала, встала и дальше пошла. А сороки не унимаются и следом летят:

— А той ли дорогой идёшь, девица?

— Да тебе ли в Царство Тёмное идти?

— Силёнок у тебя не хватит!

Агния задумалась. А вдруг она и впрямь не той дорогой идёт и вообще кругами ходит?

Тут опять ветер в соснах зашумел, и потемнело кругом — того и гляди буран начнётся. Сорокам бы скрыться от непогоды, а они только пуще налетают да громче кричат:

— А правильно ли ты любишь?

— А любишь ли?

— Не дойдёшь, не найдёшь!

Так трещали, что разозлилась Агния, да как крикнет:

— А ну, пошли вон, кликуши проклятые! Уж без вас разберусь, что мне делать! Не вам любовь человеческую судить, ничего вы о ней не знаете и знать не можете!

И схватила одну сороку за хвост так, что у той перья повылетели — та вырвалась да так голой и утекла, а вслед за ней и другие.

Сразу тучи рассеялись, посветлело кругом, и увидела Агния среди чащи узенькую тропинку. Поклонилась девица солнышку до земли и пошла по этой тропинке дальше. А тропинка бежала-бежала, меж деревьев петляла-петляла, по сугробам вилась-вилась, и вдруг у оврага оборвалась. А овраг-то крутой да глубокий. Огляделась Агния: может, есть где другая тропинка? И вдруг заметила вдалеке три фигурки: две повыше, а за ними маленькая совсем. Пригляделась — да это же те сиротки! Тянут за собой саночки, в которых младшая сестричка едет.

— Что, боярынька, заблудилась? — спрашивает старший.

— Заблудилась, милые, — ответила Агния, — уж не знаете ли вы, как через овраг перебраться?

— Может, и знаем, — протянул задумчиво старший, — коли скажешь, куда идти тебе надобно.

Вздохнула Агния:

— В Царство Тёмное.

— О… Долгой будет дорога, — покачал головой старший, — но ничего. Ступай с нами!

Обрадовалась Агния, и пошли они вчетвером. Овраг решили обойти, вернувшись в чащу, но отныне не такой тоскливой и страшной была дорога. Шли они бодро, старший всё время то сказки сказывал, то песни пел, и даже самая младшая девочка стала тихо улыбаться в своих саночках. Прикипела к ним Агния всей душой, так и стали они назваными братом и сёстрами. Помогали друг другу: Агния делилась пожитками, особенно с младшенькой, старший разводил костёр и добывал мелких птиц для еды. Засветло они шли, а как темнело, наламывали веток и грелись у огня.

Долго они шли, и уж пора бы лесу кончиться, а он только гуще становился да непролазнее. Агния думала, что непроста это, ведь всё ж к Царству Тёмному дорога, а потому сомнения до поры её не мучили, тем более рядом названые брат и сестрицы…

И кто знает, что бы случилось, если бы она не заметила, что огонёк, освещавший путь, в её груди начал гаснуть.

А лес всё темнел и рос, и трудно было понять, день на улице или ночь. Дороге ни конца, ни края, а огонёк всё слабее и слабее.

— Долго ль ещё идти, милый братец? — наконец спросила старшего Агния.

— Скоро, сестрица, скоро, — ответил он.

«Что-то нечисто», — подумала Агния и остановилась:

— Не пойду дальше!

Сиротки тоже стали как вкопанные, и старший ехидно так спросил:

— Одна пойдёшь?

Больно задел Агнию его голос. Что же это, братец названый зла ей хочет?

— Долго идём, а кругом всё одни ветки да буераки! — ответила Агния. — И огонь — огонь мой гаснет. Как дальше идти без огня?

Усмехнулся старший:

— Так вестимо — в Царство Тёмное и дорога тёмная. И долгая.

— Долгая, но не бесконечная! — отвечала Агния.

Засмеялся старший, засмеялись и сёстры:

— Вот дура.

Как кулаком по сердцу! Хохочут сиротки, над бедой заливаются, и слышится Агнии в их смехе стрёкот сорочий. И уж так они хохотали, что сами не заметили, как перьями обросли да в птиц обратились:

— Дура! Не дойдёшь!

— Одна не сладишь!

— Куда тебе, неумёхе бестолковой!

— Уж всяко лучше одной, чем с такими друзьями! — ответила им Агния и дальше одна пошла; а мороки-сороки так и стрекотали ей вслед, пока из виду не потеряли. Агнии заплакать бы с обиды — да не плачется. На себя обида сильнее!

«Велено было тебе не делиться огоньком, а ты что наделала? Ох, горе, горе…»

Так забылась в думах своих горьких, что глядеть под ноги перестала и в темноте провалилась в болото по самую выю. Тянет вниз промокший тулуп, а ноги дна не чуют, и руками ухватиться не за что. Кричит девица — а никто её не слышит. Уж смирилась и смерть свою встречать приготовилась, да, видно, не время ещё было помирать — вдруг нащупала в трясине длинную корягу, ухватилась за неё да так и выбралась. Полежала на снегу, отдышалась. Огляделась. Правда ль неподалёку окошко горит аль примерещилось? Присмотрелась — и правда, окошко! Не мерещится! Кое-как добрела Агния до лесной избушки, но едва руку поднесла постучаться, как тут же у двери без сил упала.

Сквозь сомкнутые веки коснулся очей неяркий свет, и Агния проснулась. Глядит кругом: избёнка тесная, в ней тепло, сухо и дровами жжёными пахнет, а из-за печи хозяин выходит — старичок, росточком невелик, зато борода седая до пола, а руки что древесные корни — длинные и узловатые.

Поздоровалась с ним Агния.

— Здравствуй, здравствуй, милая, — ответил он ей скрипучим голосом.

— Не ты ли спас меня, дедушка?

— Я, милая, я, — улыбнулся старичок и бороду погладил.

Поклонилась ему Агния:

— Спасибо, дедушка, век тебе благодарна буду!

— После отблагодаришь, — отвечал старичок. — Скажи-ка лучше, милая, какая нужда тебя в дебри да топи привела?

Рассказала Агния обо всём, что случилось с ней: и про дорогу, и про мороки, и про огонёк… Долго слушал её старичок, хмурился, головой качал и, когда Агния окончила свой рассказ, молвил:

— Да, милая, тяжкая тебе досталась доля, трудной дорогой идёшь.

— Сбилась я с неё, дедушка, и вот не знаю теперь, как отыскать.

— Э, нет, — ответил старичок, — не сбилась. Ты, милая, как решила по ней идти, так сразу на неё и встала и теперь идёшь. Никто тебя не собьёт, пока сама сойти не захочешь. А что огонёк твой гаснет — так не надо было дорогу свою чужим пяткам вверять. Но и этой беде помочь можно.

Обрадовалась Агния: неужто путь до Царства Тёмного покажет? Но старичок только проскрипел в ответ:

— До Тёмного Царства сама дойдёшь, когда отпущу, а для этого, милая, поработать придётся. Видишь, прялка в углу? Напряди ниток да сшей мне рубаху, а то старая вся износилась. Как сошьёшь — отпущу, а откажешься, так и знай: обращу в мох и останешься на болоте свой век доживать.

Делать нечего, села Агния за прялку. День и ночь пряла тонкую нить, а сама всё об Елизаре думала, и была мысль одна горше другой. Глаза его вспомнила, и ласковые руки, и ночи, что никогда больше им вместе не провести… Нет-нет, иной раз да и падала тяжёлая слеза то на донце, то на нить. Вскоре напряла Агния нитей и сшила старичку рубаху, а тот примерил и сморщился:

— Уж больно длинна да тонка! В такой и дерево замёрзнет. Шей, милая, другую!

Снова Агния села за прялку, толще стала нитки прясть. А думами опять к Елизару вернулась. Вспомнила его отчаянную мольбу, вспомнила, как гнал её люд, как потом над горем её смеялся — и такой гнев охватил! Быстро-быстро застучало веретено, туже сучилась нить в рьяных девичьих руках, и быстрее прежней сшила Агния новую рубаху. Но примерил её старичок и опять недоволен остался:

— Уж больно колюча! Шиповник так не колется, как эта рубаха. Давай, милая, другую!

Снова села Агния за прялку, и закружилось, загудело веретено. «Этак я никогда отсюда не выйду, — подумала Агния, — надо постараться и такую рубаху сшить, чтобы всем угодила».

И стала она прясть нить не тонкую и не толстую, не холодную, не колючую, да так увлеклась, что сама не заметила, как успокоилась, а в спокойных руках и работа спорится. Напряла она нитей, сшила новую рубаху, и когда примерил её старичок, то сразу заулыбался:

— Вот это другое дело! В такой рубахе и в стужу согреешься, и в зной остынешь, и в простой день не жалко, и в праздник не стыдно. Хорошая рубаха! Угодила ты мне, милая, принимаю твою благодарность. Отпускаю тебя, но прежде собери все лишние нитки и смотай в клубок — пригодится.

И когда смотала Агния клубочек, старичок дальше заговорил:

— А теперь слушай. Царство Тёмное по ту сторону бурной реки лежит, и перейти по мосту можно лишь до третьего петуха! Не успеешь — закроются ворота, и никак ты больше туда не попадёшь. А теперь, милая, прощай!

— Прощай, дедушка!

Поклонилась ему Агния напоследок, а как вышла из избы, то диву далась: осели высокие сугробы, на деревьях почки набухли и загулял по лесу первый тёплый ветерок. Видать, пока рубахи шила, не заметила, как весна пришла. Отогнула Агния ворот тулупа, чтобы клубочек спрятать, и увидела — огонёк-то в груди вновь разгорелся, яркий и горячий, как прежде.

Смело зашагала Агния по тропе, знала: верна её дорога, и скоро доведёт до цели заветной.

Так и случилось! Вот вдалеке вспыхнуло что-то, и увидела Агния бурную реку, сверкающую так, будто не свет дневной играет на её водах — белый огонь в них горит, а через реку мост железный — до того огромный и чёрный, что душа затаивается. Поглядела Агния на тот берег и увидела ворота раскрытые, на кои уже взлетел петух и прокричал.

«Первый!» — подумала Агния и уже побежала к мосту, как вдруг услышала неподалёку чей-то плач. Остановилась было, но вспомнила, как давеча милосердием своим обманулась, и решила никому не помогать, а не то опять доброта в силки злодейские заведёт, да прямо перед целью, до которой рукой подать.

И побежала дальше.

Бежала, бежала, да случайно заметила ещё один мосток в зарослях голой вербы, верёвочный, на вид такой худой да ненадёжный, что подумать страшно, не то, что ступить. Удивилась: зачем он, если есть железный?

Но как на железный ступила, сразу о том мостке и забыла. Гулко отозвалось под ногой железо, будто гром разразился. Сделала два шага, а мост вдруг плавиться начал! Испугалась Агния, попятилась назад — сапоги к железу пристали! Скинула она их, и босая на берег вернулась. Огляделась кругом — и помощи попросить не у кого. Только чья-то чужая мольба всё жалобнее и горше раздавалась, будто страдалец всякую надежду терял. Сжалось сердце.

А тем временем петух уж второй раз пропел.

Пометалась около моста, да закоченели босые ноги на талом снегу. Присела, спрятала их под подол и стала думать, как же на ту сторону перебраться.

А плач всё громче и громче. Не выдержала Агния. Отогрела чуток ноги и пошла смотреть, кто же всё-таки так горько плачет. Видит — сидит на пеньке старушка, а рядом мешок да пшено рассыпанное.

— Чем тебе помочь, бабушка? — спросила Агния.

— Ох, дочка! Живу я тут недалеко, вот, купила пшена, да споткнулась по дороге и рассыпала. А собрать не могу — не вижу.

— Не плачь, бабушка, я тебе помогу.

И стала Агния пшено в мешок собирать. Всё до последнего зёрнышка собрала. Поблагодарила её старушка и спросила:

— А ты, дочка, сама чего тут делаешь?

— Мне до третьего петуха реку перейти надо, а я не могу. Не успею — останется мой милый мертвяком на веки вечные.

И — глядь! Петух уж в третий раз грудь надувает…

— Ах, вот оно что, — покачала головой старушка. — Не пустит петух на ту сторону живую. Но я знаю, как его обхитрить.

Взяла она из мешка горстку пшена да через левое плечо бросила — перелетело пшено через реку да прямо к петуху; тот с ворот слетел и давай клевать. А старушка говорит:

— Тут, дочка, не как у людей, тут наоборот всё. Тут большое не всегда большое, а малое не всегда малое; важное не всегда важное, а пустое не всегда пустое. Оглянись кругом, может, вспомнишь, что забыла.

Посмотрела Агния вокруг, и снова попался ей на глаза тот мосток, что в вербе спрятался. Ступить на него ой как боязно, но другого пути, видать, нет. Крепко поцеловала Агния старушку:

— Спасибо тебе, бабушка!

— Ступай, дочка, а то уж скоро петух запоёт.

Скрипит мосток, качается, в белом мареве теряется, но светит из груди огонёк и гонит прочь страх. Вот уж берег заветный виднеется, и едва нога девицы земли коснулась, как взвился на ворота третий петух и заголосил во всё горло.

Смотрит Агния — впереди изба. Добротная, большая, только окно в ней одно, да и то пустое. Подошла, толкнула дверь да так и ахнула: изба людьми набита, что ступить некуда, и у каждого в руках по вещице. У кого монетка, у кого горшок, у кого сабля. Увидели они Агнию, закричали тут же, пальцами в неё затыкали: «Живая! Живая!» Вдруг поверх всех голосов громыхнуло раскатисто:

— А ну, расступились! Пусть живая первой в избу войдёт!

Покорно расступились мертвецы, и прошла Агния вперёд. Увидела стол, а за ним старика — сухого, как смерть, и белого. Посмотрел он на неё и спрашивает:

— Зачем пришла не в свой срок?

Поклонилась ему Агния и говорит:

— Не по глупости али по любопытству пришла я, а ради милого, чья душа мечется и покоя не найдёт. Чую, беда с ним страшная случилась, коль он ходит ко мне и о помощи просит. Память мне его нужна, дабы обрела душа его покой вечный в Царстве Небесном.

Усмехнулся старик:

— Много просишь! А дашь чего взамен?

Подумала Агния и вспомнила про клубочек за пазухой. Вынула его, а он так и пестрит-переливается, что камень-самоцвет, хотя был-то серый!Загорелся у старика глаз — ещё бы! Живая живое принесла, а не былое, как мёртвые! Схватил клубок да от жадных мертвецких глаз скорее к себе в сундук спрятал. Потом на Агнию покосился и сказал:

— Угодила! — и поманил кого-то рукой.

Елизар явился неслышно из-за правого плеча. Бледный, почти прозрачный. Застыла Агния, заробела: вроде вот он, желанный, любимый, а коснуться нельзя — рука не чует. Смотрит на неё ласково пустыми глазницами…

— Говори, — махнул ему старик.

— Здравствуй, горлинка, — заговорил он, а у Агнии слёзы ручьём, еле уняла, чтобы хоть слово вымолвить:

— Здравствуй, милый мой боярин Елизар, — прошептала, — какая беда с тобой случилась, скажи, скажи мне всё!

Тогда взял Елизар тёплые её руки в свои ледяные, и увидела Агния в его пустых очах: ночь тёмная, спит войско царское, меж спящих полков дозорный разъезжает. Выглянул месяц и узнала Агния в дозорном Елизара. Вдруг тени чёрные войско окружили — то были рыцари чужеземные, и Елизар вступил с ними в бой. Тут и Демьян подоспел. Храбро бился Елизар с ворогами, но видно, что тяжко было ему одному супротив целого отряда. А что же Демьян? А Демьян стоит в стороне да ухмыляется. А потом вынимает нож, подскакивает к Елизару и вонзает ему прямо в сердце; хватается Елизар за рану, да кровь не унять… Толкает Демьян его прямо в лапы вражьи, и секут рыцари Елизарово тело, выкалывают ему очи и бросают в лесу зверям на съедение.

Отвернулась было Агния, а старик ей кричит:

— Гляди, гляди, коль пришла!

Смотрит Агния дальше: появляются царские ратники, бьют неприятеля, гонят прочь, а воевода у них…

Демьян!Говорит им:

«Братья! Не так страшен враг на поле ратном, как страшен среди друзей. Продал нас Елизар за шапку чужого золота и привёл ночью рыцарей; если б не увидал я, насилу бы мы управились. А Елизару самому по заслугам досталось».

Отвечают ему воины:

«Слава тебе, Демьян! За отвагу свою проси у царя любой награды!»

И сказал Демьян: «Пусть всё, что у Елизара было, мне отойдёт! Земля его, сабля его, добро его! Они ему теперь ни к чему».

И получил Демьян царским пожалованьем то, что хотел.

На том видение кончилось, и сказал Елизар старику:

— Позволь мне то, что по смерти я с собой унёс, живой отдать.

Нахмурился старик, мол, не по правилам это, но Елизар напомнил, что живая в его избе тоже гостья непрошеная. Поворчал, поворчал старик, но согласился, и тогда достал Елизар из-за порванной кольчуги, у сердца, свёрток, бывший когда-то рушником, и развернул его.

— Пусть горлинка эта памятью моей и станет.

А старик накрыл её ладонью — и тотчас глиняная живой обернулась. Вспорхнула Агнии на плечо, а старик сказал:

— Забирай, живая, птицу и уходи. Да раньше срока не возвращайся!

Хотела Агния с Елизаром попрощаться, взглянула на него последний раз, да заволокло очи слезами, и растворился в них его облик; а когда утёрлась, и вовсе исчез, как мертвецу и положено. Выпорхнула горлица из избы, и Агния за ней. Перешли мосток, и, когда на берегу очутились, оборвался он, и унесли его огненные воды бушующей реки, а вслед за ним и железный мост исчез в мареве.

Только сапоги на берегу остались — целёхонькие. Надела их Агния и отправилась обратной дорогой.

А возвращаться домой страшнее, чем в избу мертвецкую идти. Помнила Агния, как гнали её люди, как сверкали ненавистью их глаза… А бабушка? Что с ней сталось? Простит ли, примет ли обратно?

А тут ещё одна тайна открылась: поняла Агния, что с той последней ночи перед разлукой понесла она от Елизара ребёночка.

Но огонёк в груди — отныне верный спутник и товарищ — не давал ногам сбитым устать, шагам утихнуть. А червлёная горличка, что рядом летела, с каждым взмахом крыла огонёк распаляла.

К ночи добралась Агния до города. Мрачной громадой высился он при свете луны и ещё неприветливее казался. Без сна провела Агния ночь в перелеске напротив, и когда рассвело, к посаду отправилась.

В страхе затаилась душа, ожидая проклятий и побоев…

Но не случилось ничего. Никто не признал в оборванной нищенке с обветренным лицом изгнанную некогда красавицу. Дошла Агния до торжища, нашла там самое людное место и стала с вытянутой рукой; тут же прилетела червлёная горличка, села ей на ладонь и запела человечьим голосом:

Как над землёю над христианскою

Летит песня, песня молодца,

Молодца красного, убиенного,

Убиенного да оклеветанного…

Собрался люд на чудо посмотреть и притих, заслушался. Даже грай вороний умолк и ветер замер на ветвях. А песня говорила, молила и плакала:

Мне ни славы не надо, ни почестей —

Только ты, краса, не забудь меня,

Не оставь одного во тьме и холоде,

Ты приди ко мне, ты прижми к персям

И пролей надо мной слёзы горькие…

Растопила песня сердца людские, и пролились слёзы по невинноубиенному воину Елизару. И каждая горько уроненная, тайком смахнутая, в платок впитанная смывала проклятье с души его. Ушло оно в землю да там и сгинуло, как всему мёртвому и положено.

Той же ночью Елизар в последний раз явился во сне Агнии. Он стоял в чистой белой рубахе, такой же красивый, что и при жизни, и так же, как при жизни, блестели его бирюзовые глаза.

— Спасибо тебе, горлинка, за покой мой вечный, — поклонился он. — Изволь последнее желание?

— Всё, что пожелаешь!

— Причеши меня своим гребнем.

Достала Агния свой деревянный гребень. Коснулись зубцы Елизаровых кудрей, и спала с них могильная пыль, заблестели они, как прежде у живого.

— Елизар, а можно и мне своё последнее желание тебе сказать?

— Всё, что пожелаешь.

— Приходи ко мне хоть иногда. Сном ли, ветра дыханием, внезапным счастьем — я буду ждать тебя любым.

— Я вернусь. А ты жди меня, горлинка моя, жди…

Расцепили они пальцы, а «прощай» у обоих в горле застряло. Сел Елизар в деревянные сани без коня — и в тот же миг скрылся в искрящейся пелене. Навсегда.

5

Завладел Демьян землями, что принадлежали когда-то побратиму его Елизару, ещё богаче зажил. Любовь царская на него снизошла — приближённым стал. Важный, горделивый, во всей свите один он пышнее всех разодетый был и едва ли не самого царя блеском платья затмевал. Многое ему прощалось за прошлые заслуги. Товарищи его побаивались, а челядь и вовсе лишний раз на глаза старалась не попасть — крутым нравом прославился среди них новый боярин. Жаловались мужики, дескать, уж больно зол новый их боярин, обирает до нитки, а чуть что не так — кнутом порет до беспамятства. Как-то раз осмелились пожаловаться ему, дескать, уж больно оброк большой, так боярин Демьян их вон погнал; и тогда один упал ему в ноги, взмолившись:

— Голодно, батюшка! Младшенький мой от голоду при смерти лежит…

Так Демьян его пнул сапогом:

— А ну, пшёл вон, бездельник! — и велел всех жаловавшихся на конюшне выпороть.

И выпорол — да так, что двое и вовсе померли. Гнева божьего не побоялся.

Так вот, в тот день, когда народ на торжище слушал чудесную песню, Демьян мимо скакал. Любопытство его взяло. Подъехал он, послушал да так и обомлел.

«Кто ж это прознал? А ну как до царских ушей дойдёт?»

И так разозлился, что сначала хотел было на толпу с саблей накинуться и дерзнувшего на куски порубить, но сдержался. Решил поступить по-хитрому и послал своего слугу разузнать, кто же это там поёт.

Вскоре слуга вернулся и рассказал:

— Нищенка это! Вусмерть страшная, а при ней — горлица, человечьим голосом поёт! Учёная, видать.

Демьян кулаки сжал так, что костяшки побелели. Отсыпал слуге из сумы и приказал:

— Приведёшь её ко мне вместе с птицей, и чтоб не видел никто. Смотри: спугнешь — шкуру с тебя спущу.

Слуга сунул монеты в шапку и побожился:

— Всё сделаю, как прикажешь!

И тенью растворился в толпе.

Агния же тем временем к бабе Марфе решила вернуться. На торжище она её не нашла, потому отправилась в избу. Ещё издали увидала она свою бабушку — почерневшую, сгорбленную… и показаться испугалась, уж слишком вина давила. До самых сумерек вокруг избы крутилась, но так и не поднялась на крыльцо.

А чужая тень по пятам за Агнией скользила; и как только решилась девица потянуть кольцо на двери родной избы, кто-то —раз! — и набросил ей на голову мешок. Упала Агния, и выпорхнула червлёная горлица у неё из-за пазухи, куда она её на ночь прятала, — выпорхнула да и улетела. А девицу связали, бросили на коня и куда-то повезли.

Везли недолго. Потом с коня сняли и отнесли куда-то, где тихо и холодно. Убрали мешок, и увидела Агния, что сидит в тесной кладовке посреди утвари. Люди, что принесли её, сразу же вышли, а за дверью голос раздался — громкий и злой:

— Как улетела? Найти, а не то головы вам посношу, олухи!

Распахнулась с грохотом дверь, и в кладовку вошёл человек в богатой одежде и, прикрывая ладонью огарок свечи, наклонился к Агнии.

То был сам Демьян.

— Споёшь мне, птичка певчая? — и рванул на девице платок. Выпала медно-русая коса, открылось лицо пленницы, и в суеверном страхе отшатнулся Демьян:

— Ах, это ты, ведьма лесная! С того света вернулась! — нащупав за поясом нож, он схватился за него, как за оберег. Однако скоро понял, что не посланница загробная, а обычная девка пред ним, и выхватив его из ножен, яростно занёс над её головой: — Ну ничего, я с тобой разберусь!

Закрылась девица руками, сжалась, но тут, на счастье, прибежал взволнованный слуга, шепнул что-то Демьяну на ухо и снова скрылся.

— Тьфу… — досадливо сплюнул Демьян и, сверкнув на Агнию полными ненависти глазами, крикнул в приоткрытую дверь: — Эй, сюда! Свезите ведьму в моё поместье.

Опять вбежали Демьяновы слуги, набросили Агнии мешок на голову и закинули на телегу. Привезли они её в бывшее Елизарово поместье, и заперли в сарае до прихода боярина.

Как горько — не хозяйкой ступила Агния на эту землю, а пленницей.

Всю ночь просидела она в сарае, а утром услыхала, будто кто-то у двери топчется. Посмотрела в дверную щель и увидела: крутится около двери котик — весь чёрный, а глаза точно два камня бирюзовых. Потёрся бочком, а потом привстал на задние лапки да в щель заглянул, и померещилось Агнии, будто не животина — человек на неё глядит. Позвала было, да котик хвостом махнул и скрылся.

А к вечеру в сарай прибежала девочка и заметалась, будто ища, где укрыться. С ней и тот котик. Припал к двери, где Агния сидела, и девочка поняла, что кто-то там есть. Сперва испугалась, но разглядела Агнию и шепнула:

— Не выдай меня! — а сама в сено закопалась и притихла. Тут голоса послышались и топот — пришли слуги Демьяновы. Обшарили каждый угол, но никого не нашли. Тогда один подошёл к двери, за которой сидела Агния, и спросил:

— Эй, не слыхала никого?

— Дремала я и никого не слыхала, — ответила Агния.

Они ещё немного поискали да ушли, и как только утихли шаги, девочка из соломы-то и выбралась.

— Спасибо тебе, — шепнула она в дверь, — долго они теперь меня не доищутся. А тебя за что сюда посадили?

— О большом грехе боярина я знаю, — отвечала Агния.

Вздохнула девочка, покачала головой:

— Ох, много зла новый боярин нам учинил, много людей загубил. Приказал своим слугам за нами следить и чуть что — сечь! Меня оговорили, будто я у него деньги крала, а я не крала ничего. Насилу ноги унесла! — шмыгнула она носом. — А даже если бы и взяла — не повинилась бы… Из-за него мой младший братик давеча от голода помер! Ну да ничего, — девочка опасливо огляделась, — батюшка говорит, отольются ему скоро наши слёзы! Спросит он с него…

— А что же ваш прежний боярин? — не удержалась Агния. — Про него ведь тоже много худого говорили.

— Прежнего мы добром поминаем, хотя новый боярин даже имя его произносить не велит. А то, что баяли, — наговоры всё! Уж мы-то знаем… Это нынешний — истинный зверь! Все его боятся. Только пакостей от него и жди.

Тут котик чёрный у ног девочки появился, замурлыкал, зала́стился к маленькой хозяйке, а сам всё на Агнию поглядывал.

— Жалко мне тебя, — продолжила девочка, поглаживая котика, — но коль узнают, что я тебя выпустила, — убьют нас обеих. А так, глядишь, может боярин про тебя забудет.

И она убежала, а котик следом, но на пороге вдруг обернулся и одним глазом Агнии подмигнул.

Демьян воротился затемно. Услышала Агния, как грохочут лошадиные копыта да как заливаются на цепях дворовые псы, и поняла: конец ей. Но смерть не страшила, ведь обещание, Елизару данное, она выполнила. Жаль только бабушку да дитя нерождённое, невинное.

Но Демьян всё не шёл, и вспыхнула на миг у Агнии в сердце надежда, что он и правда о ней забыл.

Демьян и впрямь нарочно медлил, но об Агнии не забыл. Когда подъезжал он к поместью, сковал его неведомый страх — да так, что он коня остановил и пешком в церковь пошёл, в ту самую, где крестили когда-то прежнего хозяина, Елизара, где по нему до сих пор тайком молитвы возносились. Велел Демьян никого туда не впускать, пока он там один помолится. И вот, осенив крестом лоб, вошёл он в храм — но то ли на свету глаза от темноты отвыкли, только показалось ему, будто в храме святом темнее, чем в могиле. Заозирался на лики и встретил их грозные очи — точно уже на Страшном суде оказался. Дрогнуло что-то в небоязливом сердце: «Нет, не показалось! И впрямь темно!»

Привыкая к густому мраку, шагнул к свечам, да забыл про ступеньку. Повалился всем телом на канун, свечи горящие посшибал, а сам о железный угол ударился — и память вон.

Тут и огню воля. Уцепился сперва за половик, потом на занавеси переполз и скоро разошёлся по стенам притвора, полу, крыше...

А тем временем мужики сговорились с боярина за обиды причинённые спросить. Собрались они толпой, вилы похватали, но увидели, что тот в церковь зашёл, и стали его у терема дожидаться. Вдруг чуют — гарью понесло. Смотрят, а в окнах церкви пламя пляшет. Испугались, заметались, тушить было кинулись; кинулись и Демьяновы люди боярину на выручку, да только двери растворили, как оттуда пламя с рёвом вырвалось и самих чуть не смело.

Увидела Агния в щель, что пожар на дворе, попробовала дверь — да крепко та была припёрта. Вдруг послышалось, будто снаружи снег под чьими-то лёгкими ногами поскрипывает, — и тут же прокля́тая дверь сама отворилась, а на пороге показалась девочка, что в соломе пряталась. И котик чёрный с ней. Девочка освободила Агнию, выбежали они на двор, а котик — мяу! мяу! — за собой куда-то позвал. Повёл их с горящего боярского двора через калитку на задворках, дальше и дальше уводил, пока все трое не исчезли в темноте.

Так и сгорело поместье. Остался от него лишь обугленный сруб боярского терема да чудом уцелевшая каменная церковь. Костей демьяновых в ней так и не нашли — видать, черти вместе с душой прямиком в ад утащили. Мужики разбежались кто куда, от греха подальше, и не осталось там никого. Вскоре земли эти в казну отошли, и долго у них хозяина не было. Боялись их. Говорили, проклятье там бродит и губит нещадно каждого, кто позарится…

Но время идёт, старые слухи забываются, и вот спустя триста лет купил те земли один хороший барин. Церковь старую облагородил и село наше устроил. Расцвело оно, будто никакого проклятия и не было, и пошли разговоры, что живёт на этой земле сила, которая с добром приходящих бережёт, а тех, кто со злом или корыстью приходит, гонит, да не просто — с теми людьми такое случается, что лучше не говорить.

После того барина уж почти два века минуло, и много чего произошло, но стоит наше село по сей день. И, думается мне, ещё долго простоит.

А что же стало с Агнией?

С той ночи след её пропал. Домой к бабе Марфе она так и не вернулась, и ни в городе, ни в посаде её тоже больше никто не видел. А сама Марфа той же весной померла — с горя.

И можно подумать, что ничем закончилась эта история. Да только старики наши говорят, что потомки Елизара и Агнии ходят по земле и доныне. Якобы нашла Агния себе приют, где спокойно родила ребёночка, и долго потом ещё прожила, даже внуков увидела. Я думала, это просто наши бабушки специально добрый конец придумали, чтобы нам, детям, в хорошее охотней верилось. Только жизнь-то любит нас, неверящих, смутить.

Прошлым летом к старой церкви подъехала машина. Вышла из неё молодая женщина — никто её раньше у нас не видел, потому и запомнили. Зашла, помолилась и о чём-то долго с нашим батюшкой говорила. Потом свечи кому-то за упокой поставила, постояла чуть да уехала. А неделю спустя вернулась, да уже не одна, с супругом вместе: сыночка привезли крестить, чудесного мальчика с удивительными бирюзовыми глазками и колечками медно-русых волос.

В тот миг, как зашли они в храм, из-под купола вместе со стаей голубей взвилась в небо сизая горлица.