Черный Подражатель

Глава 1

Фермер Пустышкин любил послушать диких птиц. Однажды поутру он проснулся, услышав мелодичную трель. Она лилась откуда-то из сада, из густых зарослей старой сирени. Чистая, переливчатая, с коленцами, которых он не слышал уже много лет. Фермер сел на кровати, прислушался и понял: соловей. Самый настоящий. В его саду!

Он осторожно, чтобы не спугнуть, подошёл к окну. Птица не умолкала — заливалась трелями, щёлкала, пересвистывалась с кем-то невидимым. Василий стоял, затаив дыхание, и слушал. И думал о том, что вот оно, лето. Настоящее, тёплое, звонкое. Со всеми его звуками!

С того дня фермер вставал раньше, выходил на крыльцо и слушал. Пение начиналось в четыре утра, когда небо только светлело, и длилось до самого рассвета. Пустышкин садился на старую скамью, закрывал глаза и не шевелился. Ему казалось, что в эти минуты он слышит не поющую птицу, а саму природу.

Но у этой идиллии была одна заноза.

Чёрный дрозд. Наглая птица с жёлтым клювом, которая часто появлялась на заборе или на сарае и своим присутствием будто портила всё. Стоило ему выпорхнуть, как «соловей» умолкал. Причем буквально с того же дерева, гле пел «соловей». Наступала тишина, и Василий, раздосадованный, смотрел на дрозда, который сидел на столбе и смотрел на него в ответ.

— Что тебе надо? — спрашивал он птицу. — Чего ты улетаешь каждый раз? Куда? Работа у тебя что-ли?

И сам же отвечал:

— Ага, мне пение портить…

Дрозд только поворачивал голову, сверкал жёлтым клювом и улетал. А «соловей» не начинал петь до следующего утра.

Вскоре Василий начал замечать закономерность: дрозд появлялся всегда. Иногда сидел на заборе, иногда на крыше, иногда просто в саду, но всегда в те моменты, когда пение было особенно красивым. И каждый раз оно прекращалось, когда появлялся дрозд! Пустышкин уже подумывал прогнать дрозда. Зачем он здесь? Пугает соловья? Мешает? Или просто дразнит?

Но пока не прогонял. Жалел, что ли? Или не знал, как.

После грозы, ночью, фермеру не спалось. Мужчина ворочался, думал о сене, о козах, о том, что старый забор надо подправить, еще и новый сарай построить. А в четыре утра, когда небо только начинало сереть, он услышал звук. Тонкий, жалобный, похожий на козлиное блеяние. Неужто козленок родился? Мужчина быстро встал и вышел на крыльцо.

В сером утреннем свете на коньке сарая сидел чёрный дрозд. Он сидел, поворачивал голову и… блеял. Точно, как козлёнок, который потерял мать.

Пустышкин застыл на месте. Дрозд не заметил его — или делал вид, — и продолжал своё представление. А потом, внезапно, он залился соловьиной песней. Те самые трели, те самые коленца, та самая музыка природы, что Пустышкин слушал две недели. Всё это было оттуда. Из дроздового клюва!

Василий стоял, не дыша, и смотрел на птицу. Она пела, как соловей, блеяла, как козлёнок, а потом замолкала и вертела головой, будто проверяя, оценили ли зрители - козы, овцы, и... человек. Тогда-то Пустышкин понял всё.

Не было никакого соловья.

Не было двух птиц. Был один "подражатель" — чёрный, с блестящими перьями, дрозд, с жёлтым клювом, который имитировал всё, что слышал. Песню соловья он мог петь по-настоящему, просто подражая его голосу. А когда прекращал, то вылетал с дерева — тут-то его и видел Василий. Привычно ища глазами маленькую серую птичку, он игнорировал крупного черного «имитатора». А разгадка оказалась простой.

Пустышкин шагнул вперёд, и дрозд, заметив его, резко замолк, взлетел и пересел на забор. Он посмотрел на Василия — и, казалось, усмехнулся.

— Ах ты, — сказал Пустышкин, не зная, смеяться ему или злиться. — Так это ты пел всё это время? А я-то думал — соловей!

Дрозд наклонил голову, будто говоря: «Ну да, я». Потом открыл клюв и снова залился соловьиной трелью, но уже тише, словно специально для него.

Пустышкин сел на крыльцо, в это раз уже глядя на исполнителя. Тот сидел и смотрел на него. И вдруг мужчине стало смешно. Две недели он слушал «соловья», восхищался, переживал, когда тот замолкал, а на самом деле это был просто чёрный дрозд, который любил играть в такие игры. И который, возможно, даже не знал, что кого-то обманывает.

— Ну и ладно, — сказал Пустышкин вслух. — Пусть будет соловей. Ты — соловей. Черный. Черный Подражатель. Я не против.

Дрозд ещё раз глянул на него, потом развернулся, перелетел на сирень и снова начал петь. Уже не подражая, а просто так, для себя — обычную дроздовую песню. Василий сидел и слушал по-прежнему.

И думал о том, что иногда бывает так: красивые вещи — это не только те, которыми мы восхищаемся, а и те, которые умеют притворяться красивыми. Важнее — не думать кто кем, а слушать. Потому что в этом мире всё может оказаться не тем, чем кажется. Даже соловей может быть на проверку чёрным дроздом с жёлтым клювом.