Часы, которые забыли время. файл не найден

ГЛАВА 1. Пробуждение и пропавшее время

ГЛАВА 1. Пробуждение и пропавшее время

Настя проснулась оттого, что солнечный луч выбрал её нос. Из всех носов в городе — курносых, пуговкой, картошкой, даже одного фарфорового, принадлежавшего кукле в витрине, — выбрал именно её.

— Апчхи! — чихнула она так сильно, что стрелки её наручных часов подскочили и, не долетев до положенного места, обиженно замерли.

— Осторожно! — сказали часы человеческим голосом, похожим на скрип несмазанной дверцы. — У нас перерыв на сон. Нечего будить. Мы вообще-то брали отпуск на сегодня.

— Часы берут отпуск? — изумилась Настя.

— А почему бы и нет? — зевнули часы. Зелёный циферблат сморщился, стрелки лениво разлеглись на 11:11 — самом удобном положении для лежания на боку. — Время встало.

Настя потрясла руку — бесполезно. Постучала по стёклышку — никакой реакции, лишь внутри что-то булькнуло.

Она выбежала в коридор и замерла.

Дверь в мамину комнату была открыта. Настя заглянула внутрь. Мама стояла перед зеркалом с расчёской в руке. Расчёска висела в воздухе — не падала, не двигалась. Волосы мамы застыли, как на старой фотографии. Даже пылинки в луче света остановились.

— Мама… — прошептала Настя.

Мама не ответила. Не могла ответить.

Настя подошла, дотронулась до маминой руки. Та была тёплой, но неподвижной, как камень.

— Катенька! — крикнула Настя и бросилась к сестре.

Катенька стояла посреди комнаты и смотрела на свои песочные часы. Песок не сыпался. Одна крошечная песчинка застыла посередине горлышка и, похоже, раздумывала: упасть или полетать ещё?

— Она висит, — прошептала Катенька. — Как будто время забыло, зачем оно нужно.

— Мама тоже застыла, — сказала Настя. Голос у неё дрогнул. — Мы не можем её разморозить. Нужно вернуть время. Всё время.

— Но как?

— Пойдём на улицу. Надо понять, что случилось.

Они вышли из дома. И тут же упёрлись в толпу.

Люди стояли на тротуаре неподвижно — кто с поднятой ногой, кто с открытым ртом, кто с улыбкой, застывшей на полпути. Они не двигались, но и не были мертвы. Они были как фигурки в настольном футболе, когда игра закончилась. Присмотревшись повнимательнее, Настя заметила, что застывшие люди стали какими-то полупрозрачными, будто их смывает дождём.

— Как пройти? — растерялась Катенька.

Настя зажмурилась. Не от страха — от воспоминания.

— Папа рассказывал мне одну историю, — сказала она. — Когда я боялась темноты, он говорил про котов в ящиках. Представь кота в закрытом ящике. Пока не откроешь — он и там, и не там. И живой, и мёртвый. И везде, и нигде.

— Это про кота Шрёдингера, что ли? — удивилась Катенька. — Я где-то уже про это слышала. Как будто мяч может быть одновременно и красным и синим, пока на него не посмотришь.

— Вот именно. Папа говорил: если не смотреть на кота, он везде и нигде. А сквозь «везде» можно пройти.

— То есть… если мы не будем смотреть на людей…

— Они перестанут быть преградой. Главное — не открывать глаза.

Настя взяла сестру за руку.

— Держись крепко. Я помню дорогу. Я хожу этой дорогой в школу каждый день. Закрыв глаза, я всё равно знаю каждый шаг. Десять шагов прямо до бордюра, потом поворот направо, вдоль цветочного магазина. Там ворота в парк. Закрываем глаза.

Девочки зажмурились. Сначала было страшно — казалось, сейчас врежутся в кого-нибудь лбом. Но никого не было. Только воздух стал чуть прохладнее, и запахи висели отдельными шлейфами — как желе, которое никак не застынет.

— Семь, восемь, девять, десять, — считала Настя. — Стоп. Теперь направо.

Они повернули. Ещё десять шагов. Потом ещё пять. Настя открыла глаза.

Ворота в парк были прямо перед ними. Толпа осталась позади.

— Сработало, — выдохнула Катенька.

Они зашагали к старому дубу — их любимому месту, где они обычно встречались со Славой. Настя то и дело оглядывалась на окно маминой комнаты.

Слава стоял у дуба. Соседский мальчик, который вечно куда-то опаздывал. Сегодня он не опаздывал. Он стоял неподвижно и смотрел на свои часы. Стрелки застыли на 8:17. Глаза его двигались — очень медленно, — но тело не слушалось.

— Слава! — позвала Настя.

Никакой реакции.

— Он застрял, — сказала Катенька, вглядываясь в его лицо. — Кажется, он так боится перестать опаздывать, что сам себя заморозил.

— И что делать?

Девочки ходили вокруг Славы, корчили рожицы, смеялись, дурачились — ничего не помогало.

Вдруг Катенька остановилась.

— Зеркало, — сказала она. — Я вспомнила, как в океанариуме смотрела на рыбу-попугая. Она повторяла движения другой рыбы. Экскурсовод сказал: это зеркальные нейроны. Даже у рыб. Если хочешь, чтобы кто-то сдвинулся — сначала стань его отражением.

Она встала рядом со Славой — ноги вместе, руки по швам, взгляд в одну точку. Даже дыхание подстроила — едва заметное, как у спящего.

— Сейчас я начну меняться, — шепнула она Насте. — А он повторит. Подсознание не любит быть одиноким.

Катенька медленно наклонила голову налево. Слава повторил — через несколько секунд, но повторил. Тогда она чуть сдвинула плечо. Он сдвинул. Тогда она сделала маленький шаг вперёд.

И Слава шагнул.

Часы на его запястье пискнули - стрелки его часов дёргались, но не могли перешагнуть через 8:17.

— Что… — прохрипел он. — Что вы со мной сделали?

— Ты сам себя разморозил, — сказала Катенька. — Я просто показала тебе дорогу.

— Как это называется?

— Отражение чувств, — улыбнулась Катенька. — Или зеркальные нейроны. Итальянские учёные открыли. Когда ты видишь, как кто-то делает что-то, твой мозг повторяет это внутри. А потом и мышцы включаются.

— Вы меня загипнотизировали?

— Нет. Просто поиграли в отражение. Работает быстрее, чем полчаса уговоров.

— А раз время встало, — Слава вдруг усмехнулся, — я никуда не опоздал. Даже на собственное оживание.

В этот момент на ветке дуба что-то щёлкнуло. Из трещины в коре показались усы. Потом лапа. Потом голова, которая сперва была размером с кулак, а потом выросла до нормальной кошачьей. Потом туловище. И хвост, который вышел последним и почему-то задом наперёд — пришлось его разворачивать.

— Извините, — сказал кот, отряхиваясь, и от него отскочила маленькая металлическая искра, которая тут же превратилась в божью коровку. — Застрял между 11:11 и 11:12. Там очень тесно. Все опоздавшие минуты играют в домино.

— Ты говоришь, — изумился Слава.

— Я мурлычу, — поправил кот. — Разница лишь в том, что мурлыканье не требует грамматики. Но для вас я готов сделать исключение. Меня зовут Борис. Я живу в щелях времени — там, где часы запинаются.

— Тогда ты знаешь, что случилось! — воскликнула Катенька.

Кот спрыгнул на траву, обернул хвост вокруг лап.

— Знаю, — сказал он. — Время украли. Его забрал тот, кто ненавидит улыбки, опоздания и всё, что нельзя запланировать. Его зовут Махам. Он построил город, где всё идёт по расписанию — даже сны, даже вздохи, даже мысли. Туда время и утекло. Если не вернёте время до заката — всё останется такими навсегда.

— А почему Слава не полностью застыл? — удивлённо спросила Катенька.

— Слава всегда опаздывал — поэтому его время течёт чуть-чуть иначе. Он застрял на полпути, а не до конца, — кот усмехнулся.

— А как нам вернуть обратно наше время? — спросила Настя.

— Есть Дыра, — кот прищурился. — Дыра Времени. Она ведёт прямо в город Махама.

— Где она?

— Я покажу, — сказал кот. — Но сначала вы должны кое-что сделать. Я не помогаю тем, кто не умеет отмерять время без часов.

Он указал хвостом на застывший циферблат Славы.

— Отмерьте минуту. Ровно минуту. Без часов, без песочных склянок, без солнца. Если отмерите верно — я открою Дыру. Если ошибётесь больше чем на пять секунд — будете искать сами. А искать в застывшем мире можно вечность.

Ребята задумались.

— Минута — это шестьдесят ударов пульса, — вдруг сказал Слава. — В покое — примерно шестьдесят-восемьдесят. Но это зависит от волнения…

Он замолчал. Потом закрыл глаза.

— Я буду считать по сердцу, — сказал он. — Не по учебнику. Моё сердце не врёт.

Он прижал пальцы к запястью. Губы шевелились: «Раз… два… три…» Катенька и Настя замерли. Кот сидел неподвижно, но хвост его подрагивал — он тоже считал.

— Пятьдесят семь… пятьдесят восемь… пятьдесят девять… шестьдесят, — выдохнул Слава и открыл глаза. — Минута.

Кот медленно склонил голову набок.

— Ты отсчитал шестьдесят ударов, — сказал он. — Твоё сердце бьётся быстрее от волнения. Твоя минута — 58 секунд. Ты ошибся на две секунды.

Слава побледнел.

— Но ты сказал — ошибка больше пяти секунд…

— Сказал, — кивнул кот. — Твоя ошибка — две секунды. Это меньше пяти. Ты справился.

— Почему ты сразу не сказал, что ошибка — две? — возмутилась Катенька.

— Хотел проверить, испугается он или нет, — усмехнулся кот. — Махам построил свой город на страхе. Кто боится ошибиться — уже его пленник. А он не испугался. Значит, вы можете войти.

Слава выдохнул.

— Идеальная точность — это инструмент Махама, — сказал кот. — А риск, ошибка, попытка — это то, чего он боится больше всего. Две секунды — не провал. Это доказательство, что ты живой. Живое время нельзя отмерить мёртвой точностью.

Он указал хвостом вдаль, туда, где за поворотом реки виднелся странный металлический столб.

— Видите указатель? «Не задерживаться!» — Дети вгляделись вдаль. И правда — за поворотом реки, там, где раньше была старая автобусная остановка, стоял серый столб. — Это страж. Махам поставил его, чтобы никто не нашёл Дыру. Но он открывается только тем, кто умеет отмерять время живым сердцем. Идите. Положите ладонь на табличку. Только учтите: Дыра не ведёт в одно место. Она ведёт туда, куда вы попадёте. А попадёте вы туда, куда ведёт ваше сердце. Так что не ошибитесь.

— А ты? — спросила Катенька.

Кот уже становился полупрозрачным.

— Я пойду следом. Через щель. Встретимся в городе Махама. Или не встретимся.

Он почесал за ухом — и исчез. Только улыбка его ещё несколько секунд мерцала в воздухе.

— И помните, — донёсся голос из ниоткуда. — Две лишних секунды — это не ошибка. Это два лишних шанса.

Дети побежали к указателю. Он стоял на берегу, там, где вода когда-то текла, а теперь застыла, как стекло. Под табличкой мелким шрифтом было выведено: «Нарушители будут оштрафованы одной потерянной улыбкой за каждую лишнюю секунду. Вечное сожаление — опционально».

— Что значит «опционально»? — спросила Катенька.

— Это значит, можно выбрать, — ответила Настя. — А мы выбираем не жалеть.

Она положила ладонь на холодный металл.

Указатель мигнул. Надпись задрожала и начала меняться. Буквы прыгали, складываясь в новые слова:

«ПУЛЬС ПРОВЕРЕН. ОШИБКА: +2 СЕКУНДЫ. ПРОТОКОЛ НЕИДЕАЛЬНОСТИ ПРИНЯТ. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ДЫРУ».

Земля под указателем разверзлась. Появилась круглая дыра — из неё тянуло холодом и запахом старых механизмов и чуть сладковатый, как забытое варенье.

Внутри мерцали цифры: 11:11, 12:00, 08:17. Они проплывали, как строчки в бесконечном журнале ошибок.

— Прыгаем? — спросил Слава.

Настя посмотрела назад, на застывший город, на дома, где осталась мама с расчёской в руке.

Мама бы не одобрила, — подумала она. — Мама не терпит опозданий и неправильных ответов. Но мамы сейчас нет. Есть только мы.

— А вдруг мы попадём не туда? — прошептала Катенька.

— Прыгаем, — сказала Настя. — Мы уже прошли сквозь толпу невидящими глазами, разморозили друга отражением и отмерили минуту живым пульсом. Мы должны вернуть время.

Они взялись за руки и прыгнули.

Дыра проглотила их с тихим звуком — будто где-то далеко лопнула струна.

Над берегом повисла тишина. Кот Борис, который на самом деле никуда не исчезал, а просто стал совсем прозрачным, вылез из щели, посмотрел на указатель и прошептал:

— Они отмерили минуту сердцем. Махам этого не переживёт.

Он нырнул в дыру следом.

Дыра закрылась. На берегу остался только одинокий указатель. Теперь он показывал не «НЕ ЗАДЕРЖИВАТЬСЯ!», а просто:

«ЗАДЕРЖИВАТЬСЯ РАЗРЕШЕНО. НЕ БОЛЕЕ 58 СЕКУНД».

Никто не прочитал эту надпись. Все уже были в Дыре времени — там, где их ждали Лабиринт Секунд, Говорящие Часы и Махам, который ещё не знал, что его код взломали с помощью квантовых жмурок, зеркальных нейронов и двух лишних секунд живого сердца.

А где-то в темноте, в падении, Катенька сжимала свои песочные часы. Песок в них не сыпался. Он ждал. Одна песчинка — та самая, что когда-то застыла в горлышке, — теперь летела впереди всех, освещая путь золотой крошкой.

— Здесь можно всё, — прошептала Катенька. — Даже то, чего нельзя.

Она улыбнулась.

Улыбка была единственным, что работало безотказно.