Час волка

Глава 1

- Морковь замерзла на балконе, - шепчет она, силясь разрезать оледенелые, покрытые инеем корнеплоды. – Салат выйдет на славу! Безвкусный, пресный, как кусок мыла. Как раз то, что нам надо! Пусть едят и давятся, давятся и едят, даже не думая сказать поперек ни единого слова. С самого начала надо дать им понять, кто здесь главный! Кто хозяин, а кто гости.

Заморозки ударили внезапно. Середина августа – а на улице не продохнуть. И не от жары и смога, как бывает обычно, а от ледяной пыли, оседающей в легких, обволакивающей их – иногда до удушья, а порой и до смерти. Словно внутри – гремлины, мельчайшие организмы, прожорливые, свирепые, прогрызающие человеческую плоть насквозь, до самого сердца.

- Наталья, да зачем тебе эти салаты? Оставь! Пусть прислуга старается. Прием будет большой, на всех, как ни старайся, моркови не хватит! Иди лучше, разлей по бокалам «Массандру».

Сегодня он, как никогда, мрачен. Что-то идет не так, но что именно – непонятно. Последние 25 дней были тяжкими – хотя и не сказать, чтобы прям неудачными. Как минимум, для него. То в одном конце дома что-то взорвется, то в другом – сломается или выйдет из строя, то соседи посмотрят как-то недобро. С последними – вообще беда: поместье его (а говоря по правде – хибара, покосившаяся изба) находится в самом центре волости и околотка. Казалось бы – проявите уважение, улыбнитесь, на худой конец - подмигните! Так нет – лезут с советами.

Но сегодня день особый. Праздничный. 26-ой. Круглая дата! И в честь нее – светский раут, званый ужин, прием, на который приглашены все крепостные. И лишь один из дворян, мелкопоместных соседей – тот, что хотя и не очень приятен, но держит себя в рамках приличий. Иногда даже помогает деньгами. Да и со своими холопами обходится, как подобает – по-свойски, отечески, словно папаша. Порет, наказывает, но порой и милует, награждает. В общем кнут и пряник - единственно верный стиль для острастки.

- Саша, что ты бубнишь? Помоги лучше со скатертью и сервировкой! Я без тебя не справлюсь. Ты – мастер на все руки! – заискивающе и слегка похотливо смеется Наташа. - Потом будешь философствовать! Сегодня все должно пройти идеально. Почти как смотрины.

- Да подожди ты! Плевать на сервировку. Главное, накормить только В. – а крепостные пусть грызут клубни. Картошки кинь им – пусть обсасывают, жуют да умиляются. Лишь бы пришли – а что будут жрать, неважно!

Полдень. Середина дня. Сумерки. Тьма пала на деревню внезапно. Шесть часов, семь, восемь – а не видно ни зги. Лишь метель гуляет по нивам, накрывая лес, пущу, просевший, полуразрушенный мост, сгоревшую в прошлом году базилику, остовы покинутых лачуг и поселений. Бледный до синевы саван укрывает околевшую, промерзлую землю, обтягивая ее, словно кожа бездыханное тело. Много смертей будет сегодня! Много. Не на шутку разыгралась августовская стихия. Но прием отменять нельзя – он был запланирован еще накануне.

Часы бьют девять. Крепостные – уже в доме.

- Наташа, рассаживай их по углам! – шепчет Хозяин. - За столом – только я и В. Где он, кстати? Задерживается. Пора бы! Смотри, даже девки пришли! Светка, Машка да Верка. Не ожидал! Простоволосые явились, без мужей. Вестимо – мужья-то на псарне! Вовремя их отправил, чтобы здесь не светились. Негоже. Со свиным рылом в калашный ряд – еще не хватало!

Ладно, семеро одного не ждут! Пора начинать представление. Гости расселись, безмолвствуют, косятся на Светку. Словно ждут помощи.

Из сеней вбегают собаки. Одна, две, четыре. Некоторые – с двумя или тремя головами.

- Саша, что это? Кто? Зачем? – запинаясь, испуганно блеет Наташа.

- Не твоего ума дела! Жри «Массандру»! Это я их позвал. Мои друзья. Собаки. Двадцать пять дней точил им клыки да когти. Иногда подкармливал, чтобы привыкали к барской ласке. А сегодня – дал дополнительный кусок мяса. На каждых четырех крепостных – по собаке. На триста – семьдесят пять. На 616 – 154. Все рассчитано. Что глаза вытаращила? Жри «Массандру», сказал! И не вякай!

Холопы озираются по сторонам, трясутся от страха, но залежалую, тухлую картошку брать не спешат. Неслыханное своеволие! Наглость!

- Простите-с! Хозяин, это невкусно! Можно нам что-то другое?

- Да, - срывающимся голосом, едва живая, лебезит Светка. – Давайте обсудим, Барин!

- Мы слишком невероятные, чтобы питаться помоями, - вконец осмелев, поддакивает самая дерзкая, непримиримая из всех. Машка.

Стул с грохотом падает. Глаза барина сверкают огнем. Но это внешнее, напускное. Личина, хитиновый панцирь. Маскировка, как у игуаны.

Уж я-то знаю! В душе хозяин дрожит, трепещет, что жалкий, загнанный в угол ягненок. Я смотрю на него снаружи, прислонившись к треснутому, заиндевелому стеклу. Скоро я зайду внутрь, но пока рано. Хочу дождаться еще одного гостя.

- Вы что, твари? Брезгуете угощением? – ревет Саша, в руках сжимая пластмассовый игрушечный ножик. – Ну-ка фас их, собаки! Крепостной должен знать свое место! Фас! Ату их! Ату!

На часах – почти полночь. Звезда Полынь ярко горит над моей головою. Близится час волка. Мой час. Он неизбежен.

Светку барин вышвыривает из горницы. Туда, на мороз, подальше от дома. И смеется ей вслед – мол, беги к соседям, авось кто-то поможет! Анку, схватив за волосы, волочет в сени. Замок, щеколда, пару собак для охраны. И патефон погромче, чтобы стонов не было слышно. Пусть посидит в сенях, подумает, поразмышляет.

Холопы притихли.

- Хозяин, мы мирные! Не помышляем о попрании дарованных Вами законов. Ждем, что Вы уступите нам добровольно! Вот, смотрите: дарим цветок – розочку, герань, алую, свежесорванную гвоздику - одной из Ваших милых трехглавых собачек.

Улыбаясь, цербер отхватывает руку вместе геранью. Жует ее, перемалывает кости, вытягивает жилы и связки. Вкусно! Это как свежее, голубое, извалянное в снегу сало – не только полезно, но и приятно.

Кровь хлещет по горнице, крепостные тянут руки с цветами. Наиболее смелые вскакивают на скамейки, не забыв, конечно, скинуть лохмотья, но главное – сбросить сандалии с налипшей на них грязью. Не дай бог замарать святое, сокровенное имущество Хозяина. Барина. Совесть замучает. Незаконно.

В разгар торжества является гость. Тот самый - долгожданный, уважаемый, венценосный. Не глядя на холопов, плывет сквозь избу, подобно фрегату, горделиво дрейфующему сквозь сердце неистовой бури. Садится во главе стола. Кладет себе мясо, рыбу, заморские фрукты.

- Спасибо, что позвал, Саша! – хрипит В., уминая за обе щеки. Одутловатое, водянистое старческое лицо вот-вот треснет от напряжения. – Что у тебя здесь? Непорядок? Не волнуйся, я помогу! Но и ты, конечно, не останься в накладе!

И продолжает жрать, как не в себя, бросая ошметки собственным прихлебателям.

- Как видишь, я не один! Со мной свиньи - Сима, Соловей, лысый Димка. Лакеи. Люблю их! Так забавно повизгивают. Одно удовольствие!

Сглатывая ком, подступивший к горлу, Саша кивает:

- Ваш визит, дорогой друг, как нельзя кстати! Ситуация не из приятных.

- Не волнуйся! Если я здесь – значит, все будет в порядке.

В. и Саша удовлетворенно смеются. Подпевая им, воют на Луну церберы, громко хрюкают свиньи. Крепостные вопиют от боли, горести и унижения. Кажется, рассвет настанет нескоро.

Лучина в горнице догорает. Метель ласково лижет мне руки. Она – мое произведение искусства. Среди полей и снегов я всегда чувствую себя дома. Шествуя сюда по руслу замерзшей реки, я видел, как рыбы подо мной обращались в ледышки – возможно, лишь ради того, чтобы весною оттаять, встрепенуться, воскреснуть к жизни.

Ветер поет мне заунывную песню, пеленает тело и руки блестящим хитоном, сотканным из слез и наваждений. По пятам идут чума и холера. Гвозди на подошвах складываются в перевернутый крест. Но не думайте – я не Агасфер. Напротив, я тот, кто обрек его на вечные муки.

Пора! Гости в сборе. Все заждались. Начинается действо.

Отхожу от окна. Четыре коня – белый, рыжий, бледный и вороной – ожидают неподалеку. Сквозь толщу снега пытаются учуять сено, чертополох и человеческие кости.

Закрываю глаза и сквозь сугробы, молча, будто уснув, лечу к двери. Порог, над ним – подкова. Такое меня не остановит. Деревянные половицы скрипят под ногами. Сени, лестница, собаки жмутся по углам. Потеряв рассудок, выбегают на холод.

Горница. Стол. Кровавое пиршество.

- Кто Вы? Кто? – задыхаясь, в ужасе кричит Сашка. – Мы Вас не звали!

В. прирос к креслу, затаился, словно крыса к темном, влажном, сумрачном подземелье. Бункере. Потаенной пещере.

- Распахните мне веки! – шепчу я, не разжимая губ. Впрочем, их у меня нет. Как и рта. Атрофировался за тысячелетия человеческой скорби.

Жалобно скуля, одна из собак склоняется в подобострастном поклоне. Отныне все церберы подвластны моей воле. Изловчившись, самый страшный из них – тетраморф – подпрыгивает, лапой распахивая мне веки. Теперь вся лачуга у меня как на ладони.

Усмехаясь, я протягиваю руку и, обратив ее в ледяной нож, вонзаю в трепещущее сердце «хозяина». Хрипя, истекая кровью, Сашка падает на пол, и собаки начинают жадно алкать последние капли сочащейся из него жизни.

С Натальей поступлю милосерднее – она не умрет, но обратится в соляной столп, словно от взгляда медузы-горгоны. Пусть познает одну из древнейших моих ипостасей.

А теперь – тот, кто возомнил себя главным. Занял место во главе стола.

- В., я говорю о тебе, слышишь? Твоя очередь, приятель! Ибо я пришел по твою душу.

Но нет, не отвечает. Проглотил язык – и уверяю вас, это далеко не метафора.

На заснеженную пустыню опускается вязкий непроглядный туман. Во тьме ночи мертво все – лишь моя поступь гремит над замерзшей рекою.