Большие ушки
Маленькие неприятности и много друзей
В лесу, где деревья шумят тихо-тихо, а солнце светит тёплыми пятнами на траве, стоял старый-престарый дуб.
Дуб был большой-большой. Кора у него была коричневая и тёплая, если прижаться щекой. А ветви уходили так высоко, что, если задрать голову и посмотреть вверх, могло закружиться в голове.
В этом дубе было дупло. Не простое, а уютное-уютное. Внутри помещалась маленькая круглая комнатка. Стены были из мягкого дерева. Пол был гладким, а посередине лежал лоскутный коврик — синие и зелёные лоскутки, как кусочки неба и травы.
В углу стояла кроватка. Небольшая, как раз для одного маленького лесного жителя. Подушка пахла сухой мятой и летним лугом. Одеяло было тёплое, пуховое, как мамины объятия. Рядом с кроваткой на сучке висел крошечный ночной колпачок — красный, в белую полосочку.
Над кроватью было окошко — просто круглое отверстие, прикрытое листом лопуха, как ставней. Через него днём заглядывало солнце, а вечером зажигалась первая звёздочка.
И была в этом домике особая полочка. На ней стояли глиняные горшочки, берестяные коробочки и стеклянные баночки. В них хранилось всё самое вкусное: несколько сушёных грибов, горстка лесных орехов, лепестки шиповника для чая и — баночка сушёных яблок.
В этом дупле жил Енот.
Звали его Большие Ушки.
Почему Большие Ушки? Да потому, что ушки у него и правда были большие. Мягкие, чуткие, они умели слышать, как падает капля росы с травинки, как шуршит под землёй дождевой червячок, как засыпает где-то далеко-далеко лесная речка.
Сам Енот был маленький. На голове — тёмная полосочка, будто шапочка. Хвост — пушистый, с колечками. Лапки — цепкие и проворные. А носик — любопытный, всегда чуть подрагивал, принюхиваясь к лесным запахам.
Каждое утро Большие Ушки просыпался, потягивался, гладил лапками свои уши (чтобы хорошо слышали), выглядывал в окошко и говорил:
— Доброе утро, лес!
И лес отвечал ему тихим шелестом листьев.
Вот и сегодня утро наступило. Солнце заглянуло в дупло. Зайчик пробежал по тёплой коре дуба. Енот открыл глаза, сладко зевнул и спустил лапки с кроватки.
Потом подошёл к полочке. Заглянул в горшочек с орехами — на месте. Заглянул в коробочку с лепестками — на месте. Заглянул в баночку с сушёными яблоками...
А баночка была пуста.
Только на донышке лежало одно маленькое яблочное колечко — тонкое, сморщенное, пахло сладко-сладко. Енот взял его, повертел в лапках и вздохнул.
— Закончились... — прошептал он.
А он так хотел сварить компот. Тёплый, душистый, с корицей и ложечкой мёда. Чтобы вечером налить в кружку и пить, глядя на звёздочку в окошке.
Большие Ушки сел на коврик и задумался. Его уши чуть шевелились — так всегда бывало, когда он думал.
Думал он, думал... И вдруг хлопнул лапкой по коленке.
— Ёжик! Пойду к Ёжику. Уж он-то всегда меня выручает.
И стал собираться в путь.
Большие Ушки надел свою маленькую шляпу — соломенную, с дырочками для ушей, чтобы уши не мёрзли и не мокли. Взял пустую баночку из-под яблок — может, Ёжик насыплет новых. И вышел из дупла.
Ступеньки у дуба были из толстой коры — скрип-скрип, скрип-скрип. Енот спускался по ним осторожно, держась лапкой за выступы. Внизу пахло корой и влажным мхом.
Лес встретил его тихим-тихим шумом. Не страшным, а ласковым — так мама гладит по голове перед сном. Солнечные лучи падали сквозь листья и рисовали на земле золотые монетки. Ветерок был тёплым и ленивым, он еле шевелил травинки.
Енот пошёл по знакомой тропинке.
Троп-троп, троп-троп — шли маленькие лапки.
Сначала тропинка вела мимо старого пня. Пень был мшистый, зелёный, как бархатная подушечка. На нём всегда сидели две улитки. И сегодня они тоже сидели — грели на солнышке свои домики.
— Доброе утро, улитки! — кивнул Енот.
Улитки чуть шевельнули рожками. Это у них значило «здравствуй».
Троп-троп, троп-троп — шли маленькие лапки дальше.
Потом тропинка завернула к кусту лесной малины. Малина уже почти отошла, но несколько ягод ещё висели — красные, душистые. В кусте кто-то возился, ветки подрагивали.
— Кто там? — спросил Енот и навострил свои большие уши.
— Это я, Белочка! — высунулась рыжая мордочка с кисточками на ушах.
— Собираю последние ягодки на завтрак.
— Приятного завтрака! — помахал Енот.
— А ты куда? — спросила Белочка.
— К Ёжику. За яблоками. Кончились мои яблоки.
— Хорошей дороги! — крикнула Белочка и бросила ему одну малинку. — Угощайся!
Енот поймал малинку лапкой, положил в рот. Сладкая-сладкая.
Троп-троп, троп-троп — шли маленькие лапки.
Дальше тропинка нырнула в заросли папоротника. Папоротник был высокий, выше Енота. В папоротниках всегда было прохладно и немножко таинственно. Но Енот не боялся — он знал, что здесь живут только светлячки, а днём светлячки спят.
Большие Ушки пробирался сквозь зелёные лапы, и они гладили его по плечам — шурх-шурх, шурх-шурх. Будто шептали: «Здравствуй, Енот, здравствуй...»
За папоротниками открылась полянка. Посреди полянки рос старый куст шиповника. Под кустом чернела дырочка — вход в норку. Над входом висела табличка из берёзовой коры. На ней было написано корявыми буковками:
«Ёжик. Дома всегда. Стучать громко — я иногда пыхчу и не слышу».
Енот подошёл к дверце. Дверца была круглая, деревянная, с маленькой медной ручкой в виде грибочка. Он взялся за грибочек и три раза стукнул.
Тук. Тук. Тук.
За дверью послышалось шуршание, потом тихое пыхтение, потом шаги — быстрые-быстрые.
Дверь отворилась.
На пороге стоял Ёжик. И вид у него был очень-очень грустный.
Ёжик стоял на пороге и не улыбался. Обычно он всегда улыбался — у него была добрая мордочка с чёрными глазками-бусинками. А сегодня глазки смотрели грустно, иголки были взъерошены, а на носу сидел маленький берёзовый листик. Ёжик даже не замечал его.
— Здравствуй, Ёжик, — сказал Большие Ушки. — Что случилось? У тебя такой вид, будто тучка поселилась над твоей норкой.
Ёжик вздохнул. Вздох у него был такой длинный и печальный, что листик с носа слетел и закружился в воздухе.
— Здравствуй, Большие Ушки... Проходи.
Енот шагнул внутрь. В норке у Ёжика было тепло и пахло грибами. На стенах висели пучки сушёных трав. Под потолком горел фонарик-светлячок в стеклянной баночке. А посреди комнаты...
Посреди комнаты высилась целая гора фруктов.
Яблоки красные, яблоки жёлтые, яблоки зелёные. Груши медовые, с румяным бочком. Сливы синие, с матовым налётом, будто припорошенные инеем. Гора была такая большая, что Еноту пришлось задрать голову. Его большие уши чуть качнулись назад.
— Ой, — сказал Енот.
— Вот тебе и «ой», — грустно кивнул Ёжик. — Я собирал, собирал... и собрал слишком много.
Енот обошёл гору кругом. Обошёл раз, обошёл другой. Фрукты пахли сладко-сладко. От запаха в норке было как в саду.
— Но ведь это же хорошо, — сказал Большие Ушки. — Так много фруктов! Можно варить компоты, варенья, сушить дольки на зиму. Ты будешь самый запасливый ёжик в лесу.
Ёжик сел на маленькую табуреточку. Табуреточка жалобно скрипнула. Он подпёр щёку лапкой.
— Хорошо-то хорошо... — сказал он. — Но я один. Лапки у меня короткие, сам я маленький. Я не успеваю один переработать всё это в варенья и компоты. Фрукты начнут портиться. Вот смотри...
Ёжик взял с горы одну грушу. На боку у неё уже темнело мягкое пятнышко.
— Видишь? Она уже грустит. И я грущу. Даже если бы ты помог мне, Большие Ушки, мы вдвоём всё равно не справимся. Это очень, очень много. И потом — куда мы денем столько варенья? Оно заполнит всю мою норку. Мне придётся спать на улице, под кустом. А на улице скоро станет холодно.
Ёжик снова вздохнул.
Большие Ушки ничего не сказал. Он сел рядом с Ёжиком на пол. Пол был утоптанный, прохладный. Ушки енота начали медленно-медленно шевелиться.
Шевельнулись влево.
Шевельнулись вправо.
Это значило, что Енот думает.
Ёжик молчал. Он знал: когда Большие Ушки шевелит ушами, лучше не мешать. Потому что в такие минуты в голове у Енота рождаются очень хорошие мысли.
Прошла минута. За окошком пролетела бабочка-капустница. Светлячок в банке чуть загудел, нагоняя свет.
Вдруг уши Енота встали торчком.
— Ёжик, — сказал он.
— Да? — поднял голову Ёжик.
— Я придумал.
Ёжик сполз с табуреточки и подошёл ближе. Глазки его уже не были такими грустными. В них зажглись маленькие искорки.
— Говори, — прошептал он.
Большие Ушки поднял лапку и загнул один пальчик.
— Первое. Мы позовём друзей. Белочку, Зайчонка, Мышку. Вместе веселее и быстрее. Один моет, другой режет, третий за очагом следит.
Ёжик кивнул.
Енот загнул второй пальчик.
— Второе. Часть варенья отдадим Косолапому. Он большой, в него много влезет. И он очень сильный — может помочь носить воду и дрова для очага. А друзья и ему помогут, если нужно.
Ёжик секунду смотрел на Енота. Потом мордочка у него сморщилась. Но это была не грустная мордочка — это была мордочка, которая вот-вот улыбнётся.
— Как я сам не догадался? — сказал Ёжик. — Это же так просто!
— Когда ты один, даже простое кажется сложным, — ответил Большие Ушки. — А когда друзья вместе — любое дело по плечу.
Ёжик вдруг подпрыгнул на месте.
— Тогда чего же мы сидим! — воскликнул он. — Нужно бежать звать друзей!
Большие Ушки улыбнулся. Он знал, что теперь всё будет хорошо.
— Идём, — сказал он. — Только давай сначала выйдем на крылечко и подышим. А то у тебя в норке очень уж сладко пахнет — у меня уже уши слипаются.
И оба друга вышли на полянку, туда, где светило тёплое летне-осеннее солнце и начиналось новое, общее дело.
Большие Ушки и Ёжик стояли на крылечке. Солнце уже поднялось повыше и грело полянку. На кусте шиповника блестела паутинка — тонкая-тонкая, будто серебряная ниточка. Где-то далеко стучал дятел — тук-тук, тук-тук, словно лесные часы.
— С кого начнём? — спросил Ёжик.
Енот прищурился и пошевелил ушами.
— Белочка живёт ближе всех. И она быстрая — поможет нам быстро всех оббежать.
И они пошли.
Троп-троп, топ-топ — шли лапки по тропинке.
Белочка жила на старой сосне, в дупле, прикрытом веткой. Ветка была пушистая и качалась на ветру, будто махала: «Сюда, сюда!»
— Белочка! — позвал Енот.
Из дупла тут же высунулась рыжая головка с кисточками. Белочка держала в лапках скорлупку от ореха и что-то в ней помешивала.
— Ой, Большие Ушки! Ой, Ёжик! — затараторила она. — Вы чего вместе? Случилось что?
— Случилось, — сказал Ёжик. — У меня гора фруктов. Целая гора! Я один не справляюсь. Поможешь?
— Конечно помогу! — подпрыгнула Белочка. — Я обожаю помогать! А что делать надо?
— Варить варенье и компоты, — сказал Енот. — И ещё — нужно позвать остальных.
— Тогда я сейчас! — Белочка юркнула обратно в дупло, отставила скорлупку, накинула передничек — и уже через секунду спрыгнула на землю. — Кого ещё звать?
— Зайчонка и Мышку, — сказал Ёжик. — И Косолапого.
— Зайчонок сейчас у ручья, я точно знаю, — закивала Белочка. — Он там камушки рассматривает. А Мышка, наверное, в старой ежевике. Я их мигом!
— А мы — за Косолапым, — сказал Енот. — Он живёт дальше всех, под большим буком.
Белочка махнула хвостом и исчезла в кустах. Только листья закачались — шурх-шурх.
А Ёжик с Енотом пошли к большому буку.
Троп-троп, топ-топ — шли лапки по тропинке.
Бук и правда был огромный. Корни у него расходились в стороны, как толстые лапы. Между корней чернела берлога — не глубокая, а уютная. Вход был прикрыт занавеской из плетёной травы. Над занавеской висела вывеска:
«Косолапый. Вход без стука — я всё равно сплю или ем».
Большие Ушки отодвинул занавеску.
Внутри, на подстилке из мягкого мха, лежал медвежонок. Не очень большой, но уже и не маленький. Шерсть у него была коричневая, густая, а лапы — широкие и круглые. Он лежал на спине и смотрел в потолок, посасывая травинку. Увидев гостей, он сел и улыбнулся.
— О! Друзья! — пробасил Косолапый. — Вы чего в такую рань? У вас вкусненькое есть?
— Будет вкусненькое, — сказал Ёжик. — У меня гора фруктов. Нужно помочь сварить варенье. Часть я отдам тебе. Но сначала — помоги нам. Ты сильный, Косолапый. Принесёшь воды, дров, поможешь помешивать в больших котлах.
Косолапый поднялся, отряхнулся, поправил занавеску.
— Варенье — это дело хорошее, — сказал он серьёзно. — А вода и дрова — это я запросто. Пошли.
И они втроём отправились обратно к норке Ёжика.
Когда они вернулись на полянку, там уже кипела жизнь.
Белочка сидела на кусте шиповника и сортировала фрукты — красные к красным, жёлтые к жёлтым, зелёные к зелёным. Рядом стоял Зайчонок с большими ушами — даже больше, чем у Енота, только уши у него были длинные и светлые. Зайчонок держал в лапках корзинку и что-то в ней раскладывал.
А под кустом сидела Мышка. Она была самая маленькая из всех, в сереньком платочке, и очень аккуратно перебирала сливы — каждую сливу обтирала травинкой, чтобы блестела.
— Ура! Енот пришёл! — крикнула Белочка.
— И Ёжик! — сказал Зайчонок.
— И Косолапый! — пискнула Мышка.
Все заулыбались. Даже светлячок в баночке у Ёжика в норке, казалось, засветился ярче.
— Ну вот, — сказал Большие Ушки. — Теперь нас много. Теперь мы справимся.
Ёжик посмотрел на своих друзей. На Белочку, которая уже пританцовывала от нетерпения. На Зайчонка, который аккуратно поправлял корзинку. На Мышку, которая сияла чистыми сливами. На Косолапого, который задумчиво рассматривал гору фруктов.
И грусть на его мордочке растаяла, как туман утром.
— Спасибо вам, — сказал он тихо. — Давайте начинать.
И закипела работа.
Первым делом Косолапый принёс воду. Он взял два больших деревянных ведра, сходил к ручью и вернулся — даже не запыхался. Вода в вёдрах была чистая-чистая, холодненькая, пахла мятой и камушками. Косолапый поставил вёдра на землю и сказал:
— Вот. Ещё принести?
— Пока хватит, — сказал Ёжик. — Ты лучше дров принеси, Косолапый. Сухих, чтобы хорошо горели.
— Дров — это я мигом, — кивнул медвежонок и пошёл к опушке, где лежал старый валежник.
Мышка мыла фрукты. Она брала каждое яблочко, каждую грушу, каждую сливу и окунала в ведро с водой. Потом тёрла травинкой, пока бочок не становился блестящим. Потом передавала Белочке.
— Чистенькое! — говорила Мышка.
— Давай сюда! — отвечала Белочка.
Белочка резала. У неё был маленький ножичек — острый-острый, с ручкой из вишнёвой косточки. Яблочки она резала на тонкие дольки. Груши — на кубики. Сливы — на половинки и вынимала косточки. Лапки у неё так и мелькали — чик-чик, чик-чик. Она даже песенку мурлыкала:
Фрукты режем, фрукты трём,
Скоро мы компот нальём!
Зайчонок стоял у очага. Очаг был во дворике перед норкой — Ёжик выложил его из плоских камушков. Зайчонок развёл огонь. Сначала пошёл дымок — тонкий, прозрачный, пахнущий берёзовой корой. Потом защёлкали угольки, и заплясал огонь. Он был оранжевый, жёлтый, чуть голубой у корешков. Зайчонок подбросил сухих веток, которые принёс Косолапый, и огонь весело загудел.
— Хороший огонь, — сказал Ёжик. — В самый раз.
А сам Ёжик стоял у большого медного таза. Таз был натёрт до блеска — в нём можно было увидеть своё отражение, если заглянуть. Только отражение было смешное: нос картошкой, глаза в разные стороны. Ёжик складывал в таз нарезанные фрукты, присыпал сахаром, добавлял капельку воды.
И ставил таз на огонь.
Сначала ничего не происходило. Фрукты лежали в тазу и просто грелись. Но потом сахар начал таять, фрукты пустили сок, и пошёл пар.
Пар был волшебный.
Он поднимался над тазом — белый, тёплый, душистый-душистый. Пахло яблоками, пахло грушами, пахло летним садом и солнечным днём. Пар щекотал нос, и все по очереди чихали.
— Апчхи! — чихнула Белочка.
— Апчхи! — чихнул Зайчонок.
— Апчхи! — чихнула Мышка, и её платочек чуть не слетел.
Косолапый чихнул так громко, что с куста шиповника осыпались два жёлтых листика.
А Большие Ушки просто улыбался. Он стоял у таза и мешал.
Мешал деревянной ложкой. Ложка была длинная, гладкая, отполированная. Енот водил ею по кругу — медленно-медленно. Варенье тихо булькало. Буль-буль, буль-буль. На поверхности лопались пузырьки — маленькие, блестящие, похожие на крошечные мыльные шарики.
— Не пригорает? — спросил Ёжик.
— Нет, — ответил Енот и зачерпнул капельку. — Но надо пробовать.
Он подул на ложку и попробовал. Вкус был тёплый, сладкий, яблочный. С кислинкой.
— Хорошо? — спросила Мышка.
— Очень, — сказал Енот. — Только ещё чуть-чуть сахара.
Белочка бросила щепотку. Енот снова помешал. Снова попробовал.
— Теперь в самый раз, — сказал он.
И работа пошла.
Первый таз сварили — получилось яблочное варенье. Второй таз — грушевый компот. Третий — сливовое повидло. Повидло было густое, тёмно-синее, почти как ночное небо. Оно не булькало, а пыхтело: пых-пых, пых-пых.
Косолапый носил дрова. Зайчонок следил за огнём — где убавить, где прибавить. Белочка резала всё быстрее и быстрее, Мышка мыла всё чище и чище. Ёжик распоряжался: это сюда, это туда, это в баночки.
А Большие Ушки мешал и пробовал.
Мешал и пробовал.
Мешал и пробовал.
К концу дня у него были липкие лапки, липкий нос и даже чуть-чуть липкие уши. Каждый раз, пробуя, он съедал немножко больше, чем нужно. Но никто не возражал.
— Ты наш главный пробовальщик, — сказала Белочка.
— Очень ответственная работа, — кивнул Косолапый.
А Ёжик только посмеивался. Он был счастлив. Его гора фруктов становилась всё меньше и меньше, а на столе под навесом становилось всё больше и больше баночек.
Баночки стояли рядком. Высокие — с компотом. Кругленькие — с вареньем. Маленькие, как напёрстки — с повидлом. Каждая была закрыта крышечкой. На каждой была приклеена этикетка из берёзовой коры, а на этикетке нарисована веточка или ягодка, чтобы знать, что внутри.
Работа кипела, пока солнце не покатилось к закату.
Солнце устало. Целый день оно светило, грело поляну, заглядывало в тазы с вареньем. Теперь оно медленно катилось за верхушки деревьев — большое, оранжевое, как апельсиновая долька. Небо порозовело, потом стало сиреневым, потом голубым-голубым.
И лес начал затихать.
Дятел перестал стучать. Птицы допели свои последние песни. Даже ручей журчал тише — будто шептал, а не пел.
А на поляне перед норкой Ёжика работа подошла к концу.
Гора фруктов исчезла. Зато на столе под навесом стояли ряды баночек.
Все устали. Но устали хорошо — так устаёшь после большого, доброго дела. Устали лапки, устали спинки, но на душе было тепло и сладко.
Ёжик обошёл стол и долго смотрел на баночки. Потом повернулся к друзьям. Глазки у него блестели.
— Спасибо, — сказал он. — Если бы не вы... Если бы не ты, Большие Ушки...
И он замолчал, потому что в горле у него застрял тёплый комочек.
— Ты бы нас позвал, — сказал Енот. — И мы бы пришли. Мы же друзья.
— Друзья... — повторила Мышка и поправила платочек.
— Друзья! — подпрыгнула Белочка.
— Друзья, — кивнул Зайчонок.
— Друзья — это хорошо, — прогудел Косолапый. — Особенно когда с вареньем.
И все засмеялись.
Ёжик начал раздавать баночки. Он дал Белочке — малиновое варенье (она любила всё, что связано с малиной). Дал Зайчонку — грушевый компот (у него была слабость к грушам, он сам в этом признался). Дал Мышке — маленькую-маленькую баночку яблочного повидла, как раз с её напёрсток.
Косолапому Ёжик дал целых три банки. Большие такие, пузатые.
— Это тебе за дрова и воду, — сказал он. — Ты очень помог.
Косолапый бережно взял банки, прижал к груди и расплылся в улыбке.
— Зимой открою, — сказал он. — Когда снег выпадет. Буду сидеть в берлоге и есть варенье ложкой.
А Большим Ушкам Ёжик протянул баночку яблочного варенья. Баночка была круглая, стеклянная, с золотистой крышечкой. А на ней — наклеечка из берёзовой коры, и на наклеечке нарисовано яблочко с листочком.
— Это тебе, — сказал Ёжик. — Ты придумал, как всё устроить. Без тебя я бы так и сидел, грустил.
Енот взял баночку. Она была тяжёленькая и тёплая. Он прижал её к себе и сказал:
— Буду пить чай с этим вареньем и вспоминать сегодняшний день.
Друзья начали расходиться.
Первой убежала Белочка — ей нужно было успеть проверить свои орехи до темноты. За ней поскакал Зайчонок — он торопился рассказать вечернюю сказку своим младшим братикам. Мышка юркнула в траву, и только платочек мелькнул — раз! — и пропал.
Косолапый ушёл в след за ней. Он шёл медленно, неся свои три банки, и напевал басом: «Варенье, варенье, чудесное угощенье...»
Большие Ушки тоже стал собираться. Он чувствовал, что очень устал. Лапки набегались за день, а глаза уже сами чуть слипались.
— Я пойду, — сказал он Ёжику. — Спасибо тебе за баночку.
Ёжик остался на крылечке. Он смотрел вслед друзьям, и уши у него чуть подрагивали от удовольствия. Светлячок в баночке за его спиной мигал, как маленький маячок, говоривший: «Всё хорошо».
А Большие Ушки шёл через лес. Солнце почти легло спать. Осталась только розовая полоска над горизонтом — тоненькая, как ленточка. Небо стало густо-синим, бархатным, и на нём уже зажглась одна робкая звёздочка.
Птицы молчали. Они уже устроились в гнёздах, накрылись крыльями и закрыли глазки. Цветы сложили лепестки — лютики сомкнулись в жёлтые кулачки, колокольчики поникли головками. Даже листья на деревьях перестали шелестеть — они просто тихо дышали во сне.
В траве зажглись светлячки. Не много — два или три. Они висели в воздухе, как крошечные фонарики, и зажигались, и гасли, и снова зажигались. Будто лес дышал, и с каждым выдохом вспыхивал огонёк.
Большие Ушки шёл по тропинке.
Топ-топ, топ-топ — шли маленькие лапки. Только теперь медленнее, чем утром.
В одной лапке он нёс баночку варенья. Лапка устала и чуть дрожала. Енот переложил баночку в другую лапку. Потом обратно.
И ещё он заметил кое-что.
Животик у него стал круглый. Очень круглый. Как барабанчик. Как спелая тыковка. Как яблочко, из которого варят компот.
Енот остановился и посмотрел на себя.
— Ой, — сказал он. — Я сегодня не только Большие Ушки. Я сегодня — Большие Ушки и Круглый Животик.
Он попробовал втянуть животик. Не получилось. Попробовал ещё раз. Тоже не получилось. Животик был совершенно счастлив и не желал втягиваться.
Енот хихикнул и пошёл дальше.
Он прошёл мимо старого пня. Улитки уже не сидели на нём — они уползли в свои домики, спрятались и наверняка видели десятый сон. Пень стоял тихий, покрытый росой. На мху блестели капельки, как рассыпанный бисер.
Енот остановился, перевёл дух и прижал баночку покрепче. Из баночки шло тепло — варенье ещё не остыло. Оно пахло яблоками, корицей и солнечным днём. Большие Ушки улыбнулся и пошёл дальше.
Топ-топ, топ-топ.
И вот показался старый дуб.
В сумерках он был огромный и тёмный, но совсем не страшный. Его ветви качались медленно-медленно, будто махали: «Сюда, сюда, малыш. Домой, домой».
Ступеньки из коры были на месте. Скрип-скрип, скрип-скрип — Енот поднялся по ним. Лапка за лапкой, ступенька за ступенькой. С каждым шагом он чувствовал, как усталость разливается по телу — приятная, тёплая усталость.
Домик встретил его знакомыми запахами: сухая мята, лоскутный коврик, деревянные стены. Всё было на своих местах. В окошко заглядывала первая звёздочка — та самая.
Большие Ушки подошёл к полочке. Свободного места было как раз для одной баночки. Он поставил яблочное варенье рядом с горшочком орехов и коробочкой лепестков. Баночка встала ровно, красиво. Енот полюбовался на неё и кивнул.
— Теперь у меня снова есть сладкое, — прошептал он.
А потом он зевнул.
Зевнул так широко, что уши у него закачались.
Потому что день был долгий. И хороший. И очень, очень сладкий.
День был долгий. Лапки набегались, животик наелся, сердце нарадовалось. Теперь нужно было сделать последние, самые важные дела перед сном.
Енот подошёл к маленькому умывальничку. Умывальничек был из берёзовой коры — лёгкий, с пробочкой. Енот нажал на пробочку, и полилась вода — тоненькая струйка, прохладная-прохладная. Она пахла ручьём и мятой.
Кап-кап-кап — запели капельки.
Енот подставил лапки под воду. Вода была мягкая, щекотная. Он умыл мордочку — протёр глазки, потёр носик, сполоснул усики. Потом взял маленькую тряпочку и вытер лицо. Тряпочка была пушистая, пахла ромашкой.
Теперь — зубки.
После такого сладкого дня зубкам нужна была забота. Енот взял свою зубную щёточку. Щёточка была из еловой веточки — мягкая, с загнутым кончиком. Он выдавил на неё капельку мятной пасты из глиняного горшочка. Паста пахла свежестью, как лес после дождя.
И начал чистить.
Вжик-вжик, вжик-вжик — пела щёточка.
Верхние зубки — вжик-вжик. Нижние зубки — вжик-вжик. Самые дальние, которые трудно достать, — вжик-вжик. Енот старался изо всех сил. Он знал: если хорошо чистить зубки, они будут крепкими и белыми, и можно будет есть ещё много варенья.
Он прополоскал рот, сплюнул в раковинку и вытер мордочку.
— Готово, — сказал он своим чистым-чистым зубкам. — Теперь вы блестите.
После умывания Енот снял свою соломенную шляпу и повесил на крючок. Шляпа немного помялась за день, но это была хорошая помятость — помятость от приключений.
А с соседнего крючка он снял ночной колпачок.
Енот расправил его, встряхнул и аккуратно натянул на голову. Колпачок сел точно на макушку, как шляпка гриба. Он был мягкий-мягкий, как пух одуванчика. Большие уши остались снаружи — они торчали в стороны, свободные и довольные. Колпачок их совсем не сжимал, только уютно грел макушку.
— Вот так хорошо, — прошептал Енот. — И голова в тепле, и ушки на свободе.
Подойдя к кроватки поправил подушку.
Подушка пахла мятой, одеяло было тёплое, пуховое. Енот забрался внутрь — сначала одна лапка, потом другая. Потом он сел, подтянул одеяло до подбородка и лёг.
Как же хорошо было лежать!
Лапки гудели от усталости — приятно так гудели, будто пели тихую песенку. Енот повернулся на бочок, потом на другой, нашёл самую удобную ямочку в подушке и положил туда голову.
Звёздочка в окошке была уже не одна. К ней присоединились две подружки — маленькие, серебряные. Они подмигивали и тихо мерцали. Еноту показалось, что они говорят: «Спи-и-и, спи-и-и».
Он вспомнил сегодняшний день.
Вспомнил, как шёл по тропинке и встретил улиток. Как Белочка бросила ему малинку. Как папоротник гладил его по плечам. Как они всей компанией мешали варенье и пузырьки лопались — буль-буль. Как Косолапый чихнул и с куста упали два листика.
Енот улыбнулся и закрыл глаза. Хороший был день.
Где-то далеко, в своей норке, Ёжик уже забрался под одеяло из сухих листьев. Он тоже думал о сегодняшнем дне и улыбался. Косолапый уже давно посапывал. Белочка спала в дупле, накрывшись хвостом. Зайчонок спал под кустом, свернувшись калачиком. Мышка спала в своей травяной постельке.
Все спали. Весь лес спал.
И Большие Ушки — и Большие Ушки, и Круглый Животик, и просто маленький, добрый Енот — спал.
Он дышал тихо-тихо. Одеяло поднималось и опускалось, поднималось и опускалось. Уши лежали на подушке — мягкие, расслабленные, не шевелились. Им снилось что-то очень вкусное. Может быть, яблочное варенье. А может быть, звёздочки.
Тише-тише.
Спи, Большие Ушки. Спи, Ёжик. Спи, Белочка, Зайчонок, Мышка и Косолапый.
Спи, лес.
И ты, малыш, закрывай глазки. День закончился. Завтра будет новый день. А сейчас — спи. Сладких тебе снов.
Утро и неожиданности
Утро в дупле старого дуба началось не как обычно.
Большие Ушки спал в своей кроватке. Красный колпачок сидел на макушке, большие уши мирно лежали на подушке — одно в одну сторону, другое в другую. Одеяло укрывало его до самого носика. В окошке, прикрытом листом лопуха, брезжил первый свет — ещё не розовый, а серенький, самый-самый ранний. Лес за окном молчал. Даже птицы ещё не проснулись.
И вдруг —
Тук-тук. Тук-тук-тук.
Енот пошевелил ухом. Ему показалось, что это капли дождя стучат по коре. Он вздохнул во сне и перевернулся на другой бок.
Тук-тук-тук-тук-тук!
Стук стал громче и быстрее. Енот приоткрыл один глаз. Потом второй.
— М-м-м? — промычал он сонно.
Тук-тук-тук-ТУК-ТУК-ТУК!
А потом — БАМ!
Что-то с грохотом пробило стену. Как раз над полочкой, где стояла баночка яблочного варенья. В дупло ворвался яркий-яркий луч солнца — он ударил прямо Еноту в глаза, ослепил, заставил зажмуриться. По воздуху закружились щепки, кусочки коры, мелкая древесная пыль.
Баночка варенья качнулась, но устояла.
Енот подскочил на кроватке. Колпачок съехал набок. Уши встали торчком — они всегда так делали, когда случалось что-то неожиданное.
— Что?! Где?! Кто?! — закричал он спросонья.
Сердце у него колотилось часто-часто. В голове был туман. Он заморгал, потёр лапкой глаза и снова посмотрел туда, откуда лился свет.
В стене зияла дыра. Круглая, размером с небольшую тарелку. А в дыре, заслоняя солнце, маячил чей-то силуэт.
Енот спрыгнул с кроватки, подбежал к дыре и выглянул наружу.
Там, уцепившись коготками за кору дуба, висела птица. Чёрная, с белыми пятнышками на крыльях. Клюв у птицы был длинный, крепкий, острый — как маленькое долото. Птица часто-часто моргала, переступала с лапки на лапку и чуть не падала.
— Ой... — сказала птица. — Ой-ой-ой...
Енот сразу узнал её. Они не были знакомы лично, но Енот много раз слышал её стук в лесу — далеко-далеко, будто лесные часы отбивали время.
Дятел.
— Прости меня, пожалуйста... — проговорил дятел тихо-тихо. Он опустил голову и стал похож на нашкодившего птенца. — Я думал, это просто дерево. Обычное старое дерево. Я искал жучков-короедов. Стучал, стучал... а потом — р-р-раз! — и стена провалилась. Я не думал, что здесь кто-то живёт...
Он снова переступил с лапки на лапку.
— Меня зовут Крепкий Клюв. И я всё исправлю. Честное слово. Если ты позволишь, я залатаю эту дыру.
Большие Ушки посмотрел на дятла. Потом на дыру. Потом на баночку варенья — она, к счастью, уцелела, только чуть сдвинулась к краю полки. Потом снова на дятла. В голове у него ещё немножко шумело со сна, и мысли ворочались медленно-медленно, как улитки на старом пне.
Он потёр лапкой ухо, вздохнул и сказал:
— Хорошо. Давай попробуем залатать.
Дятел радостно закивал и чуть не свалился с ветки от этого кивания.
— Я сейчас! Я мигом! Только за материалом слетаю!
И он сорвался с места, мелькнул чёрно-белым крылом и исчез среди деревьев.
А Большие Ушки остался стоять у дыры. Солнечный луч теперь хозяйничал в его уютном дупле — заливал стены, блестел на баночке варенья, рисовал светлые пятна на лоскутном коврике. Было красиво. Но ветерок уже задувал в дыру, и Енот почувствовал, как по дуплу потянуло утренней прохладой.
Дни и правда холодали.
Дятел вернулся очень скоро. В клюве он держал большой зелёный лист — широкий, блестящий, с волнистыми краями. Лист был похож на лопух, только ещё больше.
— Вот! — сказал дятел, выпустив лист из клюва. Лист спланировал вниз и лёг прямо на дыру снаружи. — Смотри, как хорошо! Закрывает!
И правда — на секунду в дупле стало темнее. Солнечный луч исчез, и только по краям листа пробивалась тонкая зелёная каёмка света. Енот подошёл поближе, потрогал лист лапкой. Лист был прохладный и гладкий.
— Закрывает... — согласился он.
Но не успел он договорить, как налетел ветер.
Ветер был не сильный — так, утренний ветерок, который обычно просто шевелит травинки и заставляет паутинки дрожать. Но лист был лёгкий. Ветер дунул — ф-ф-фух! — и лист отлепился от стены, закружился в воздухе и улетел куда-то в лес. Только зелёный край мелькнул за ветками — и пропал.
Енот и дятел проводили его глазами. В дупло снова хлынул свет, и ветер снова запел в дыре свою тоненькую песенку — фью-ю-ю...
— М-да, — сказал дятел. — Лист — это не очень надёжно.
— Не очень, — согласился Енот.
Дятел задумался. Он сидел на ветке, нахохлившись, и было видно, как в его круглых глазах что-то крутится — будто маленькие колёсики. Потом он встрепенулся.
— Я знаю! Ветки! Я принесу ветки!
И он снова улетел. На этот раз его не было чуть дольше. Когда он вернулся, в клюве у него был целый пучок тонких гибких прутиков. Дятел принялся за работу — он вставлял прутики в дыру, переплетал их, просовывал один под другой, подгонял клювом.
— Вот... так... и вот... так... — приговаривал он.
Клюв его мелькал туда-сюда, язычок высунулся от усердия — маленький и острый. Дятел очень старался. Он даже не стучал громко, как обычно, а тихонько постукивал — тук-тук, тук-тук, — чтобы не наделать новых дыр.
Скоро дыра была закрыта прутиками. Они лежали ровно, один к одному. Дятел отступил на ветку и полюбовался своей работой.
— Готово! — сказал он.
Большие Ушки подошёл поближе. Потом ещё ближе. Потом прищурился.
Сквозь прутики там и тут просвечивали зазоры. Тоненькие полоски света — здесь, здесь, здесь и здесь. А если наклонить голову и посмотреть сбоку, можно было увидеть целых пять дырочек разного размера. Ветерок, который только что унёс лист, теперь пробрался сквозь эти зазоры и тихонько посвистывал — сразу пятью тоненькими голосами.
— Тепло уходит, — сказал Енот и зябко повёл плечами.
Дятел опустил голову. Пёрышки у него на грудке топорщились.
— Я ещё попробую, — сказал он. — Можно сделать пробку! Деревянную пробку, точно по размеру. Я выдолблю её клювом!
Глаза у него снова загорелись. Он слетел на землю, схватил небольшой чурбачок — кусочек сухой ветки, — и принялся за работу.
Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук!
Клюв дятла замелькал так быстро, что его почти не было видно. Щепки летели в разные стороны, как маленькие стрелы. Дятел работал увлечённо, радостно, с азартом — в голове у него уже была готовая пробка, ровненькая, круглая, идеальная.
— Вот... сейчас... получится...
Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук!
А потом — хрусть!
Чурбачок развалился на мелкие щепки прямо в его лапках.
Дятел замер. Посмотрел на щепки. Взял второй чурбачок — тук-тук-тук-тук — хрусть! Третий — тук-тук-тук-тук-тук — хрусть! Четвёртый, пятый, шестой... Он крошил их один за другим, и скоро вокруг него на земле выросла целая горка мелких щепок, а пробки так и не получилось.
Дятел сел на ветку и тяжело вздохнул.
— Не выходит, — сказал он грустно. — Я слишком увлекаюсь. Когда я стучу, я забываю обо всём на свете. Клюв сам хочет долбить, и я ничего не могу с ним поделать. Это у нас, дятлов, такое... семейное.
Большие Ушки посмотрел на горку щепок, потом на дятла. Крепкий Клюв сидел нахохлившись, пёрышки у него были все в древесной пыли, а в глазах стояла такая печаль, что Еноту стало его жалко. Дятел очень старался. Просто клюв у него был создан долбить, а не вытачивать пробки.
— Ничего, — сказал Енот. — Что-нибудь придумаем.
Дятел встрепенулся.
— Я полечу за помощью! — сказал он. — У меня есть друзья. Кто-нибудь точно знает, как залатать дыру. А ты жди здесь.
Он сорвался с ветки, и крылья его мелькнули чёрно-белым — раз, два — и скрылись за верхушками деревьев.
И снова в дупле стало тихо-тихо. Только ветер пел свою песенку в дыре — фью-ю-ю... фью-ю-ю... Солнечный луч пересёк комнатку и лёг на лоскутный коврик ровным жёлтым пятном.
Большие Ушки остался один. Дятел улетел, и в дупле снова стало тихо-тихо.
Только ветер тихонько пел свою песенку в круглой дыре — фью-ю-ю... фью-ю-ю... Солнечный луч пересёк комнатку и лёг на лоскутный коврик ровным жёлтым пятном. Было красиво, но зябко. Дни и правда холодали — осень уже пробовала свои первые краски на листьях за окном.
Енот поёжился и подошёл к полочке. Баночка яблочного варенья стояла на своём месте, поблёскивая золотистой крышечкой. Рядом темнел горшочек с лесными орехами. Енот взял три ореха, взял щепотку лепестков шиповника и поставил на огонь маленький котелок с водой.
— Пока дятла нет, пообедаю, — сказал он сам себе. — От всех этих волнений я порядком проголодался.
Вода в котелке скоро запела тоненьким голосом — буль-буль-буль. Енот заварил чай, и по дуплу поплыл душистый пар — пахло летним лугом и чуть-чуть орехами. Он налил чай в любимую кружку, открыл баночку варенья и зачерпнул полную ложечку.
Чай был горячий, варенье — сладкое-сладкое, яблочное. Енот пил маленькими глотками и смотрел на дыру. Солнечный луч медленно, незаметно полз по коврику в сторону. Ветер всё посвистывал — фью-ю-ю...
— Ничего, — сказал Енот. — Крепкий Клюв скоро вернётся. Он сказал — с друзьями.
Он съел ещё ложечку варенья. Потом ещё одну — просто так, для хорошего настроения.
Но дятел не возвращался.
Солнечный луч дополз до края коврика и начал бледнеть. Значит, солнце за окном уже перевалило за полдень и катилось дальше, к верхушкам деревьев. Енот допил чай, доел орехи и тихо вздохнул. Лапки у него чуть замёрзли.
Он подошёл к кроватке и взял плед — тёплый и пушистый, в синюю и зелёную клетку. Потом огляделся и заметил у стены несколько маленьких деревянных колышков — остались с тех пор, как он полочку вешал. Енот взял колышки и придвинул стул к стене.
Сначала он приложил плед к дыре и аккуратно, по краям, вставил колышки в мягкую кору. Кора поддавалась туго, и колышки входили медленно — тук-тук, тук-тук. Лапки у Енота были маленькие, но он старался изо всех сил. Наконец колышки кое-как сели по углам, прижав края пледа к стене.
Енот слез со стула и отошёл на шаг. Плед держался. В дупле стало темнее и тише. Енот уже хотел улыбнуться, как вдруг налетел ветер.
Плед дёрнулся. Ветер дунул сильнее — и центр пледа выгнулся внутрь, надувшись пузырём. По углам, там, где колышки сидели неплотно, открылись щели, и в них засвистели тоненькие сквознячки. Енот подбежал и прижал центр пледа лапкой — пузырь исчез. Но стоило ему убрать лапку, как ветер снова надувал плед, и холодные струйки пробегали по дуплу.
Он попробовал вдавить колышки поглубже — они не шли. Попробовал придерживать один угол, пока поправлял другой — ветер находил новую щель. Енот стоял на стуле, прижимая плед двумя лапками, и чувствовал, как ветер всё равно пробирается внутрь, холодный и упрямый.
Наконец он слез, снял колышки и аккуратно сложил плед обратно на кроватку.
— Не держится, — прошептал он.
И тогда он подумал о Косолапом. Косолапый был большой и сильный, и голова у него была добрая, а лапы — широкие и крепкие. Если кто и мог придумать что-то простое и надёжное, так это он.
Енот надел соломенную шляпу с дырочками для ушей и вышел из дупла.
В лесу было по-прежнему тихо. Солнце уже тронуло верхушки деревьев оранжевым, и длинные тени легли поперёк тропинки. Енот шёл быстро — троп-троп, топ-топ. Улитки на старом пне уже спрятались в домики и не видели его. Белочка не махала с ветки — наверное, перебирала орехи у себя в дупле. Папоротник не гладил по плечам — он стоял сонный, чуть поникший к вечеру.
Троп-троп, топ-топ — Енот почти бежал.
Вот и большой бук. Вот и корни, похожие на толстые лапы, и занавеска из плетёной травы над входом. Над занавеской — знакомая вывеска. Енот отодвинул траву и шагнул внутрь.
Косолапый сидел на подстилке из мха и задумчиво смотрел на стену перед собой. Увидев гостя, он повернулся и широко улыбнулся.
— О! Большие Ушки! — прогудел он. — Ты чего запыханный? Варенье закончилось?
— Нет, — выдохнул Енот, переводя дыхание. — Дыра. В стене. Дятел пробил утром и улетел за помощью. А помощи всё нет. А ветер дует. А дни холодают. А плед не держится.
Косолапый слушал и медленно чесал голову лапой. Глаза его стали задумчивыми, как будто он что-то прикидывал.
— Дыра, говоришь... — произнёс он наконец. — Дыра — это серьёзно. Но у меня есть одна мысль. Пойдём.
Он поднялся, отряхнул с шёрстки прилипший мох и подошёл к стене. Там, в полумраке берлоги, висела картина. Небольшая, но очень красивая. Деревянная дощечка, обтянутая холстом, а на холсте — зелёные берега, голубые холмы и река. Река текла по картине и тихо блестела, хотя в берлоге не было солнца.
Косолапый бережно снял картину со стены и протянул Еноту.
— Вот, — сказал он. — Закроем дыру.
Большие Ушки взял картину в лапки. Она была лёгкая, но крепкая. Краски на ней были мягкие, тёплые. Река и правда блестела — и цвет у неё был не голубой, а золотистый, густой. От картины шёл едва уловимый сладкий запах.
Енот принюхался. Запах был знакомый.
— Косолапый, — спросил он тихо. — А почему река блестит?
Медежонок улыбнулся ещё шире.
— Потому что это медовая река. Она течёт из липовых лесов и впадает в гречишное озеро. Очень хорошая картина — когда смотришь на неё, даже чай без мёда кажется сладким.
Енот перевёл взгляд с картины на Косолапого и обратно. Медовая река... Он не знал, бывают ли такие реки на самом деле. Но картина ему сразу понравилась. От неё веяло теплом и чем-то очень добрым.
— Спасибо, — сказал он. — Пойдём скорее.
И они вдвоём вышли из берлоги и зашагали обратно к старому дубу.
Дошли быстро. Косолапый шагал широко, и Еноту приходилось почти бежать, чтобы не отставать. Лапы вступали основательно — бом-бом-бом-бом. Лапки мелькали — топ-топ-топ-топ. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от деревьев пересекали тропинку.
Вот и старый дуб. Вот и знакомые ступеньки из коры.
В дупле было всё так же, как оставил Енот. Ветер тихонько посвистывал в дыре — фью-ю-ю... Солнечный луч пересёк комнатку и лежал на лоскутном коврике жёлтым пятном, но теперь уже тусклым, вечерним. В углу горел фонарик-светлячок — он только-только проснулся и разливал по стенам тёплый золотистый свет.
Косолапый подошёл к дыре, держа картину в лапах. Приложил её к стене, заслоняя отверстие. Картина легла ровно, закрыла дыру целиком — будто её специально для этого делали. Медовая река блеснула в свете фонарика.
— Хорошо сидит, — сказал Косолапый. — Сейчас закрепим.
Он огляделся, заметил у стены те самые колышки, которыми Енот пытался придержать плед, и взял один. Приставил к верхнему уголку картины и надавил большим пальцем. Колышек вошёл в мягкую кору легко, как ложка в варенье. Косолапый вдавил второй колышек, третий, четвёртый — по одному на каждый угол.
Отошёл на шаг, полюбовался.
— Готово.
Енот подошёл поближе. Потрогал картину лапкой — держалась крепко, не шаталась. Прислушался — ветер больше не пел в дыре. В дупле сразу стало тихо-тихо, и холод отступил, и стены будто бы сомкнулись вокруг, обнимая своё маленькое жилище.
— Работает, — сказал Енот и улыбнулся. — Спасибо, Косолапый.
— Пустяки, — прогудел медвежонок. — Картина для того и нужна, чтобы на неё смотрели. А твоя дыра как раз на уровне глаз.
Они сели на коврик. Светлячок в баночке гудел тихо и мирно. Медовая река на картине блестела в полумраке, и от неё шёл едва уловимый сладкий запах — будто где-то далеко-далеко цвели липы.
Долго сидели молча. Енот показал лапкой:
— Вот здесь хорошо сидеть на берегу. Под тем деревом.
— А вот здесь брод, — показал Косолапый. — Тут мелко, можно перейти вброд. Я один раз так и сделал — во сне.
Они ещё помолчали. Светлячок мигнул, подмигнул и снова загорелся ровно. За окошком небо стало густо-синим, и на нём зажглась первая робкая звёздочка. Енот смотрел на картину, и ему казалось, что медовая река тихонько движется — не течёт, а именно движется, чуть заметно, как облака в летний день.
И тут Косолапый почесал голову.
— Слушай, Большие Ушки... — сказал он. — Я только сейчас подумал. Картина-то из холста.
— И что? — спросил Енот.
— А то, что холст боится воды. Пойдут дожди — намокнет. Выпадет снег — отсыреет. Может не выдержать.
Енот перевёл взгляд с картины на окно, за которым темнели осенние облака.
— Да... — протянул он. — Но пока пусть висит. Всё лучше, чем дыра.
— Лучше, — согласился Косолапый. — А там что-нибудь придумаем.
Они снова замолчали. За окном совсем стемнело, и звёздочка была уже не одна — к ней присоединились подружки. А дятел всё не возвращался.
В дупле горел фонарик-светлячок. Он тихонько гудел и разливал по стенам тёплый жёлтый свет. Енот и Косолапый всё ещё сидели на коврике и смотрели на картину. Медовая река в полумраке блестела мягко и загадочно. От неё исходило спокойствие.
И тут раздался стук.
Но не громкий, не такой, как утром. А тихий и вежливый: тук-тук-тук — прямо в дверь.
Енот поднялся, подошёл и открыл.
На пороге стоял дятел. Он тяжело дышал, пёрышки у него были взъерошены, словно он пролетел через весь лес и обратно. Но в клюве он держал что-то большое и плоское. Это был деревянный кругляш — ровный-ровный, гладкий-гладкий, точно по размеру утренней дыры. Дерево было светлое, чуть золотистое, и от него пахло свежей стружкой и рекой.
— Я... я... — дятел перевёл дух и выронил кругляш Косолапому в лапы. — Нашёл! Мой друг Бобёр сделал. Я рассказал ему про дыру, а он говорит: «Дай-ка я, у тебя клюв для другого дела». Сел и выточил. А я ждал, ждал, пока он точит, и вот — как раз успел до темноты. Летел обратно и боялся, что вы уж легли спать.
Косолапый повертел кругляш в лапах. Провёл пальцем по краю — край был гладкий, без единой зазубринки. Постучал по нему костяшкой — дерево отозвалось чистым, звонким звуком.
— Хороша работа, — сказал он уважительно. — Бобёр своё дело знает.
Он подошёл к стене, осторожно вынул колышки из углов картины. Картина мягко отошла от стены — Косолапый придержал её, чтобы не упала, и прислонил к стене рядом, изображением внутрь. Потом взял кругляш и вставил в дыру.
Кругляш вошёл плотно, как будто всегда там сидел. Ни щёлочки, ни зазора — дерево слилось с деревом. В дупле сразу стало удивительно тихо. Даже ветер за окном, казалось, удивлённо замолчал, не находя больше лазейки.
Косолапый для верности вдавил колышки обратно — теперь они прижимали кругляш по краям, хотя тот и сам держался отлично. Потом отступил на шаг и довольно кивнул:
— Вот теперь настоящая заплатка. Не промокнет, не выпадет, ветер не пустит.
Енот подошёл, потрогал кругляш лапкой. Дерево было гладкое и тёплое. Он повернулся к дятлу.
— Спасибо, Крепкий Клюв. И Бобру спасибо передай при встрече.
Дятел часто-часто закивал.
— Я же обещал! — сказал он, и в голосе его звучала гордость. — Дятел слово держит. Даже если сначала не выходит.
Он перевёл дух и уселся прямо на край стола, потому что очень устал.
А Большие Ушки перевёл взгляд на картину, которая стояла у стены, прислонённая холстом внутрь. Потом посмотрел на Косолапого.
— Косолапый, — сказал он. — Раз теперь у меня есть заплатка, может, ты заберёшь картину обратно? Она твоя. И ты её любишь.
Косолапый покачал головой.
— Пусть висит у тебя. Ей здесь самое место. У меня в берлоге темновато, а у тебя — светлячок, окошко, уют. Картина любит, когда на неё смотрят. И потом... — он улыбнулся своей широкой улыбкой, — когда будешь пить чай и смотреть на медовую реку, чай станет слаще. Я проверял.
Енот хотел что-то возразить, но Косолапый уже взял картину и приладил её на свободный сучок на стене — как раз напротив кроватки, рядом с полочкой, где стояла баночка яблочного варенья.
— Спасибо, — тихо сказал Енот.
А потом он вдруг понял, что они все трое сидят в дупле, за окном ночь, а у него на полке стоит варенье, и орехи, и чай. И что гости наверняка проголодались.
— Оставайтесь ужинать, — сказал он.
И начался хороший вечер.
Енот снова поставил на огонь котелок с водой. Вода скоро запела — буль-буль-буль. Он заварил чай с лепестками шиповника, и по дуплу поплыл душистый пар. Достал орехи, нарезал их на маленькие кусочки. Открыл баночку яблочного варенья и поставил на стол — она сияла золотистой крышечкой, как маленькое солнышко.
Косолапый уселся на полу, скрестив лапы, потому что стул был для него маловат. Дятел сидел на краю стола и клевал орешки — очень аккуратно, чтобы не накрошить. Енот разлил чай по кружкам: себе — в любимую, гостям — в те, что стояли на полочке для особых случаев.
За окном совсем стемнело. Звёздочки сияли ярко-ярко. В дупле было тепло и уютно, пахло чаем, яблоками, орехами и чуть-чуть — мёдом, хотя мёда на столе не было. Просто картина висела на стене и делала всё вокруг немножко слаще.
Наконец Косолапый зевнул — да так широко, что чуть не задел лапой фонарик. Дятел клюнул носом последний орешек и тоже захлопал глазами.
— Пора по домам, — сказал Косолапый. — Засиделись мы у тебя, Большие Ушки.
Друзья попрощались. Косолапый пожал Еноту лапу своей широкой мягкой лапой. Дятел легонько тронул его клювом в плечо — это у дятлов значило «спокойной ночи». И они ушли в темноту.
Енот постоял на пороге, посмотрел, как два силуэта — большой и маленький — скрываются за деревьями. Лес был тихий-тихий. Только где-то далеко ухал филин — ух-ух — будто желал всем спокойной ночи.
Он вернулся в дупло и закрыл дверь.
Теперь нужно было сделать самые важные дела перед сном.
Енот убрал со стола. Сполоснул кружки в умывальничке — кап-кап-кап, запели капельки. Протёр стол мягкой тряпочкой. Потом подошёл к умывальничку сам.
Вода была прохладная и пахла ручьём. Енот умыл мордочку — протёр глазки, потёр носик, сполоснул усики. Взял зубную щёточку из еловой веточки, выдавил капельку мятной пасты и стал чистить зубки.
Вжик-вжик, вжик-вжик — пела щёточка.
Верхние зубки — вжик-вжик. Нижние зубки — вжик-вжик. Самые дальние — вжик-вжик. Зубки у Енота были маленькие, но он знал: если ухаживать за ними каждый вечер, они будут крепкими и белыми.
После умывания енот забрался внутрь кроватки — сначала одна лапка, потом другая. Сел, подтянул одеяло до подбородка и лёг.
Как же хорошо было лежать!
Он посмотрел в окошко. Звёздочка была уже не одна. Много-много звёздочек, целый серебряный город. Они подмигивали и тихо мерцали, будто говорили: «Спи-и-и, спи-и-и».
Енот перевёл взгляд на стену. Там, в свете фонарика, висела картина. Медовая река тихо блестела. А рядом темнела новая заплатка — ровная, гладкая, надёжная. Ни ветер, ни дождь, ни снег теперь не проберутся в дупло. Всё было в порядке.
Он вспомнил сегодняшний день. Утро, грохот, испуганного дятла. Как они пробовали заделать дыру листом, ветками, пробкой — и ничего не вышло. Как он сидел один, пил чай, пытался прижать плед колышками. Как пошёл к Косолапому, и тот подарил картину. Как потом вернулся Крепкий Клюв с дощечкой от Бобра, и они вместе сидели за столом, разговаривали и смеялись...
Хороший был день, подумал Енот, закрывая глаза. Сначала трудный, а потом очень хороший.
Где-то в своей берлоге, под большим буком, Косолапый уже улёгся на мох и видел во сне медовую реку. Дятел сидел в дупле старой сосны, спрятав клюв под крыло. Бобёр спал в своей хатке у запруды, и ему снились гладкие дощечки. Ёжик спал в норке под кустом шиповника, и в его кладовочке стояли ровные ряды баночек. Белочка спала, укрывшись хвостом. Зайчонок спал под кустом. Мышка спала в травяной постельке.
Весь лес спал.
И Большие Ушки — просто маленький, добрый Енот — спал. Он дышал тихо-тихо. Одеяло поднималось и опускалось. Уши лежали на подушке, мягкие и расслабленные. Им снилось что-то очень вкусное. Может быть, яблочное варенье. А может быть, медовая река.
Тише-тише.
Спи, Большие Ушки. Спи, Крепкий Клюв. Спи, Косолапый, и ты, Бобёр, и все-все друзья в лесу.
Спи, лес.
И ты, малыш, закрывай глазки. День закончился. Все дыры залатаны, все картины висят на своих местах, все друзья дома. Завтра будет новый день. А сейчас — спи. Сладких тебе снов.
Беда у Косолапого
Когда листья совсем пожелтели, утопив лес в красно-золотое одеяло, к Большим Ушкам пришёл друг.
Енот сидел в своём дупле и перебирал лепестки шиповника — ссыпал их в берестяную коробочку, чтобы зимой заваривать душистый чай. За окном тихо кружились листья — один, другой, третий, — медленно, как будто они не падали, а плыли по воздуху. Осень уже вступила в лес полноправной хозяйкой: раскрасила всё в жёлтое и красное, натянула между веток серебряные нити паутины и велела ветру дуть помягче, чтобы не тревожить увядающую красоту.
В дверь постучали. Не громко и не тихо — так, будто гость не был уверен, стоит ли его отвлекать.
Енот отворил. На пороге стоял Косолапый. Он был какой-то непривычный — не то чтобы грустный, а словно притихший. Одна щека у него чуть припухла, и он то и дело трогал её лапой, будто проверял, на месте ли она.
— Косолапый! — обрадовался Енот. — Заходи, заходи. Я как раз чай собирался ставить.
Медвежонок шагнул внутрь, и в дупле сразу стало теснее — он был большой, а дупло маленькое, хотя Енот никогда не жаловался на тесноту, если в гости приходил друг. Косолапый сел на коврик, поджал лапы и снова тронул щёку.
Большие Ушки посмотрел на него внимательно. Уши у него чуть шевельнулись — так всегда бывало, когда он замечал что-то важное.
— У тебя всё в порядке? — спросил он.
— Да-да, — ответил Косолапый слишком быстро. — Просто зуб немножко... зудит. Ерунда.
Енот ничего не сказал. Он поставил котелок на огонь и стал заваривать чай. Вода скоро запела — буль-буль-буль, — и по дуплу поплыл знакомый душистый пар. Енот налил чай в две кружки, свою и гостевую, придвинул баночку яблочного варенья.
— Угощайся, — сказал он.
Косолапый потянулся к кружке, поднёс её к губам, сделал глоток — и вдруг сморщился, замер и медленно поставил кружку обратно. Лапа сама собой потянулась к щеке.
— Не можешь пить? — тихо спросил Енот.
Косолапый покачал головой. Он хотел что-то сказать, но только вздохнул. И тут Енот заметил, что щека у медвежонка стала ещё чуть больше, чем минуту назад.
Большие Ушки сел рядом и сказал:
— Это зуб. Точно тебе говорю — зуб. У меня однажды так было с дальним коренным. Только не спрашивай, как я это понял. Но я знаю, что нужно делать.
Косолапый поднял глаза. В них читалось недоверие пополам с надеждой.
— Нужно идти к Сове, — сказал Енот. — Она врач. Она разбирается в зубах, в лапах, в крыльях — во всём, что может болеть у лесного народа. У неё в дупле целые пучки сушёных трав, и она знает, какая трава от чего помогает.
Косолапый отодвинулся.
— Нет, — сказал он. — К Сове не пойду.
— Почему?
— Не пойду, и всё. Я сильный. Я потерплю. Само пройдёт.
Енот хотел возразить, но Косолапый уже поднялся. Видно было, что он стесняется — и своей слабости, и своего страха, и того, что не может выпить даже чаю.
— Я пойду, — пробормотал он. — Полежу, и всё будет хорошо.
И вышел, тяжело ступая по скрипучим ступенькам из коры.
Большие Ушки остался в дупле один. Чай стыл в кружках. За окном падал лист — жёлтый, с коричневыми крапинками. Он спланировал на подоконник и лёг тихо-тихо, как будто тоже хотел отдохнуть.
«Само не пройдёт», — подумал Енот. Он знал это точно. Но как помочь тому, кто не хочет помощи?
На следующий день щека у Косолапого стала ещё больше. Теперь она была похожа на круглый лесной орех — такой же гладкий с виду и такой же твёрдый, если потрогать. Медвежонок проснулся, попытался позавтракать — не смог. Даже кашка из размоченных корешков, самая мягкая еда на свете, причиняла боль. Он вздохнул и вышел из берлоги. «Пойду к друзьям, — подумал он. — Отвлекусь».
И побрёл по осеннему лесу, где листья шуршали под лапами, а небо было сереньким и низким.
Сначала он пришёл к Мышке. Мышка жила в норе под старой ежевикой — крошечная дверца, выложенная из гладких камушков, и порожек из сосновой коры. Косолапый постучал. Мышка выглянула, поправила серый платочек и всплеснула лапками.
— Косолапый! Как хорошо, что ты пришёл! У меня как раз поспел пирог с ежевикой — маленький, правда, но очень душистый!
Она юркнула внутрь и вынесла пирог — и правда крошечный, с ноготок. Протянула медвежонку. Косолапый взял пирог двумя пальцами — такой он был маленький, — поднёс к губам и попробовал надкусить.
И тут же сморщился. Зуб дёрнуло так, будто в него вонзилась невидимая иголочка. Он опустил лапу, вернул пирог Мышке и тихо сказал:
— Прости. Не могу.
Мышка посмотрела на его щёку и сразу всё поняла. Она была маленькая, но очень внимательная.
— Это зуб, — сказала она. — Тебе надо к Сове. Она врач. Она знает, что делать.
— Нет, — мотнул головой Косолапый. — Я сильный. Само пройдёт.
Мышка вздохнула, но спорить не стала. Только погладила его лапу своей крошечной лапкой — она могла дотянуться только до одного когтя.
— Ну, держись тогда, — сказала она.
И Косолапый побрёл дальше.
Тропинка вывела его к большой сосне. Там, высоко-высоко, темнело дупло Белочки — круглое окошко в стволе, а под ним качалась пушистая ветка, будто крылечко. Косолапый задрал голову и позвал:
— Белочка!
Из дупла тут же высунулась рыжая головка с кисточками. Белочка держала в лапках целую гроздь рябины — ярко-оранжевую, блестящую, как коралловые бусы. Она спрыгнула на ветку, свесилась вниз и радостно затараторила:
— Косолапый! Ты куда идёшь? Хочешь рябинки? Сладкая — первый мороз уже тронул, самая вкусная стала!
Она бросила ему гроздь. Косолапый поймал её, осторожно, почти нежно, оторвал одну ягодку и положил в рот. Сладкая была — правда. Но стоило ягодке коснуться больного зуба, как медвежонок замер, зажмурился и часто-часто задышал. Боль прошла через всю челюсть, отдалась в ухе, в виске, где-то за глазом. Он выплюнул ягодку и опустил голову.
Белочка перестала улыбаться. Она спрыгнула на нижнюю ветку, чтобы быть поближе, и спросила уже без всякой весёлости:
— Зуб?
— Зуб, — признался Косолапый.
— Так иди к Сове! — всплеснула лапками Белочка. — Она тебе вмиг поможет! У неё и травы есть, и инструменты, и...
— Не пойду, — перебил Косолапый. — Я сильный. Я потерплю. Само пройдёт.
Белочка хотела что-то сказать, но только хвост её дёрнулся — вправо-влево, вправо-влево. Она не понимала, как можно терпеть, когда есть врач. Но спорить не стала.
— Ну смотри, — сказала она. — Захочешь — приходи. У меня ещё орехи есть, мягкие, кедровые. Может, их сможешь.
Косолапый кивнул и побрёл дальше.
Третьим на его пути был Ёжик. Косолапый спустился в овражек, где рос старый куст шиповника, и увидел знакомую круглую дверцу с медной ручкой в виде грибочка. В это дупло он мог войти — Ёжик жил просторно, под корнями, и норка у него была глубокая и уютная.
Он постучал. Ёжик открыл сразу — будто ждал гостя.
— Косолапый! Заходи, заходи. А я как раз грибы разбираю. Хочешь сушёных? Сладкие, как пряники.
Косолапый вошёл, сел на пол — Ёжик предусмотрительно убрал с дороги корзинку, чтобы гость мог поместиться. В норке пахло грибами, травами и чем-то тёплым. Ёжик принёс плетёнку с сушёными лисичками и подвинул медвежонку. Лисички и правда были сладкие — Ёжик всегда сушил их по-особому, с какой-то душистой травкой.
Косолапый взял один гриб, надкусил — и тут же зажмурился. Боль стала невыносимой. Она уже не дёргала, а гудела, как пчелиный рой, запертый в челюсти. Щека на глазах раздувалась, и теперь была не с орех, а с целое яблоко. Косолапый отодвинул плетёнку и закрыл лицо лапами.
— Не могу, — прошептал он.
Ёжик подошёл, сел рядом и ничего не сказал. Он просто ждал. И через минуту Косолапый заговорил снова:
— Все говорят — к Сове. И Енот говорит, и Мышка, и Белочка. А я не пойду. Я сильный. Я должен сам справиться.
Ёжик помолчал, потом сказал:
— Сильный — это не тот, кто терпит боль. Сильный — это тот, кто не боится попросить о помощи. Подумай об этом.
Косолапый поднял голову. Глаза у него были красные и усталые. Он посмотрел на Ёжика, но ничего не ответил. Поднялся и пошёл к выходу.
— Спасибо, — сказал он на пороге. — За грибы... и вообще.
И ушёл.
Вечером Косолапый сидел в своей берлоге один. За окном моросил мелкий осенний дождь — кап-кап-кап, — стучал по занавеске из травы. Щека у медвежонка раздулась так, что стала размером с его собственную голову. Он не мог ни есть, ни пить, ни спать. Только сидел, держался за щёку лапой и тихо раскачивался из стороны в сторону.
Щека у него раздулась так, что он сам едва узнавал себя — если бы мог посмотреть в зеркало, то увидел бы не медвежонка, а какое-то странное существо с двумя головами: одной обычной, а второй — круглой и тугой, как надутый шар.
Он не спал почти всю ночь. Боль уже не дёргала — она поселилась в челюсти и гудела ровно, как далёкий колокол. Косолапый тихо раскачивался из стороны в сторону и мечтал только об одном: чтобы это прекратилось. Но признаться себе в том, что нужно идти к Сове, он всё ещё не решался.
И тут в дверь постучали.
Сначала тихо — наверное, подумал Косолапый, дождь. Потом громче и настойчивее.
— Косолапый! Открой! Это мы!
Голос был знакомый. Енот.
Медвежонок с трудом поднялся, доковылял до двери, и отодвинув занавеску из плетёной травы, открыл его.
На пороге стоял Большие Ушки. Соломенная шляпа его промокла насквозь, с полей капала вода, но глаза смотрели решительно. А за ним, на ступеньках из корней, стояли остальные — Мышка в сером платочке, съёжившаяся под маленьким листом лопуха вместо зонтика; Белочка, чей пушистый хвост печально обвис от сырости; и Ёжик, на чьих иголках блестели капельки дождя, как крошечные стеклянные бусы.
Все молчали. И все смотрели на его щёку.
Косолапый опустил глаза. Ему стало стыдно. Стыдно, что друзья видят его таким — беспомощным, раздутым, неспособным справиться с каким-то зубом. Стыдно, что они пришли под дождём, хотя он их не звал. Стыдно, что он, самый большой и сильный среди них, стоял сейчас и не знал, куда деваться.
— Мы пришли за тобой, — сказал Енот просто.
— Я не пойду, — тихо ответил Косолапый. Это прозвучало уже не упрямо, а жалобно.
— Пойдёшь, — сказал Енот мягко. — Ты не можешь есть. Ты не можешь спать. Ты не можешь даже улыбаться. А мы не можем смотреть, как ты мучаешься. Так нельзя.
Он шагнул вперёд и взял медвежонка за лапу. Лапа у Енота была маленькая, цепкая и тёплая.
— Я с тобой. Мы все с тобой.
Мышка подошла и встала с другой стороны. Она ничего не сказала — просто прижалась к мохнатой лапе медвежонка, как будто хотела передать ему всю свою крошечную, но отважную поддержку. Белочка легко вспрыгнула Косолапому на плечо и легонько погладила его по макушке — туда-сюда, туда-сюда. А Ёжик подошёл сзади и тихонько подтолкнул его в спину — иди, мол, иди.
Косолапый стоял и чувствовал, как что-то внутри у него медленно отпускает. Не зуб — зуб болел по-прежнему. Отпускал страх. Или, может, не отпускал, а просто становился меньше, потому что, когда рядом друзья, страх не может быть большим — ему не хватает места.
— Хорошо, — выдохнул он. — Пойдёмте.
И они пошли.
Процессия двигалась через осенний лес. Впереди шагал Большие Ушки — он знал дорогу к дуплу Совы и показывал путь. За ним, тяжело переваливаясь, брёл Косолапый. На плече у него сидела Белочка и тихо напевала что-то успокаивающее — не песню даже, а так, мурлыканье без слов. Сбоку, у самой земли, семенила Мышка, стараясь не отставать. А позади всех катился Ёжик — он взялся быть замыкающим, чтобы Косолапый, если вдруг передумает, не повернул обратно.
Дождь почти перестал. Только с веток изредка срывались крупные капли и падали на землю с тихим «плюх». Лес стоял притихший, задумчивый, словно понимал, что сейчас происходит что-то важное. Даже ветер не шумел — он только тихо вздыхал в голых ветвях, перебирая последние листья.
Тропинка поднималась в горку. Косолапый несколько раз останавливался — то ли от усталости, то ли от страха, который снова подкатывал к горлу. Но каждый раз чья-нибудь лапка касалась его — Енот сжимал его лапу чуть крепче, Мышка дотрагивалась до мохнатой щиколотки, Белочка гладила по уху, — и он снова шёл.
Наконец тропинка вывела их к высокой, старой сосне. Кора у неё была тёмная, почти чёрная от дождя, а ветви уходили так высоко, что, если задрать голову, можно было увидеть край облака. В развилке между двумя толстыми ветвями темнело дупло. Оно было не круглое, как у Енота, а овальное, вытянутое, и над ним висела вывеска. На вывеске красивыми буквами, выведенными берёзовым соком, было написано:
«Сова. Приём в любое время. Стучать не надо — я и так слышу».
Под дуплом прямо из ствола рос кривой сук, достаточно толстый, чтобы на нём мог усидеть даже такой крупный гость, как медвежонок. Друзья остановились.
— Пришли, — сказал Енот.
Косолапый посмотрел на дупло. Лапы у него вдруг стали ватными, а сердце забилось где-то в горле. Он сделал шаг назад, но упёрся спиной в колючую, но надёжную стену — это Ёжик стоял сзади и не пускал.
— Мы с тобой, — тихо напомнил он.
И тут из дупла раздался голос — мягкий, низкий, с лёгким воркованием:
— Заходите. Я вас ждала.
Друзья помогли Косолапому взобраться на кривой сук. Медвежонок лез неуклюже — лапы дрожали, щека мешала смотреть вниз, — но Енот поддерживал его с одной стороны, Ёжик подпирал с другой, а Белочка подскакивала впереди и показывала, куда ставить лапу. Мышка семенила сзади и тихо приговаривала: «Ты молодец, ты молодец...»
Солнце уже поднялось над лесом и заливало сосну мягким осенним светом. Дождь кончился, и капли на ветках блестели, как рассыпанный бисер. День обещал быть ясным и тихим.
Наконец все устроились на широком суку перед дуплом. Занавеска из паутины, расшитая сушёными цветками, отодвинулась сама собой, и друзья вошли.
Внутри было неожиданно просторно и очень светло. Под потолком горели целых три фонарика-светлячка в стеклянных баночках, и их мягкий жёлтый свет заливал круглую комнатку. Вдоль стен тянулись полки, а на полках стояли глиняные горшочки, берестяные коробочки и маленькие льняные мешочки — с травами, с кореньями, с сушёными ягодами. Всё было подписано аккуратными буковками на берёзовой коре: «ромашка — от горла», «зверобой — от лап», «липа — для спокойного сна». Пахло здесь мятой, шалфеем и ещё чем-то тёплым, незнакомым, но очень уютным.
Посередине стоял дубовый пенёк, накрытый чистой холщовой салфеткой, а на пеньке лежали маленькие инструменты — гладкие, блестящие, похожие на игрушечные. Рядом стояло широкое кресло, сплетённое из ивовых прутьев, с мягкой подушечкой на сиденье. Видно было, что здесь принимают гостей — и гостям должно быть удобно.
Сама Сова сидела на высокой жёрдочке у стены. Она была большая, серебристо-серая, с круглыми янтарными глазами. Вокруг глаз расходились тонкие светлые пёрышки — будто лучики, — и от этого взгляд у неё был спокойный и добрый. Она смотрела на вошедших и чуть заметно покачивала головой, словно уже всё про них знала.
— Доброе утро, — сказала Сова. Голос у неё был низкий, с лёгким воркованием, как у лесного голубя. — Проходите. Садитесь.
Косолапый замер у входа. Лапы его будто приросли к порогу. Он смотрел на пенёк с инструментами, и в груди у него что-то сжималось.
— Я... — начал он.
— Не бойся, — сказала Сова. — Подойди. Я просто посмотрю.
Енот легонько подтолкнул его, и Косолапый сделал шаг. Потом другой. Потом сел в ивовое кресло, и кресло жалобно скрипнуло под его весом, но выдержало.
Сова слетела с жёрдочки и опустилась рядом. Она осторожно, самым кончиком крыла, приподняла голову медвежонка за подбородок и заглянула в рот. Косолапый зажмурился, ожидая боли. Но боли не было — Сова смотрела бережно, не прикасаясь к больному зубу.
— Так-так... — проговорила она. — Давно болит?
— Четыре дня... — прошептал Косолапый.
— Четыре дня, — повторила Сова и покачала головой. В голосе её не было упрёка, только лёгкая грусть. — Ты очень терпеливый. Но терпеть было не нужно. Ты пришёл поздно, Косолапый. Этот зуб уже не спасти. Его нужно удалять.
Косолапый вжался в кресло. Лапы у него стали холодными. Он представил себе что-то страшное, огромное, острое, и сердце заколотилось где-то в ушах.
— Не бойся, — снова сказала Сова. — Будет быстро. Ты даже не успеешь испугаться. Видишь, со мной твои друзья.
И правда. Енот уже стоял рядом и держал его за левую лапу. Белочка сидела на подлокотнике и гладила по плечу. Мышка взобралась на правое колено и смотрела на Сову с полным доверием — мол, если она говорит «не бойся», значит, бояться нечего. А Ёжик встал позади, положил лапку на спину и тихо пыхтел — это у него означало поддержку.
— Раз, — сказала Сова.
Косолапый зажмурился. Лапа Енота сжалась крепче.
— Два, — сказала Сова.
Медвежонок втянул воздух и задержал дыхание.
— Три.
Лёгкое, едва уловимое движение — и больной зуб вышел. Сова даже не дёрнула, не рванула — она просто прикоснулась чем-то маленьким и точным, и зуб, который мучил Косолапого четыре дня, освободился сам, словно только этого и ждал.
Косолапый открыл глаза. Он всё ещё сжимал лапу Енота, всё ещё ждал боли. Но боли не было. Совсем. Ни капельки. Только пустота там, где раньше что-то ныло и гудело, и в этой пустоте разливалось удивительное, лёгкое, почти невесомое облегчение.
— Всё, — сказала Сова. — Можешь дышать.
Косолапый выдохнул. И вдруг почувствовал, что щеке стало... свободно. Она всё ещё была припухшей, но уже не такой тугой, и боль ушла — ушла совсем, как уходит гроза за горизонт, оставляя после себя чистый, свежий воздух.
Сова тем временем достала из берестяной коробочки мягкий льняной бинт, пропитанный душистым настоем — пахло ромашкой, шалфеем и ещё чем-то прохладным, вроде мяты. Она аккуратно обмотала бинт вокруг головы медвежонка, закрепила под подбородком, чтобы повязка держалась крепко, но не давила. Косолапый сидел смирно — ему было приятно чувствовать прохладу и заботу.
Потом Сова взяла с полки маленький полотняный мешочек и насыпала в него сушёных трав — щепотку ромашки, щепотку шалфея, немного дубовой коры.
— Вот, — сказала она, протягивая мешочек Еноту. — Заваривайте по пол-ложечки на кружку. Пусть полощет рот утром и вечером. И запомни, Косолапый: недельку, а лучше две — никакого сладкого. Ни мёда, ни варенья, ни ягод в сиропе. Только кашка, супчик и травяной чай. Зубное место должно зажить спокойно.
Косолапый вздохнул. Две недели без мёда — это было серьёзное испытание. Но он только кивнул и сказал:
— Хорошо, Сова. Я запомню.
Потом он встал. Его чуть покачивало — то ли от пережитого страха, то ли от облегчения. Он посмотрел на Сову, и в горле у него что-то задрожало.
— Спасибо, — сказал он. — И... простите меня. Я так долго не шёл. Я думал, что сильный. А оказалось — просто глупый.
Друзья обступили его со всех сторон. Енот обнял за плечи, Белочка погладила по уху, Мышка прижалась к лапе, а Ёжик тихо сказал:
— Главное, что теперь ты здоров. А остальное — не важно.
Сова проводила их до порога. Солнце уже стояло высоко, и лес сиял — умытый дождём, расцвеченный жёлтыми и красными листьями. Звонко пели птицы, перекликаясь между ветвей, будто радовались, что всё кончилось хорошо.
Обратно шли не спеша. Косолапый шагал в середине процессии и молчал — но это было хорошее молчание, спокойное. Щека у него медленно опадала, становясь обычной медвежьей щекой. Белая повязка обрамляла голову, как почётная перевязь, и Мышка то и дело поглядывала на неё с уважением. С каждым шагом дышать становилось легче, и мир вокруг снова становился добрым и уютным.
Дома, в берлоге, друзья затопили очаг и поставили котелок с водой. Косолапый сидел за столом, пил травяной чай — без мёда, как велела Сова, — и улыбался. Улыбка получалась однобокая, потому что щека ещё не совсем спала, но это была настоящая, счастливая улыбка.
— Завтра первым делом пойду к Сове, — сказал он. — Отнесу ей баночку мёда. За то, что она меня вылечила. А себе буду просто чай заваривать. С ромашкой.
— Правильно, — кивнул Енот.
За окошком темнело. Солнце уже ушло за верхушки деревьев, и небо стало густо-синим. В очаге тихо потрескивали угольки, светлячок в баночке разливал по стенам тёплый жёлтый свет. Друзья сидели вокруг стола и никуда не торопились. Белочка перебирала орехи, Мышка свернулась клубочком на подстилке, Ёжик тихо пыхтел, почти засыпая. Енот подливал чай в кружки.
Косолапый обвёл всех взглядом. Щека под повязкой уже почти не болела. В берлоге было тепло, тихо и так хорошо, что ничего не хотелось говорить.
— Спасибо, что пришли за мной, — сказал он.
— А как иначе, — отозвался Енот.
И они ещё долго сидели, глядя на огонь, пока звёздочки за окном не зажглись одна за другой и лес не укрылся тишиной.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге