Байки в таверне

Глава 1. Байка о том, как Крошка укротил Огненный Клык

«Байка о том, как Крошка укротил Огненный Клык»

---

— Видали вы когда-нибудь шрам, что светится в темноте? — Гаррик Одноглазый откинулся на спинку деревянного стула, и алый отблеск шрама заплясал на стене таверны.

В «Пьяном гоблине» пахло дымом, солодом и подгоревшим мясом. За соседним столом орк в рваном плаще спорил с гоблином-мазунчиком о цене украденного амулета, а у стойки бармен-тролль, похожий на груду камней в фартуке, лениво протирал кружки. Но у камина, где сидели наши герои, воцарилась тишина.

— Это не шрам, — эльфийка склонила голову, изучая загадочное сияние. — Это проклятье.

— Проклятье? Ха! — Гаррик стукнул кулаком по столу, и эльфийка по имени Лираэль, чьи серебряные волосы мерцали, как лунная пыль, едва успела подхватить свою кружку. — Это трофей! Последний подарок от того, кто чуть не спалил меня в пепел…

Карлик Торгрим, чья борода была усеяна крошечными топориками вместо колец, хмыкнул:

— Огненный Клык? Да его последний раз видели, когда твой дед ещё в подгузниках ползал!

— Ага, — Гаррик усмехнулся, поправляя повязку. — И всё же я здесь, а его рога пылятся в замке лорда Винарика. Хотите знать, как? Тогда налейте мне ещё эля, и слушайте…

* * *

Год назад, в ущелье Чёрных Ветров.

Мы шли туда шестеро, как стадо баранов на убой. Два мага — рыжий Эдрик и молчаливый старец Вальтер, гном-землекоп Бромир с киркой вместо пояса, эльф-следопыт Илидан, я да Крошка, парнишка, который всё норовил спросить: «А что, если там дракон?».

Ущелье Чёрных Ветров не зря зовут могилой авантюристов. Скалы там остры, как кинжалы, а ветер воет так, будто души погибших просят вернуть их кости домой. Мы шли три дня, пока Илидан не нашёл скрытый вход — арку, заросшую колючками, что шипели, как разъярённые змеи.

— Ловушка, — пробурчал Бромир, указывая на руны над камнями. — Древние короли любили поджаривать непрошеных гостей.

Рыжий Эдрик, чьи веснушки казались пятнами ржавчины на лице, взмахнул посохом. Руны вспыхнули синим, и колючки рассыпались в прах.

— Элементарно, — фыркнул он, но я заметил, как дрожит его рука.

Пещера встретила нас холодом и тишиной. Стены сверкали в свете магических фонарей — не золотом, а кристаллами льда, растущими словно зубы из потолка. Мы шли час, два, пока Крошка не споткнулся о камень… который оказался черепом в ржавом шлеме.

— Смотрите! — он поднял слиток, черный и бугристый. Бромир выругался:

— Не золото. Обсидиан. Здесь вулканическая жила…

И тогда мы услышали рёв.

Тварь вырвалась из тени, как шторм из тучи. Огненный Клык был похож на ящера, выкованного в кузнице ада: чешуя чернее ночи, глаза — два расплавленных слитка, а из пасти капала лава, прожигающая камень. Его рога скрипели, царапая свод пещеры, а хвост, усеянный шипами, снёс груду кристаллов, превратив их в пар.

— Щиты! — завопил Вальтер, старый маг, но его голос потонул в рёве. Эдрик выстрелил ледяной шар, который испарился, едва коснушись твари. Илидан выпустил три стрелы — они сгорели в воздухе.

— Бегите! — заорал Бромир, но я уже рванул вперёд, прикрываясь раскалённым щитом. Глупо? Ещё как. Но тогда я вспомнил, как лорд Винарик пообещал мешок золота тому, кто принесёт рога Клыка… а мне нужно было золото. Много. Чтобы выкупить долю в таверне, где сидела… одна особа.

Клык плюнул огнём. Мой щит расплавился, рукавица прилипла к рукояти меча. Я выхватил ледяной клинок Эдрика — «Морозное жало», — и тварь взвыла, почуяв магию. Лезвие вонзилось ей в шею, пар от битвы стихий окутал пещеру.

— Ты с ума сошёл! — Бромир тащил меня за плащ, но я вырвался. Второй удар — и лапа Клыка ударила меня в грудь, броня треснула. Третий — и я катился по полу, чувствуя, как жар прожигает лицо…

И тут раздался взрыв.

Крошка, бледный как мел, стоял у входа с гномьим арбалетом. Его стрела, начиненная «порохом глупости» (как зовут его сами гномы), торчала в брюхе твари.

— Я… я просто нажал на курок, — пробормотал он, когда пыль осела.

Огненный Клык, придавленный обвалившимся сводом, бился в конвульсиях. Его пламя гасило кровь, а мы, обожжённые и потрёпанные, добили его ледяными клинками и стрелами.

— Золото… — прошептал Эдрик, но в пещере не было ни монет, ни артефактов. Только бочонок с эльфийской надписью: «Для храбрых дураков». Внутри — кислый эль и записка: «Спасибо за уборку. — Король Дарамир».

— И как вы выжили? — спросила Лираэль, когда Гаррик замолчал, допивая эль.

— Бромир нашёл скрытый туннель, — усмехнулся старик. — А Крошка… — он кивнул на рослого парня у стойки, который краснел под взглядами. — Теперь он зовётся Громобой.

— А шрам? — маг-юнец не отступал.

Гаррик приподнял повязку. Под ней светился глаз — алый, как уголь.

— Часть души Клыка осталась во мне. Иногда вижу сны… как горю.

— Зачем тогда врать, что это «трофей»? — фыркнул Торгрим.

— Потому что страх — плохой попутчик, — Гаррик подмигнул. — А истории… они греют лучше огня.

Таверна взорвалась смехом, а бармен-орк, роняя кружку, проворчал:

— Следующая история — за твой счёт, Одноглазый.

— Идёт, — Гаррик ухмыльнулся, заказывая ещё эля. В конце концов, какая разница, где правда, а где вымысел, когда за столом — друзья, а в кружке — огонь, который не обжигает.

---

P.S. Если присмотреться, в углу «Пьяного гоблина» до сих пор висит ржавый арбалет с гравировкой: «Для Крошки». Но это уже совсем другая история...

Глава 2. Байка о том, как Лираэль Перепёлка перехитрила Лунного Змея

«Байка о том, как Лираэль Перепёлка перехитрила Лунного Змея»

— А вы знаете, почему эльфы не спят в полнолуние? — эльфийка Лираэль, чьи серебряные волосы были теперь заплетены в косу с вплетёнными колокольчиками, звонко щёлкнула ногтем по медной кружке.

В таверне «Пьяный гоблин» запахло тайной. Даже бармен-орк, обычно равнодушный ко всему, кроме звена монет, притих, протирая одну и ту же кружку уже пятый раз. За столом, где сидели Гаррик Одноглазый, карлик Торгрим, маг-юнец Элиас и пара наёмников в плащах с капюшонами, воцарилась тишина.

— Потому что боятся снов? — рискнул предположить Элиас, чей посох теперь был обмотан зелёным платком.

— Потому что в полнолуние просыпается Лунный Змей, — Лираэль улыбнулась так, будто произнесла имя старого врага. — А его сны… они умеют убивать.

Торгрим фыркнул, поправляя топорик в бороде:

— Лунный Змей? Это та сказка, которой эльфы пугают непослушных детей?

— Сказка? — Лираэль приподняла бровь. — Тогда почему у меня это есть?

Она сдернула с шеи шёлковый шарф, и все ахнули. На её горле сияло ожерелье из лунного камня, но не это привлекло внимание. Чуть ниже ключицы зиял шрам в форме полумесяца — будто кто-то выжег отметину серебристым пламенем.

— Встретилась я с ним три зимы назад, — Лираэль отхлебнула эля, — когда искала Цветок Тишины…

* * *

Три зимы назад, в Лунном Лесу.

Цветок Тишины — единственное, что могло спасти мою сестру. Её разум пожирала тень, насланная колдуньей-нежитью, и только аромат того цветка прогонял тьму. Но рос он лишь в сердце Лунного Леса, куда даже эльфы-стражи не заходили после заката.

Лес был не просто опасен — он был живым. Деревья шептались на языке, забытом даже древними, тропинки извивались, как змеи, а в лужах мерцали отражения не этого мира. Я шла три ночи, пока не увидела поляну, залитую светом полной луны. Посреди неё рос Цветок — стебель прозрачный, как лёд, лепестки, словно сотканные из звёздной пыли.

— Красота обманчива, — сказал голос за спиной.

Я обернулась — никого. Но на мху отпечатались следы: длинные, извилистые, словно оставленные гигантской змеёй.

— Лунный Змей, — прошептала я, вспомнив легенды. Дух, рождённый из снов первых эльфов. Он стережёт места силы, а тех, кто нарушает его покой, забирает в мир грёз… навсегда.

Цветок был в двух шагах. Я протянула руку — и земля дрогнула. Из-под корней вырвался Змей. Его чешуя переливалась всеми оттенками ночи, глаза сияли, как два миниатюрных месяца, а за спиной трепетало что-то вроде крыльев — невидимых, но отбрасывающих тени.

— Уходи, — прошипел он, и голос его звучал как ветер в пустоте. — Или станешь частью моего сна.

Эльфы не зря зовутся детьми луны. Я знала: Лунный Змей не станет убивать сразу. Он предложит игру — такова его природа.

— Сыграем? — спросила я, пряча дрожь в голосе.

— Ты смела, — Змей изогнулся кольцом вокруг цветка. — Загадаю три загадки. Отгадаешь — цветок твой. Нет — твой разум станет моим.

Первая загадка:

— Без голоса пою, без крыльев лечу, без тела плачу. Что я?

— Ветер, — ответила я, вспомниая колыбельные матери.

Вторая:

— Рождаюсь в огне, умираю в воде, живу в сердце храбреца. Что я?

— Искра, — выдохнула я, хотя язык уже немел от магии Змея.

Третья загадка:

— Что можно разбить, даже не коснувшись?

Тут я замерла. Ответ вертелся на языке — «тишина», «свет», «сны»… Но Змей улыбнулся (если это можно назвать улыбкой) и прошипел:

— Время вышло.

Он ударил меня хвостом, и мир перевернулся. Я оказалась в бесконечном саду, где деревья были из стекла, а реки текли вверх. Здесь всё было возможно — кроме одного: проснуться.

— Ты станешь моей жрицей, — сказал Змей, принимая облик эльфа с глазами-безднами. — Будешь править этим миром.

Но я заметила: в его царстве не было лунного света. Лишь бледное подобие. Тогда я спросила:

— Почему ты боишься настоящей луны?

Змей взревел, сад затрещал, и я поняла — его сила в иллюзии. Я схватила стеклянную ветвь и разбила её о землю.

— Третья загадка! — крикнула я. — Ответ — правда! Её можно разбить ложью!

Мир рассыпался. Я очнулась на поляне, сжимая в руке Цветок Тишины. Но Змей, прежде чем исчезнуть, коснулся моей груди концом хвоста:

— Ты выиграла… но моя метка останется с тобой.

— И… всё? — спросил Элиас, разглядывая шрам. — Ты победила его загадками?

Лираэль засмеялась:

— Нет. Я его перехитрила. Он так и не понял, что третьей загадки не было — я сама её придумала, пока он таял.

— А Цветок спас твою сестру? — прошептал один из наёмников.

Лираэль потупила взгляд:

— Да. Но иногда мне кажется, что её сны теперь… слишком яркие. Как будто Змей оставил след и в ней.

Таверна замерла. Даже Торгрим не нашёлся с колкостью.

— Всё враньё! — вдруг рявкнул бармен-орк, роняя кувшин. — Лунный Змей — выдумка!

Лираэль подмигнула:

— Конечно. Но зато теперь ты будешь бояться полнолуния.

И пока таверна взрывалась смехом, Гаррик Одноглазый протянул ей новую кружку:

— Расскажи, как ты на самом деле получила шрам.

— Это, — Лираэль ухмыльнулась, — история на три эля… и пирог с вишней.

---

P.S. Говорят, в Лунном Лесу до сих пор растёт стеклянный сад. Но войти в него может лишь тот, кто отважится задать Змею четвёртую загадку…

Глава 3. Байка о том, как орк Гарзул заключил договор с Безмолвным Зовом — и чем за это заплатила таверна

«Байка о том, как орк Гарзул заключил договор с Безмолвным Зовом — и чем за это заплатила таверна»

— Эй, Гарзул! — Лираэль щёлкнула монеткой по стойке, заставив орка-бармена вздрогнуть. Его жёлтый глаз, словно испорченный янтарь, метнулся к ней, а рука сжимала кувшин так, будто это был топор. — Трещина у тебя в полу всё шире. Не пора ли рассказать, откуда она?

Орк, чьи клыки были испещрены зарубками от давних битв, хрипло заворчал. В таверне «Пьяный гоблин» внезапно стало тихо. Даже Ургок перестал жевать баранью ногу, а Гаррик Одноглазый приподнял повязку, будто пытаясь разглядеть саму бездну в полу.

— Трещина… — Гарзул плюнул в угол, где из щели действительно тянул лёгкий дымок с запахом горячего железа. — Это не трещина. Это шрам. От того дня, когда я перестал быть вождём.

— Вождём? — Крошка-Громобой засмеялся. — Ты?

Орк внезапно стукнул кулаком по стойке, и кружки подпрыгнули, как испуганные зайцы.

— Да, вождь! Клана Кровавых Клыков! А теперь смотрите… — он сорвал с шеи кожаную повязку, открывая шрам в виде спирали, будто кто-то выжег на его горле символ шторма. — Это отметина Безмолвного Зова. Того, кто дал силу моему клану… и забрал всё взамен.

Десять зим назад, в степях Аграхара.

Наш клан умирал. Люди, эльфы и даже тролли теснили нас к Чёрным Горам. Мы ели корни, пили гнилую воду, а дети слабели с каждым рассветом. Тогда я пошёл в Долину Шёпотов — место, где ветер говорит голосами мёртвых.

— Принеси жертву, — сказал мне старый шаман, — но не кровь. То, что дороже крови.

Я оставил у входа в пещеру своё оружие, доспехи и даже имя. Во тьме, где светились грибы, похожие на глаза, я нашёл Его. Безмолвный Зов не имел формы — лишь голос, как скрежет меча о камень.

— Ты хочешь спасти их? — спросил Зов. — Отдай свой гнев.

Гнев орка — это душа. Но я согласился.

Наутро клан проснулся сильным. Наши раны заживали, мечи горели синим пламенем, а враги бежали, едва заслышав наш боевой клич. Мы завоевали степи, разрушили форты людей… но чем больше я побеждал, тем меньше чувствовал.

— Ты больше не орк, — сказала моя жена, Награ, в ночь перед своей смертью. — Ты стал пустым.

Она погибла от стрелы эльфа, а я… я даже не разозлился. Безмолвный Зов забрал мою ярость, а с ней — способность плакать, смеяться, бояться.

Когда клан узнал правду, они назвали меня предателем.

— Ты отдал нашу душу! — кричал мой брат, бросая в меня кинжал.

Я бежал. Безмолвный Зов, однако, не отпустил меня. Всюду, где я ступал, земля трескалась, а из разломов слышался смех. Однажды ночью Зов явился мне в облике тени с горящими зубами:

— Ты нарушил договор. Теперь я заберу их…

Он имел в виду мой клан.

Я вернулся в Долину Шёпотов, но нашёл лишь пепел. Клан исчез — ни тел, ни следов. Лишь на камне было выжжено: «Долг оплачен».

А потом… я услышал их голоса. В трещинах, что появлялись у моих ног. Они звали меня, просили вернуться, кричали от боли. Чтобы заглушить их, я начал пить.

— Вот почему, — Гарзул хлопнул кружкой по стойке, — я здесь. А трещина… — он мотнул головой в сторону дымящегося пола, — это дверь. И она открывается.

— И что, ты просто ждёшь? — спросил Гаррик, до этого молчавший.

— Нет, — орк достал из-под стойки топор с рунами, которые светились тусклым синим. — Жду, когда они придут. И тогда… — он провёл пальцем по лезвию, оставляя каплю крови, — может, на этот раз я разозлюсь.

Таверна взорвалась вопросами, но Гарзул уже повернулся спиной, протирая ту самую трещину тряпкой. А под полом, будто в ответ, что-то глухо заскрежетало.

---

P.S. На следующее утро Крошка-Громобой поклялся, что видел, как трещина шевелилась. Но Гарзул лишь бросил ему бочонок эля со словами: «Пей и не выдумывай». Хотя сам орк всю ночь не спускал глаз с пола…

---

P.P.S. Если прислушаться к стене в дальнем углу «Пьяного гоблина», можно уловить шепот: «Гарзул… вернись…». Но это, конечно, просто ветер. Или нет.

Глава 4. Байка о том, как друид Таэльрос услышал Молчаливое Древо — и что выросло из его тишины

«Байка о том, как друид Таэльрос услышал Молчаливое Древо — и что выросло из его тишины»

— Знаете ли вы, почему друиды боятся тишины? — голос Таэльроса, друида в плаще из сплетённых папоротников, прозвучал так мягко, что даже тролль Ургок перестал жевать.

В таверне «Пьяный гоблин» внезапно запахло сыростью леса и дымом костра. Таэльрос сидел, положив на стол посох, обвитый живым плющом, а его глаза, зелёные, как майская листва, светились в полумраке.

— Тишина — это отсутствие жизни, — эльфийка Лираэль склонила голову, будто вспоминая что-то. — Даже ветер шепчет.

— Нет, — друид улыбнулся, и плющ на его посохе зашевелился. — Тишина — это когда земля перестаёт дышать. И тогда просыпается Оно.

Гаррик Одноглазый прищурился:

— Оно?

— Молчаливое Древо. Тот, кто пожирает голоса мира, — Таэльрос провёл рукой по столу, и в воздухе на миг возник силуэт гигантского дерева с чёрными корнями. — А я… когда-то должен был быть его голосом.

Год назад, в Сердце Древнего Леса.

Мой кру́г поручил мне охранять Рощу Шепчущих Снов — место, где деревья помнят каждую мысль, рождённую под их кронами. Но однажды утром я обнаружил: птицы не пели. Ручьи не журчали. Даже листья не шелестели.

— Они замолчали, — сказала моя наставница, друид Эльмира, касаясь земли ладонью. — Молчаливое Древо пробудилось.

Мы шли к нему трое суток. Чем ближе, тем гуще становилась тишина. Сначала пропали звуки шагов, потом — дыхания. Наконец, мы увидели Его: дерево высотой с башню, с корнями, похожими на щупальца, и корой, покрытой лицами… лицами тех, кто когда-то говорил в этом лесу.

— Оно поглощает голоса, — Эльмира показала на лицо гнома, застывшее в крике на стволе. — Чтобы заглушить боль мира.

— Боль? — я спросил беззвучно, ибо голос уже не работал.

Эльмира коснулась моего лба, и я увидел: Молчаливое Древо было когда-то духом леса, но люди сожгли его рощу. Чтобы не чувствовать боль, оно съело собственный голос… а потом начало пожирать чужие.

— Есть способ остановить его, — Эльмира вынула кинжал из древесины ясеня. — Кто-то должен стать его новым голосом. Взять его боль в себя… и заставить замолчать навсегда.

Она шагнула вперёд, но я остановил её. Я помнил, как она пела мне колыбельные, когда я был ребёнком. Как смеялась, превращаясь в волчицу. Я не мог позволить лесу забрать её голос.

— Я сделаю это, — мои губы шевельнулись беззвучно.

Эльмира плакала, но кивнула. Я подошёл к Древу, и корни обвили меня, как змеи. Боль была… невыразимой. Я чувствовал, как исчезают мои слова, мои заклинания, даже воспоминания о голосе матери. Но я не боролся. Я слушал.

И тогда я услышал: под слоями боли Древо шептало одно слово.

— Простите.

Я не стал голосом Древа. Я стал его слухом.

— Ты… слышишь меня? — прошептала Эльмира, когда корни отпустили меня.

Я кивнул. Говорить я не мог, но в моих руках расцвёл цветок — алый, как рана. Эльмира прижала его к стволу Древа, и кора затрещала. Лица исчезали, корни втягивались в землю, а из-под пепла пробилась трава.

— Оно уснуло, — Эльмира обняла меня. — Ты спас нас.

Но когда я попытался заговорить, из моих губ вырвался лишь шёпот ветра.

— И теперь ты нем? — спросил Крошка-Громобой, широко раскрыв глаза.

Таэльрос улыбнулся и поднял руку. Плющ на его посохе потянулся к потолку, складываясь в слова: «Нет. Я слушаю».

— Но зачем ты здесь? — Гаррик указал на трещину в полу, от которой всё ещё тянуло серой.

Друид встал, и плющ на его посохе замер, образуя стрелу, направленную в пол.

— Потому что Молчаливое Древо снова шепчет. Оно чует их… — он посмотрел на Гарзула, орка-бармена, — …и хочет помочь.

Гарзул хрипло рассмеялся:

— Дерево… хочет помочь орку?

Таэльрос кивнул и провёл ладонью над трещиной. На мгновение дым сменился запахом сосновой смолы, а в воздухе прозвучал глухой стук — будто гигантское сердце ударило под землёй.

— Иногда, чтобы заживить шрам, нужно прорастить через него жизнь, — плющ написал новые слова. — Даже если это больно.

На следующее утро Таэльрос ушёл, оставив на столе горсть семян. Гарзул, к всеобщему удивлению, посадил одно в трещину. Через неделю из пола пробился росток с листьями цвета стали.

А в Роще Шепчущих Снов, как гласит молва, на коре Молчаливого Древа появилось новое лицо — с клыками и жёлтыми глазами. Но это, конечно, просто совпадение.

---

P.S. Если приложить ухо к стальному ростку в «Пьяном гоблине», можно услышать глухой рокот: «Гарзул… держись…». Но это, разумеется, игра воображения. Или нет.

Глава 5. Байка о том, как некромант Вейрин связал две нити — и что соткалось из жизни и смерти

«Байка о том, как некромант Вейрин связал две нити — и что соткалось из жизни и смерти»

— Вы когда-нибудь задумывались, почему мёртвые молчат? — хриплый голос раздался из угла таверны, где сидел человек в плаще, сшитом из теней. Его лицо скрывал капюшон, но сквозь ткань светились два бледных огонька — как звёзды, застрявшие в болотной тине.

В «Пьяном гоблине» внезапно стало холодно. Даже пламя в камине потускнело, а Гарзул, орк-бармен, недовольно заворчал, хватаясь за топор под стойкой.

— Мертвые молчат, потому что им нечего сказать, — карлик Торгрим брякнул кружкой, пытаясь скрыть дрожь в руках.

— Нет, — странник откинул капюшон, открыв лицо, изборождённое чёрными жилами. — Они молчат, потому что живые не умеют слушать. А я… научился.

Лираэль прищурилась, разглядывая посох у его ног — кость, обвитую серебряными нитями.

— Ты некромант.

— Был, — он усмехнулся, и жилы на его лице дрогнули. — Пока не связал две нити. Жизнь и смерть… а между ними — она.

Пять лет назад, в Болотах Вечного Шёпота.

Я искал бессмертие. Глупо? Да. Но когда тебе двадцать, и ты видишь, как чума пожирает твою деревню, готов на всё. Я выменял душу у Повелителя Теней за книгу «Песни Бездны» — гримуар, способный воскрешать мёртвых.

Первым я вернул отца. Потом мать. Сестру… Но их голоса были пустыми, а глаза — как у рыб, выброшенных на берег.

— Что с ними? — спросил я у Тени.

— Ты вернул лишь оболочки, — ответил голос из книги. — Души не хотели возвращаться.

Тогда я решил найти её — Лилиан, девушку, умершую у меня на руках. Я выкопал её тело, ещё не тронутое тленом, и провёл обряд. Но вместо Лилиан я вызвал другое.

Она проснулась. Глаза — два уголька, кожа — пергамент, сквозь который светились синие жилы. Но это была не Лилиан.

— Я — мост, — сказала она, и её голос звенел, как разбитое стекло. — Ты соединил миры. Теперь я буду ходить и туда, и сюда… пока не сотру границу.

Я назвал её Вейей — «междумирье». Она не была ни живой, ни мёртвой. Птицы падали замертво, когда она проходила, цветы вяли, а вода в колодцах чернела. Но я… я любил её. Как безумец.

Сельчане пришли с факелами.

— Чудовище! — кричали они, указывая на Вейю. — Убей её!

Я пытался защитить её, но она сама шагнула вперёд. Прикоснулась к челу старейшины… и он умер. Не от страха — от понимания. Увидев, что ждёт его за гранью, его разум сгорел.

— Перестань, — умолял я, но Вейя плакала чёрными слезами:

— Я не могу. Это моя природа.

Тогда я сделал выбор — порвал гримуар и вонзил нож в её сердце. Но она не умерла. Она рассыпалась на пепел, шепча:

— Теперь ты мой мост.

— И что? Ты стал бессмертным? — спросил Крошка-Громобой, ёжась.

Некромант Вейрин поднял рукав, показав руку, которая то становилась прозрачной, то обретала плоть.

— Я хожьу по краю. Вижу мёртвых… и слышу живых. Иногда слишком громко.

— Зачем ты пришёл сюда? — Гаррик Одноглазый прищурился. — Чтобы нас пугать?

Вейрин встал, и тени за его спиной зашевелились, словно крылья.

— Чтобы предупредить. Ваша трещина… — он указал на пол, где росток Таэльроса теперь был высотой по пояс, — …это дверь. И она открывается туда, где ждут такие, как Вейя.

— И что нам делать? — Лираэль коснулась шрама-полумесяца.

Некромант рассмеялся, и в его смехе слышался скрежет костей:

— Закройте её. Или научитесь слушать… пока они не начали говорить.

На рассвете Вейрин исчез, оставив на столе страницу из «Песен Бездны». Когда Гарзул попытался её сжечь, буквы поползли по полу к трещине, сложившись в слово: «Скоро».

А в Болотах Вечного Шёпота, как шепчут торговцы, появилась девушка с синими жилами. Она спрашивает дорогу к «Пьяному гоблину»…

---

P.S. Если ночью прислушаться к стальному ростку, можно услышать, как его листья звенят, как колокольчики. Но это просто ветер. Наверное.

Глава 6. Байка о том, как Тень по имени Лис убила короля — и забыла его лицо

«Байка о том, как Тень по имени Лис убила короля — и забыла его лицо»

— Убийство — это как танец, — голос прозвучал из темноты, и все обернулись. У двери «Пьяного гоблина» стояла женщина в чёрном плаще, с лицом, наполовину скрытым маской из перьев ворона. Её глаза, холодные как лезвие, скользнули по собравшимся. — Ты слышишь музыку… а потом обрываешь её.

Гарзул, орк-бармен, схватился за топор, но Гаррик Одноглазый усмехнулся:

— Подходи, Тень. Расскажи, как ты танцуешь.

Женщина скользнула к камину, будто её ноги не касались пола. Её плащ распахнулся, открыв пояс с лезвиями, каждое — в ножнах из кожи разных существ.

— Меня зовут Лис, — она сняла маску, открыв лицо без единой черты — гладкое, как пустой свиток. — И я не помню ни одного своего убийства.

Год назад, в Стеклянном дворце Араниса.

Мой заказчик — маг в серебряной маске — положил на стол мешочек с алмазами.

— Король Аранис должен умереть до рассвета. Но есть условие: ты не увидишь его лица.

Я согласилась. Я всегда соглашалась. Потому что они стирали мою память после каждого дела. Такова плата за мои навыки: я убивала, а потом… становилась чистой.

Дворец был ловушкой. Стены из зеркал, коридоры-лабиринты, стражи с глазами, видящими сквозь стены. Но я прошла. Как тень. Как ветер.

Король сидел в тронном зале, спиной ко мне. Его лицо отражалось в тысячах зеркал, но я закрыла глаза. Лезвие вонзилось ему в шею… а потом зеркала взорвались.

Когда я открыла глаза, король лежал передо мной. Его лицо… было моим. Точь-в-точь. Даже шрам на щеке.

— Сюрприз, — сказал голос. Маг в серебряной маске вышел из тени. — Ты убила не его. Ты убила себя.

Он снял маску. Под ней не было лица — лишь пустота. Как теперь у меня.

— Мы все — Тени, — прошептал он. — Твои заказчики, жертвы… это я. Я дроблюсь, как зеркало, и ты убиваешь мои отражения. А я расту сильнее.

Я бросила в него клинок, но он рассыпался на осколки. Каждый осколок стал новым магом. Новым заказчиком. Новым мной.

Я сбежала. Но куда бежать, если каждый, кого ты встречаешь, может быть тобой? Я начала охотиться на своих двойников. Убивала их, стирала следы… но их становилось больше.

Однажды ночью я нашла его — первого мага. Он сидел в пещере, устланной зеркалами, и смеялся:

— Ты — моё совершенное творение. Ты убиваешь, чтобы я жил.

Я разбила зеркала. Все. Даже те, что были в моём плаще. И тогда… я увидела его лицо. Моё лицо.

— Нет, — прошептал он, когда моё лезвие коснулось его горла. — Мы — одно.

Но я ударила. И когда его кровь брызнула на стены, все зеркала… ожили.

— И что? Ты убила его? — Лираэль наклонилась вперёд, её серебряные волосы почти касались стола.

Лис подняла руку, и все увидели — её ладонь была покрыта мелкими шрамами, как трещины на стекле.

— Я убила всех. Даже себя. Но зеркала… они помнят.

— Зачем ты пришла сюда? — спросил Таэльрос, друид, касаясь стального ростка у трещины.

Лис повернулась к Гарзулу:

— Потому что твоя трещина… это зеркало. И в нём кто-то ждёт.

Орк хрипло засмеялся, но рука его сжала топор так, что костяшки побелели:

— Пусть попробует.

На рассвете Лис исчезла, оставив на столе осколок зеркала. В нём, если приглядеться, можно увидеть лицо — каждый раз новое.

А в Стеклянном дворце Араниса, как шепчут странники, до сих пор бродят тени с лезвиями. Они ищут кого-то… очень похожего на вас.

---

P.S. Если ночью посмотреть в трещину «Пьяного гоблина», можно заметить, что стальной росток отражается в ней как лес клинков. Но это просто игра света. Наверное.

Глава 7. Байка о том, как гном Балрин запечатал Бездну — и разбудил железных червей

«Байка о том, как гном Балрин запечатал Бездну — и разбудил железных червей»

— Эй, Торгрим! — Гаррик Одноглазый стукнул кружкой по столу, заставив карлика с топориками в бороде вздрогнуть. — Твой соплеменник там, у трещины, второй час что-то паяет. Он вообще живой?

Гном в засаленном комбинезоне, увешанный шестерёнками и гаечными ключами, действительно сидел на корточках у стального ростка Таэльроса. Его борода, перевязанная медной проволокой, дымилась, а в руках он сжимал устройство, похожее на помесь арбалета и котла.

— Живой? — гном обернулся, и все увидели его лицо — измазанное сажей, но с безумным блеском в глазах. — Я, друзья, не просто живой! Я — Балрин Запечатыватель Бездн! И сегодня… — он щёлкнул тумблером на своём устройстве, и оно завизжало, как рассерженная сова, — …я закрою эту дыру раз и навсегда!

Лираэль закатила глаза, а Ургок, орк-бармен, просто протянул ему бочонок:

— Пей. Или твоё «устройство» взорвётся раньше слов.

— Нет времени! — Балрин вскочил, тыча пальцем в трещину, из которой теперь валил густой дым. — Видите? Бездна реагирует на мой Гиперстабилизатор Эфирных Потоков! Ещё минута — и…

Раздался грохот. Пол дрогнул, а из трещины вырвалось… нечто.

Три дня назад, в мастерской под Горой Гремящих Молотов.

Я создал шедевр! — Балрин размахивал синим чертежом перед лицом своего помощника, гоблина Грикки. — Устройство, которое стабилизирует любые магические разломы! Представь: никаких демонов, никаких двемеров — только чистая, надёжная…

— Взрыв? — Грикки указал на дыру в стене, оставшуюся от предыдущего «шедевра».

— Прогресс требует жертв! — гном сунул устройство в сумку. — А теперь — в «Пьяного гоблина»! Там есть трещина, которую я должен запечатать. Для славы! Для науки! Для…

— Для бесплатного эля? — гоблин вздохнул.

Гиперстабилизатор жужжал, как разъярённый шершень, когда Балрин направил его на трещину. Из прибора вырвался луч синего света, и дым начал сворачиваться в кольцо.

— Видите? — гном засмеялся. — Я…

Трещина взревела. Из неё вылезли они — железные черви длиной в два метра, с зубами из шестерёнок и глазами-динамо-машинами.

— Это… мило! — Балрин потянулся погладить одного, но червь цапнул его за палец. — АЙ! Это же двемерские охранные системы!

Лираэль выхватила лук, а Гаррик заслонился столом:

— Твоя наука, гном, похоже, разбудила их!

Железные черви ползли по стенам, выплёвывая искры. Ургок лупил их топором, но зубы шестерёнок выгрызали зазубрины в стали. Лираэль стреляла, но стрелы отскакивали от корпусов.

— Идиот! — Торгрим, карлик, швырнул в Балрина пустую кружку. — Выключи свою шайтан-машину!

— Не могу! — гном копошился у устройства, из которого теперь валил чёрный дым. — Оно в режиме самоуничтожения!

— ЧТО?!

Балрин рванул рычаг. Гиперстабилизатор взорвался, ослепительная вспышка озарила таверну, а черви… замерли.

— Видите? — гном вылез из-под обломков стола, держа в руках дымящийся кристалл. — Я перенаправил их энергию в это! Теперь они мирные!

Один из червей слабо пискнул и уткнулся «головой» в пол, как побитая собака.

— И что, теперь они тут будут жить? — Гаррик тыкнул ножом в ближайшего червя, который заурчал, как котёнок.

— Ну… — Балрин почесал бороду. — Они могут чинить посуду! Или… греть эль! Смотрите!

Он прицепил к червю кружку. Тот дрогнул, и пиво внутри забурлило, нагреваясь.

— Гениально! — Крошка-Громобой засмеялся. — Теперь они как подвижные котлы!

— А кристалл? — Лираэль указала на синий камень в руке гнома.

— О, это ключ, — Балрин сунул его в карман. — Если что, я могу…

Кристалл треснул, и из него вырвался луч, пробивший потолок.

— …переоткрыть Бездну. Но это мелочи!

Теперь в «Пьяном гоблине» можно заказать «эль с подогревом от червя». А Балрин клянётся, что его следующее изобретение — «Ловушка для собственной глупости» — точно всё исправит.

---

P.S. Если присмотреться, железные черви иногда слизывают капли эля с пола. А один из них тайком следует за Ургоком… но это просто совпадение. Наверное.

Глава 8. Байка о том, как голем Каменное Сердце заплакал — и что выросло из его слёз

«Байка о том, как голем Каменное Сердце заплакал — и что выросло из его слёз»

— Знаете, почему големы не говорят? — в таверну вошёл старик в плаще, вышитом рунами. За ним, скрипя каменными суставами, шагал голем — трёхметровая глыба мрамора с глазами из синих кристаллов. На его груди светился символ: сердце, окружённое цепями.

В «Пьяном гоблине» все замерли. Даже железные черви Балрина затихли под столом, свернувшись в клубки.

— Потому что у них нет души? — предположил Крошка-Громобой, разглядывая голема.

— Нет, — старик прикоснулся к каменному плечу голема, и тот издал звук, похожий на скрежет мельничных жерновов. — Они молчат, потому что их слова тяжелее их тел. Но этот… он научился плакать.

Голем поднял руку, и все увидели — по его каменным щекам струились капли, похожие на расплавленное серебро.

— Садитесь, дед, — Гаррик Одноглазый подвинул скамью. — И начинай, пока Ургок не передумал наливать эль.

Старик назвался Алгаром, бывшим архимагом Белых Пиков. А голема — Каменным Сердцем.

Десять зим назад, в кузнице Вечного Пламени.

Я создал его, чтобы защитить деревню от рейдеров. Вложил в него осколок звезды, упавшей в Озёра Скорби. Но когда голем ожил, он первым делом… подобрал мёртвую бабочку.

— Зачем? — спросил я.

— Она больше не летает, — прогремел голем, и его голос сотряс стены. — Это грустно.

С тех пор он собирал всё сломанное: треснутые мечи, разбитые горшки, даже старые башмаки. Люди смеялись, называли его «Собирателем Хлама». Но однажды он нашёл её.

В разрушенной хижине на краю леса он обнаружил девочку. Её семью убили рейдеры, а сама она молчала, словно язык отрезали. Голем принёс её ко мне, но даже моя магия не вернула ей дар речи.

— Почему ты её спас? — спросил я.

— Она сломана, как я, — ответил голем. — Но её можно починить.

Он назвал её Эльей. Носил на плече, мастерил игрушки из камня, а по ночам сторожил её сон. Однажды девочка нарисовала на его груди углём сердце. В ту же ночь символ загорелся синим.

Рейдеры вернулись. Их главарь, полуорк с топором в два мои роста, потребовал дань. Я отказался. Когда они пошли в атаку, голем… замер.

— Убей их! — кричал я, но Каменное Сердце смотрело на Элью, которая плакала, спрятавшись за ним.

Первый удар топора оставил трещину на его руке. Второй — на груди. И тогда голем зарыдал.

Его слёзы — жидкое серебро — хлестнули рейдеров как кнут. Металл прожигал кожу, а дым от ран сводил их с ума. Рейдеры бежали, а голем… грохнулся на колени, подхватывая Элью.

— Прости, — сказал он. — Я не хотел…

И замолчал. Навсегда.

— Элья выросла, — Алгар вздохнул. — Стала лучшим кузнецом в долине. А его… — он потрепал голема по плечу, — …я пересобрал заново. Но он больше не говорит. Только плачет.

Лираэль протянула руку к серебряной капле на полу. Та превратилась в крошечный цветок из металла.

— Его слёзы… они несут жизнь?

— Нет, — Алгар встал. — Они несут память. Каждая слеза — момент, который он хочет сохранить.

Голем вдруг подошёл к трещине в полу, из которой всё ещё сочился дым. Он коснулся её, и серебряные слёзы заструились в разлом. Трещина… затянулась. На мгновение.

— Он чинит то, что сломано, — прошептал Таэльрос. — Даже то, что нельзя починить.

Наутро Алгар и голем ушли, оставив на столе серебряный цветок. Гарзул вставил его в пробоину на стойке — и дерево зажило, будто раны и не было.

А в кузне Эльи, как говорят, появился новый молот — с рукоятью из камня и лезвием из звёздной пыли. Но это, конечно, просто слухи.

---

P.S. Если приложить ухо к полу «Пьяного гоблина», иногда слышен глухой стук — будто каменное сердце бьётся где-то глубоко под землёй. Но это, наверное, просто Балрин что-то паяет. Или нет.

Глава 9. Байка о том, как Слидор Бездрёма уснул наяву — и что проснулось вместо него

«Байка о том, как Слидор Бездрёма уснул наяву — и что проснулось вместо него»

— Вы когда-нибудь засыпали так крепко, что забывали, где сон, а где явь? — в углу таверны поднялась фигура в плаще, сотканном из ночного неба. Его лицо скрывал капюшон, но из-под ткани струился мерцающий туман, словно дыхание спящего дракона.

Лираэль, потягивавшая эль, замерла с кружкой у губ. Даже железные черви Балрина затихли, будто почуяв нездешний холод.

— Это маг, — пробормотал Гаррик Одноглазый, касаясь рукояти кинжала. — Но какой…

— Не маг, — голос незнакомца прозвучал как шелест листьев под луной. — Смотритель Снов. Или то, что от него осталось.

Он откинул капюшон, и все увидели — его лицо было полупрозрачным, словно сквозь него просвечивали звёзды.

— Меня звали Слидор Бездрёма. Пока я не уснул… в собственном сне.

Год назад, в Башне Вечного Заката.

Я изучал сны. Не гадания на кофейной гуще, а саму ткань сновидений. Я создавал миры из грёз, лечил кошмары, даже разговаривал с духами спящих. Но однажды ко мне пришёл оно — существо без формы, лишь голос из пустоты.

— Ты нарушаешь баланс, — сказало Оно. — Сны должны умирать на рассвете.

Я отказался остановиться. Тогда Оно предложило сделку: знание всех снов мира — в обмен на один мой.

— Какой? — спросил я.

— Твой последний сон.

Глупец, я согласился.

Сначала это было прекрасно. Я странствовал по снам королей и нищих, видел города из света и бездны из страха. Но однажды я заснул… и не смог проснуться.

Моё тело осталось в башне, а разум застрял в Пограничье — месте, где сны сталкиваются с реальностью. Там я встретил её — девочку из сна, которую когда-то спас голем Каменное Сердце.

— Ты не должен быть здесь, — Элья (да, это была она!) протянула мне серебряный цветок, выросший из слезы голема. — Это место пожирает.

Но я не послушал. Я искал выход, пока не наткнулся на Него — существо из моей сделки. Оно приняло облик трещины, той самой, что зияет сейчас в полу этой таверны.

— Ты хотел знать все сны? — засмеялось Оно. — Стань ими!

И я… рассыпался.

Я проснулся. Но это был не я. Моё тело стало тенью, а разум — лоскутным одеялом из чужих снов. Я видел кошмары Ургока, грёзы Лираэль, даже детские сны железных червей.

— Ты стал проводником, — сказала Элья, явившись мне в образе взрослой кузнеца. — Теперь ты должен вести потерянные сны обратно… или стереть их, пока они не сожгли реальность.

Слидор повернулся к трещине, из которой теперь струился звёздный туман.

— Ваша дыра ведёт в Пограничье. Там ждёт Оно. Если трещина откроется шире, сны затопят этот мир.

— И что ты предлагаешь? — Торгрим мрачно хмыкнул. — Усыпить нас всех?

Смотритель Снов улыбнулся, и в его улыбке мелькнули созвездия:

— Я предлагаю выбор. Вы можете закрыть трещину… или войти в неё. Узнать, какие сны прячет ваше сердце.

На рассвете Слидор растаял, как туман. Но на столе остался серебряный цветок, который Лираэль вплела в волосы. А Гарзул поклялся, что видел, как трещина мигнула, словно глаз.

Говорят, если заснуть в «Пьяном гоблине» под шёпот стального ростка, можно увидеть Слидора. Он покажет вам сон, который вы забыли… или тот, что забыть невозможно.

---

P.S. Железные черви теперь иногда замирают, глядя на стену, будто видят что-то за её пределами. Балрин уверяет, что это «эффект резонанса», но Гаррик шепчет, что они спят. И, возможно, видят нас.

Глава 10. Байка о том, как фея Искринка обменяла крылья на пепел — и что выросло из её печали

«Байка о том, как фея Искринка обменяла крылья на пепел — и что выросло из её печали»

— Эй, Лираэль! — карлик Торгрим стукнул кружкой по столу, указывая на крошечное сверкающее существо, сидевшее на краю его бороды. — Твоя родственница? Или новый червь Балрина?

Фея, не выше ладони, с крыльями, переливающимися как мокрое стекло, вспорхнула в воздух. Её смех прозвенел, словно колокольчик, но в нём слышалась горечь.

— Родственница? — Лираэль прищурилась. — Феи и эльфы порвали союз, когда твой дед ещё копался в угольных шахтах.

— А я — Искринка, — фея опустилась на стол, и вокруг неё замерцали пылинки света. — И я не пришла петь вам колыбельные. Я пришла… предупредить.

Гаррик Одноглазый усмехнулся, поправляя повязку:

— Предупреждать тут все любят. Трещина, сны, големы… Теперь ещё феи.

— Трещина? — Искринка махнула рукой, и светящиеся пылинки сложились в образ разлома в полу. — Это не дверь. Это рана. И её лижут тени. Но я не о ней… — её крылья дрогнули. — Я о тех, кто пытался её закрыть.

Две луны назад, в Роще Хрустальных Слёз.

Мой народ жил в деревьях, чьи корни пили свет звёзд. Мы лечили сломанные ветви, направляли реки и шептали цветам, как цвести. Но однажды пришли они — люди с железными топорами и глазами пустоты.

— Уходите, — сказала я их вождю, мальчишке с лицом, изъеденным оспой. — Этот лес старше ваших богов.

Он рассмеялся и поджёг моё дерево.

Мы сражались. Феи против огня. Но наши стрелы из шипов гнулись о их доспехи, а заклинания тухли в дыму. Тогда я сделала то, что запрещено: обратилась к Песчаному Лису— духу засух и праха.

— Помоги, и я отдам тебе крылья, — прошептала я в колодец, где спал Лис.

— Крылья? — его голос скрипел, как ветер по песку. — Нет. Дай мне свою печаль.

Я согласилась.

Песчаный Лис вырвался из земли. Его тело было из вихрей, глаза — как два солнца в пустыне. Он поглотил огонь, людей, даже их крики. А когда закончил, от леса остался лишь пепел.

— Ты довольна? — Лис обернулся ко мне, и я увидела в его взгляде голод.

— Ты убил всех!

— Нет, — он провёл когтем по моей груди, и что-то тёплое ушло из меня. — Я взял твою печаль. Теперь ты не сможешь плакать. Никогда.

А потом… я увидела, что мои крылья стали прозрачными. Как пепел.

— И что? — спросил Крошка-Громобой. — Ты потеряла магию?

Искринка взмахнула крыльями, и пепел с пола взвился в воздух, складываясь в силуэты сгоревших деревьев.

— Я потеряла сочувствие. Теперь я не чувствую боли леса, страха зверей, горя рек. Я… пустая.

— Зачем тогда ты здесь? — Ургок хмуро налил ей в напёрсток эля.

Фея выпила залпом, и пепельные крылья дрогнули:

— Песчаный Лис идёт сюда. Ему мало моей печали — он хочет всю вашу. А трещина… — она указала на разлом, — это его след.

— Как остановить его? — Таэльрос коснулся стального ростка, который дрогнул, будто чувствуя угрозу.

— Нужно, чтобы кто-то почувствовал то, что не могу я, — Искринка подлетела к Лираэль. — Эльфы помнят боль деревьев.

— Нет, — Лираэль отстранилась, прикрывая шрам-полумесяц. — Я уже отдала часть себя Лунному Змею.

— Тогда он придёт, — фея опустилась на стол, и её крылья рассыпались в пепел. — И ваш смех станет прахом.

Наутро Искринка исчезла, оставив на столе горсть пепла, из которой Балрин слепил крошечное деревце. Оно не росло, но если прикоснуться, можно услышать шёпот: «Прости».

А в Роще Хрустальных Слёз, как шепчут торговцы, появился оазис. Там растут цветы из пепла, и в их сердцевинах горят крошечные крылья. Но это, конечно, просто совпадение.

---

P.S. Если ночью брость щепотку пепла из «Пьяного гоблина» в трещину, можно услышать рычание. Гарзул говорит, что это ветер. Но ветер не пахнет жжёной солью…

Глава 11. Байка о том, как Змеиный Язык отыскал Голос Камней — и чем ответила ему Бездна

«Байка о том, как Змеиный Язык отыскал Голос Камней — и чем ответила ему Бездна»

— Слыхали, как камни поют? — шипящий голос раздался из-под стола, где сидел ящеролюд в плаще из болотных листьев. Его чешуя переливалась медным блеском, а глаза, узкие как щели, светились жёлтым, как гнилой фосфор. Крошка-Громобой чуть не уронил арбалет, а Лираэль невольно отодвинулась, чувствуя запах тины и древней ржавчины. Даже железные черви Балрина зашипели, спрятавшись за бочками.

— Камни не поют, — буркнул Торгрим, но ящеролюд, которого звали Змеиный Язык, высунул раздвоенный язык, коснувшись пола.

— Ошибаешься, карлик. Они поют… когда Бездна зовёт.

Он сбросил плащ, и все увидели — его грудь была покрыта рунами, выжженными на чешуе. Они пульсировали, словно второе сердце.

— Мой народ жил в Пещерах Молчания, — зашипел он. — Мы хранили Голос Камней — песнь, что удерживала Бездну под землёй. Но я… я её украл.

Три луны назад, в Пещерах Молчания.

Нас учили: если услышишь зов Камней — беги. Это Бездна пытается говорить. Но я был любопытен. Глуп. Я спустился в Колодец Шёпота, где старейшины запечатали Голос в алтаре из чёрного нефрита.

— Вернись, — предупреждала шаманка Слизневая Кожа. — Ты разбудишь то, что спало до нас.

Но я прижал ладонь к алтарю… и услышал.

Голос Камней был похож на грохот обвала, смешанный с плачем. Он рассказывал о мире до людей, эльфов, даже драконов. О времени, когда земля была живой, а Бездна — её раной.

— Освободи меня, — просил Голос. — Я верну тебе силу предков.

И я… разбил алтарь.

Из трещины хлынула тьма. Она съела Слизневую Кожу, потом воинов, потом детей. Я бежал, сжимая осколок нефрита, в котором бурлил Голос.

— Ты носишь меня в себе, — шептала Бездна. — Теперь мы едины.

Моя чешуя почернела. Язык стал чувствовать вибрации камней, а в груди зажглись руны — метки долга. Я должен был найти место, где Бездна уже прорвалась… и закрыть её.

Так я пришёл сюда.

Змеиный Язык подошёл к разлому в полу, из которого всё ещё сочился дым. Он приложил осколок нефрита к трещине, и камень завыл, как раненый зверь.

— Ты сумасшедший! — Гаррик вскочил, но ящеролюд уже читал древние слова.

Трещина затряслась. Из неё выползли они — существа из сгустков тени и камня, с глазами как трещины в реальности.

— Стражи Бездны, — прошипел Змеиный Язык. — Они идут за мной.

Лираэль выпустила стрелу, но тварь поймала её и… съела.

— Нужен ритуал, — голем Каменное Сердце внезапно заговорил, его каменные губы скрипя. — Соединить Голос Камней с моими слёзами.

Он протянул руку, и серебряные капли упали на осколок нефрита. Трещина взвыла. Стражи остановились, будто оглушённые.

— Теперь! — Гарзул бросил топор, но Змеиный Язык уже прыгнул в разлом.

Вспышка ослепила всех. Когда свет угас, трещина… затянулась. На полу лежал лишь плащ из листьев да обугленный осколок.

— Он умер? — спросил Крошка, подбирая плащ.

— Нет, — Таэльрос коснулся ростка у бывшей трещины. Теперь он цвёл серебряными цветами. — Он стал мостом. Его Голос теперь — часть этого места.

Лираэль подняла осколок. В нём, как в зеркале, отражалось лицо ящеролюда — спокойное, с закрытыми глазами.

— Иногда, чтобы замолчать Бездну, нужно дать ей последнее слово, — прошептала она.

Теперь в «Пьяном гоблине» можно иногда услышать глухой гул из-под пола — будто камни спорят с тишиной. А Балрин уверяет, что осколок нефрита идеально подходит для его новой «Антибездненной машины».

P.S. Если приложить ухо к серебряным цветкам, можно услышать шипение: «Спите крепче…». Но Гарзул говорит, что это скрип червей. Хотя черви молчат.

Глава 12. Байка о том, как Аэлин Паучья Сталь сплела щит из пепла — и чем заплатила за гордость

«Байка о том, как Аэлин Паучья Сталь сплела щит из пепла — и чем заплатила за гордость»

— Вы когда-нибудь видели рыцаря в доспехах из паутины? — в дверях «Пьяного гоблина» замерла фигура, чьи латы звенели, словно сотня серебряных колокольчиков. Но когда она шагнула к камину, все увидели: под сталью скрывалось тело, покрытое чёрной хитиновой бронёй, а за спиной шевелились четыре тонких, как клинки, паучьих лапы. Лираэль схватилась за лук, а Ургок выругался на оркском, хватая топор. Даже голем Каменное Сердце повернул голову с грохотом.

— Не бойтесь, — голос из-под шлема прозвучал юношески звонко, но с хрипотцой. — Я не укушу. Если… вы не нападёте первыми.

Она сняла шлем, и все ахнули. Лицо девочки лет двенадцати было бледным, с узором из серебряных жилок на щеках, а глаза — полностью чёрными, как у паука.

— Меня зовут Аэлин, — она поставила на стол щит, сплетённый из паутины и стали. — И я пришла закрыть вашу трещину… пока она не закрыла нас всех.

Год назад, в Паутинном Граде.

Мой народ живёт в пещерах под руинами Эльдарийра. Мы не люди, не монстры — мы прядильщики судеб. Наши паутины ловят сны, а яд залечивает раны. Но когда люди нашли наш Град, они назвали нас чудовищами.

— Убить всех! — кричал их капитан, пока мои сёстры гибли в огне.

Я сбежала. Сбежала, оставив мать и младшего брата в пламени. А потом… нашла их.

Рыцари Железного Ордена окружили меня в лесу. Их предводитель, сэр Кадмус, снял шлем, увидев мои паучьи лапы:

— Чудовище! — занес меч.

— Я могу помочь! — выдохнула я, показывая на его раненого оруженосца. — Его нога… гниёт. Мой яд остановит заражение.

Он не поверил. Но когда я впрыснула яд в рану, плоть затянулась. Рыцари смотрели на меня как на диковинку.

— Ты будешь служить Ордену, — сказал Кадмус. — Или умрёшь.

Я выбрала службу. Они выковали мне доспехи, скрывающие мою суть, и назвали Паучьей Сталью.

Орден вёл войну с культом Тёмного Зёрна. Их жрецы открыли портал, из которого лезли твари с клешнями и щупальцами. Мы штурмовали храм, но когда Кадмус пал, пронзённый жрецом, я… сорвала доспехи.

— Что ты делаешь?! — кричали рыцари, но я уже плела паутину между колонн. Мои лапы впрыснули яд в портал, а нити опутали жрецов.

— Бегите! — закричала я, чувствуя, как магия культа разъедает моё тело. — Я обрушу храм!

Рыцари бежали. А я осталась, чтобы сплести последнюю нить…

Портал схлопнулся, похоронив меня под камнями. Но я выжила. Моя хитиновая броня треснула, а яд превратился в жгучую боль. Когда я выбралась, люди уже слагали легенды о «рыцаре-призраке», спасшем их. Никто не искал меня.

— Зачем ты здесь? — спросил Гаррик, когда Аэлин замолчала, поправляя лапу, обмотанную тряпкой.

— Потому что ваш разлом, — она указала на бывшую трещину, затянутую паутиной её серебряных цветов, — похож на тот портал. И я чувствую… его. Тёмное Зёрно не умерло.

Аэлин сбросила наплечники. Под ними, на спине, зияла рваная рана, из которой сочилась чёрная смола.

— Оно во мне. Каждый день я плету паутину, чтобы сдержать его. Но если трещина откроется…

— Ты умрёшь, — закончил Таэльрос, касаясь её раны. Цветок на его посохе завял.

— Мы все умрём, — Аэлин натянула перчатку, скрывая дрожь в паучьих лапах. — Или вы поможете мне сплести щит из ваших страхов.

Наутро Аэлин исчезла, оставив на столе клубок паутины, светящейся в темноте. Гарзул повесил его над стойкой — говорят, он ловит ложь.

А в Паутинном Граде, как шепчут торговцы, появилась статуя — девочка в доспехах, чьи каменные лапы обнимают ребёнка-паука. Но это, конечно, просто легенда.

P.S. Если приглядеться, паутина над трещиной иногда шепчет: «Прости…». Но никто не признаётся, что слышит это. Кроме железных червей — они кивают.

Глава 13. Байка о том, как Энигмар Тенистый развязал Узел Вечности — и что спряталось за его молчанием

«Байка о том, как Энигмар Тенистый развязал Узел Вечности — и что спряталось за его молчанием»

— Загадка: Что можно держать в ладони, но нельзя уронить, даже если перевернёшь руку? — голос прозвучал так тихо, что его услышали все, будто слова просочились прямо в мысли.

У стойки «Пьяного гоблина» стоял человек в плаще, сшитом из лоскутов тьмы и звёздной пыли. Его лицо скрывала маска из полированной кости, на которой не было прорезей для глаз — лишь трещины, складывающиеся в руны. В руке он держал посох, увенчанный клубком спутанных нитей, светящихся всеми цветами хаоса.

Лираэль прищурилась, а Гаррик Одноглазый невольно потянулся к кинжалу. Даже железные черви Балрина замерли, уставившись на незнакомца мерцающими глазками-шестерёнками.

— Ответ — дыхание, — сказала Лираэль, но костяная маска повернулась к ней, и руны на ней вспыхнули красным.

— Неверно, — произнёс незнакомец. — Ответ — обещание. А я — Энигмар Тенистый. И пришёл не для игр… а чтобы развязать то, что нельзя развязать.

Он ткнул посохом в пол, где когда-то зияла трещина, и светящиеся нити поползли по полу, сплетаясь в узлы невообразимой сложности.

Пять веков назад, в Башне Бесконечных Вопросов.

Энигмар был стражем Узла Вечности — магического плетения, сдерживающего время от распада. Его создали древние маги, чтобы мир не рассыпался на частицы прошлого и будущего. Но чем больше Энигмар изучал Узел, тем яснее понимал: он ненастоящий.

— Это иллюзия, — сказал он Верховному Архонту, чьё тело давно стало прахом в хрустальном саркофаге. — Узел не связывает время. Он скрывает то, что было до времени.

— Молчи! — Архонт, даже мёртвый, дрожал от гнева. — Если Узел развяжут, миру придет конец!

Но Энигмар ослушался. Он вплел в Узел свою собственную загадку… и тот распустился.

Из плетения вырвалось существо без формы и имени. Оно было одновременно точкой и бесконечностью, воплем и тишиной.

— Ты освободил меня, — сказало Оно. — Теперь я дам тебе силу видеть вопросы вместо ответов.

Энигмар стал Мастером Загадок. Каждая разгаданная им тайна делала его сильнее, но лишала части души. Он узнал, что трещины в реальности — это швы, а люди — куклы, танцующие на нитях забытых богов.

— Зачем ты здесь? — спросил Таэльрос, друид, когда Энигмар закончил.

— Чтобы задать последний вопрос, — Мастер Загадок указал на паутину Аэлин, всё ещё висящую над бывшей трещиной. — Кто сплел это?

Паутина задрожала, и из тени вышла девочка-арахнид в доспехах. Её чёрные глаза сверкнули.

— Я. Но почему это важно?

Энигмар протянул руку, и светящиеся нити с посоха обвили её запястье.

— Потому что ты не сплела щит. Ты сплела ловушку. Твоя паутина ведёт прямиком в утробу Тёмного Зёрна.

Аэлин побледнела, а из её раны на спине хлынула чёрная смола.

— Он… обманул меня?

— Нет, — Энигмар разорвал нить на посохе. — Ты обманула себя. И теперь только неразгаданная загадка спасёт тебя.

— Вот моя загадка, — Энигмар повернулся ко всем. — Что можно уничтожить только тогда, когда назовёшь его имя?

— Страх! — выкрикнул Крошка-Громобой.

— Ненависть! — проворчал Ургок.

— Надежду, — прошептала Лираэль.

Мастер Загадок покачал головой. Нити на его посохе рвались одна за другой.

— Ответ — тайна, — сказал он. — И ваша тайна стала уязвимостью.

Он швырнул на пол последнюю нить, и паутина Аэлин вспыхнула. Из неё вырвалось Тёмное Зёрно — клубок щупалец и глаз.

— Теперь оно здесь, — Энигмар рассыпался в прах, а его маска упала к ногам Аэлин. — Но вопрос остался…

Тёмное Зёрно исчезло, утянув с собой паутину. Аэлин, держа в руках маску Энигмара, поклялась найти ответ. А в «Пьяном гоблине» появилась новая традиция: каждый вечер гости задают одну загадку, а тот, кто не ответит, платит элем.

Говорят, если собрать все отгадки, можно услышать смех Энигмара из глубин Бездны…

P.S. Маска Энигмара теперь висит за стойкой. Иногда, когда таверна затихает, из неё доносится шёпот: «Что кончается там, где начинается слово "навсегда"?». Но Гарзул бьёт по ней кружкой — и та замолкает. На время.

Глава 14. Байка о том, как Людвиг Певчий Переплёт стал узником своих слов — и чем закончилась его последняя строка

«Байка о том, как Людвиг Певчий Переплёт стал узником своих слов — и чем закончилась его последняя строка»

— А вы знаете, почему сказочники редко умирают своей смертью? — в «Пьяном гоблине» появился новый гость. Человек в потрёпанном плаще, с лицом, изрезанным морщинами, словно пергаментный свиток. В руках он сжимал книгу с цепью вместо застёжки, а его голос звучал так, будто страницы шелестели в такт словам. Лираэль прищурилась, заметив, что книга дышит — обложка вздымалась, как грудь спящего зверя.

— Потому что врут слишком мастерски? — усмехнулся Гаррик, но сказочник тряхнул головой, и цепь на книге звякнула.

— Нет. Потому что рано или поздно сказки начинают рассказывать их самих.

Он открыл книгу, и из неё вырвался ветер, пахнущий чернилами и дымом. На столе замерцали силуэты: рыцари, драконы, замки из теней.

— Меня зовут Людвиг Певчий Переплёт. И это… — он ткнул пальцем в страницу, где буквы извивались, как змеи, — …моя последняя сказка. Которая теперь пишет меня.

Три луны назад, в Башне Слов.

Людвиг был переплётчиком. Он чинил старые книги, а заодно вплетал в них новые истории — чтобы скучные трактаты оживали. Но однажды он нашёл ту книгу — «Хроники Павшего Барда», чьи страницы были пусты, но шептали голоса.

— Напиши меня, — просила книга. — И я дам тебе силу оживлять слова.

Он согласился. Сначала истории были послушны: герои побеждали зло, драконы спали в горах. Но чем больше он писал, тем чаще сюжеты сворачивали не туда. Принцессы убивали женихов, замки проваливались в ад, а волшебные леса начинали расти… в его мастерской.

— Ты теряешь контроль, — предупредил голос из книги. — Перестань.

Но Людвиг не мог. Он стал частью истории.

Первой сбежала сказка о Спящем Великане. Людвиг проснулся от того, что его дом трясся — каменный исполин шагал к деревне, требуя «вернуть его сон». Пришлось дописывать концовку на ходу: «Великан споткнулся о собственные слёзы и уснул».

Потом ожила история о Железной Фее. Она влюбилась в Людвига и начала убивать всех, кто к нему приближался. Её пришлось «закрыть» в сказке о затонувшем корабле…

Но книга жаждала большего.

— Напиши о нас, — прошептали страницы. — О тех, кто в тенях.

Людвиг написал. О существах, что живут между строк, пьют чернила и охотятся на рассказчиков. Они назывались Пожиратели Концовок.

И тогда книга захлопнулась. Цепь обвила его руку, а существа из последней сказки вылезли из страниц.

— Теперь ты наш сюжет, — сказали они. — Ты будешь писать, пока сам не станешь сказкой.

— Я пришёл, чтобы закончить историю, — Людвиг показал на трещину, затянутую паутиной Аэлин. — Ваша дыра… это дверь в мир, где правят Пожиратели. Они хотят войти сюда.

— И как ты остановишь их? — спросил Таэльрос, друид.

— Я напишу, что они проиграли. Но… — он дрогнул. — Книга требует жертву. Того, чья душа станет чернилами.

Лираэль вскочила, натянув лук:

— Ты хочешь кого-то из нас?

— Нет, — Людвиг улыбнулся, и его зубы почернели, как буквы. — Себя.

Он разорвал цепь и бросил книгу в трещину. Пожиратели взревели, хватаясь за края разлома, но Людвиг начал писать в воздухе, используя собственную кровь как чернила.

— И Пожиратели Концовок исчезли, ибо их история закончилась здесь.

Книга взорвалась, а трещина… захлопнулась. Навсегда.

От Людвига остался лишь плащ да перо, упавшее на пол. Аэлин подняла его и вплела в паутину.

— Теперь он часть защиты, — сказала она.

Но в ту ночь все в таверне видели сны. Одни и те же: Людвиг, сидящий у костра в мире между строками. Он писал новую историю. О них.

P.S. Если приложить ухо к стене «Пьяного гоблина», можно услышать лёгкий шепот: «И жили они долго, пока не дописались до счастливого конца…». Но Гарзул говорит, что это скрип брёвен. Хотя брёвна молчат.

Глава 15. Байка о том, как Вейнар Тенеломец стал тенью своей мечты — и что скрылось за его клинком

«Байка о том, как Вейнар Тенеломец стал тенью своей мечты — и что скрылось за его клинком»

— Видали когда-нибудь воина без тени? — голос прозвучал из угла, где тьма казалась гуще обычного. Оттуда вышел человек в доспехах, словно выкованных из ночи. Его лицо скрывал шлем с прорезью, из которой струился дым, а за спиной колыхался плащ, будто сотканный из тысячи чёрных лент. Лираэль насторожилась: её эльфийское зрение не могло разглядеть его черты. Даже голем Каменное Сердце повернул голову с грохотом, словно почуяв нечто чуждое.

— Я — Вейнар Тенеломец, — воин ударил клинком по полу, и лезвие, чёрное как беззвёздное небо, вонзилось в камень без звука. — И я пришёл не за элем… а за правдой.

Гаррик Одноглазый приподнял повязку, словно пытался разглядеть сквозь иллюзию: — Какая правда может быть в этой дыре?

— Та, что вы прячете за байками, — Вейнар ткнул клинком в паутину Аэлин, всё ещё висящую над затянутой трещиной. Паутина задрожала, и чёрная смола капнула на пол.

Пять лет назад, в Чёрных Долинах.

Я был обычным наёмником. Сражался за золото, спал у костров, не верил в богов. Пока не взял заказ — найти артефакт под названием Сердце Ночи.

— Это клинок, — сказал маг-наниматель, чьи глаза были завязаны тканью с рунами. — Тот, кто возьмёт его, станет непобедимым… и потеряет то, что дороже жизни.

Я нашёл клинок в гробнице, где тени были плотнее камня. Он лежал на алтаре, обвитый цепями из пепла. Когда я взял его, цепи рассыпались… а моя тень ожила.

Тень стала моим отражением. Она повторяла движения, но с опозданием. А потом… начала шептать.

— Убей мага, — сказала она в первую ночь. — Он знает слишком много.

Я проигнорировал это. Но наутро нашёл мага мёртвым — его собственным кинжалом. А на столе была надпись из пепла: «Спасибо».

Тень смеялась.

Я пытался избавиться от клинка. Бросал его в океан, закапывал в священной земле… но он всегда возвращался. А тень росла, пожирая мои сны.

— Ты стал моим сосудом, — сказала она однажды, приняв мой облик. — Теперь я буду решать, кого убивать.

Я сопротивлялся. Пока она не убила девочку в деревне, которую я защищал. Её последние слова: «Почему ты не спас меня?»

Тогда я понял — чтобы победить тень, нужно стать хуже неё.

Я научился сливаться с тьмой. Резал не плоть, а саму реальность. Моя тень боялась меня… пока я не позволил ей поглотить мою душу.

— Ты сумасшедший, — прошипела она, когда я воткнул клинок в собственную грудь.

Но я выжил. Стал чем-то большим. Теперь моя тень — лишь инструмент. А клинок… — он поднял оружие, и лезвие затрепетало, как живое, — …он голоден.

— Ваша трещина, — Вейнар указал на паутину, — это не шов. Это зуб. Зуб существа, которое хочет пережевать этот мир.

— И как ты это узнал? — спросила Аэлин, чьи паучьи лапы нервно подрагивали.

— Потому что я видел его. В Бездне. Оно похоже на… — он запнулся, впервые за вечер. — На меня.

Клинок вдруг вырвался из его рук и вонзился в пол. Из трещины, которую все считали зажившей, повалил чёрный дым, сложившись в силуэт гигантского воина с клинком-тенью.

— Оно пришло за мной. И за вами.

Тень-гигант ударила, и таверна содрогнулась. Голем Каменное Сердце бросился вперёд, приняв удар на каменную грудь. Лираэль выпустила стрелу, но та растворилась в дыму.

— Только клинком! — крикнул Вейнар, вырывая оружие из пола. — Он режет саму тьму!

Он прыгнул на тень, и клинки схлестнулись. Каждый удар оставлял шрамы в воздухе. Аэлин плела паутину, пытаясь сковать гиганта, а Таэльрос направлял свет ростка в его «сердце».

— Теперь! — Вейнар вогнал клинок в грудь тени. Та взревела и схватила его за горло.

— Ты… я… — прошипела она его голосом.

— Нет, — он провернул клинок. — Ты — ничто.

Тень рассыпалась. Клинок Вейнара потускнел, а его собственный плащ перестал шевелиться.

— Почему ты помог нам? — спросил Крошка-Громобой.

— Потому что это существо… — Вейнар поднял разбитый клинок, — …было моей последней тенью. Теперь я свободен.

Он вышел, не обернувшись. А на полу остался клинок, из которого сочилась чёрная кровь.

Наутро клинок исчез. Но в «Пьяном гоблине» стали замечать странное: тени гостей теперь иногда замирают, будто смотрят на что-то. А Гарзул клянётся, что видел, как тень Ургока улыбнулась.

P.S. Если в полнолуние приглядеться к стене, можно увидеть силуэт воина с клинком. Но это просто игра света. Или нет.

Глава 16. Байка о том, как капитан Кровавый Шквал укротил Песнь Бездны — и чем заплатил за тишину

«Байка о том, как капитан Кровавый Шквал укротил Песнь Бездны — и чем заплатил за тишину»

— Слышали, как море поёт перед штормом? — в таверне «Пьяный гоблин» поднялся хриплый голос, и все обернулись к новому гостю. У стойки стоял человек в плаще, сшитом из парусины и акульей кожи. Его лицо скрывал шляпный край, но из-под него сверкал золотой зуб, а на поясе висел кривой кортик с рунами, похожими на волчьи клыки. Гаррик Одноглазый усмехнулся, разглядев татуировку на руке незнакомца — якорь, обвитый змеёй.

— Море не поёт, оно воет, — бросил карлик Торгрим, хлопая кружкой.

— Ага, — незнакомец снял шляпу, открыв лицо, изрезанное шрамами и ветром. — Но есть такая песня, от которой даже акулы тонут. И я её слышал.

Он швырнул на стол морскую карту, испещрённую кровавыми пятнами. На ней красовалась надпись: «Остров Молчащих Волн».

— Меня зовут Даррен Кровавый Шквал. И я — единственный, кто уплыл живым с того острова… ценой голоса.

Год назад, на «Чёрной Мантии».

Мой корабль гнался за галеоном «Серебряный Феникс», гружённым эльфийскими артефактами. Но шторм загнал нас к Острову Молчащих Волн — месту, которого нет на картах. Там, где волны застывают вертикально, а песок чёрный, как пепел.

Мы бросили якорь, но когда спустились на берег, услышали её. Песнь. Она лилась из пещеры в скале, и мои матросы, как зомби, поползли на звук.

— Стойте! — орал я, но голос терялся в рёве прибоя.

В пещере мы нашли не сокровища… а горло. Гигантскую раковину, из которой лилась мелодия. Мои люди начали танцевать, пока их кости не ломались от движений.

— Это Песнь Бездны, — прошептал старый боцман, прежде чем его шею скрутило в узел. — Она зовёт нас вниз…

Я выстрелил в раковину из пистоля, но пуля отскочила. Тогда я выхватил кортик и… запел сам. Да, я, Даррен, который не мог попасть в ноту даже в пьяной драке.

Песнь Бездны смолкла. Из тени выползло существо — не то угорь, не то человек, с жабрами вместо ушей и глазами как медузы.

— Ты нарушил Песню, — зашипело оно. — За это я возьму твой голос… или твою душу.

— Бери голос, — я выругался. — Но дай мне уплыть.

Оно засмеялось и коснулось моего горла. С тех пор я не могу кричать, смеяться, даже пить без боли.

Я бежал, пока раковина не взорвалась, поглотив остров в воронку. Из воды поднялся корабль-призрак — тот самый «Серебряный Феникс», пустой, но полный золота.

— Дьявольская сделка, — проворчал Гаррик, когда Даррен замолчал, растирая шрам на шее. — И где теперь твой корабль?

Капитан усмехнулся и достал из кармана ракушку. Приложил её к уху.

— Слушайте…

Все замерли. Из ракушки лилась та самая Песнь Бездны. По полу поползли трещины, а стальной росток Таэльроса заколебался, будто в страхе.

— Я не сбежал. Я привёз её с собой.

Наутро Даррен исчез, оставив ракушку на столе. Гарзул хотел выбросить её, но Аэлин сплела вокруг неё паутину. Говорят, если прислушаться ночью, можно услышать, как Песнь Бездны сливается с храпом посетителей.

А у причала, как шепчут рыбаки, стоит корабль с чёрными парусами. На его борту нет ни души… но из трюма доносятся звуки танца.

P.S. Если крикнуть в ракушку: «Заткнись!» — она смолкнет. Но ненадолго.

Глава 17. Байка о том, как мышиный король Тимбл одолел Железного Червя — и чем заплатил за победу

«Байка о том, как мышиный король Тимбл одолел Железного Червя — и чем заплатил за победу»

— Слыхали, как скрипит пол в полночь? — тонкий голосок раздался из-под стола, и все наклонились, чтобы разглядеть говорящего. На полу сидела мышь в крошечной короне из фольги и плаще из обрывков ткани. За ним стояли ещё десяток мышей, вооружённых иголками и пуговицами. Лираэль засмеялась, но Гаррик Одноглазый прищурился, заметив, как железные черви Балрина зашипели и спрятались за бочками.

— Это не просто скрип, — мышиный король Тимбл поднял лапку, и его «войско» выстроилось в ряд. — Это война. Война между нами… и ими.

Он указал на червей, которые теперь выглядели так, будто готовы к атаке.

— Мыши против червей? — усмехнулся Торгрим. — Да они вас проглотят за секунду!

— Не червей, — Тимбл поправил корону. — Железного Червя. Того, кто командует ими.

Месяц назад, в подполье «Пьяного гоблина».

Мы жили мирно. Собирали крошки, строили норы из пробок и тканей. Пока не пришёл Он.

Железный Червь был огромен — длиной с руку человека, с челюстями как ножницы. Он пожирал наши запасы, разрушал дома, а его слуги — эти черви — охотились на нас.

— Мы должны сражаться! — я сказал своему народу. — Иначе нас сотрут в пыль.

Мы начали с малого: ставили ловушки из ниток, бросали в червей крошки с солью (они её ненавидят). Но Железный Червь был неуязвим.

Однажды я нашёл паука — старого и мудрого. Он жил в углу, где даже черви боялись заглядывать.

— Я помогу, — прошептал он, плетя паутину. — Но взамен… ты отдашь мне свою корону.

— Корону? — я удивился. — Зачем она тебе?

— Чтобы стать королём, — паук засмеялся. — Всех, кто боится темноты.

Я согласился.

Паук сплёл сеть, которая опутала Железного Червя. Мы атаковали: бросали в него иголки, толкали пуговицы, чтобы он скользил. Но червь был силён.

— Ты никогда не победишь! — он зашипел, разрывая паутину.

— Я уже победил, — я прыгнул ему на спину и воткнул иглу в единственное слабое место — шов между сегментами.

Червь взвыл и рухнул. Его слуги разбежались.

Паук забрал корону. Теперь он правит подпольем, а мы… стали его слугами. Но я не жалею.

— Почему ты рассказал нам это? — спросила Аэлин, чьи паучьи лапы нервно подрагивали.

— Потому что Железный Червь… — Тимбл указал на трещину, затянутую паутиной, — …был лишь пешкой. Там, внизу, есть нечто большее. И оно идёт.

Наутро мыши исчезли, оставив на столе крошечную корону из фольги. Гарзул хотел выбросить её, но Аэлин остановила его:

— Это не просто фольга. Это предупреждение.

Теперь, если прислушаться к полу, можно услышать шепот: «Король умер. Да здравствует король…».

P.S. Если ночью бросить крошку в трещину, можно увидеть, как её подхватывают десятки лапок. Но это просто игра света. Или нет.

Глава 18. Байка о том, как баньши Эйлинн запела для живых — и чем ответила Бездна

«Байка о том, как баньши Эйлинн запела для живых — и чем ответила Бездна»

— Вы когда-нибудь слышали тишину перед смертью? — голос прозвучал так, будто его пронес ветер сквозь щель между мирами. В углу таверны, где тени всегда лежали гуще, стояла женщина в сером плаще, её волосы — седые пряди тумана, а глаза светились бледно-зелёным, как гнилой фосфор. Железные черви Балрина забились под стол, свернувшись в клубки. Лираэль вскинула лук, но стрела дрогнула в её пальцах. Даже голем Каменное Сердце замер, словно каменные веки на миг прикрыли его глаза.

— Я — Эйлинн, — баньши провела рукой по воздуху, и в нём остался след, будто от лезвия по шёлку. — И я пришла не предрекать смерть… а искать того, кто её украл.

Три ночи назад, на Болотах Серебряных Слёз.

Мой плач больше не зовёт смерть. Кто-то украл её у меня — вырвал из горла, как гнилой зуб. Теперь я бродяга между мирами, а мои сёстры… они отвернулись.

Я шла по следам вора. Они вели сюда, в эту трещину, — Эйлинн указала на пол, где паутина Аэлин всё ещё дрожала, словно от прикосновения незримого паука. — Здесь пахнет его магией. Магией, что смеётся над вечным покоем.

— Его? — перебил Гаррик, поправляя повязку. — Кого?

Баньши повернулась к нему, и её волосы всколыхнулись, открывая шрам на шее — чёрный, как провал в ночи.

— Того, кто зовётся Пожирателем Концовок. Того, кто украл ваши истории… и мою судьбу.

Раньше мой крик был милостью. Он готовил души к переходу, успокаивал боль. Но теперь, когда я открываю рот… выходит лишь тишина. А они — те, кто должен был умереть, — остаются. Застрявшие. Искажённые.

— Вчера я видела рыбака, — шептала Эйлинн, и её голос звенел, как разбитое стекло. — Он утонул трижды. Каждый раз воскресал, чтобы снова захлебнуться. Это не жизнь. Это пытка.

— И ты думаешь, виновата трещина? — спросил Таэльрос, касаясь стального ростка.

— Нет. Виноват тот, кто сделал трещину ртом.

Она запела. Не плач, а песню — древнюю, на языке, который забыли даже эльфы. Паутина Аэлин засветилась, железные черви завизжали, а из трещины выползло… нечто.

Оно было похоже на клубок спутанных нитей, но каждая нить — это чья-то недожитая жизнь. Глаза, рты, руки торчали из его тела, пытаясь вырваться.

— Вот вор, — Эйлинн подняла руки, и её седые волосы превратились в петли удавок. — Он пожирает концы, чтобы стать бесконечным.

Пожиратель засмеялся голосами сотни детей:

— Ты опоздала, сестра. Я уже здесь.

Эйлинн бросилась на него, её крик наконец прорвался — звук, от которого треснули кружки на столе. Пожиратель разорвался на нити, но они обвили баньши, впиваясь в её сущность.

— Помогите! — впервые в её голосе прозвучал страх. — Если он поглотит меня, смерть исчезнет навсегда!

Аэлин сплела паутину, Лираэль выпустила стрелу с серебряным наконечником, а голем Каменное Сердце загородил собой трещину. Но Пожиратель рос, вбирая в себя их страх.

— Глупцы! — смеялся он. — Вы все — истории. А я — последняя страница.

Баньши посмотрела на Гаррика. Её глаза потускнели.

— Есть способ… но мне нужен голос. Твой голос.

— Что? — Гаррик отшатнулся, но было поздно.

Эйлинн коснулась его губ, и изо рта Одноглазого вырвался крик — её крик, тот самый, что зовёт смерть.

Пожиратель взвыл. Нити рассыпались в прах, а трещина… захлопнулась с глухим стуком.

Эйлинн исчезла. Гаррик молчал, прижимая руку к горлу — его голос пропал. Но на столе остался серебристый свиток — песня баньши, записанная рунами тишины.

— Она вернётся, — прошептала Аэлин, разглядывая паутину, где теперь сверкала капля, как слеза. — Когда смерти снова понадобится голос.

Теперь в «Пьяном гоблине» гости иногда видят, как тени шевелят губами без звука. А Гарзул клянётся, что в полночь слышит чей-то плач… но это просто ветер. Или нет.

P.S. Если приложить ухо к трещине (которая, кажется, всё же приоткрылась на волосок), можно услышать спор двух голосов: «Ты не можешь править концами!» — «А ты — тишиной!». Но это, конечно, игра воображения.

Глава 19. Байка о том, как Ночной Жнец пожирал кошмары — и что осталось после его пиршества

«Байка о том, как Ночной Жнец пожирал кошмары — и что осталось после его пиршества»

— Знаете, почему в этой таверне никто не спит? — голос прозвучал из-под плаща, сшитого из теней и лунной пыли. В углу, где свет камина едва достигал, стоял высокий мужчина с лицом, закрытым маской из чёрного пергамента. Его пальцы, длинные и костлявые, перебирали ожерелье из зубов, каждый из которых шептал на языке кошмаров. Железные черви Балрина забились под стол, а Аэлин инстинктивно прикрыла паучьими лапами свой стальной росток. Даже Гаррик Одноглазый, обычно невозмутимый, сжал рукоять кинжала.

— Я — Ночной Жнец, — незнакомец провёл рукой над столом, и в воздухе вспыхнули видения: дети, кричащие во сне, воины, застывшие в бегстве от невидимых ужасов. — И я пришёл не за вашими душами… а за тем, что они прячут под ними.

Неделю назад, в Городе Спящих Башен.

Люди там боялись засыпать. Их кошмары оживали: тени душили, умершие родственники стучались в окна, а дети исчезали, утащенные в сны. Я шёл по улицам, собирая эти страхи, как виноград. Моя маска впитывала их, а зубы на ожерелье росли тяжелее.

Но однажды я наткнулся на кошмар, который… сопротивлялся. Он был чёрным, как смоль, с глазами-безднами и щупальцами из дыма. Он съел женщину, пока та спала, оставив лишь пустую кровать и крик, вмёрзший в стены.

— Ты не можешь забрать меня, — прошипел кошмар. — Я — не их страх. Я — чужой.

Я преследовал его через сны. Он бежал в место, где реальность тонка, как паутина. Сюда. — Ночной Жнец указал на трещину, затянутую нитями Аэлин. — Он прячется в ваших головах. И если я не съем его первым… он съест вас.

— Какой вздор! — Торгрим хлопнул кружкой, но тут же вскрикнул. Из его уха выполз клубок чёрного дыма и ринулся к трещине.

— Вот он, — Ночной Жнец ухмыльнулся. — Началось.

Таверна погрузилась в хаос. Из щелей в полу, из кубков, даже из ртов гостей лезли кошмары: солдаты-скелеты, тени с клыками, существа из детских сказок, ставшие уродливыми. Ночной Жнец танцевал среди них, его маска раскрылась, как пасть, поглощая чёрный дым.

— Они пришли за вами! — крикнула Лираэль, выпуская стрелу в тень, которая приняла облик её сестры-зомби.

Аэлин плела паутину, пытаясь поймать кошмары, но те просачивались сквозь нити. Голем Каменное Сердце молча ломал их каменными кулаками, а Гаррик… Гаррик стоял на столе, беззвучно открывая рот — его голос, украденный баньши, так и не вернулся.

— Где он?! — Ночной Жнец схватил одного из кошмаров, сжимая его в кулаке. — Где главный?!

Кошмар рассыпался в смехе, и трещина в полу раскрылась. Из неё выполз Он — тот самый чёрный кошмар с глазами-безднами.

— Ты опоздал, Жнец, — прошипело существо. — Я уже здесь. И я голоден.

Кошмар ударил щупальцем, и Ночной Жнец отлетел к стене. Маска треснула, открыв лицо — пустое, как ночное небо.

— Ты думал, ты единственный, кто питается страхом? — кошмар раздулся, поглощая тени гостей. — Я — их кошмар. Тот, что они создали сами.

Но Жнец поднялся. Его ожерелье зубов засветилось, и он… запел. Не голосом — звуком рвущейся плоти, скрипом костей, шепотом забытых могил.

— Ты не кошмар… — Жнец шагнул вперёд, и его плащ поглотил свет. — Ты — обед.

Когда свет вернулся, кошмар исчез. Ночной Жнец стоял, держа в руке чёрный кристалл — сердце существа. Трещина закрылась, но паутина Аэлин почернела, будто обожжённая.

— Почему ты помог? — спросила Лираэль, замечая, что её собственные страхи стали… тише.

— Потому что он был моим кошмаром, — Жнец разжал ладонь, и кристалл рассыпался в прах. — А я устал бояться.

Он вышел, не обернувшись. На полу осталась лишь его маска — теперь на ней был новый зуб, чёрный и острый.

С тех пор гости «Пьяного гоблина» спят крепче. Но те, кто решается заглянуть под кровать, клянутся, что видят там тень с глазами-безднами… которая шепчет: «Спасибо за ужин».

P.S. Если приложить ухо к чёрной паутине, можно услышать, как она мурлычет. Но это, конечно, просто ветер. Или нет.

Глава 20. Байка о том, как король Элдред искал трон среди теней — и что нашёл вместо королевства

«Байка о том, как король Элдред искал трон среди теней — и что нашёл вместо королевства»

— Видали когда-нибудь короля без короны? — в таверну вошёл человек в плаще, выцветшем до серости, но с осанкой, выдававшей благородство. Его руки, обмотанные грязными бинтами, сжимали скипетр без навершия, а на шее висел медальон с гербом, стёртым до неузнаваемости. Железные черви Балрина зашипели, спрятавшись за бочками, а Гаррик Одноглазый прищурился, заметив, как трещина в полу дрогнула, будто отозвавшись на приход незнакомца.

— Короли носят короны, — проворчал Торгрим, указывая на свой топорик в бороде. — А ты похож на нищего.

— Короны носят рабы, — ответил незнакомец, садясь у камина. — Я — Элдред Последний. И мое королевство… его съели они.

Лираэль придвинулась ближе, разглядывая медальон:

— Кто?

— Тени. Те, что вышли из вашей трещины.

Год назад, в Зеркальном Королевстве Айлиона.

Мой народ жил в мире, где реки текли из стекла, а замки отражали будущее. Но однажды зеркала стали показывать не нас… а их. Существа с лицами-масками и телами из теней. Они вышли из отражений, убивая всех, кто видел их истинный облик.

— Бегите! — кричал я, но мои подданные застывали, глядя в свои зеркальные щиты. Они превращались в статуи, а тени пожирали их души.

Я бежал, прихватив лишь скипетр — ключ к Последнему Зеркалу, что хранило сердце королевства. Но когда я заглянул в него, то увидел… эту таверну. И трещину. И вас.

Тени преследовали меня. Они шли за мной через сны, через руины городов, даже через память. Чтобы спастись, я разбил Последнее Зеркало, но осколки впились в руки… — Элдред размотал бинты, показав ладони, изъеденные чёрными кристаллами. — Теперь они здесь. Во мне.

— И зачем ты пришёл? — спросила Аэлин, её паучьи лапы нервно щёлкнули.

— Чтобы найти новое королевство. Там, — он указал на трещину. — В Бездне.

Ночью Элдред подошёл к трещине и вставил осколок зеркала в паутину Аэлин. Тень, похожая на него самого, вышла из разлома.

— Ты звал? — Пожиратель Концовок улыбнулся его же лицом.

— Дай мне королевство. Любое.

— Взамен?

— Возьми осколки. И память о Айлионе.

Пожиратель рассмеялся:

— Память — это конец. А я люблю концы.

Утром Элдред стоял у трещины в доспехах из тьмы, с короной из чёрного стекла. Его глаза стали бездонными, а за спиной колыхались тени-вассалы.

— Я нашёл подданных, — сказал он, и трещина за его спиной ожила, показывая мир руин и зеркал. — Они ждут.

Но Лираэль заметила: в отражении его короны не было Элдреда. Лишь Пожиратель, пьющий из кубка, сплетённого из его воспоминаний.

— Ты стал частью их, — Таэльрос коснулся ростка, который потускнел рядом с королём.

— Лучше быть королём в аду, чем нищим в раю, — Элдред шагнул в трещину.

На полу остался осколок зеркала. В нём, если присмотреться, виден Айлион — прекрасный, мёртвый, с тенями, танцующими на руинах.

Теперь, когда в «Пьяном гоблине» кто-то смотрится в осколок, можно услышать шепот: «Король жив…». А Гарзул клянётся, что видел, как тени за стойкой кланяются пустоте. Но это, конечно, игра света.

P.S. Железные черви избегают осколка. Балрин говорит, что они боятся собственного отражения. Возможно, они видят в нём нечто большее…

Глава 21. Байка о том, как Хранитель Тишины нашёл слово в пустоте — и что оно вернуло миру

«Байка о том, как Хранитель Тишины нашёл слово в пустоте — и что оно вернуло миру»

— Вы когда-нибудь слышали настоящую тишину? — в таверне появился он. Не вошёл — возник, как пробел между звуками. Его плащ был соткан из мрака, лицо скрывала маска без отверстий, а шаги не оставляли следов даже на пыльном полу.

Гаррик Одноглазый, сидевший в углу с немым криком во взгляде, сжал кулаки. Железные черви Балрина замерли, будто их механизмы остановились. Даже пламя в камине застыло, не смея трещать.

— Я — Хранитель, — голос существа звучал как отсутствие звука. — И я пришёл за тем, что у вас украли.

Лираэль вскинула лук, но стрела застыла в воздухе, не долетев до цели.

— Не бойтесь. Я не враг. Я — равновесие.

Три дня назад, в Безмолвных Пустошах.

Мир за пределами реальности. Здесь нет звука, нет эха, нет даже дыхания. Здесь я родился — из трещины между «есть» и «нет». Моя задача — собирать потерянные голоса, чтобы тишина не стала ядом.

Но что-то нарушило баланс. Его крик — Гаррика Одноглазого — застрял в Бездне, как нож в ране. Он звал смерть, но нашёл лишь пустоту. И теперь эта пустота… растёт.

Хранитель подошёл к трещине, коснувшись паутины Аэлин. Нити задрожали, открыв портал в чёрную бездну.

— Здесь лежит слово, которое он потерял, — он повернулся к Гаррику. — Ты отдал его, чтобы спасти других. Но тишина — не щит. Она — зеркало. И в нём отражается оно.

Из трещины выползла тень — копия Гаррика, но без повязки. Единственный глаз сверкал, как звёздная бездна.

— Привет, брат, — тень говорила голосом Одноглазого. — Ты звал меня?

Тень-Гаррик махнула рукой, и таверна наполнилась криками — голосами всех, кого Гаррик когда-то потерял: павших товарищей, врагов, даже его собственным юношеским смехом.

— Это твоя боль, — Хранитель встал между ними. — Но она не должна править тобой.

Гаррик попытался крикнуть, схватился за горло. Тень смеялась, впитывая его отчаяние.

— Дай мне своё имя, — прошептал Хранитель, обращаясь к настоящему Гаррику. — И я верну тебе голос.

Гаррик кивнул. Хранитель протянул руку, и из груди Одноглазого вырвалась серебристая нить — его имя, его суть. Тень завизжала, тянулась к ней, но Хранитель сжал пальцы.

— Молчи.

Тишина ударила, как волна. Тень рассыпалась, а трещина захлопнулась с гулким стуком. Хранитель, ставший чуть прозрачнее, уронил к ногам Гаррика сверкающий кристалл — его имя, его голос.

Гаррик сделал глоток эля, и таверна вздрогнула от его хриплого смеха:

— Чёрт возьми, как я скучал по этому!

Хранитель исчез, оставив на столе маску из мрака. Лираэль подняла её — внутри звенел колокольчик, глухой, как эхо из Безмолвия.

— Он отдал часть себя, — сказала Аэлин, касаясь паутины. — Чтобы тишина не стала тюрьмой.

P.S. Теперь, когда Гаррик кричит на червей Балрина, его голос иногда эхом возвращается из углов. А в трещине, если приложить ухо, слышно, как кто-то шепчет: *«Спасибо…»*. Но это, конечно, просто сквозняк.

Глава 22. Байка о том, как Повелитель мух нашёл гниль в сердце таверны — и что выросло из его улья

«Байка о том, как Повелитель мух нашёл гниль в сердце таверны — и что выросло из его улья»

— Слыхали, как жужжит тьма? — в таверну ворвался рой мух, чёрных, как смоль, с блестящими панцирями. За ними вошёл он — высокий, сутулый, в плаще из гнилой кожи, с лицом, скрытым маской из сот. Его пальцы, длинные и костлявые, шевелились, будто дергали невидимые нити.

Железные черви Балрина забились в угол, издавая визгливый гул. Лираэль зажгла факел, но мухи не боялись огня — они пожирали свет, оставляя после себя липкую тьму.

— Я — Зирекс, — голос существа жужжал, как тысяча крыльев. — И я принёс вам дар…

Гаррик Одноглазый вскинул кинжал, но мухи облепили лезвие, превратив его в ржавую труху.

— Какой дар? — прошипела Аэлин, её паучьи лапы дрожали, чувствуя угрозу.

— Бессмертие, — Зирекс провёл рукой по столу, и древесина сгнила за секунду. — Вам нужно лишь стать частью роя.

Три дня назад, в Болотах Вечной Падали.

Мой улей рос в теле мёртвого бога. Его плоть гнила тысячу лет, рождая мух, которые пожирали время. Но бог иссяк… и я пошёл искать новую пищу.

Ваша трещина — идеальный вход. Через неё сочится разложение — страх, ложь, забытые обещания. Всё, что нужно моим детям.

Мухи заползали в кубки, превращая эль в яд. Они впивались в кожу, откладывая личинок, которые шевелились под веком. Даже голем Каменное Сердце замедлился — ржавчина пожирала его каменную плоть.

— Мы сгорим заживо! — Торгрим пытался раздавить муху, но та взрывалась, выпуская кислоту.

— Нет, — Зирекс сел на трон из гниющих досок. — Вы станете моим ульем.

Лираэль заметила: мухи избегали стального ростка Таэльроса. Его листья, словто выкованные из света, жгли их крылья.

— Росток! — крикнула она. — Он боится чистоты!

Аэлин сплела паутину, защищая росток, но Зирекс засмеялся:

— Твоя паутина — тоже гниль. Ты носишь Тёмное Зёрно…

Мухи атаковали её, облепляя спину, где пульсировала чёрная смола.

— Чёртовы букашки! — Балрин вытащил устройство — «Вихревой Пылесос» — и запустил его. Мухи втягивались в механизм, но Зирекс лишь ухмыльнулся:

— Спасибо. Теперь у меня есть твоя жадность.

Машина взорвалась, разбросав детали. Но в дыму Гаррик, наконец обретший голос, крикнул:

— Эй, ублюдок! Ты забыл про это!

Он швырнул в Зирекса медальон Элдреда — осколок зеркала.

В отражении медальона Зирекс увидел не себя… а мёртвого бога, чей труп он когда-то пожирал.

— Нет! — завыл он, но мухи уже летели к зеркалу, пожирая своего повелителя.

Зирекс рассыпался в липкую массу, а мухи, лишившись хозяина, упали замертво.

Гаррик поднял медальон. В нём, среди трещин, мелькнуло лицо Элдреда — короля теней, улыбающегося в такт жужжанию.

— Это не конец, — пробормотал Таэльрос, касаясь ростка, который теперь цвёл серебряными цветами. — Он лишь сменил форму.

Аэлин, стирая чёрную смолу со спины, добавила:

— Но пока цветы живы… у нас есть время.

P.S. Если прислушаться к трещине, можно услышать жужжание. Гарзул говорит, что это просто мухи. Но мухи не смеются человеческими голосами…

Глава 23. Байка о том, как Единорог Лунный Шпиль пронзил Тьму — и что оставил после себя

«Байка о том, как Единорог Лунный Шпиль пронзил Тьму — и что оставил после себя»

— Слыхали, как звенит рог в полночь? — в таверну ворвался ветер, и в дверях возникло существо, от которого даже железные черви Балрина замерли в благоговении. Его шерсть переливалась, как снег под луной, грива светилась серебром, а спиральный рог сиял голубым светом, будто выкован из звёздной пыли. Лираэль опустила лук, а Гаррик Одноглазый, впервые за месяцы, убрал руку с рукояти кинжала. Даже трещина в полу дрогнула, словно отстраняясь от этого света.

— Я — Лунный Шпиль, — голос единорога звучал как перезвон хрустальных колоколов. — И я пришёл не за спасением… а чтобы напомнить.

Тысячу лет назад, в Лесу Вечных Рассветов.

Мой народ пасся на лугах, где трава пела, а реки несли в своих водах сны богов. Мы были мостом между миром и небом. Но люди пришли с железом и огнём — не для войны, а для алтаря. Они хотели поймать наше бессмертие, вонзив рога в землю как гвозди.

Я сбежал, спрятавшись в отражении луны. Но мои братья… их рога стали украшениями тронов, а кровь — чернилами для договоров с демонами.

С тех пор я скитался по мирам, пока не услышал зов оттуда. — Единорог кивнул на трещину. — Ваша трещина — не просто дверь. Это рана от копья, которым убили моего отца. Через неё в мир просочилась Тьма, что когда-то поглотила Лес.

— Какая Тьма? — спросил Таэльрос, друид, чей росток дрожал рядом с рогом единорога.

— Та, что зовётся Неназванным Голодом. Она пожирает свет, оставляя лишь эхо. И сейчас… она здесь.

Единорог ударил копытом, и трещина раскрылась. Из неё выползло существо — бесформенное, но бесконечно жадное. Его тело состояло из теней, поглощавших свет факелов, звук шагов, даже запах эля.

— Это лишь щупальце, — Лунный Шпиль встал между чудовищем и гостями. — Но если оно останется, за ним последует вся Тьма.

Аэлин сплела паутину, Лираэль натянула тетиву, а голем Каменное Сердце загородил выход. Но тень росла, пожирая их усилия.

— Ты не можешь убить её мечом, — сказал единорог Гаррику. — Но можно ослепить светом.

Лунный Шпиль поднял рог, и его сияние заполнило таверну. Тень завизжала, сжимаясь, но не отступала.

— Нужно больше… — прошептал единорог. — Отдайте мне ваши воспоминания о свете.

Лираэль вспомнила смех сестры. Гаррик — первый рассвет после битвы. Аэлин — запах леса до Тёмного Зёрна. Даже черви Балрина, скрипя, отдали миг, когда их создатель впервые назвал их «друзьями».

Рог вспыхнул. Тень рассыпалась, а трещина… затянулась шрамом из сияющих нитей.

— Ты спас нас, — Лираэль протянула руку, но единорог отступил. Его рог потускнел, а шерсть посерела.

— Нет. Я лишь отсрочил конец. Неназванный Голод вернётся… — он повернулся к выходу. — Но теперь у вас есть это.

На полу остался осколок рога, светящийся мягким светом.

Теперь в «Пьяном гоблине» не гаснут свечи. Даже в полночь угол, где лежит осколок, озарён сиянием. Говорят, если загадать желание, глядя на него, единорог услышит. Но Гарзул клянётся, что свет иногда меркнет, будто что-то смотрит из темноты…

P.S. Железные черви спят, свернувшись вокруг осколка. Балрин зовёт их «ночными фонарями». А трещина, кажется, теперь больше похожа на шрам… или улыбку.

Глава 24. Байка о том, как старый воин Валгор Сломанный Щит нашёл последний бой — и что осталось после его пепла

«Байка о том, как старый воин Валгор Сломанный Щит нашёл последний бой — и что осталось после его пепла»

— Видали ли вы воина, который боится собственного меча? — в таверну вошёл старик в доспехах, покрытых ржавчиной и шрамами. Его щит, некогда гордый символ дома, был расколот пополам, а на рукояти меча выцарапано: «Прости».

Железные черви Балрина зашипели, спрятавшись за бочками. Гаррик Одноглазый прищурился, узнав в пришельце черты, знакомые по старым легендам. Даже трещина в полу дрогнула, будто вспомнив что-то.

— Валгор Сломанный Щит, — старик бросил на стол медальон с гербом, изъеденным временем. — Тот, кто выиграл сто битв… и проиграл одну. Но она стоила всех.

Лираэль наклонилась, разглядывая медальон:

— Ты же погиб в Бездне Теней.

— Нет, — Валгор усмехнулся, и его голос скрипел, как дверь в заброшенной усыпальнице. — Я сбежал. И теперь Бездна ищет меня здесь.

Сорок лет назад, у Чёрных Ворот.

Мы стояли против орд Тёмного Хора. Мои воины — братья, сестры, любимые… — пали, сражённые не стрелами, а их шёпотом. Твари из Бездны проникали в разум, превращая храбрость в ужас.

— Держись, Валгор! — кричала моя жена Лианна, прежде чем её голос стал… их голосом.

Я ударил. Меч прошёл сквозь её грудь, но она улыбнулась: — Спасибо. Теперь ты мой.

Я бежал, оставив щит, меч, честь. Но Бездна не отпускает должников.

С тех пор я вижу их. В каждом отблеске огня, в каждом шорохе. Они шепчут: «Вернись». А мой меч… — Валгор вытащил клинок, покрытый синими прожилками. — Он жаждет их крови. Но если я убью ещё одного, Бездна заберёт меня навсегда.

— Зачем тогда ты здесь? — спросил Таэльрос, друид, касаясь ростка, который потускнел рядом с мечом.

— Чтобы найти замену. Кто-то должен закончить мой бой… — он посмотрел на Гаррика. — Ты. Ты знаешь цену жертве.

Трещина вскрылась, и из неё выползли они — тени с лицами павших воинов Валгора. Лианна шла впереди, её глаза пустые, рот растянут в вечной улыбке.

— Возьми меч, — Валгор сунул клинок в руки Гаррика. — Убей их. И освободи нас обоих.

Гаррик заколебался, но Лираэль выстрелила в тень Лианны. Стрела рассыпалась в дыму.

— Сделай это! — зарычал Валгор.

Клинок в руках Гаррика вспыхнул. Он ударил, и синее пламя поглотило тени. Лианна закричала, но не от боли — от благодарности.

— Прощай, — прошептал Валгор, шагая в огонь. Его тело рассыпалось в пепел, а трещина захлопнулась, оставив на полу лишь медальон.

Гаррик бросил меч в угол. Тот, почернев, затих. Лираэль подняла медальон — на нём теперь сияло новое имя: «Валгор Освобождённый».

А в «Пьяном гоблине» появилась новая традиция: в полночь самый старый гость поднимает кубок и произносит: «За тех, кто нашёл покой… и за тех, кто ещё ищет».

P.S. Если прислушаться к мечу в углу, иногда кажется, будто он мурлычет. А трещина, говорят, теперь пахнет полынью — травой забвения. Но это, конечно, просто совпадение.

Глава 25. Байка о том, как Жнец Смерти сменил косу на половник — и что подавал на десерт

«Байка о том, как Жнец Смерти сменил косу на половник — и что подавал на десерт»

— Слыхали, как пахнет смерть? — в таверну вошёл он. Невысокий, сутулый, в фартуке, выпачканном мукой и чем-то тёмным, что светилось фиолетовым. На плече висел половник с узором в виде черепов, а вместо ножа за поясом торчала деревянная ложка. Гаррик Одноглазый поперхнулся элем, а Гарзул, орк-бармен, уронил кружку. Даже железные черви Балрина замерли, учуяв запах корицы… и вечности.

— Не бойтесь, — Жнец улыбнулся, и его зубы блеснули, как полированные кости. — Я не за душами. Сегодня в меню — тыквенный суп с памятью бабушкиного сада.

Год назад, на Поле Вечной Жатвы.

Жнец (тогда ещё без имени, только номер — XIII) скучал. Тысячи лет собирать души — работа монотонная. Но однажды он подобрал на тропе книгу… поваренную. Открыл наугад: «Пирог счастья: ваниль, корица и щепотка забытых желаний».

— Что если… — он посмотрел на косу, воткнутую в землю. — Что если вместо душ собирать вкусы?

Первой жертвой эксперимента стал демон обжорства. Жнец отсек ему голову, но вместо смерти выжал из неё сироп страсти. Добавил в крем-брюле. Демон, умирая, заплакал: «Это… прекрасно».

С тех пор Жнец (теперь звавшийся Альфредо) путешествовал с котлом за спиной. Он варил бульон из слёз фениксов, жарил стейки на углях чистилища, а на десерт подавал печенье с предсказаниями (в одном Гаррик нашёл записку: «Не пей сегодня эль — отравишься»).

Но души не отпускали его. Тени клиентов тянулись к котлу, шепча:

— Добавь нас в суп… Мы хотим быть вкусными!

В «Пьяный гоблин» Альфредо привёл запах… тоски. Таверна пахла одиночеством и несбывшимися мечтами.

— Нужен особый рецепт, — он достал из сумки бутыль с жидкостью цвета ночи. — Суп из лунного света и крабовых клешней Хаоса.

Пока он варил, трещина в полу зашипела. Из неё выполз Голод — тот самый, что когда-то съел Лес Единорога.

— Ты жаришь без разрешения, — проревело чудовище. — Отдай котёл!

Альфредо махнул половником, и суп взорвался фейерверком вкусов. Голод, попробовав ложку, замер:

— Что… это?

— Тоска по дому, — Жнец улыбнулся. — Ты же никогда не ел?

Голод расплакался, превратившись в пар. Таверна наполнилась ароматом свежего хлеба.

Теперь в «Пьяном гоблине» подают пироги с воскрешением (начинка — карамелизованные яблоки и щепотка забытых обещаний). Альфредо надел колпак с черепом и учит Гарзула варить кофе, который будит мёртвых.

А трещину залатали… блинами. Хрустящими, с мёдом из снов.

Гаррик, кстати, проигнорировал предсказание и отравился. Но Альфредо просто добавил его в рагу — теперь Одноглазый бессмертен. И очень зол.

P.S. Если заказать «Суп из последнего вздоха», можно услышать, как Жнец напевает: «Смерть — это просто недожаренный стейк…». Но это, конечно, просто галлюцинация от специй.

Глава 26. Байка о том, как бард Элиндор Струнный Ветер променял дороги на очаг — и как его песни зашили раны мира

«Байка о том, как бард Элиндор Струнный Ветер променял дороги на очаг — и как его песни зашили раны мира»

— Слыхали, как струны плачут по ночам? — в таверне «Пьяный гоблин» раздался голос, мягкий, как шёлк, и пронзительный, как лезвие. На пороге стоял человек в плаще, сотканном из нот и пыли дорог. Его лютня, висевшая за спиной, была покрыта рунами, а на шее болтался серебряный свисток в форме крыла. Железные черви Балрина замерли, их шестерёнки запели в такт, а Гаррик Одноглазый, впервые за годы, убрал ноги со стола. Даже трещина в полу затихла, будто прислушиваясь.

— Я — Элиндор Струнный Ветер, — бард поклонился, и с его плаща посыпались засохшие лепестки из забытых королевств. — Странствовал двадцать лет, пел драконам и мёртвым королям… а теперь хочу спеть вам. За кров, еду и кружку эля.

Лираэль прищурилась:

— У нас уже есть бард. Точнее, был. Его съел тролль.

— Тогда я заменю тролля, — Элиндор ухмыльнулся, перебирая струны. Звук заставил паутину Аэлин задрожать в ритме танца.

Пять лет назад, в Чертогах Вечного Эха.

Элиндор пел для Духа Зимы, чтобы растопить её сердце. Вместо благодарности она подарила ему дар: слышать боль мира. Каждый камень, каждая тень — всё пело ему о потерях. Дороги стали невыносимы: крики сожжённых деревень, шепот самоубийц, рёв трещин в мироздании…

— Заткнись! — однажды он заорал на горный ветер, но тот ответил: «Ты сам выбрал это».

С тех пор Элиндор искал место, где боль заглушена. И нашёл его здесь, в трещине между реальностями.

— Ваша трещина, — бард указал на пол, — поёт громче всех. Но здесь… здесь её голос смешивается со смехом, проклятьями, звоном кружек. Это как ядро в котле — кипит, но не взрывается.

Он тронул струну, и трещина ответила гулом. Паутина Аэлин засветилась, сплетая новые узоры.

— Если я буду играть здесь каждый вечер, смогу перешить разлом. Нить за нитью. Нотой за нотой.

— А цена? — спросил Таэльрос, друид.

— Мои дороги. Моя свобода. — Элиндор усмехнулся. — Но я уже устал бежать от тишины.

В ту ночь таверна была полна. Пришли даже гоблины с рынка и призрак старого трактирщика. Элиндор запел о Лесе Вечных Рассветов, и в воздухе расцвели светящиеся цветы. Запел о Бездне — и тени под столом завязали узлом. Когда он коснулся темы трещины, струны лютни вплелись в паутину Аэлин, затягивая разлом золотыми нитями.

— Он чинит мир музыкой, — прошептала Лираэль.

— Нет, — Аэлин коснулась своей паутины. — Он переписывает его.

Пожиратель явился на третью ночь. Его щупальца из тьмы обвили Элиндора:

— Ты крадёшь мои истории!

— Зато я даю тебе новые, — бард ударил по струнам, и из лютни вырвался вихрь мелодий. — Попробуй.

Пожиратель, вцепившись в ноту, замер. Его щупальца стали прозрачными, наполнившись светом фейерверков и детским смехом.

— Что… это?

— Надежда. Несбыточная, глупая, — Элиндор улыбнулся. — Бесплатный образец.

Теперь в «Пьяном гоблине» каждую ночь — концерт. Трещина затянута нотными станами, железные черви танцуют чечётку, а Гарзул варит эль с ароматом «осеннего ветра».

Элиндор всё ещё слышит боль мира… но теперь заглушает её хохотом Гаррика, скрипом голема и звоном кружек.

А Пожиратель Концовок стал завсегдатаем. Он сидит в углу, заказывает «Коктейль из забытых обещаний» и плачет. Говорят, он учится играть на губной гармошке.

P.S. Если приложить ухо к стене, можно услышать, как трещина напевает колыбельную. Но это, конечно, просто аккомпанемент.

Глава 27. Байка о том, как ангел Ариэль уронил перо в суп — и чем закончилась небесная дегустация

«Байка о том, как ангел Ариэль уронил перо в суп — и чем закончилась небесная дегустация»

— Слыхали, как пахнет благодать? — в таверне появился он. Не вплыл, не материализовался — просто оказался там, будто всегда стоял у стойки. Его крылья, некогда белоснежные, были перепачканы сажей и жиром, а нимб криво висел над головой, как сломанный фонарь.

Жнец Альфредо, помешивая котёл с «Рагу из грёз», уронил половник. Гаррик Одноглазый поперхнулся, а железные черви Балрина замерли, уставившись на ангела сверкающими глазками-шестерёнками.

— Ариэль, — представился ангел, снимая плащ, сотканный из закатных облаков. — Бывший Страж Врат. Ныне… безработный.

Три дня назад, на Небесной Кухне.

Ариэль отвечал за то, чтобы молитвы доходили свежими. Но однажды он попробовал суп покаяния, поданный Жнецом Смерти (тогда ещё Альфредо) душе грешника. Вкус был настолько совершенен, что Ариэль… усомнился.

— Зачем нам небесная амброзия, если смертные творят такое? — спросил он Архангела.

Ответом был гром. Ариэль упал на землю, почти лишённый крыльев, с рецептом того супа, выжженным в памяти.

— Ты готовишь как бог, — Ариэль ткнул пальцем в котёл Альфредо. — Но твои ингредиенты… они незаконны.

— По чьим законам? — Жнец хмыкнул, бросая в бульон щепотку пепла феникса. — Здесь правит вкус.

Ангел вздохнул и достал из кармана перо. Оно упало в суп, и блюдо вспыхнуло золотым светом.

— Попробуй.

Альфредо зачерпнул ложку. Вкус был… невыносимо чистым. Как первый вздох ребёнка. Как прощение после тысячелетней вражды.

— Что ты сделал? — прошипел Жнец, вытирая слёзы.

— Добавил надежду, — Ариэль улыбнулся. — Ты используешь боль, я — то, что за ней стоит.

Трещина в полу раскрылась, и из неё выполз Инквизитор — ангел-прокурор с мечом из льда.

— Ариэль! Ты нарушил Завет! — его голос резал стёкла.

— Зато не нарушил рецепт, — Жнец швырнул в него миской с тестом. Инквизитор застыл, облепленный липкой массой.

— Беги, — Ариэль толкнул Альфредо к котлу. — Вари «Суп примирения».

Ариэль пел, а Альфредо резал демонов, как лук. В котёл летели:

Слеза раскаяния.Кровь дракона (копчёная).Щепотка ангельского праха.Инквизитор, попробовав суп, уронил меч:

— Это… как возвращение домой.

— Это жизнь, — поправил Жнец. — Грязная, острая, неидеальная.

Теперь в меню «Пьяного гоблина» есть «Суп Ангела и Жнеца». Говорят, он лечит души… и вызывает странные сны.

Ариэль моет посуду, а Альфредо учит его жарить картошку с грозами. Нимб ангела служит ночником, а коса Жнеца режет базилик.

Инквизитор, кстати, вернулся на Небеса… и открыл там закусочную. Говорят, Архангел попробовал наггетсы и расплакался.

P.S. Если заказать «Десерт из забытых обещаний», Ариэль шепнет: «Небеса переоценены. Тут хоть эль есть». Но это, конечно, неправда. Всё ещё есть.

Глава 28. Байка о том, как охотник Вейланд Тенеткас поймал призрака в бутылку — и что из этого вышло

«Байка о том, как охотник Вейланд Тенеткас поймал призрака в бутылку — и что из этого вышло»

— Видали когда-нибудь призрака, который боится собственной тени? — в таверну ввалился мужчина в плаще из шкур вурдалаков, с лицом, перекошенным шрамом в виде паука. На поясе у него болтались склянки с мутной жидкостью, а в руке он сжимал арбалет, ствол которого был покрыт рунами: «Стреляй первым, спрашивай потом». Жнец Альфредо, помешивая «Похлёбку из ночных кошмаров», фыркнул: — У нас тут свои призраки. И это ещё, — кивнул на трещину в полу.

— Я — Вейланд Тенеткас, — охотник швырнул на стол мешок, из которого вырвался стон. — Ловлю тех, кто не ушёл. А ваш трещинный дух… он мой последний трофей.

Неделю назад, в Лесу Шепчущих Костей.

Вейланд выслеживал Плачущую Невесту — духа, который топил путников в болотах. Но когда он загнал её в ловушку, та зашипела:

— Ты ищешь не тех. В трещине есть тот, кто старше смерти. Он кормится вашими страхами… и скоро вырвется.

Охотник не поверил, пока не нашёл след — пепел с меткой в виде паука, такого же, как шрам на его лице. След вёл сюда.

— Ваша трещина — не дверь, — Вейланд ткнул арбалетом в пол. — Это гробница. В ней спит Паучий Патриарх — дух, пожирающий время. Он просыпается, когда страх становится… вкусным.

— Как мой суп? — Альфредо поднял половник.

— Именно.

Жнец задумчиво хмыкнул и плеснул в котёл вина.

Ночью Вейланд спустился в подвал. С ним пошли:

Гаррик с зеркальным кинжалом (отражатель духов).Аэлин, чья паутина светилась, как сигнальная нить.Жнец с поварёшкой (на всякий случай).Паучий Патриарх ждал. Его тело было сплетено из теней, глаза — как чёрные солнца, а вокруг вились духи-пауки, шепчущие даты смертей.

— Ты опоздал, охотник, — прошипел Патриарх. — Я уже в меню.

Он метнул паутину времени, но Альфредо накрыл её сковородой.

— Держи! — Жнец швырнул Вейланду бутылку с надписью «Соус из забвения».

Охотник выстрелил. Стрела, смазанная соусом, вонзилась в Патриарха. Тот завизжал, превращаясь в пар.

— В чём секрет? — спросила Аэлин.

— Обычный уксус, щепотка сарказма и… — Жнец ухмыльнулся. — Слёзы ангела. Спасибо, Ариэль!

Ангел, мывший посуду, вздохнул:

— Это был мой выходной.

Паучий Патриарх теперь томится в бутылке из-под эля. Вейланд остался в таверне — чинит ловушки и учит Гарзула варить «Кофе с призрачным пенником».

А трещина… теперь пахнет корицей. Говорят, если крикнуть в неё «Закажи пиццу!», Патриарх материализует пепперони. Но это, конечно, глупости.

P.S. Железные черви обожают соус Вейланда. А Гаррик нашёл в подвале паучий кокон — внутри был билет в театр теней. Он пока не решил, идти ли.

Глава 29. Байка о том, как Каэл Громовой Клинок нашёл себя в забытьи — и что пробудил его меч

«Байка о том, как Каэл Громовой Клинок нашёл себя в забытьи — и что пробудил его меч»

— Видали меч, который тяжелее судьбы? — в таверну вошёл он. Доспехи покрыты ржавчиной и кровью, которую не смыть, а за спиной — клинок в полтора человеческих роста, обмотанный цепями. Лицо его было пустой страницей: ни морщин, ни шрамов, только глаза — два куска льда, вытащенных из вечной зимы.

Жнец Альфредо прищурился, уловив запах грозы, исходящий от лезвия. Гаррик Одноглазый отодвинулся, спрятав дрожь в руке под плащом. Даже трещина в полу замерла, будто узнав что-то.

— Я… — голос незнакомца прозвучал как скрежет металла. — Не помню.

Три дня назад, на Перекрёстке Забвения.

Его нашли гномы-рудокопы. Лежал среди обломков алтаря, сжимая меч, чьё имя выжжено на клинке: «Громовая Палата». Ни ран, ни следов битвы — лишь кольцо на пальце с печатью мёртвого королевства Арагор.

— Ты Каэл, — сказал старый гном, прочитав руны на мече. — Последний из Драконобоев. Но драконы вымерли… или нет?

Каэл не ответил. В его памяти были только обрывки: рёв в небе, крики, падение. И голос: «Ты выбрал это».

Его привела сюда трещина. Вернее, её голос — шепот, похожий на тот, что звучал в его забытых снах.

— Ты ищешь конец, — сказала Лираэль, разглядывая меч. — Но конец чего?

— Себя, — Каэл тронул клинок, и цепь на нём дрогнула. — Или того, что я сделал.

Ночью трещина засияла. Из неё вышла тень в короне, с лицом, как у Каэла, но искажённым безумием.

— Брат, — прошипела тень. — Ты сбежал. Но долг не сгорает.

— Какой долг? — Каэл выхватил меч.

— Ты должен был убить меня. Короля Арагора. Но вместо этого убил дракона, который защищал нас. И наш мир… рассыпался.

Клинок Каэла взревел, как гром. Тень короля метнула молнии, но меч поглощал их, обращая в сияющие шрамы.

— Почему я не помню? — крикнул Каэл, рубя тень.

— Потому что ты вырезал память этим мечом! — король рассмеялся, превращаясь в дым. — Чтобы не сойти с ума.

Каэл ударил в последний раз. Трещина поглотила тень, а на полу остался королевский перстень.

Каэл остался в таверне. Его меч теперь висит над камином, а цепи с него плетёт Гарзул в ловушки для призраков.

— Вспомнишь — скажешь, — Лираэль поставила перед ним эль.

— Не хочу, — Каэл отпил. — Иногда пустота… лучше правды.

А трещина, говорят, теперь иногда напевает старую королевскую песню. Но это, конечно, ветер.

P.S. Гаррик нашёл перстень и примерил. Говорят, он теперь видит сны о драконах. И храпит громче меча.

Глава 30. Байка о том, как Элдрик Сломанный Щит бросил меч в колодец — и что выловил вместо покоя

«Байка о том, как Элдрик Сломанный Щит бросил меч в колодец — и что выловил вместо покоя»

— Слыхали, как стонет доспех, когда с него снимают груз подвигов? — в таверну вошёл он. Броня, некогда сиявшая как солнце, теперь была покрыта слоем пыли и пятнами от чужой крови. На спине — щит с трещиной в форме молнии, а у пояса вместо меча болталась пустые ножны. Его лицо, изборождённое шрамами, напоминало карту забытых битв. Гаррик Одноглазый хмыкнул, узнав героя, чьё лицо красовалось на придорожных плакатах: «Элдрик Спаситель — убийца драконов, разоритель орд Тьмы, вечный должник пивных».

— Садись, «спаситель», — Жнец Альфредо швырнул ему кружку эля. — Сегодня в меню — рагу из чужой славы.

Месяц назад, у Колодца Забвения.

Элдрик бросил меч в чёрную воду. Оружие, спасшее королевство, утонуло беззвучно. — Хватит, — сказал он отражению в колодце. — Пусть следующий герой машет сталью.

Но наутро меч вернулся. Лежал у порога, чистый и острый, как упрёк. На лезвии — новая надпись: «Ты не можешь уйти».

— Здесь пахнет людьми, а не легендами, — Элдрик мотнул головой в сторону трещины. — И ваша дыра в полу… она тише моих демонов.

— Ошибаешься, — Аэлин указала на паутину, дрожавшую в такт его шагам. — Твои демоны уже здесь.

Ночью трещина выплюнула их — Теней Славы. Призраки прошлых побед Элдрика: дракон с переломанным крылом, орк-вождь с топором в груди, даже девочка, которую он не успел спасти.

— Ты обещал вернуться, — сказала девочка, её голос капал ядом. — Ты обещал всем.

— Я устал, — Элдрик зажмурился, но меч уже лежал в его руке. Старый союзник предательски блестел.

Тени атаковали. Элдрик рубил их, но с каждым ударом щит тяжелел. Дракон выжег ему плечо, орк рассек щит, а девочка… просто смотрела.

— Перестань, — прошептал он, падая на колени. — Я больше не ваш герой.

— Герой не уходит, — девочка коснулась его лба. — Он горит.

Альфредо выбежал из кухни с половником и котелком.

— Время десерта! — он плеснул в теней супом из забвения.

Тени зашипели, растворяясь. Дракон хрипел:

— Ты… предатель…

— Нет, — Элдрик разломил меч о колено. — Теперь я свободен.

Элдрик остался в таверне. Чинит посуду, учит Гаррика играть в кости и рассказывает червям Балрина сказки. Его сломанный щит висит над камином — трещина в нём светится, как маяк для потерянных душ.

А меч… говорят, он сросся с трещиной в полу. Теперь, если пнуть её, можно услышать звон. Гарзул клянётся, что это лучше колокольчика для вызова служанки.

P.S. Если Элдрик напьётся, он иногда бормочет: «Спасать мир? Лучше научи меня варить этот чёртов суп». Альфредо учит. Пока безрезультатно.

Глава 31. Байка о том, как Лораэль Заблудшая нашла дом в трещине между мирами — и чем заплатила за тишину

«Байка о том, как Лораэль Заблудшая нашла дом в трещине между мирами — и чем заплатила за тишину»

— Слыхали, как шепчутся звёзды, когда теряют путь? — в таверну вошла она. Не призрак, не живая — будто туман, принявший форму девушки в платье из пожелтевших листьев. Её глаза светились тускло, как угли под пеплом, а за спиной тянулся шлейф из обрывков мелодий, забытых песен. Жнец Альфредо замер с половником в руке. Гаррик Одноглазый потянулся к кинжалу, но Лираэль остановила его: — Не трогай. Она… не отсюда.

Девушка подошла к трещине в полу, тронула паутину Аэлин, и нити задрожали, заискрившись синим.

— Меня зовут Лораэль. Или… не помню. Я ищу дорогу. Но все пути ведут сюда.

Три луны назад, на Тропе Мёртвых Лепестков.

Она проснулась в лесу, где деревья росли корнями вверх, а реки текли в небо. Ни имени, ни памяти — только боль в груди, будто кто-то вырвал сердце и заменил его звонкой пустотой.

— Ты заблудшая, — сказал ей старый дуб, чья кора была покрыта лицами. — Твоя душа застряла между ударами часов. Найди то, что ты потеряла… или стань частью вечного эха.

Лораэль шла через зеркальные озёра и города, где тени повторяли её жесты. Но чем дальше, тем громче звучал в её голове звон — как колокол, отсчитывающий время до конца.

— Здесь тише, — Лораэль села у камина, и пламя потускнело. — Ваша трещина… она поёт ту же песню, что и я. Но здесь её заглушают смех, звон монет, запах эля.

— Это не песня, — Ангел Ариэль, чистивший картошку, взглянул на неё. — Это крик. Крик того, что ты оставила там.

Ночью трещина раскрылась, выпустив его — мужчину в доспехах, чьё лицо было копией Лораэль.

— Сестра, — он улыбнулся, и из рта посыпался песок. — Ты обещала вернуться.

Воспоминания ударили, как нож: они были близнецами, связанными магией. Когда Лораэль сбежала из рода магов, её брат Илтан занял её место в ритуале. Его душа рассыпалась, чтобы удержать проклятие… а её — выбросило за пределы реальности.

— Я не хотела! — Лораэль протянула руку, но Илтан рассыпался.

— Ты должна помнить, — его голос смешался с гулом трещины. — Или мы оба станем прахом.

Альфредо вынес из кухни пирог.

— «Десерт из последних воспоминаний», — сказал он, реза́я его на куски. — Ешь. Там всё, что ты боишься вспомнить.

Лораэль откусила. Пирог был горьким. Она увидела себя — маленькую, плачущую у алтаря, пока брат берёт её грехи на себя.

— Почему я жива? — спросила она, давясь слезами.

— Потому что кто-то должен нести это, — Жнец махнул половником в сторону трещины. — Выбирай: он или ты.

Лораэль шагнула в трещину. Паутина Аэлин опутала её, а Ангел Ариэль запел молитву, которую не слышал сто лет.

— Возьми его место, — прошептала Лираэль, держа зеркало, чтобы душа Илтана могла уйти.

Брат рассыпался в золотую пыль. Лораэль же стала нитью — живым швом на трещине, платя за его свободу своей вечностью.

Теперь, когда в «Пьяном гоблине» гаснет свет, можно увидеть, как трещина мерцает мягким сиянием. Гарзул клянётся, что иногда слышит пение — грустное, но убаюкивающее.

А Лораэль… она всё ещё здесь. Её голос смешивается с шумом таверны, а боль стала частью паутины. Говорят, если попросить её о чём-то на рассвете, она прошепчет ответ ветром.

P.S. Жнец добавил в меню «Чай из лунных слёз». Говорят, он лечит тоску. Но Лораэль советует не пить его в одиночестве.

Глава 32. Байка о том, как звездочёт Аэндор Прорицатель Звёзд попытался залатать небо — и что упало вместо звёзд

«Байка о том, как звездочёт Аэндор Прорицатель Звёзд попытался залатать небо — и что упало вместо звёзд»

— Слыхали, как кричат звёзды, когда их предают? — в таверну вошёл старик в мантии, усыпанной вышитыми созвездиями. Его глаза были завязаны чёрной лентой, но в руках он держал шар из черного хрусталя, в котором мерцали крошечные огоньки, как пойманные в ловушку звёзды. За спиной у него болтался свиток, испещрённый знаками, которые жгли глаза.

Жнец Альфредо перестал мешать «Суп из вопросительных знаков», а Гаррик Одноглазый прищурился:

— Слепой звездочёт? Да ты ж в камин угодишь!

— Я вижу сквозь глаза, — Аэндор Прорицатель ткнул посохом в трещину, и та дрогнула, будто от боли. — И вижу, что ваша дыра во полу — не просто дыра. Это рана на теле неба. И через неё скоро хлынет то, что спало миллионы лет.

Три ночи назад, на Пике Падающих Снов.

Аэндор читал звёзды, когда заметил: созвездие Плачущего Гиганта исчезло. На его месте зияла пустота, пожирающая свет. В шар-хрусталик он поймал отражение — трещину, знакомую по старым пророчествам. Та самая, что теперь зияла в «Пьяном гоблине».

— Оно проснётся, — шептали ему звёзды. — Голод, что ел свет до рождения миров.

Собрав артефакты, Аэндор спустился с гор, попутно наступив на плащ ангела Ариэля, который ругал его за «астрологическую паранойю».

— Здесь сходятся нити судеб, — Аэндор разложил на столе карту, где трещина была помечена как «Пуп Бесконечности». — Ваша дыра — шов между реальностью и тем, что было до. И если её не зашить…

— Закрой её своим свитком, — проворчал Гаррик. — А то суп Альфредо уже месяц задаёт вопросы.

Звездочёт вздохнул и поднял шар. Огоньки внутри закрутились, складываясь в лицо — огромное, с глазами как чёрные дыры.

— Оно уже здесь.

Трещина разверзлась, выпустив волну тьмы. Из неё выползли Тени-Пожиратели — существа без формы, лишь с ртами, полными исчезновения. Столы, кружки, даже свет — всё растворялось в их пастях.

— Теперь веришь?! — Аэндор швырнул в чудовищ звёздный шар. Тот взорвался, ослепив их тысячей искр. Тени взвыли, но Пустота за трещиной лишь глубже втягивала воздух.

— Чем залатать дыру в небесах? — крикнула Аэлин, сплетая паутину, которая рвалась как бумага.

— Звездой, — звездочёт достал кинжал, выкованный из метеорита. — Но для этого нужно…

— Пожертвовать собой? — Жнец Альфредо хмыкнул. — Банально.

— Нет, — Аэндор ухмыльнулся. — Пожертвовать ими.

Он указал на небо.

Звездочёт прочитал заклинание, вырезая кинжалом руны на полу. Созвездия ожили: Лютня, Дракон, Плачущий Гигант — все они упали с неба, впиваясь в трещину. Пустота завизжала, но звёзды, как золотые гвозди, запечатали разлом.

— Ты… украл небо?! — Ангел Ариэль упал на колени.

— Взял взаймы, — Аэндор поправил мантию. — Через тысячу лет верну. Или нет.

Теперь в «Пьяном гоблине» вместо трещины — мозаика из звёзд. Они мерцают, если плеснуть на них эль, и шепчут споры о судьбах. Гаррик клянётся, что если приложить ухо, можно услышать, как ругается Плачущий Гигант.

Аэндор остался в таверне «наблюдать за займом». Он учит червей Балрина астрологии, а Жнец варит «Суп-галактику» с блёстками.

P.S. Если в полнолуние загадать желание, глядя на звёздную мозаику, Аэндор бросит в вас орехом: «Не верьте звёздам — они врут!». Но это, конечно, шутка. Или нет.

Глава 33. Байка о том, как сноходец Морфей Сновидческий Странник запутался в чужих кошмарах — и что приснилось таверне

«Байка о том, как сноходец Морфей Сновидческий Странник запутался в чужих кошмарах — и что приснилось таверне»

— Слыхали, как храпит мир, когда засыпает? — в таверну вошёл он, завернутый в плащ из сотканных лунным светом снов. На лице — маска с закрытыми глазами, но с дырой на месте рта, откуда сыпался песок. За спиной болтался старый саквояж, битком набитый кричащими тенями.

Жнец Альфредо перестал резать «Стейки из спящих драконов», а Гаррик Одноглазый потянулся к кинжалу, но рука задрожала — его одолела внезапная зевота. Даже трещина в полу замерла, будто затаив дыхание.

— Я — Морфей Сновидческий Странник, — сноходец сбросил плащ, и все увидели, что под ним… ничего нет. Только туман, мерцающий обрывками чужих снов. — И я пришёл не спать. Я пришёл будить.

Неделю назад, в Лабиринте Вечных Снов.

Морфей бродил по кошмарам, собирая дань для Повелителя Дрёмы — монеты из страха, амулеты из забытых обещаний. Но однажды он наткнулся на сон, которого не должно было быть: пустоту. Чёрное пятно, пожирающее сновидения. Из него вырвался шепот: «Найди трещину…».

Проснувшись (если это можно назвать пробуждением), Морфей обнаружил, что его саквояж набит песком, а на ладони — карта, нарисованная кровью. Она вела в «Пьяный гоблин».

— Ваша трещина — не дыра, — Морфей ткнул пальцем в пол, и паутина Аэлин задрожала. — Это глаз того, кто спит. И он начал видеть.

— Кого? — спросила Аэлин, её паучьи лапы сплели нить между его пальцами.

— Того, кто спал до рождения времени. Его сны… они становятся реальностью.

Ночью трещина задышала. Из неё выполз Кошмар — не тень, а само отсутствие формы. Пол таверны поплыл, стены закричали голосами гостей, а из котла Альфредо вылезли они — кошмары каждого:

Гаррик увидел себя без повязки — с глазами, полными тьмы.Аэлин — паутину, опутавшую её сестру.Ангел Ариэль — небеса, запертые на ключ.— Это не просто сны! — Морфей разорвал маску, и песок хлынул рекой, замораживая кошмары. — Это проба. Он проверяет нас.

Сноходец схватил Гаррика за руку:

— Войди в свой кошмар! Ты должен победить его там!

Одноглазый очнулся в памяти: битва с Огненным Клыком. Но теперь он проигрывал. Клык прижимал его, шепча: «Ты должен был умереть».

— Нет, — Гаррик вырвал повязку. Под ней горел глаз — алый, как шрам. — Я должен был жить.

Клык рассыпался, а трещина взвыла.

Морфей встал над трещиной, его тело рассыпалось песком:

— Сны должны остаться снами. Просыпайтесь.

Песок забил трещину, смешавшись со звёздной мозаикой Аэндора. Кошмар отступил, но…

— Что ты сделал? — Лираэль подняла осколок маски.

— Стал частью чужого сна, — голос Морфея донёсся из трещины. — Теперь будите меня.

Теперь, если в «Пьяном гоблине» кто-то засыпает, им снится мужчина в песчаном плаще. Он шепчет: «Не спите слишком крепко».

А трещина, забитая песком, иногда просыпается — из неё сыплются сны. Гарзул собрал их в бутылки и продаёт как «Ночной эликсир». Говорят, если выпить, увидишь Морфея… но лучше не спрашивать, о чём он спросит.

P.S. Жнец Альфредо добавил в меню «Пирог с предсказаниями». Начинка — песок из трещины. Гаррик съел кусок и три дня ходил с табличкой: «Не будить. Ведётся охота на кошмары».

Глава 34. Байка о том, как Повелитель Бездны Малгарат подал заявление об увольнении — и что из этого вышло

«Байка о том, как Повелитель Бездны Малгарат подал заявление об увольнении — и что из этого вышло»

— Слыхали, как скрипит трон, когда на нём три тысячи лет сидишь? — в таверну ввалился он. Рога, обмотанные цепями, доспехи из чёрных звёздной пыли, и лицо… ну, лицо как у каждого, кто три эпохи подряд слушает лесть подхалимов. Он швырнул на стол свиток с печатью «Вечная Погибель Инкорпорейтед» и устало вздохнул:

— Мне бы эля. И… совета.

Гаррик Одноглазый чуть не выронил кружку, а Жнец Альфредо ухмыльнулся, пододвигая котелок с «Супом из экзистенциального кризиса»:

— Добро пожаловать в клуб, босс.

Три дня назад, в Чертогах Вечной Тьмы.

Малгарат, Повелитель Бездны, Разрушитель Миров, Пожиратель Надежд (последнее звание он получил в подарок на юбилей) сидел на троне из черепов и скучал. Его генералы-демоны докладывали о новых завоеваниях:

— Сожгли ещё три королевства! Вырвали сердца у шести героев! Заменили молоко в младенческих бутылочках кислотой!

— Браво, — Малгарат зевнул. — Что дальше? Пожгём ещё пять королевств? Съедим ещё десяток героев?

— Э… да? — демон-советник замер. — Или… можно начать войну с небесами?

— А там что нового? Ангелы всё те же, архангелы всё те же… — Малгарат встал, и трон под ним затрещал. — Я ухожу.

— Куда? — демоны зашипели в панике.

— Туда, где не надо каждое утро надевать рога!

Малгарат явился через трещину, случайно раздавив по дороге пару мелких кошмаров. Увидев таверну, он замер:

— Здесь… пахнет жизнью. И перегаром.

— А тебе разве не положено всё уничтожить? — спросила Аэлин, её паучьи лапы нервно щёлкали.

— Уже пробовал. Скучно. — Он ткнул пальцем в трещину. — Даже эта дыра — она же моя! Я её создал, чтобы поглотить мир. А вы… — он махнул на Гаррика, доедающего пирог, — …залатали её звёздами, паутиной и тупыми шутками. И знаете что? Мне нравится!

Попытка №1: Стать «добрым».

Малгарат решил начать с малого — помочь Ангелу Ариэлю мыть посуду. Но его прикосновение превратило тарелки в голодных пиявок. Потом он попытался накормить железных червей Балрина — те запели гимны Тьмы.

— Может, просто посидишь? — предложил Жнец, вылавливая пиявок из супа.

— Не могу! — Малгарат развёл руками, и люстра взорвалась. — Я же олицетворение разрушения! Даже когда глажу кота, он взрывается!

Попытка №2: Уволиться.

— Я хочу сдать полномочия, — Малгарат сунул Альфредо свиток. — Вот печати, подписи, справка от драконьего терапевта…

— Неа, — Жнец бросил свиток в огонь. — Ты вписан в саму ткань реальности. Уволиться — значит уничтожить всё.

— И что мне делать?

— Принять себя, — сказала Аэлин, чиня паутину. — Но добавить щепотку… другого.

Попытка №3: Новый рецепт.

Малгарат залез в котелок Альфредо. Смешал:

Щепотку разрушения.Две слезы ангела (у Ариэля они всегда наготове).Звезду из мозаики Аэндора.Суп закипел радугой. Трещина в полу запела, а демоны, прибежавшие за боссом, застыли в ужасе:

— Вы… готовите?!

— Да! — Малгарат разлил суп по кружкам. — Это «Похлёбка Перерождения». Вкушайте и отпустите свои амбиции!

Демоны, попробовав, расплакались и стали садовниками.

Малгарат остался в таверне. Теперь он готовит «Пироги Апокалипсиса» (с изюмом и благими намерениями). Трещина зашита его старым плащом, а демоны сажают розы вокруг «Пьяного гоблина».

Гаррик иногда спрашивает:

— Не скучно без конца света?

— Конец света — это когда нет второго эля, — Малгарат задумчиво чистит картошку. — А он тут всегда есть.

P.S. Если в полночь сказать в трещину «Малгарат — лучший повар», он пришлёт вам печенье. Чёрное, с изюмом-глазами. Лучше не спрашивайте из чего.

Глава 35. Байка о том, как Белый Олень Луносвет принёс в таверну рассвет — и что выросло из его слез

«Байка о том, как Белый Олень Луносвет принёс в таверну рассвет — и что выросло из его слез»

— Слыхали, как звенит тишина перед рассветом? — в дверях «Пьяного гоблина» замерло существо. Не зверь, не дух — словно сама луна спустилась на землю, приняв облик оленя. Его шерсть переливалась серебром, рога были словно сплетены из звёздных ветвей, а копыта оставляли на полу следы, цветущие белыми лилиями. В глазах — бездонное небо, полное забытых созвездий.

Жнец Альфредо выронил половник в котелок, а Гаррик Одноглазый прикрыл здоровый глаз, будто яркость гостя резала зрение. Даже трещина в полу, зашитая плащом Малгарата, замерцала, словно узнавая родное.

— Я — Луносвет, — голос оленя прозвучал как шелест листвы под ветром. — Последний из Рода Хранителей. И я пришёл за тем, что украдено у земли.

Три ночи назад, в Сердце Дремучего Леса.

Луносвет помнил каждое дерево, каждый ручей, рождённый из слёз матери-земли. Но теперь лес умирал: реки чернели, корни гнили, а духи деревеньков молчали. Ветер принёс запах порчи — тот самый, что исходил из трещины в «Пьяном гоблине».

— Они выпили жизнь из корней, — шептала ему древняя ива, её кора покрылась язвами. — Найди источник. Или стань последним цветком на могиле мира.

След вёл к таверне, где пьяный смех заглушал стон земли.

— Ты ошибся адресом, — проворчал Малгарат, бывший Повелитель Бездны, чистя картошку ножом из тьмы. — Здесь нет природы. Только эль, глупости и…

— Здесь есть это, — Луносвет тронул рогом трещину. Из-под плаща Малгарата выползла струйка чёрного дыма. — Яд, который пожирает корни мира. Ты хранил его, даже не зная.

— Ой, — Малгарат почесал рог. — А я думал, это соус для барбекю.

Луносвет опустил голову, и между рогов возник светильник из хрустальной росы. Луч ударил в трещину, вытаскивая из неё его — тень с глазами как пустые колодцы и ртом, полным пепла.

— Стервятник Корней, — прошептал олень. — Ты век питался смертью лесов. Но это…

— Прогресс, — тень засмеялась, рассыпаясь на чёрных жуков. — Теперь я ем саму память земли. Скоро от ваших дубов останутся лишь сказки.

Гаррик выхватил кинжал, но жуки слились в щупальце, швырнув его в стену. Аэлин сплела паутину, но нити горели синим пламенем.

— Только чистота может его одолеть! — Луносвет поднял светильник, но его рога потускнели. Даже священный зверь не был готов к яду забвения.

— Нужна искра изначальной жизни, — Ангел Ариэль вытащил из-за пазухи перо. — Та, что горела в первом рассвете.

— Она погасла тысячелетия назад, — покачал головой звездочёт Аэндор.

— Нет, — Жнец Альфредо открыл котелок, где варился «Суп из последнего солнца». — Она здесь.

Он зачерпнул ложку бульона и плеснул в светильник Луносвета. Рога оленя вспыхнули, как сверхновая.

— Прости, — Луносвет пронзил светом Стервятника. — Ты тоже был частью баланса.

Трещина исчезла, оставив на полу рощу из хрустальных лилий. Луносвет, лишившийся одного рога, остался в таверне — как живой мост между миром людей и душой земли.

— Теперь ты будешь подливать эль? — спросил Гаррик, разглядывая хрустальные цветы.

— Нет, — олень тронул копытом пол, и из досок пророс виноград. — Я буду напоминать вам, что даже в самом тёмном углу можно вырастить свет.

P.S. Если в полночь попросить Луносвета, он покажет сны леса. А Малгарат теперь выращивает грибы на стене — чёрные, с золотыми крапинками. Говорят, они лечат похмелье. Но это неточно.

Глава 36. Байка о том, как Дева Битв Искра Железного Ветра нашла войну в тишине — и чем закончился её перерыв

«Байка о том, как Дева Битв Искра Железного Ветра нашла войну в тишине — и чем закончился её перерыв»

— Слыхали, как звенит меч, когда он хочет сражаться? — в таверну вошла она. Доспехи, покрытые шрамами как летопись побед, волосы, сплетённые в стальные косы, и глаза — два клинка, заточенных на битву. За спиной — секира с рунами «Покой лишь для мёртвых», а на поясе — десять ножей, каждый с именем поверженного короля. Гаррик Одноглазый прикрыл здоровый глаз, будто её взгляд резал даже тени. Жнец Альфредо фыркнул, подливая в котелок масло:

— Очередной герой? У нас тут уже трещина от напыщенных заявлений.

— Я — Искра Железный Ветер, — Дева Битв бросила на стол медальон с гербом, изъеденным кислотой. — И я не за славой. Я за… тишиной.

Месяц назад, на Равнине Костей.

Искра выиграла войну, которой не было конца. Её клинки сломали армии, её имя сеяло ужас. Но когда пал последний враг, меч в её руке зарыдал.

— Скучно, — сказал клинок, исторгая ржавчину. — Нет достойных. Нет цели.

Искра бросила оружие в реку, но оно вернулось, обвитое щупальцами из тьмы. Тогда она услышала шёпот: «Трещина в “Пьяном гоблине”… там ждут битвы, что заставят тебя вспомнить страх».

— Твоя трещина, — Искра ткнула секирой в пол, и плащ Малгарата, прикрывавший дыру, вспыхнул. — Из неё пахнет настоящей войной. Не той, что ради тронов… а той, что ради выживания.

— Это не трещина, — Ангел Ариэль поднял голову от мытья посуды. — Это шрам. И он болит.

— Шрамы — лучшие учителя, — Искра вытащила нож, и лезвие завыло, как голодный зверь. — Покажите мне, чему учит ваш.

Трещина раскрылась, выпустив Их — солдат из тьмы. Не людей, не демонов. Существ без лиц, но с оружием, повторяющим формы страхов каждого, кто смотрел.

— Моя! — взревела Искра, рубя секирой. Но клинок проходил сквозь тени, как сквозь дым.

— Они питаются жаждой боя, — звездочёт Аэндор крикнул, прячась за стойкой. — Чем больше сражаешься, тем сильнее они!

— Идеально! — Дева Битв рассмеялась, выхватывая второй клинок.

Тени приняли её облик. Искра против Искры. Удары секир рождали искры, плавившие каменный пол. Гаррик и Альфредо тушили пожары элем, а Аэлин плела паутину, пытаясь связать тени.

— Ты — пустота в доспехах! — кричала тень, копируя каждый её удар. — Ты сражаешься, потому что не умеешь ничего другого!

Искра остановилась. Меч выпал из её рук.

— Может, и так… — она подняла голову. — Но сегодня я выбираю за кого сражаться.

Она ударила не в тень, а в трещину. Пол затрясся, и тьма, крича, утянула копию обратно.

Трещина закрылась, оставив лишь шрам на полу. Искра сидела у камина, чистя клинок, который теперь молчал.

— Зачем ты остаёшься? — спросил Гаррик, подливая ей эля.

— Чтобы научиться не биться, — она ткнула ножом в стол, где осталась зарубка. — Ну, или найти кого-то, кто ударит сильнее.

Малгарат, проходя мимо, бросил ей картошку:

— Поможешь резать? Это тоже битва. Скучная, но честная.

P.S. Теперь, если клинок Искры звенит ночью, Гарзул бьёт по нему сковородой. А трещина, говорят, иногда шепчет: «Вернись…». Но Искра лишь смеётся и точит ножи.

Глава 37. Байка о том, как Флер Де Лис зацвела в аду — и что выросло из её колючек

«Байка о том, как Флер Де Лис зацвела в аду — и что выросло из её колючек»

— Слыхали, как пахнет роза, когда ей стыдно? — в таверну влетела она. Ростом с гоблина, в платье из лепестков, выкрашенных в ядовито-розовый, с волосами, заплетёнными в шипы. За спиной — крылья, похожие на листья лопуха, но с дырами, словно их жевали моль и цинизм.

Жнец Альфредо приподнял крышку котла, выпустив пар, который закрутился в романтичные (но слегка токсичные) сердечки. Гаррик Одноглазый крякнул:

— О, нет. Только не ещё одна «прекрасная» катастрофа.

— Я — Флер Де Лис, — фея уселась на стойку, и из-под её крыльев посыпалась пыльца, от которой железные черви Балрина чихнули синхронно. — И я не просить, а требовать буду. Верните мои розы!

Неделю назад, в Садах Вечного Цветения.

Флер ухаживала за розами, чей аромат мог усмирить дракона. Но однажды бутоны стали чернеть, распускаясь в форме черепов. Корни цветов вели к трещине в земле — той самой, что зияла теперь в полу «Пьяного гоблина».

— Твои розы пьют мою тоску, — шепнула трещина, когда Флер приблизилась. — Им нравится.

Фея вырвала цветок, но тот впился шипами в ладонь, наполнив её видениями: пьяные сны таверны, страх Гаррика, гнев Малгарата… и бесконечный голод трещины.

— Если я не верну их, сады погибнут. Но если верну… — она посмотрела на почерневшие лепестки. — Они могут убить вас всех.

— Ваша трещина — мусорка эмоций, — Флер ткнула шипом в залатанный плащ Малгарата. — Мои розы нажрались вашего страха, злости и… этого вашего «эля». Теперь они хотят больше.

— Отлично! — Жнец Альфредо достал ложку с дырочками. — Могу добавить их в «Компот из ночных кошмаров». Клиенты обожают галлюцинации!

— Они съедят ваши души! — фея замахнулась розой, но та вырвалась и вцепилась в бочку с элем. Дерево начало гнить.

Розы выросли из трещины, обвивая столы, как змеи. Их шипы сочились чёрным нектаром, а лепестки шептали: «Страх… дайте нам ваш страх…»

— Мой страх? — Гаррик выхватил кинжал. — Я его давно променял на эль!

Флер взмахнула крыльями, и пыльца покрыла цветы, но те лишь расцвели пуще. Луносвет, Белый Олень, тронул копытом пол — хрустальные лилии взошли, сплетаясь с розами в странный симбиоз.

— Нужен яд сильнее их жажды, — прошипел Малгарат, роясь в своих грибах. — Но у меня только грибное рагу…

— Нет! — Флер сорвала с шеи кулон — семя Первоцвета, способное переродить любой яд. — Это убьёт и цветы, и меня.

Она бросила семя в трещину. Корни роз содрогнулись, втягиваясь обратно. Цветы бледнели, лепестки осыпались алмазной пылью.

— Почему? — прошептала Флер, падая на колени. — Они были моими детьми…

— Потому что иногда красота должна умереть, — Луносвет коснулся её плеча рогом. — Чтобы родилось что-то новое.

Трещина зацвела хрупкими сиреневыми колокольчиками, нейтрализующими тьму. Флер осталась в таверне, выращивая на подоконниках «розы» из грибов Малгарата и паутины Аэлин.

Альфредо добавил в меню «Чай из алмазной пыли» (предупреждение: вызывает желание писать стихи). Гаррик, попробовав, сочинил балладу о «фее, которая любила слишком сильно».

P.S. Если ночью приложить ухо к трещине, можно услышать, как розы шепчут: «Извини…». Но это, конечно, просто ветер. Или нет.

Глава 38. Байка о том, как король Лиодор Пяти Корон променял трон на лопату — и что расцвело вместо империи

«Байка о том, как король Лиодор Пяти Корон променял трон на лопату — и что расцвело вместо империи»

— Слыхали, как пахнет власть, когда её закапывают в землю? — старый садовник в потёртом плаще, с руками, испачканными в глине, поднял голову от грядки. Его корона, забытая под кустом роз, ржавела под дождём, а вместо скипетра он сжимал лопату с гравировкой: «Верность — лишь почве».

В таверне «Пьяный гоблин» притихли. Даже Жнец Альфредо перестал мешать «Суп из королевских иллюзий», а Гаррик Одноглазый вытер единственный глаз, будто не веря, что перед ним — легендарный Лиодор, чьё имя когда-то заставляло трепетать континенты.

— Ваше Величество… — начал звездочёт Аэндор, но садовник прервал его, ткнув лопатой в пол:

— Величество — у сорняков. Я — Лиодор Землерой. И моё королевство теперь вот… — он высыпал на стол горсть семян, которые замерцали, как крошечные звёзды.

Год назад, в Тронном зале Араниса.

Король Лиодор сидел на мраморном троне, усыпанном алмазами побед, и слушал доклады: война на севере, голод на юге, заговоры при дворе. Воздух пропитался запахом крови и лести.

— Довольно! — он вскинул руку, и советники замолчали. — Я ухожу.

— Куда, Ваше Величество? — прошепелявил канцлер.

— Туда, где тишина не продаётся.

Он снял корону, оставив её на троне, и вышел в сад. Там, среди увядающих роз, его ждал Он — старик в плаще из мха, с лицом, как треснувший глиняный горшок.

— Хочешь, чтобы твои цветы цвели вечно? — старик протянул горсть земли, из которой пробивался росток с лепестками цвета рассвета. — Отдай мне королевство.

— Зачем тебе оно? — Лиодор коснулся ростка, и в пальцах вспыхнуло тепло.

— Чтобы дать ему то, чего ты не смог: порядок. А ты получишь сад, где каждое семя станет шедевром.

Король подписал договор кровью вместо чернил. Наутро замок опустел. Советники, солдаты, даже придворные шуты исчезли, будто их стёрли из реальности. Лиодор вышел в сад — розы цвели ядовитой красотой, реки текли мёдом, а деревья плодоносили драгоценными камнями. Но старик-садовник исчез, оставив лишь лопату и записку: «Королевство в обмен на вечность. Не благодари».

— Я искал тех, кто поймёт, — Лиодор развязал мешок, из которого посыпались семена-звёзды. — Ваша трещина… она похожа на ту, что осталась от моего трона. Через неё ушло королевство.

— И что выросло вместо него? — спросила Аэлин, разглядывая семена.

— Это, — он бросил семя в трещину. Из неё вырвался росток, превратившийся в дерево с листьями-зеркалами. В каждом — лица бывших подданных: они смеялись, не зная войн.

Старик-садовник оказался древним духом земли. Он превратил королевство в сад — идеальный, но безвольный. Люди стали цветами, генералы — терновником, охраняющим розарий.

— Они счастливы? — спросил Гаррик, глядя в зеркальные листья.

— Счастье — не их выбор, — Лиодор вздохнул. — Но они не страдают. А я… — он тронул розу, которая расцвела алмазными шипами. — Я научился слушать тишину.

Лиодор остался в таверне, разбив сад на крыше. Его цветы лечат похмелье, а розы из шипов вяжут носки для железных червей. Трещина, заросшая волшебным плющом, теперь пахнет жасмином.

А в бывшем королевстве Аранис, как шепчут торговцы, вместо замка стоит Древо Желаний. Если крикнуть ему: «Свобода!», оно осыплет вас лепестками… и забудет назавтра.

P.S. Малгарат пытается скрестить алмазные розы с грибами. Получается мерзко, но вкусно. А Гаррик иногда срывает зеркальный лист и спрашивает: «Кто тут самый красивый?». Лист молчит. Но Гаррик уверен, что это из скромности.

Глава 39. Байка о том, как картограф Элион Чернильная Тень нарисовал путь в Нигде — и что нашел на краю карты

Байка о том, как картограф Элион Чернильная Тень нарисовал путь в Нигде — и что нашел на краю карты

--- Знаете ли вы, что самые опасные дороги ведут не в ад, а в белые пятна на карте? — в углу таверны поднялся худощавый человек в плаще, вышитом серебряными нитями мерцающих созвездий. Его пальцы, испачканные чёрными чернилами, сжимали свиток, испещрённый линиями, которые пульсировали, словно жилы. Глаза, скрытые за очками с синими стёклами, светились холодным светом, как два заблудившихся огонька.

Жнец Альфредо перестал мешать «Суп из потерянных троп», а Гаррик Одноглазый прищурился:

— Опять чародей? Или географ-неудачник?

— Картограф, — поправил незнакомец, разворачивая свиток. На пергаменте танцевали контуры гор, рек и городов, которых не существовало. — Элион Чернильная Тень. И я пришёл не за славой, а чтобы стерёть одну карту… пока она не стёрла нас всех.

Год назад, в Архивах Безмолвных Чернил.

Моя работа была простой: зарисовывать границы новых земель, отмечать тропы, предупреждать о пропастях. Но однажды мне принесли свиток, найденный в гробнице древнего короля-чародея. На нём была изображена Пустота — белое пятно, окружённое горами без вершин и реками без русла. Надпись гласила: «Здесь обитает То, Что Ждёт».

— Сожги это, — сказал мне хранитель архивов, старик с руками, покрытыми шрамами от бумажных порезов. — Такие карты рисуют сами себя.

Но я ослушался. Ночью линии начали двигаться. Пустота росла, пожирая края свитка, а из белого пятна выползли слова, которых я не писал: «Найди меня».

Я взял кисть и чернила, смешанные с собственной кровью, и обвёл контур Пустоты. В тот же миг комната исчезла. Я стоял среди бескрайнего белого пространства, где небо сливалось с землёй, а из ниоткуда звучал голос:

— Ты нарисовал дверь. Теперь открой её.

Спустя месяцы скитаний по мирам, которых нет.

Я бродил по городам из теней, где жители шептали моё имя, ещё не зная его. Пересёк реку, чьи волны были сотканы из вопросов без ответов. Встретил существо, похожее на гору с глазами — оно сказало, что я уже мёртв, ведь моя карта поглотила мою судьбу.

Но я нашёл выход — вернулся через трещину в реальность, которую ваша таверна так ловко залатала. — Элион указал на пол, где звёздная мозаика Аэндора мерцала чуть ярче. — Пустота идёт за мной. Она хочет, чтобы я закончил карту… и выпустил То, Что Ждёт.

— И что это за «То»? — спросила Аэлин, её паучьи лапы сплели нить над свитком.

— Не знаю. Но если оно войдет в наш мир, карты станут реальностью, а реальность — черновиком, — Элион вытер чернила со лба. — Вчера я нарисовал смерть воробья на крыше. Он упал замертво.

Ночью трещина зашевелилась.

Из звёздной мозаики выползли белые щупальца. Пол таверны превратился в пергамент, а стены покрылись надписями: «Здесь был Гаррик», «Здесь Аэлин потеряла надежду». Пустота тянулась к свитку Элиона, жадно шепча:

— Дорисуй меня.

— Нет! — картограф разорвал свиток, но линии тут же восстановились. Тогда он окунул кисть в котёл Альфредо, где варился «Бульон из глупых решений», и начертал на полу: «Здесь ничего нет».

Пустота взвыла. Звёзды на полу вспыхнули, сжигая белизну, а свиток Элиона рассыпался в пепел.

— Ты уничтожил карту… но и себя тоже, — Ангел Ариэль поднял обгоревший уголёк — всё, что осталось от чернил.

— Лучше я, чем весь мир, — Элион снял очки, его глаза теперь были пусты, как недорисованные земли. — Но картографы никогда не умирают. Мы просто становимся… легендой на полях.

Наутро Элиона не нашли. Но на столе осталась карта «Пьяного гоблина» — с идеальными линиями, где даже трещина была обозначена как «Место, где заканчиваются дороги».

А в углу таверны иногда видят силуэт с кистью — он рисует в воздухе города, которые тут же исчезают. Гарзул говорит, что это игра теней. Но тени не пахнут чернилами и тоской…

P.S. Если развернуть карту Элиона и сказать: «Я заблудился», чернила укажут путь домой. Но не удивляйтесь, если дорога приведёт вас туда, где вас ещё нет.

Глава 40. Байка о том, как Создатель Мечты Веритис сплел сон из тишины — и что проснулось вместо него

Байка о том, как Создатель Мечты Веритис сплел сон из тишины — и что проснулось вместо него

Слыхали ли вы, как рождается сон? — голос прозвучал так тихо, что его едва отличили от скрипа половиц. В углу таверны «Пьяный гоблин» стоял человек в плаще, сотканном из тумана и лунных бликов. Его лицо менялось с каждым шагом: то юноша с глазами цвета заката, то старуха с морщинами-ручьями, то ребёнок, держащий в руке светлячка. На ладони у него лежал кристалл, внутри которого мерцали тысячи крошечных снов.

Жнец Альфредо прищурился, а Малгарат, помешивая «Чай из забытых обещаний», проворчал:

— Опять сновидцы? Морфей уже надоел своими кошмарами.

— Я не сноходец, — ответил незнакомец, и его голос зазвучал одновременно как шепот и эхо. — Я — Веритис. Тот, кто вплетает мечты в ткань реальности. А сегодня… я пришёл забрать то, что у вас украли.

Год назад, в Саду Спящих Лотосов.

Веритис не создавал кошмары. Он ткал светлые сны: о первом поцелуе, о полётах над облаками, о домах, где всегда ждут. Его кристалл собирал капли надежды, чтобы люди просыпались с улыбкой. Но однажды он заметил — сны стали пустыми. Люди забывали их на рассвете, а в кристалле оставались лишь блёклые осколки.

— Они больше не верят, — сказала ему богиня-паук, прядущая нити судьбы. — Реальность съела их мечты.

Веритис спустился в мир смертных. В таверне «Пьяный гоблин» он нашёл источник беды — трещину, из которой сочился Серый Туман, пожиратель грёз. Туман превращал сны в прах, оставляя лишь усталость.

— Это не просто разлом, — объяснил Веритис, показывая на пол. — Здесь живёт Тот, Кто Не Спит. Существо, рождённое из страха забыть свои желания.

Ночью таверна погрузилась в сон.

Даже Гаррик Одноглазый, вечный скептик, заснул, упёршись лбом в стол. Веритис коснулся кристалла, и стены «Пьяного гоблина» растворились, сменившись лабиринтом из воспоминаний. В центре сидело существо — бесформенное, как клубок пепла, с глазами-дырами, в которых мерцали чужие несбывшиеся мечты.

— Зачем ты пришёл? — прошипело существо, и пол затрещал. — Здесь нет места для твоих сказок.

— Я верну то, что ты украл, — Веритис поднял кристалл. Из него вырвались сны: девочка, танцующая под дождём; старик, запускающий корабль в бутылке; солдат, бросающий оружие, чтобы обнять ребёнка.

— Напрасная трата! — Туман поглотил образы, но они не исчезли — засветились внутри него, как звёзды в грозовой туче. — Мечты не спасут их!

— Мечты — это якоря, — Веритис шагнул вперёд, и его плащ рассыпался на мотыльков. — Они не дают людям утонуть в твоей пустоте.

Существо взревело, но кристалл Веритиса вспыхнул. Сны, поглощённые Туманом, ожили. Девочка засмеялась, и пепел существа начал осыпаться. Старик запустил корабль — и волна света смыла тьму.

— Ты проиграл, — прошептал Веритис, но голос его дрогнул. Кристалл треснул, а сам он начал растворяться, как утренний туман.

Наутро в таверне нашли лишь:

Кусок кристалла, светящийся в темноте.Истлевшую карту с надписью: «Мечты нельзя уничтожить. Их можно только… забыть».

С тех пор, если кто-то в «Пьяном гоблине» засыпает с кристаллом в руке, он видит его — Веритиса, бродящего по лабиринтам чужих грёз. Он не создаёт сны. Он напоминает, что они всё ещё живы.

А Серый Туман иногда шевелится в трещине, но его тут же гонят прочь смех Гаррика, звон кружек и песни Элиндор. Ведь именно из таких мелочей и рождаются новые мечты…

P.S. Если выпить «Эль лунного света» и приложить ухо к кристаллу, можно услышать шепот: «Мечтай громче. Я всё ещё слушаю». Но это, разумеется, просто ветер. Или нет.

Глава 41. Байка о том, как лунный скульптор Илтариан вырезал сердце ночи — и что забилось в пустоте

Байка о том, как лунный скульптор Илтариан вырезал сердце ночи — и что забилось в пустоте

--- Видали ли вы, как луна плачет? — голос раздался из угла, где тени были гуще обычного. В таверну вошёл высокий мужчина в плаще, сотканном из лунной пыли, с лицом, наполовину скрытым под серебряной маской. Его руки, обмотанные бинтами из чёрного шёлка, сжимали резцы, которые светились, как осколки звёзд. За спиной у него висел мешок, из которого сыпались крошечные каменные осколки, мерцающие холодным светом.

Гаррик Одноглазый приподнял повязку, разглядывая гостя, а Жнец Альфредо, не отрываясь от котла с «Супом из лунных грибов», бросил:

— Опять кто-то про луну? У нас тут уже Змей, феи и олени.

— Я не из их числа, — ответил незнакомец, снимая маску. Под ней не было лица — лишь зеркальная гладь, отражающая полную луну. — Я — Илтариан. Тот, кто вырезает из ночи то, чего не может быть. И сегодня… я пришёл вернуть долг.

Сто лет назад, в Мраморных Садах Селины.

Илтариан был учеником богини-луны. Она научила его лепить из мрамора звёзды, вырезать из тени города и вдыхать жизнь в холодный камень. Но однажды он ослушался её, создав Сердце Ночи — статую из чёрного лунного камня, которая могла менять фазы луны по своей воле.

— Ты подарил ночи пульс, — сказала богиня, и её голос затрепетал. — Но сердце без тела — это опасность.

Она была права. Сердце Ночи начало биться в такт страхам смертных. Луна росла и таяла, как раненая птица, а из теней выползали существа, рождённые от её непостоянства. Богиня приказала уничтожить статую, но Илтариан спрятал её в самом надёжном месте — в своей груди.

— Ты стал её сосудом, — прошептала богиня, изгоняя его из садов. — И теперь будешь вечно искать, как остановить то, что запустил.

Спустя века скитаний.

Илтариан пришёл в «Пьяный гоблин», следуя за шёпотом Сердца. Оно билось в такт трещине в полу, словно зная, что здесь есть дверь в иные миры.

— Твоё Сердце Ночи… оно хочет сбежать, — сказала Аэлин, её паучьи лапы дрожали, чувствуя древнюю магию. — Сквозь эту трещину.

— Нет, — Илтариан приложил руку к груди, и под кожей засветились чёрные прожилки. — Оно хочет переродиться. И для этого ему нужна луна… ваша луна.

Ночью трещина раскрылась, поглотив свет камина. Из неё выползли Дети Непостоянства — твари с телами из лунного песка и клыками из затмений. Они не атаковали. Они пели. Их голоса заставляли луну за окном дрожать, как лист на ветру.

— Они меняют её форму! — закричал звездочёт Аэндор, указывая в окно. Луна сжалась в серп, будто кто-то вырезал из неё кусок.

Илтариан вытащил резцы и подошёл к трещине:

— Я создал тебя, чтобы ночь была живой. Но ты стала раной.

Он вонзил инструменты в собственную грудь. Вместо крови хлынул свет, а из разлома вырвалось Сердце Ночи — чёрный кристалл, пульсирующий как орган. Дети Непостоянства бросились к нему, но Илтариан разбил Сердце резцом.

— Иногда, чтобы спасти мечту, нужно разбить её, — прошептал он.

Осколки Сердца рассыпались в трещину, и та захлопнулась с грохотом. Луна за окном вернулась в норму, а Илтариан… исчез. На полу осталась лишь его маска, в которой отражалась теперь две луны — одна настоящая, другая из далёкого мира, где ночь всё ещё жива.

P.S. Если в полнолуние приложить ухо к маске Илтариана, можно услышать стук. Не сердца — резца, высекающего новые звёзды. А Малгарат утверждает, что из трещины иногда доносится смех. Но это, конечно, просто игра эха.

Глава 42. Байка о том, как гоблин Грикки Зубчатый склеил разбитое время — и что натикало вместо вечности

Байка о том, как гоблин Грикки Зубчатый склеил разбитое время — и что натикало вместо вечности

— Слыхали, как тикают часы в пустоте? — из-за стойки вылез коренастый гоблин в очках с треснутыми стёклами. Его руки были исцарапаны шестерёнками, а в волосах застряла пружинка, которая то и дело позвякивала. На шее болтались десятки карманных часов, и каждый показывал разное время: одни спешили, другие отставали, а третьи вовсе шли назад.

Гаррик Одноглазый фыркнул, указывая на свои солнечные часы, нарисованные мелом на столе:

— Часовщик? У нас тут даже время пьянеет.

— Не часовщик. Временной слесарь, — поправил гоблин, доставая из сумки инструмент, похожий на ключ от вечности. — Грикки Зубчатый. И ваш «Пьяный гоблин» скоро взорвётся, если не починить это.

Он ткнул пальцем в трещину в полу. Но вместо привычного дыма из неё сочился… песок. Не золотой, не чёрный — прозрачный, как слёзы.

Год назад, в Подземных Часовых Мастерских.

Грикки чинил часы для мёртвых. Не те, что отсчитывают секунды, а те, что хранят последние мгновения жизни. Однажды ему принесли часы с разбитым стеклом. Внутри застыла стрелка на отметке «3:47» — час, когда его друг, гном Брик, погиб в шахте.

— Можешь перемотать? — попросила вдова Брика, и её голос дрожал, как пружина. — Хочу услышать, как он в последний раз смеялся.

Грикки попытался. Он собрал механизм заново, но вместо смеха из часов полился ржавый скрежет. Вдова заплакала, а гоблин понял: время нельзя переписать, только обмануть.

Он украл Сердце Хроноса — кристалл, дающий власть над временем. Но когда он вставил его в часы Брика, мастерские взорвались. Песок времени затопил тоннели, а Грикки оказался в «Пьяном гоблине», где трещина во времени пожирала прошлое и будущее.

— Ты разорвал паутину Аэлин! — Лираэль указала на порванные нити над трещиной. — Теперь песок высасывает воспоминания.

Грикки кивнул, доставая из кармана часы Брика. Стрелки крутились бешено, словно пытались сбежать.

— Надо заменить Сердце Хроноса. Но для этого нужен… доброволец.

Ночью таверна замерла.

Песок из трещины поднялся в воздухе, образуя вихрь из чужих жизней: здесь Гаррик вновь терял глаз, Аэлин видела смерть сестры, а Малгарат вспоминал, как впервые сжёг мир.

— Время — не цепь, а паутина! — Грикки залез на стол, прикручивая к груди Сердце Хроноса. — Если порвалась одна нить, рвутся все.

Он прыгнул в вихрь. Песок впился в его кожу, превращая тело в шестерёнки и пружины. Стрелки часов Брика замерли на «3:47», и вихрь схлопнулся.

Наутро нашли:

— Трещину, забитую обломками часов.

— Карманные часы Грикки, показывающие одно и то же время: «Сейчас».

С тех пор, если в «Пьяном гоблине» кто-то произносит «мне не хватает времени», часы на стене начинают тикать громче. А Грикки иногда видят в углу — он чинит воздух старым ключом, бормоча:

— Время не лечат. К нему прислушиваются…

P.S. Если завести часы Грикки и приложить к уху, можно услышать смех гнома Брика. Но лучше не спрашивать, какой ценой это далось.

Глава 43. Байка о том, как картограф Торин Чернильная Тень нарисовал путь в Нигде — и что нашёл на краю карты

Глава 43. Байка о том, как картограф Торин Чернильная Тень нарисовал путь в Нигде — и что нашёл на краю карты

--- Видали когда-нибудь карту, которая рисует сама себя? — в таверну вошёл он, завернутый в плащ, сшитый из старых пергаментов. Его руки были исчерчены линиями, словно дороги, а в глазах мерцали звёзды, как на забытых схемах созвездий. За спиной болталась трубка с чернилами, которые пахли дымом и тайнами.

Жнец Альфредо прищурился, уловив запах чего-то древнего. Гаррик Одноглазый потянулся к кружке, но замер, заметив, что чернила на руках незнакомца шевелились, как живые.

— Я — Торин Чернильная Тень, — картограф швырнул на стол свиток, который развернулся сам, показывая ландшафты, которых не было ни в одном мире. — И я ищу место, которого нет. Но оно ведёт сюда.

Две недели назад, в Архивах Исчезнувших Земель.

Торин изучал карты, написанные кровью драконов и чернилами из слёз богов. Все они указывали на одно — Трещину, портал, который соединял все миры, как узел на полотне судьбы. Но ни одна карта не показывала, где он находится. Пока Торин не нашёл обгоревший фрагмент пергамента с подписью: «Для тех, кто осмелится ступить в Нигде».

— Это не карта, — сказал ему страж архивов, чьи глаза были зашиты нитями времени. — Это ловушка. Там, куда она ведёт, нет возврата.

Но Торин был упрям. Он смешал свои чернила с пылью павших звёзд и нарисовал недостающие части. Карта ожила, протянув нить к таверне «Пьяный гоблин».

— Ваша трещина — не конец, — Торин ткнул пальцем в пол, где плащ Малгарата всё ещё прикрывал шов. — Это начало. Врата в Нигде, где стираются все пути. И кто-то... или что-то... зовёт меня туда.

— Опять апокалипсис? — вздохнул Гаррик, поправляя повязку. — Может, сначала выпьем?

Картограф достал кисть и провёл ею по воздуху. Чернила повисли в форме ландшафта: горы из теней, реки, текущие вверх, и город на горизонте, чьи башни были сложены из вопросов.

— Нигде — это место, которое забыли даже боги. Но если оно существует, то там есть ответы. Почему трещины открываются? Кто их создал? И... — он посмотрел на Аэлин, чья паутина дрожала, — ...что случится, если они закроются навсегда?

Ночью Торин развернул карту над трещиной. Чернила потекли вниз, растворяя плащ Малгарата и открывая портал в пустоту. Из него вышли Путники — существа без лиц, в плащах из пыли. Их голоса звучали как шелест страниц:

— Ты опоздал, Картограф. Нигде уже здесь.

— Что вы такое? — спросила Лираэль, натягивая лук.

— Мы — Тени Дорог. Те, кого стёрли с карт. И мы вернём своё.

Путники протянули руки, и стены таверны поплыли. Пол стал картой, а гости — метками на ней. Гаррик увидел себя линией, оборванной у края пергамента. Аэлин — паутиной, застрявшей между мирами.

— Перестань! — Торин окунул кисть в чернила и нарисовал меч. Лезвие из ночи разрезало Путников, но те собирались вновь, как рассыпанные буквы.

— Они бессмертны! — крикнул Малгарат, швыряя в них чан с супом. Путники зашипели, но их плащи впитали бульон, став сильнее.

— Нужно стереть их с карты, — Торин вырвал страницу из свитка и швырнул в портал. — Но для этого мне придётся войти в Нигде.

— Тогда мы идём вместе, — Аэлин сплела нить из паутины, привязав её к запястью картографа. — Нас не сотрёшь так легко.

Они шагнули в портал. Нигде оказалось библиотекой, где вместо книг стояли звёзды, а полки уходили в бесконечность. В центре сидел Смотритель — существо с телом из карт и лицом, меняющимся как ландшафт.

— Ты нарисовал путь, Картограф, — сказал Смотритель. — Теперь стань его ценой.

— Нет, — Торин тронул чернильницу. — Я нарисую новый путь.

Он разбрызгал чернила, и Нигде затрещало. Путники рассыпались в пыль, а Смотритель засмеялся:

— Ты заменил одну тайну другой. Что будет, когда чернила высохнут?

— Тогда кто-то нарисует новую карту, — Торин вывел в воздухе дверь, и они вышли обратно в таверну.

Трещина исчезла, оставив на полу лишь пятно в форме звёзды. Торин свернул карту, но чернила на ней всё ещё текли, показывая новые дороги.

— Куда теперь? — спросил Гаррик, допивая эль.

— Туда, где есть вопросы, — улыбнулся картограф. — А ответы... они всегда где-то рядом.

P.S. Если приложить ухо к полу «Пьяного гоблина», можно услышать, как чернила Торина шепчут: «Следующая история — за поворотом». Но Гарзул говорит, что это просто скрип бочки. Хотя бочка уже неделю молчит.