Байки отца Феофания

Глава 1

Байки отца Феофания

Сидя за столом в корчме, поп неспешно отхлёбывает из кружки, его глаза блестят то ли от хмеля, то ли от далёких воспоминаний. "Вот вы, молодёжь," — начинает он, обращаясь к слушателям, — "всё думаете, что мир прост и понятен. Ан нет! Есть такие уголки, такие ночи, что волосы дыбом встают. Вот послушайте, что мне ещё старые люди сказывали, а им, глядишь, их деды..."

Было это, говорит, глубокой ночью, когда мужичок Семён, возвращаясь с заработков, забрёл в такую глушь, что сам чёрт ногу сломит. Тьма стояла кромешная, хоть глаз выколи, а кругом волки голодные воют, так что мороз по коже. Дорога-то, она и была, да сплыла, Семён уж совсем отчаялся, думал, что конец ему тут и придёт. Но вдруг, вдали, словно уголёк тлеющий, вспыхнул огонёк. Слабый такой, едва заметный, но для Семёна он стал путеводной звездой.

"Побежал он туда, окаянный, что есть духу," — поп отхлёбывает ещё глоток, — "и чем ближе, тем яснее видит: стоит посреди леса корчма старая, кривая, будто сама из нечисти состроена. А над дверью вывеска, страшная такая, слова на ней пляшут, словно сами живые: 'Кабачок у Чёрта'. Обрадовался Семён-то, подумал: 'Слава Тебе, Господи, хоть не помру тут с голоду и холоду!' Неведомо ему было, что не Господь его туда привёл, а кое-кто иной..."

Да только не простая это была корчма, дети мои. Это было место, где собирались те, кого на свет Божий не призовёшь, те, кто в темноте творит свои дела.

"Зашёл он, значит, в эту обитель греха," — поп понижает голос, — "и чуть не рухнул от увиденного. Шум, гам, хохот безумный, а вокруг... кого там только не было!"

* Упыри бледные, с глазами, что у дохлой рыбы, тянули из кружек что-то чёрное, густое.

* Черти мелкие да злющие, с хвостиками да рожками, толкались, ругались, звенели медными монетками.

* Ведьмы с колдунами, старые и молодые, хитро щурились, карты раскладывали, будущее предсказывали – да только кому? Себе ли, друг другу ли?

* Оборотни сидели, вроде как люди, но глаза у них голодные, звериные, и видно, что вот-вот шерсть полезет.

* А за всем этим бедламом, на высоком стуле, сам Хозяин сидит. Глаза у него – угли горящие, усмешка такая, что нутро холодеет. Да, это был сам Чёрт!

"И вот, представляете," — поп вздыхает, — "Семён-то, отчаянный, несмотря на весь этот кошмар, подошёл к стойке. Голод не тётка, а страх ещё и покрепче!"

"Мне бы чего-нибудь пожевать да выпить, Хозяин!" — пробормотал он.

Чёрт на него так глянул, что Семён чуть не окаменел. "Накормлю, напою и развлеку, мужичок," — говорит, — "да только заплатишь мне не златом, а тем, что у тебя самое ценное – душой своей."

И ведь согласился, окаянный! Так замёрз и так оголодал, что разум помутился. Думал, обманет как-нибудь, али выкрутится.

Ночь прошла, как в тумане. Семён ел невиданные яства, пил такое, что язык щипало, и танцевал с нечистью под дикие мотивы. Всё забыл, обо всём на свете.

А на рассвете, когда петухи ещё не пели, Чёрт, улыбаясь во весь свой беззубый рот, стукнул по стойке: "Время платить по счетам, Семён. Душа твоя теперь моя!**" И тут-то мужик очнулся. Да поздно было.

"И что вы думаете?" — поп смотрит на слушателей. — "Отпустил его Чёрт. Но только не было в нём больше Семёна. Пустая оболочка ходила по земле."

- Душа его опустела, как старый колодец, а сердце заледенело.

- Он больше не знал ни радости детского смеха, ни горечи потерь, ни ласки любимой жены.

- Жизнь его стала бессмысленной, он бродил тенью, и нигде ему не было покоя.

- А иногда, в самые тёмные часы, он чувствовал присутствие Хозяина, слышал его смех, напоминающий о той роковой ночи.

- Так и сгинул Семён, неупокоенный и вечно скитающийся, став живым уроком всем, кто ищет спасения в тёмных местах. "Так что, детушки, берегите свои души," — заключает поп, тяжело вздыхая и осушая кружку.

"Да это что! Я сам чертей видел! С перепою, что ли?" — заржали хмельные гости, толкая друг друга в бок.

"Прокляну и предам анафеме, нерадивый отрок!" — вскинулся поп, стукнув кружкой по столу так, что пиво расплескалось. — "Истина говорю вам! Вы что же, думаете, я тут байки травлю? Сам, своими глазами грешными видел, как нечистая сила по земле ходит! Вот и вы мне не верите? А когда сам Господь накажет, тогда запоёте по-другому!"

Поп вытер бороду рукавом и, успокоившись лишь чуть-чуть, продолжил, уже не столько для слушателей, сколько для себя, утверждая свою правду:

"Было это, значит, — опять же ночью, — ехал я с купеческим караваном с великой куплей. Товар важный везли, дорогой. Деньги, сами понимаете, немалые. И вот, посреди чистого поля, где ни деревца, ни кустика, вдруг возьми да сломайся телега! Ось треснула, колесо отвалилось. Купец аж заголосил, а что толку? Темень непроглядная, хоть глаз выколи, только звезды на небе, да и те еле светят сквозь тучи. Мороз по коже, сердце стучит, как ненормальное. И тут... тут-то всё и началось!"

Поп сделал паузу, обвёл присутствующих тяжелым взглядом.

"Из леса, что чуть поодаль чернел, — вдруг выходят двое. Высокие такие, худющие, будто палки. Шапки на глаза все смяты, лица не разглядеть, только два огонька в прорезях светятся, как угольки. Одежда на них — лохмотья, а руки... руки длинные, жилистые, с когтями. И смех у них такой... как будто ржавые гвозди по железу скребут! Не люди это были, нет! Черти, говорю вам! Чистокровные, отродья адские!"

"Сперва они принялись за купца," — поп сглотнул, вспоминая ужас той ночи.

: Сначала они накинулись на его тюки с товаром. Разрывали мешки, рассыпали ценные ткани по грязи, топтали ногами. Купец метался, пытаясь защитить своё добро, но тщетно. Черти хохотали, а один из них вдруг схватил купца за бороду и давай катать его по земле, как мешок.

Затем они принялись нашёптывать ему всякие гадости на ухо: "Продал душу за гроши! Грешил! Обманывал!" Купец бледнел, трясся, кричал, но черти только сильнее напирали, его терзая.

Они толкали его, щипали, плевались в лицо. Один из них даже попытался нахлобучить ему на голову сломанное колесо от телеги, приговаривая: "Будешь знать, как на ночь глядя с барышами ехать!"

"А потом и до меня добрались," — голос попа дрогнул. — "Думал, что смерть моя пришла. Но не так-то просто было! Они меня..."

Первым делом сорвали с моей шеи крест и давай его топтать! А потом принялись цитировать молитвы, но на свой, поганый манер, извращая каждое слово! Это было хуже любых побоев, клянусь!

Нашептывали мне в ухо всякие греховные мысли, пытались склонить к богохульству. Рисовали в воздухе грязные картины, дразнили, призывая отречься от Бога.

Когда я пытался бежать, они гонялись за мной по полю, как за зайцем! То один толкнет, то другой подножку поставит. Я падал, вставал, снова падал. Всю рясу изодрал, в грязи извалялся. Они же при этом хохотали так, что, казалось, сам ад смеётся!

Заставляли меня петь мирские песни, плясать, как шута. А когда я отказывался, хватали за уши, трепали за волосы. Но я стоял на своём, твердил молитвы про себя, хоть и дрожал всем телом.

"Всю ночь, говорю вам, они нас гоняли и мучили!" — поп ударил кулаком по столу. — "И купца, и меня! Только с первыми петухами, когда небо начало светлеть, сгинули они, растворились, как дым! Оставили нас избитых, униженных, но живых! Так что не смейте мне говорить, что я чертей с перепою видел! Я их наяву видел, и дай Бог вам такого не видеть!"

"А вы говорите," — пробасил один из хмельных слушателей, — "Ну, удивил! Смеялась толпа, — а не привиделось ли это вам с купцом ночью, а?"

"Ну точно! Прокляну вас, бесово отродье!" — взревел поп, кулаком ударяя по столу. — "Я им про спасение души бессмертной говорю, а они всё смеются! Что ж, смейтесь, смейтесь! Только вот будет вас ждать судьба Цыгана Яшки!

А это кто?" спросили гости

Внезапно в корчме воцарилась тишина. Лица слушателей вытянулись, смех затих, глаза устремились на попа. Имя Яшки, казалось, висело в воздухе, полное невысказанного страха.

"Что, интересно стало?" — поп усмехнулся, глядя на притихшую толпу. — "Так слушайте внимательно, дабы не повторить его ошибок!"

"Жил был один цыганёнок, Яшкой звали. Хитрый такой, что мог из-под земли вытащить. Ловкий, проворный, да такой безбожный, что и не снилось вам!

С младых ногтей он не знал ни честного труда, ни чистого пути. Мастерски воровал коней, обчищал чужие карманы, мог увести из-под носа что угодно, хоть золотую цепь у самого губернатора, хоть последний грош у нищего. Говаривали, что его руки были так легки, что и муха на них не садилась, а если садилась — то уже без своей поживы. Он никого не боялся: ни закона, ни людей, ни даже самого Бога.

Он не признавал ни попов, ни церкви, ни крестов. Смеялся над святыми, плевал на заповеди. "Мой бог — это моя удача!" — любил он приговаривать, позвякивая украденными монетами.

"Но самое страшное," — поп понизил голос, — "поговаривали, что этот Яшка выиграл он у чертей удачу! Не просто так ему всё с рук сходило, не просто так он был неуловим и везуч в своих делах. Шептались, что заключил он договор с тёмными силами, продав им что-то важное за эту невероятную фортуну.

По одной версии, он играл с самим Чёртом в карты на свою судьбу и удивительным образом выиграл. По другой — предложил им свою тень или смех в обмен на то, что ему всегда будет везти в его грязных делишках. Черти, видя его бесстрашие и безбожность, согласились, ибо души таких им особенно сладки.

И действительно, Яшка стал невероятно удачлив. Пули его не брали, тюрьмы его не держали, собаки его не чуяли. Он всегда оказывался на шаг впереди преследователей, всегда находил самый богатый карман, всегда уводил самого лучшего коня. И он смеялся, глядя на то, как люди пытаются его поймать, зная, что ему ничего не грозит.

"Да только рано или поздно," — поп покачал головой, — "черти всегда приходят за платой. И плата эта всегда страшнее, чем вы можете себе представить."

В один прекрасный день, когда Яшка попытался украсть самый ценный табун у богатого барина, его везение вдруг исчезло. Лошади взбесились, стража нагрянула откуда ни возьмись, и Яшка, который никогда не попадался, оказался пойманным, как загнанный зверь.

Но это было только начало. В тюрьме, где он должен был провести остаток своих дней, начались странности. Каждую ночь к нему приходили тени, шептали ему в уши, пугали его до полусмерти.

Его удача обернулась чередой несчастий: то еда протухнет, то вода скиснет, то болезнь нападёт, которую никакие знахари вылечить не могут.

Его смех, который он, по слухам, отдал чертям, вернулся к нему в виде безумного хохота из ниоткуда, сводя его с ума.

Его сон был наполнен кошмарами, где черти танцевали вокруг него, приговаривая: "Твоя удача закончилась, Яшка. А теперь пришло время расплаты за твою бессмертную душу!"

Окончательное Падение: Вскоре Яшка, когда-то неустрашимый и хитрый, превратился в дрожащего безумца, который бормотал бессвязные слова и метался по камере, пытаясь убежать от невидимых мучителей. Он кричал, что его душа горит, что черти уже тянут его вниз. А потом, однажды утром, его нашли мёртвым в камере, с лицом, искажённым от ужаса, и с такими глазами, в которых застыл весь ад.

"Вот так вот," — поп развёл руками. — "За всё рано или поздно приходится платить. Особенно за сделки с нечистой силой. А вы говорите — привиделось. Берегитесь, ибо на каждого хитреца найдётся свой чёрт, и тогда не поможет никакая удача."

Весёлая толпа переглядывалась, качая головами. "Вот заливает, отче! Во выдумщик! Насочинял!" — хохотали гуляки, вновь наполняя свои кружки. Им было невдомёк, что поп не шутил.

Поп, уже изрядно разгорячённый не только пивом, но и праведным гневом, вновь хотел было обрушиться на них с проповедью, как вдруг его взгляд скользнул к окну. Оно было грязным, заляпанным, с помутневшими стёклами. И сквозь эту муть, прямо в его глаза, глядел...

Из темноты ночи, словно вырезанное из мрака, на него смотрело рогатое, ухмыляющееся лицо. Неясное, расплывчатое, но безошибочно узнаваемое.

Чёрт, о котором он только что так живо рассказывал, грозил ему длинным, скрюченным пальцем, а потом, расплываясь в ехидной улыбке, корчил рожи, вываливая длинный язык и строя невидимые гримасы. В его глазах плясали красные искорки, полные древнего, злобного веселья.

Казалось, нечистый смеялся над попом, над его историями, над его верой, над самой попыткой предупредить этих беспечных людей.

"Тьфу, нечистая сила!" — в сердцах прошипел поп, с отвращением отворачиваясь от окна. Он торопливо, дрожащей рукой, трижды перекрестился, бормоча себе под нос молитву, призванную отогнать дьявольское наваждение. В тот же миг он схватил свою кружку и опрокинул в себя остатки пива одним глотком, словно пытаясь смыть увиденное.

Хмельные гости, заметив его резкое движение и услышав бормотание, лишь громче засмеялись. "Вот и батюшка не выдержал! С нашей-то компанией и сам чёрт не страшен!" — гремел смех по всей корчме, заглушая тихий звон опустевшей кружки попа, который, тяжело дыша, пытался прийти в себя. Он знал, что это было не наваждение. Чёрт напомнил о себе.

Глава 2 письмо отца Феофания

Письмо его Преподобию Отцу Сергию

От: отца Феофания, Приходская канцелярия

Предмет:Непредвиденное обращение и заявления от лиц, именующих себя «местными упырями и чертями»

Ваше Преподобие,

С глубоким почтением и некоторым, признаться, недоумением, докладываю о серии необычных событий, произошедших в стенах нашего прихода за последнюю неделю. Приходская жизнь, как Вы знаете, всегда была полна неожиданностей, но текущие обстоятельства, пожалуй, превосходят все предыдущие.

Обращение "нетрадиционных" прихожан

Началось всё с того, что в понедельник, после вечерней службы, в притвор храма явилась группа весьма... колоритных личностей. Они представились как «местные упыри и черти», возглавляемые неким Графом Клыковым (по их словам, древний упырь, известный в округе) и Бесом Лукичом (представитель, как он выразился, «низшего управленческого звена адских сил»).

Их основное заявление: Желание принять Православие, пройти Таинство Крещения, отказаться от «проделок сатаны» и начать новую, благочестивую жизнь.

Я, признаться, сначала подумал, что это какое-то нелепое представление или розыгрыш, но их настойчивость и, что самое удивительное, искренность в глазах (насколько она может быть у чертей) заставили меня отнестись к вопросу серьёзнее. Граф Клыков даже процитировал, хотя и несколько своеобразно: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное» (Мф. 3:2).

Мои попытки разъяснить им серьёзность такого шага и возможные последствия встретили весьма неожиданные аргументы:

Диалог 1: С Графом Клыковым

Я: «Граф, но ведь ваша природа... она противоречит самой сути христианства. Вы же питаетесь...»

Граф Клыков: «О, диакон, это всё пережитки! Новые времена — новые нравы. Мы уже перешли на вегетарианство, ну, почти. А вместо крови... Ну, скажем так, я теперь предпочитаю вишнёвый морс! И знаете, холестерина меньше!» (Покровительственно подмигнул).

Я: «Но как же ваше бессмертие и прочие... таланты?»

Граф Клыков: «Бессмертие остаётся, куда ему деться. А таланты... будем использовать во благо! Например, я могу очень быстро раздобыть нужную литературу для библиотеки или, хм, проследить, чтобы пожертвования дошли по назначению. Никто не посмеет и копейки украсть!»

Диалог 2: С Бесом Лукичом

Я: «Бес Лукич, а вы-то что? Вы же по своей сути искуситель!»

Бес Лукич: «Да я уже устал от этой рутины, честное слово! Всё одно и то же: подтолкни к греху, нашепчи плохое. Творчества нет! А тут, глядите, Православие! Столько всего нового: иконы, песнопения, посты! Вызов!»

Я: «Но вы же должны отказаться от всех своих прежних деяний!»

Бес Лукич: «Так я ж затем и пришёл! У меня уже и имя новое есть Лука. По-простому, по-человечески. А про грехи... Знаете, "если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды"_ (1 Ин. 1:9). Это я запомнил!» (С гордостью похлопал себя по груди, отчего послышался лёгкий запах серы).

Помимо выраженного желания креститься, эти «новые прихожане» также подали коллективную жалобу на «Нарушение Прав Сатаны на их труд и недопустимость такого поведения».

Они утверждают, что Сатана, их бывший «работодатель», не соблюдает «трудовой кодекс преисподней». В частности, они жалуются на:

Неоплачиваемые переработки: «Вечное горение, а зарплаты никакой!» — цитата Беса Лукича.

Отсутствие соцпакета: «Ни ДМС, ни отпуска, ни пенсии!» — вторил ему Граф Клыков.

Постоянный стресс и токсичная атмосфера: «Сплошные мучения и стенания, никакого тебе позитива!»

Нарушение свободы воли: Они заявили, что Сатана фактически принуждает их к злодеяниям, что противоречит их «новому внутреннему зову к свету». В доказательство привели цитату: «Вы приняли Духа усыновления, Которым взываем: "Авва Отче!"» (Рим. 8:15), намекая на желание «усыновления» Богом.

Я, признаться, был в полном замешательстве, как реагировать на подобные «правовые» претензии от столь специфических «трудящихся».

В свете вышеизложенного, Ваше Преподобие, у меня возникли следующие вопросы, требующие Вашего архипастырского попечения и руководства:

1. Как следует поступить с данным прошением о Крещении? Каковы богословские и канонические аспекты такой ситуации?

2. Следует ли каким-либо образом реагировать на «жалобу» на Сатану? Возможно, предложить им обратиться в «небесный суд» или «Божественный арбитраж»?

3. Не является ли это новым видом искушения, маскирующимся под благочестие? И если да, то как нам отличить истинное покаяние от хитрой дьявольской уловки?

С нетерпением жду Вашего мудрого наставления и ответа по этому крайне необычному делу.

С глубочайшим почтением и упованием на Божью милость,

Отец Феофаний.

Глава 3

Байки отца Феофания: Ночной попутчик

Ночь была глубока и черна, как монашеская ряса без единой искры свечи. Отец Феофаний, после долгих треб в соседнем приходе, возвращался в свою скромную обитель. Двигатель его старенького "Москвича" мерно урчал, нарушая тишину деревенской дороги. Внезапно, на обочине, под светом одинокого фонаря, он увидел фигуру.

"Не по-христиански будет пройти мимо," — подумал отец Феофаний, притормаживая.

Из темноты вынырнул странный попутчик. Одет он был весьма эксцентрично: старомодный, но безукоризненно скроенный костюм, накрахмаленная рубашка, а в руке... трость с набалдашником в виде козлиной головы. Лицо скрывалось в тени широкополой шляпы.

* "Да благословит вас Господь, отче, за милосердие," — прохрипел попутчик голосом, в котором слышались раскаты грома и шорох осенних листьев одновременно. Отцу Феофанию показалось, что он почувствовал лёгкий запах серы, но списал это на разыгравшееся воображение.

— Куда путь держите, добрый человек? — спросил отец Феофаний, поправляя съехавший крест.

— Туда, где ждут. А вы, я вижу, слуга Божий? — голос попутчика приобрёл странную ехидную интонацию. — И как вам, отче, работается на Небесной Корпорации? Зарплата достойная? Соцпакет полный?

Отец Феофаний удивлённо поднял бровь.

— Мы не о зарплате радеем, а о спасении душ человеческих. Служим по призванию.

— Призвание, говорите? — хмыкнул попутчик. — А вот у меня, отче, тоже призвание. И знаете, оно куда более стабильное. Клиентов всегда хватает. И никаких там постов, бдений... Сплошной гедонизм, так сказать.

По дороге продолжались подобные беседы. Попутчик задавал вопросы, которые заставили бы любого богослова схватиться за голову.

"Скажите, отче, а вот если человек всю жизнь праведником был, а потом под конец, эдак лет в 90, взял и поскользнулся на банановой кожуре греха... Куда его определят? В небесный пентхаус или в адский подвал? С учётом амортизации души, конечно."

"И ещё, отче, вот эти ваши заповеди... Они точно от Бога? А то такое ощущение, что их писали маркетологи, чтобы конкуренцию снизить. Все эти 'не укради', 'не возжелай'... Неужели без этого продажи падают?"

Отец Феофаний сначала пытался отвечать серьёзно, цитировал Писание, объяснял догматы. Но чем дальше, тем сложнее было сохранять невозмутимость. Ехидные замечания попутчика все больше задевали его за живое.

— А как к моему сану относитесь, если не секрет? — спросил отец Феофаний, пытаясь перевести разговор в более серьёзное русло.

Попутчик усмехнулся. Из-под шляпы показался сначала острый подбородок, потом тонкие губы, а затем... два маленьких, но очень выразительных рога, пробивающихся сквозь фетр. Глаза, которые до этого были скрыты в тени, вспыхнули красным огоньком.

— К вашему сану, отче? — прошептал попутчик, и голос его стал глубже, сильнее, пробирая до костей. — Да я к нему, можно сказать, с особой теплотой отношусь! Вы же мои лучшие клиенты! Сначала так усердно искушаете, а потом так покаянно грешите... Просто прелесть! Мне только и остаётся, что записывать. Мой райдер, кстати, тоже включает пунктик о регулярном пополнении моей, так сказать, "клиентской базы" такими вот... интересными экземплярами.

Отец Феофаний чуть не съехал в кювет. Рога, красные глаза и этот голос не оставляли сомнений. Перед ним сидел сам...

— Д-д-дьявол? — пролепетал батюшка, перекрестившись дрожащей рукой.

— Он самый, отче! — широко осклабился попутчик, и в этой улыбке было столько древней мудрости и изощрённого зла, что отцу Феофанию стало не по себе. — Но можете звать меня просто... Люцифером. Или "товарищем по бизнесу", если хотите. Мы ведь с вами, по сути, коллеги. Я души порчу, вы их чините. А значит, и работа у нас всегда будет! Вы представляете, какая скука была бы, если бы я сидел без дела? А вы? Кому бы отпускали грехи, если бы не было грешников?

Люцифер достал из кармана старомодный портсигар, предложил отцу Феофанию тонкую сигарету.

— Не хотите? А то у вас лицо такое, будто вы только что встретили бухгалтера вашей Небесной Корпорации, и он сообщил вам о налоговой проверке.

Батюшка, придя в себя, попытался взять ситуацию под контроль.

— Так вот, значит, кто сеет смуту и вводит паству в искушение!

— Ну, "сеет смуту" — это слишком громко, отче. Я, скорее, предлагаю альтернативы. А люди уже сами выбирают. Свобода воли, все дела. Вы же об этом проповедуете, верно? Вот я и помогаю ее реализовать. А насчет "вводит в искушение"... Вы же не думаете, что я лично каждого за ручку веду? Нет, отче. Я просто шепчу на ухо: "А может быть..." И дальше человек сам додумывает. У меня же не инкубатор для грехов, а скорее... стартап-акселератор для дурных мыслей.

Отец Феофаний молчал, переваривая услышанное. Не каждый день его подвозит сам Князь Тьмы, да ещё и с таким циничным юмором.

— Ну, что ж, отче, спасибо за подброс, — Люцифер указал тростью в сторону видневшегося вдали перекрестка. — Мне здесь. У меня там, знаете ли, одно важное мероприятие. Открытие нового филиала, так сказать. Или, как вы бы сказали, "малая архитектурная форма для искушений".

Отец Феофаний остановил машину. Люцифер, широко улыбнувшись, открыл дверь.

— Будьте осторожны, отче. Дорога домой может быть полна неожиданностей. Особенно, если вы вдруг обнаружите, что ваш "Москвич" теперь ездит на бензине с октановым числом... 666.

С этими словами, он вышел из машины и растворился в ночи, оставив после себя лишь лёгкий запах серы и смутное ощущение, что это была не самая обычная "Байка отца Феофания". Батюшка перекрестился ещё раз, завёл машину и поехал дальше, размышляя о странностях этого мира.

Глава 4

Ночной сон Отца Феофания: Спор за душу

Как-то ночью отцу Феофанию приснился престраннейший сон. Он лежал в своей келье, но не на жёсткой кровати, а на каком-то мягком облаке, и вокруг царила неземная тишина. Первое, что он осознал: "Батюшки светы, да я же, кажется... помер!" Ни боли, ни страха – только лёгкое недоумение. Вскоре перед ним предстали две фигуры. Справа – сияющий, с белоснежными крылами, Ангел. Слева – ехидно ухмыляющийся, с огоньком в глазах и чуть заметными рожками, Демон.

Судилище небесное (и не очень)

Ангел торжественно раскрыл огромную книгу, переливающуюся золотом.

— Душа Феофания, раба Божия, — начал он мелодичным голосом, — много лет служил Господу, возносил молитвы, наставлял паству, причащал, исповедовал... Его место, несомненно, в Раю!

Демон фыркнул, словно носовая флейта, и почесал рогатым пальцем за ухом.

— Позвольте, позвольте! — прохрипел он голосом, похожим на скрип несмазанной телеги. — Не всё так однозначно! Я тут тоже кое-что записал, да-с. И книга моя, хоть и не золотая, но зато правдивая, до самой сути!

Отец Феофаний, до этого момента пребывавший в благоговейном шоке, не удержался:

— Послушайте, дорогие мои, да я ж всю жизнь старался! Пост, молитва, смирение... Чего тут неясного? Прямиком в обители райские, без остановок!

Спор за душу: Мелкие прегрешения и великие оправдания

Раунд 1: О еде земной и не очень духовной

Ангел начал:

— Постился он строго, в среду и пятницу пищу принимал лишь сухоядением, не роптал...

Демон тут же перебил, щелкнув пальцами:

— Ха! Не роптал, говорите? А вот это что? — он раскрыл свою чёрную книгу. — «27 сентября. В постный день, после службы, отец Феофаний посмотрел на пирог с капустой у матушки Агафьи с такой тоской, что это можно приравнять к семи смертным грехам чревоугодия!»

Отец Феофаний возмутился:

— Подумаешь, посмотрел! Это ж не сожрал его! А пирог у матушки Агафьи, надобно сказать, знатный! Да и я ж не камень, а человек живой! Взглядом на грех не пойдешь! Это ж естественная реакция организма на ароматы!

Ангел неодобрительно посмотрел на Демона, но тот уже торжествовал:

— А вот еще! «Отец Феофаний, находясь в трапезной, заметил, что брат Геннадий взял себе кусок рыбы покрупнее, чем ему. И втайне возревновал!»

— Да я ж потом исповедался в этом! — воскликнул Феофаний. — Ну, мелькнула мысль, ну что ж теперь, на костер за это? Брат Геннадий всегда самый жирный кусок урвать норовил! И это я должен был смолчать?

Раунд 2: О гордыне и смирении

Ангел продолжил, стараясь перебить ехидство Демона:

— Сколько раз он, несмотря на усталость, шёл к больным, исповедовал, причащал, утешал...

Демон опять расхохотался:

— О, да! Утешал! А вот что он думал, когда прихожане хвалили его проповеди? «Ну что ж, я ведь действительно хорошо говорю. Лучше, чем отец Иннокентий, который вечно мямлит». Это, простите, не гордыня ли?

Отец Феофаний покраснел:

— Ну, это так, мимолетная мысль! Я же не возгордился! Я понимал, что дар слова от Господа. А про отца Иннокентия... ну, он и правда иногда мямлит. Это ж не грех, а констатация факта! И потом, я же потом корил себя за эту мысль!

Раунд 3: О терпении и гневе праведном

Ангел:

— Терпелив был к неразумным, снисходителен к заблудшим...

Демон ехидно скривился:

— Терпелив? А вспомним случай с хором! «Когда матушка Клавдия опять фальшивила на клиросе, отец Феофаний так сжал кулаки под рясой, что чуть не сломал себе пальцы. И в душе своей пожелал ей если не оглохнуть, то хотя бы отравиться несвежим просфорным тестом!»

Феофаний аж подскочил:

— Да она же каждую службу фальшивила! У меня уши вяли! А у неё, на секундочку, слуха не было совершенно! Я молился за неё, чтоб Господь ей слух дал, или хотя бы голос изменил! А сжать кулаки — это чтоб не крикнуть прямо посреди литургии: «Матушка Клавдия, да замолчите вы уже!» Это ж смирение, я считаю! Я ж не крикнул!

Демон поперхнулся смешком:

— Не крикнул, зато чуть не пожелал отравиться! Чувствуете разницу, достопочтенный Ангел?

Вердикт (почти)

Спор продолжался. Демон вытаскивал все новые и новые "компроматы": как отец Феофаний один раз пробормотал "Черт побери!" под нос, когда забыл ключи от храма; как он не совсем честно выиграл в шахматы у дьякона, отвлёкши его разговором; как он втайне радовался, когда его просили освятить чужую машину, а свою он не мог позволить.

Ангел терпеливо перечислял все добрые дела, молитвы, часы бдения, проповеди, исповеди, утешения.

Отец Феофаний стоял между ними, то краснея, то бледнея, то возмущаясь, то смущённо оправдываясь. Он понимал, что каждый из них по-своему прав. И что даже в самой святой душе можно найти уголок для очень человеческих, очень земных слабостей.

В конце концов, Ангел и Демон посмотрели друг на друга.

— Хм, — промычал Ангел. — Случай, прямо скажем, не из простых. Чистые души встречаются реже, чем я думал.

— Ага, — ехидно кивнул Демон. — И у вас там, на небесах, все не так стерильно, как кажется.

И тут отец Феофаний почувствовал, как облако под ним начинает рассеиваться, а неземная тишина сменяется привычным щебетом воробьев за окном. Он открыл глаза. Утро. Спина, к счастью, не прострелена. Он вздохнул.

— Вот ведь напасть! — пробормотал он, потягиваясь. — Даже после смерти покоя нет! Ишь ты, вспомнил он про пирог... А ведь и правда, вкусный был пирог... Надо будет попросить матушку Агафью ещё испечь!

Отец Феофаний пришёл в себя окончательно. Утренние лучи ещё не пробивались сквозь небольшое окошко кельи, и единственным источником света была догорающая свеча на столе, бросая причудливые тени на грубо оштукатуренную стену. Он потянулся, крякнул, погладил бороду. "Ну и сон," — подумал он. — "Ничего себе, судилище! И ведь Демон этот, шельмец, как подноготную-то всю вывернул. А про пирог-то у матушки Агафьи... Ведь и правда, слюнки текли тогда, признаюсь!"

Он поднял глаза на стену, куда отбрасывал пляшущие тени фитилёк свечи. И тут же замер. То ли от недосыпа, то ли от впечатлений ночного кошмара (или видения?), но в мерцающих тенях ему отчётливо виделись те самые две фигуры.

Слева, вытягиваясь в причудливую форму, словно оттопыренные крылья, колыхалась тень, напоминающая величественного, но слегка озадаченного Ангела. А справа, сгущаясь и принимая угловатые очертания, виднелась тень... ну, вылитый Демон! Словно тонкие рожки выпирали из теневой головы, а чуть вытянутая вперед "рука" напоминала о его ехидных жестах.

Отец Феофаний протер глаза. Еще раз посмотрел. Нет, не мерещится. Или мерещится очень отчетливо.

— Батюшки светы... — пробормотал он, — Так это что же, и не сон вовсе? Или они, окаянные, теперь ко мне на стены переселились? Чтобы напоминать мне про пироги и матушку Клавдию?

Он сдвинул свечу чуть в сторону, и тени исказились, удлинились, но все равно сохраняли свои "узнаваемые" черты. Ангел стал еще более вытянутым, словно в недоумении поднял бровь, а Демон... Демон как будто хихикнул в теневую ладошку.

Феофаний покачал головой.

— Ну вот, теперь мне ещё и тени со мной разговаривать будут. Я же, кажется, еще не совсем того... в здравом уме и твердой памяти. Хотя, после такого "суда" не мудрено и рассудком тронуться.

Он встал с кровати, подошел к стене. Протянул руку. Тень Ангела "затрепетала", тень Демона "скользнула" в сторону.

— Что ж вы, голуби сизые (или не совсем сизые), так меня пугаете? — обратился он к теням. — Неужто и наяву не дадите покоя? Или это вы мне так намекаете, что надо быть осмотрительнее? И с мыслями, и с пирогами?

Ответа, конечно, не последовало. Только тени продолжали плясать, то уменьшаясь, то вырастая, по мере того как свеча догорала, становясь все ниже.

Отец Феофаний постоял ещё немного, размышляя о бренности бытия и о том, что даже после такой "смерти" его не оставили в покое.

— Ладно, — решил он, — значит, будем жить дальше. Только теперь с учётом всех ваших, с позволения сказать, "претензий".

Он погасил свечу. Келья погрузилась в полумрак. И хотя теней больше не было, ощущение, что за ним пристально наблюдают, не покидало его.

— Придется, видать, пироги матушки Агафьи теперь с закрытыми глазами есть, — проворчал он себе под нос, — чтобы не дать повода Демону новые записи в свою черную книжку делать. А матушке Клавдии... матушке Клавдии, пожалуй, просто в спину помолюсь, чтоб Господь ей слух дал. От греха подальше.

И с этими мыслями, ещё раз тяжело вздохнув, отец Феофаний отправился готовиться к утренней службе, чувствуя себя так, будто только что вернулся из очень долгой и крайне поучительной командировки. И точно зная, что теперь он будет смотреть на тени на стенах совсем по-другому. И, возможно, даже здороваться с ними по утрам.

Данный рассказ является художественным вымыслом, основанным на собирательных образах. Все совпадения случайны. Информация об особенностях загробной жизни носит исключительно предположительный характер и не является официальной позицией каких-либо небесных или подземных ведомств.