Бабушкины сказки

Картавые сёстры.

Картавые сёстры.

Была у одного мужика болтливая жена. Говорила ему мать: не женись на ней – у неё рот не закрывается. Если бы умное, что изо рта её выходило, а то всё пустое. Покоя от неё не будет. Но куда там мать слушать! Он на своём стоял: пусть болтлива, зато красива, весела, да рукодельница. И зачем ему на этом свете покой? Зато с ней никогда скучно не будет, а с годами она поумнеет, научится думать, прежде чем рот открывать.

Шли года, а глупая баба так и не научилась ни обдумывать, что говорит, ни молчать. Родила она ему трёх дочерей. Трёх красавиц, рукодельниц и все три, как одна – картавые! Без смеха их слушать никто не мог. А они, как нарочно, и болтливостью своей в мать пошли.

По молодости мужик ещё пытался жену перевоспитать, урезонить, да понял, что бестолку всё, а когда осознал, что и дочки, при картавости своей, говорливостью в мать пошли, вообще за голову схватился. Только что уж тут поделать? Хорошо ещё со временем глохнуть стал. Соседи ему сочувствовали, но мужик только рад был. Всё лучше, чем жёнкины пустые речи, да картавые разговоры дочерей с утра до вечера слушать.

Шли годы, девок замуж надо выдавать, а деревенские парни были поумнее его в молодости. Не спешили сватов засылать. Никто не хотел себе судьбы, как у мужика. Однако, слава о красоте девиц далеко по округе распространилась. И вот однажды, приехали к ним в дом сваты из другой деревни.

Мать с отцом девиц в горнице усадили и строго-настрого наказали, чтобы рта при гостях не открывали.

- Пока одну из вас не засватают, - увещевала* их мать со всей убедительностью, - пока по рукам сваты с отцом не ударят, пока пыль от копыт лошадей, что их домой увезут не осядет, чтобы ни одна из вас рта не раскрывала, звука не издавала! Поняли?

* Увещевать - наставлять

Девицы дружно закивали: конечно поняли!

И вот сваты приветственные речи сказали, жениха с наилучшей стороны представили, по лавкам расселись. Все молчат. Жених в центе комнаты на стуле разместился – напротив невест, нога на ногу закинул, глаза с одной на другую сестру переводит, с другой на третью. Не может понять, какая же лучше? А девки глазки в пол опустили, чтобы ни у кого сомнения не возникло в их кротости.

Тут мать стала дочерей нахваливать, какие они скромницы да послушницы, какие разумницы! По хозяйству всему обучены, а уж какие рукодельницы! Все скатёрочки да салфеточки их руками вышиты! Все коврики на полах ими лично связаны!

Жених, тем временем, цигарку достал, неспешно прикурил, дым кольцами выпустил, а спичку на пол бросил. Курит, мамашу слушает, девиц разглядывает, а пепел небрежно под ноги стряхивает. Одну цигарку докурил, за вторую принялся, спичку снова на пол бросил, прямо на половик под стулом. Спичка не успела потухнуть, тлеть начала.

Сестры заметили, переживать начали, а больше всех – младшая, она сама, как раз этот половик и вязала. Она уже ни о чём не могла думать, как только о своей работе. Следом за спичкой, и пепел со второй цигарки жених стал стряхивать прямо себе под ноги. Что поделать, нелёгкая это работа - из трёх молчаливых красавиц, одну выбрать. Когда же он прикурил третью цигарку и третья спичка на полу оказалась, младшая дочка не удержалась. Невтерпёж ей, как жалко стало своего половика, который уже в нескольких местах подпалины получил. И она нервно выпалила:

- Каварер, каварер, смотри пор прогарер!

Средняя её тут же в бок толкнула и важно так проговорила:

- Рира, Рира, ты забыра, что мамаша гаварира?

- А ты б сидера, да марчара, будто дера не твоё! – сердито высказалась старшая.

Тут все со своих мест повскакивали, жених первым вон из хаты выбежал, сваты за ним, мамаша без чувств свалилась, а тугой на ухо отец, обреченно закивал головой. Права была его матушка: не видать ему покоя, вовек не видать…

31.01.25.

Цыганская благодарность

Сказка «Цыганская благодарность».

Повадился в одну деревеньку злющий-презлющий змей прилетать. Как раз из тех беспощадных, коих в старину Горынычами называли. За какие такие грехи им была попущена эта лютая напасть, люди в толк взять не могли, да только житья им с тех пор совсем не стало. Поначалу лихоимец* нечасто у них появлялся, – бывало, и по полгода не показывался, и то только домашний скот истреблял – лошадей там, коров, а то - барана покрупнее…

* устаревшее слово, которое обозначает человека, берущего неоправданно большие поборы или проценты, ростовщика, взяточника.

Прилетит, бывало, как снег на голову, затребует чего ему угодно, проглотит незамедлительно и убирается восвояси. Много от него убытку крестьяне понесли. Змей ведь не просто являлся, забирал несчастную жертву и улетал. Он, бывало, и огороды вытаптывал, и пшеницу огнём жёг, особенно тем крестьянам, которые добровольно со скотиной своей расставаться не желали… Ему как будто именно так и требовалось, чтобы жертву, хоть и скрепя сердце, но непременно своими руками отдавали. Потом и вовсе на несчастных крестьян перешёл, по одному отлавливать стал и заживо глотать! А ведь, казалось бы, с чего всё началось? С какого-то пустяка.

Один мужик, да не из бедных – зажиточный, староста местный, пожалел для лихоимца козы своей. «Любимая моя коза, не отдам, – говорит, – в прошлый месяц вола самого лучшего у меня забрал, до того ещё – хряка откормленного. Теперь не мой черёд, бери у соседа скотину!». По справедливости, значит.

Только какая уж тут справедливость, когда у соседа из всего домашнего скота – одна захудалая коровёнка и была? От этой самой коровёнки всё его многочисленное семейство пропитание и имело. Сквалыга* совсем разум потерял, упёрся и одно твердит, что добра своего больше не отдаст: «Нет на то моего согласия!» Вот, значит, как!

* Жадина

Змей на то, извергая языки пламени, серы и копоти смрадной, как захохочет, да и говорит: «Ну, коли нет твоего согласия на козу, так я тебя самого вместо козы съем!» И съел, без всякого на то согласия. А после, как уже сказано было, только на людей и перешёл.

Уж и просили его, и молили, чтобы хотя бы детей малых пожалел: как же им без родителей-то, без кормильцев на свете оставаться? Это старостиха зажиточной да бездетной осталась, а остальные потомством не обделены были. Только разве у поганой твари жалость или сострадание можно сыскать? Его вражья утроба теперь только человеков на обед и требовала.

Так и жили несчастные в трепете. Что ни день-неделя, а деревня на одного страдальца меньше становилась. Наконец дошла очередь до того мужичка, чью корову скупой сосед вместо своей козы в откуп предлагал.

Мужичок тот добрый был, да больно жизнью потрёпанный. Жинка у бедолаги давно померла, оставила ему семерых деток в наследство. Уж он с ними намаялся, без бабьей-то помощи. Только когда старшие немного подросли, по хозяйству помогать стали, ему облегчение весомое вышло. Так нет, чтобы радоваться тому, он свою шею под новый хомут решил подставить. Мало ему целый птичий выводок своих детей, так он ещё и соседских, чьих родителей Горыныч поел, как сердобольная наседка, к себе забрал.

В деревне вначале над ним смеялись, в глаза у виска пальцем крутили. Что мол, ты за дурак такой? Своё отродье кормить нечем, а ты еще и чужих полну хату натащил! Как выживать думаешь?

А мужичок помалкивает да втихомолку молится, просит Царицу Небесную, чтобы заступилась за деток невинных, не выдала змею окаянному на растерзание. И беда до времени обходила их дом стороной. Да что там говорить: он против прежнего даже лучше жить стал. Дети, которых он под своё крыло брал, к нему не с пустыми руками приходили. У них ведь после родителей хозяйство кой-какое оставалось: у кого коровёнка, у кого лошадёнка, у кого птица домашняя, утварь какая. Мужик всё под свою управу брал, а усыновлённые, в меру возраста, ему во всём оказывали прилежное содействие.

Вскоре среди деревенских опять недовольные появились; стали толковать, что он из корысти сирот к себе забирает; наживу на чужом горе делает. Иные даже попытались тоже в свои хаты новых сиротинок брать, а с ними вместе и добро их к рукам прибирать. Однако, дети от них рано или поздно всё равно к мужичку сбегали. Добрый крестьянин, конечно, принимал беглецов, без всякого уже наследства, и ущемления с его стороны им за то не было никакого!

Так они и жили все вместе одной дружной семьёй, пока душегуб однажды не заявил, что теперь настала его – мужикова очередь стать ему, змею окаянному трапезой.. Тоесть, прилетел он в урочный час, а деревенские все по своим сараюшкам да подвалам попрятались, словно и нет больше живых никого. Вот и осердился Горыныч, проглотил первую попавшую на глаза коровёнку, а тут смотрит, мужик из лесу идёт, вязанку хвороста на спине тащит. Змей к нему:

- Смотри, несчастный смертный, сегодня я уже сыт, но через три дня уж по твою душу прилечу.

Мужик обомлел, ничего вымолвить не может, сразу на старика стал походить, зашатался весь под вязанкой хвороста. А змей поганый над ним еще позабавиться решил, прорычал:

- Ну, а коли хочешь сам подольше пожить, то выдавай мне детей своих, хоть по одному, а хоть и всех гуртом*.

*Всех вместе

Тут уж мужик сразу и очнулся, встрепенулся и с криком на супостата:

– Ну, уж нет, детей тебе ни в жисть не отдам! Я сам в срок приду, в поле на краю деревни, тебя встречать буду. Меня и ешь, а деток малых не тронь!

А змей пуще прежнего потешается:

– Да что мне с тебя взять, ты вон какой худой да жилистый, усох весь, как обломанный сук. Какой мне с тебя прок? Я намедни вашу бабку-столетницу съел, потом неделю горечью мучился. Говорили мне, что яду в ней полно, да не поверил. Яд – не яд, а чистая желчь – это точно. Так что я теперь ещё подумаю, кем закусывать наперёд. Думаю, детишки твои в самый раз будут.

Тут мужик всякий страх потерял, кулаки сжал, на змея противного шагнул:

– Что хошь со мной делай, а детей моих не трогай!

А тот не унимается, с новым предложением подступает:

– Слыхал я, что большей частью с тобой чужая мелюзга живёт, а чужие завсегда – не свои, отдай мне хоть их, я от тебя и отстану.

Надо ли говорить, что и на это змей согласия мужика не получил. Заявил тот, что для него нет чужих детей.

Змей выдохнул смрадно:

– Странный ты человек. У меня у самого дети есть, и я за них любого порву, но за себя в выкуп даже их я бы не пожалел. Детей можно новых заиметь, главное – самому в живых остаться. А ты за чужих голову свою отдаёшь, ну не дурак ли? Не понять мне тебя, никак не понять.

Мужик покачал головой.

– И не пытайся. Для таких, как ты, самые естественные поступки всегда будут глупыми казаться.

– Ну, ну, – посмеялся змей, – посмотрим, что ты запоёшь, когда я по твою человечью душу через три дня прилечу.

С тем и улетел, а мужик один со своей бедой остался. В сердце слезами горючими обливается.

- Кто, Государь мой Небесный, ребятишек, сиротинок защитит от злой напасти? Как же они кормиться будут, когда меня не станет? На наших деревенских в том никакой надежды нет, – со вздохом заключил несчастный.

Было отчего вздыхать. Как только змей улетел, люди из подполов да с чердаков повылезали, делами повседневными занялись, по хозяйству шуршат, облегчённо вздыхают. Для каждого радость, что не ему вслед помирать, а от мужика глаза при встрече отводят.

По случаю, через ту деревню проезжал в кибитке цыган со своим многочисленным смугло-чумазым семейством. Известно дело, стали по дворам стучаться, просить, чтоб накормили их и помогли чем-нибудь. В одних местах им заместо хозяев собаки злым брёхом отвечали, а в других - почище псов, люди лаялись, прочь гнали. И тут попался цыгану наш мужичок, который после разговора со змеем ещё в себя никак не пришёл.

Цыган, только бровью повёл, как цыганка, что та кошка, соскочила с кибитки на землю – и к нему:

- Эй, мужичок, помоги скитальцам бесприютным!

Мужик поднял голову, скользнул по цыганке туманным, равно невидящим взором и молча к себе во двор побрёл.

- Э-эй! Одно слово – гаджо*! – недовольно прошипела цыганка себе под нос, а цыган с досады крепче сжал поводья: и тут не везёт!

* не цыган.

«Эх, - вздохнул он с досадой, - что за народ в этой деревне – нелюдимый, неласковый какой-то!» - кивком головы дал жене знак, чтобы возвращалась к нему на козлы.

Она было, послушно повернула обратно, но едва успела к своему дому на колёсах подойти, как вдруг позади калитка скрипнула. Оба смотрят – мужик из-за забора опять показался, и в руках краюху хлеба да кувшин глиняный держит, а лицо всё такое же опрокинутое. Цыганка тут же возле него оказалась. Кувшин приняла, глядь внутрь, а там – молоко! Вот те на!

– Ой, спасибо тебе, мил человек! – обрадованно воскликнула цыганка, взяла посудину, отпила молока и, оглянувшись на мужа, подморгнула ему и снова на мужика посмотрела. – Отменное молочко-то!

Цыган лихо утер свои чёрные усы, точно сам молочка отпил, чуть отклонившись назад к кибитке, сказал что-то по-своему. Оттуда в момент показалась нечёсаная кудрявая голова с зоркими угольными глазами; маленький, юркий, как ласка, на землю скользнул цыганёнок, цапнул молоко с хлебом и снова исчез в своём передвижном доме, будто и не было его.

Цыганка, тем временем, не будь она дочь своей матери, принялась на ночлег напрашиваться: мол, вечер скоро, пожалей христианские души, приюти на ночь.

– А вы разве веру христианскую исповедуете? – словно вынырнув из забытья, спросил мужик.

– А то как же! – опережая жену, ответил цыган, спрыгивая на землю с козлов и, сверкнув чёрными глазами, с готовностью перекрестился. – Ещё как исповедуем!

- Ты нас только на двор, пусти, - кивает цыганка, - с пути-дороги отдохнуть, сам увидишь…

Цыгане ещё бы долго басни лить могли, но мужик остановил их усталым жестом и, кивнув, пригласил в свой двор.

– Зовите детей и ступай за мной; на эту ночь можете у меня заночевать.

Цыган ликовал.

- Конечно, можем.

- К тому жа, мы и в хату проситься не будем, нам бы куда под навес, и то ладно... - поддакивает цыгана мужу, а тот с готовностью заверяет:

- Мы, христиане, должны друг другу помогать.

Мужик вздохнул, кивнул и молвил, глядя на своего нового знакомца, всё так же безрадостно:

– Я бы вас по-любому пустил на эту ночь.

– А зачем же тогда спрашивал, какой я веры?

– Думал, цыгане – все язычники, – честно признался хозяин и прибавил, чтобы тот не радовался сильно. – Завтра, будь ты хоть трижды христианин, попрошу тебя своей дорогой следовать.

Любопытно стало цыгану, что за причина такая у мужика: сегодня пускать к себе всех бесприютных странников, а на завтра никого не приваживать? А что причина была, он головой (чьей угодно) поручиться мог, и то, что кручина была серьёзная, тоже приметил, но сразу спрашивать не стал, ночь впереди длинная, там видно будет.

Не успел мужик оглянуться, как проворное цыганское семейство уже просочилось в его двор. Долго уговаривать себя не заставили. Кибитку на улице за забором оставили, а лошадёнку распрягли и во двор завели. Свои, приёмные дети высыпали навстречу нежданным гостям. Стоят друг против друга, рассматривают внимательно: кто с интересом, кто со смущением, а кто с вызовом али с озорством. Мужик сам растерялся немного: кого куда устраивать? Кого куда укладывать? Чем потчевать?

Выручила соседка – вдова старосты. Она сразу со своего двора заприметила гостей соседа, его растерянность и скомандовала из-за плетня, что хватит, мол, в гляделки играть. Средним наказала воды и сена лошадке принести, а старших детей к себе позвала. Мальчишкам одеяла да подушки взаймы дала, а девочек организовала себе в помощь – пироги печь. Так что ни в угощении, ни в спальных местах ни у кого недостатка не было.

Расположились все. Меньших мужик сам на ночлег в хате устроил, а кто постарше, с родителями на сеновале расположились.

«Ну вот и слава Богу, – подумал мужик, – в тесноте, да не в обиде». Детей, гостей спать уложил, а сам стал на молитву, испрошать у Господа прощения за грехи свои, с тем, чтобы на тот свет их с собой не забирать, чтобы душенька его облегчение заимела. Да только легче ему не становилось от того покаяния.

Ночью, как раз когда мужик молился, постояльцу его, знамо дело, тоже не спалось, пошёл он по двору прогуляться, посмотреть, что да как… Да и приметил свет неясный в окошке. Глядь, а там мужик на коленях пред образами слёзы проливает.

Тут уж цыгана любопытство за душу взяло, просто невмоготу, и решил он для себя, что ни в жизнь не уедет, пока до правды не дознается. «Я не я буду, коли не пойму, что за беда с ним приключилась, а мож помогу, чем смогу. Мы, христиане, завсегда должны друг дружке помогать…»

Усмехнувшись, он достал из-за пазухи ремешок, на котором среди всевозможных языческих амулетов, оберегов и прочей безделицы и крест православный висел; к нему-то и обратился:

– Ужо коли мужик тебе поклоняется, то не подведи…

Поутру, как только первые петухи запели, мужик пришёл будить своих постояльцев, чтобы в дорогу подобру-поздорову проводить, как договаривались. Да не тут-то было! Цыган уже цыганку свою подговорил и плачется: позволь, дескать, задержаться немного – жёнка моя занемогла, горячка у ней али что, но в дороге ей несладко придётся. Цыганка, не будь дура, со всей возможной убедительностью с сеновала покряхтывает да постанывает, пожалей, мол, скитальцев, не изгоняй. Мужичок подумал, подумал и согласился:

- Хорошо, оставайтесь на этот день, коли так, но на завтра ужо не обессудьте…

Ох, как цыган обрадовался, заскакал вокруг мужика козлом молодым. Не то чтобы ему выгода какая казалась в доме своего благодетеля, тут что-то совсем другое выходило.

– Напрасно радуешься, – мужик сокрушённо покачал головой, – лучше бы вам под открытым небом ночевать, чем под нашей крышей оставаться.

- А что с вашими местами неладно?

Цыган, предвкушая узнать тайну, весь подсобрался, к мужику придвинулся, даже шею заинтересованно вперёд вытянул, а тот ему как на духу и рассказал про свою беду-печаль. Оно-то и понятно – тяжело одному нести на себе этот крест.

Цыган призадумался ненадолго, окинул мужика своими черными хитрющими глазами, подмигнул ему и говорит:

- Да разве ж это беда? Смотри, ты нас на ночлег пустил, хлебом с солью попотчевал, а я тебя за то навсегда от супостата окаянного избавлю! Слушай и делай, что скажу, и не пропадёшь! – беспечно заявил он, не обращая внимания на сомнения в глазах своего благодетеля.

Первым делом сходили они на то место, где поутру мужику Горыныча надобно было встречать. Цыган осмотрел деревца, перелеском растущие сразу на краю деревеньки, а за ними ржаное поле, подумал, подумал и предложил домой вернуться, захватить с собой кое-что, что поможет устроить достойную встречу «гостю дорогому».

Так они и сделали. А пока мужик необходимое собирал, цыган со своей супружницей переговорил, наказ ей особенный сделал, а когда уходили, подмигнул ей.

Вернулись они на условленное место с тачкой трёхколёсной вместительной, двумя лопатами, топором и двумя увесистыми головками домашнего сыра. Мужик в толк взять не мог, чем это может ему помочь от беды избавиться, но помалкивал, исправно выполняя, что ему нежданный друг говорил, только про себя диву давался: «Что у этого человека на уме? Почему сам его слушаю беспрекословно? Нешто доверяю так?»

Потом вдруг подумал, что такому уверенному в себе человеку трудно не довериться. Что бы ни делал, о чём бы ни говорил цыган, всё у него легко и просто выходило, так естественно, что невозможно было не повестись самому. Потому мужик, даже не догадываясь для чего, беспрекословно копал ямку аккурат меж перелеском и полем ржаным.

Цыган тем временем тоже без дела не сидел, срубил небольшое деревце, освободил ствол от всех веток и заострил с одной стороны. Получился хороший такой кол почти в два человеческих роста длиной. Потом он обе головки сыра в земле обвалял и на солнышко сушить положил. Когда те сверху высохли, то стали походить на простые булыжники, что валялись в изобилии на земле и вдоль дороги.

Тут мужик не выдержал, полюбопытствовал:

– Может, скажешь, чем это всё поможет змея извести?

– Давай так, – ответствовал ему черноглазый друг, – дело доделаем, я тебе всё расскажу.

Доделали: ямку в рост человеческий с вершком* выкопали, кол в дно у одной из стенок (у той, что к деревьям ближе) прикопали, так, что он из ямы на аршин**, не меньше, выглядывал, а поверх ямы ветки с деревца срубленного уложили и травой с соломкой присыпали. Мужик опять вопрошает: всё ли сделали, что нужно? Мож, теперь расскажешь, как это поможет?

* 4, 45 см

** 71,12 см

– Какой шустрый, – усмехнувшись, цыган покачал головой, – сначала землю надо подальше от ямы перенести.

Сказано – сделано. Землю из ямы в три подхода на тележке подальше к реке свезли и там высыпали. Потом цыган мужика домой отослал, чтобы тележку с лопатами и топором отвёз.

- А разве они завтра не пригодятся – от змея защищаться? - спросил было мужик, но посмотрел на цыгана и понял: – не пригодятся, вздохнул и молча покатил тележку в деревню. Тут цыган его окликнул.

– Прихвати из дома платок побольше или простынь какую… ну или что-то в этом роде.

Вернулся скоро. Тачку с инструментом во дворе почти у самой калитки бросил. Быстро снял с верёвки во дворе постиранную скатерть (дочери старшие и без него без дела не сидели, всё бельё перестирали) и поспешил обратно. Вначале думал с детьми ещё раз пообщаться, а тут увидел, как цыганка с соседкой вместе хозяйничали без него исправно и на диво мирно. Увидел, что дети целы и невредимы, накормлены и довольны... послушны опять же… только тихи не в меру… Решил на глаза им не показываться, сглотнул собравшийся в горле ком, смахнул с глаз непрошеную слезу и побежал обратно к своему новому приятелю. А как вернулся, застал того за странным занятием.

Цыган разложил с одной стороны от ямы несколько булыжников, от самых крупных - с хороший каравай размером, до самых мелких, что и в детской ладони легко улягутся. С другой – бросил головки сыра с подсохшей за день земляной корочкой и рядом несколько мелких камней. Сам же стал подле ямы, за кол держится и любуется на дела рук своих. Услышав шаги позади себя, обернулся.

– А! Это ты?

– Да, я вернулся. А что это ты делаешь?

– Знамо дело: готовлюсь к завтрашней встрече.

– И как, всё готово?

– А ты принёс то, что я просил?

Мужик достал из-за пазухи скатерть и протянул её цыгану.

Тот взял, одобрительно кивнул и спрятал себе под рубаху.

- Вот теперь действительно всё.

- Ну, а коли так, то рассказывай, как завтра змея изводить будем?

Цыган недовольно поморщился, помялся, потом говорит: давай, мол, для начала подкрепимся как следует.

– Потом я тебя и научу, как со змеем поганым покончить.

Поели, попили то, что из дома прихватили. Мужик, знамо дело, ещё больше волнуется: давай, учи меня, сколько можно тянуть?

– Время-то позднее, а мне надо ещё осмыслить всё, обдумать… – говорит он, а самого тревога снедает: до утра-то уж недолго осталось.

На что цыган, зевая, только рукой махнул.

– В том-то и дело, что поздно уже, глаза слипаются. Спать хочется, сил нет! Умаялся я сегодня, – достал из-за пазухи скатерть, свернул, под голову подложил и спать укладывается.

Мужик совсем в панику впал, кричит почти:

– Когда же ты меня учить будешь, цыган?!

А цыган и не волнуется.

– Наука моя мудрёная, – говорит, – а чтоб ты за ночь не забыл, что и как делать, я тебе утром её и передам, перед самой встречей со змеем.

Мужик попытался было протестовать, мол, ему за ночь обдумать всё надо, что как делать… на что цыган с досадой и нетерпением возразил, что ночью спать надо, а не думать. Потом вздохнул и вполне примирительно прибавил:

– Давай так: завтра пораньше встанем, я тебе сразу всё расскажу, поверь, там делов-то – с гулькин нос, тебе и делать ничего особо не придётся. Глазом моргнуть не успеешь, как всё разрешится.

Сказал, повернулся набок и захрапел так, что колоски ржаные над его головой задрожали. Мужик же до рассвета глаз сомкнуть не мог, кручинился да Богу молился. А чуть небо на востоке посветлело, издалека, из-за холмов, послышался тяжёлый гул.

Это змей летел. Не только шум, но и ветер сильный от его крыльев поднялся, так что с деревьев листья зелёные срывались и прочь летели, а колоски ржаные в поле к земле клонились. Мужик давай цыгана будить, а добудиться не может!

– Просыпайся, ты, окаянный! Змей сейчас явится, а ты мне ещё науку-то не передал!

Кое-как разлепил глаза цыган, зевнул, глянул на небо, откуда шум и ветер доносились, и говорит:

– Ну, вот, мужик! Что ж ты меня раньше не разбудил?

– Так скорее меня научи!

– Да уж учить некогда! – достал цыган быстрой рукой из-за пояса острый нож, полоснул мужика по ладони и его кровью рубаху себе на груди испачкал. Мужик даже испугаться не успел:

– Что это ты, разбойник, делаешь?

– Это науку мою передаю, – усмехнулся цыган, – а теперь прячься во ржи и не высовывайся, что бы ни услыхал, что бы ни увидал. Да пока всё не кончится, дыши через раз!

– А ты как же?

– А я с твоим Горынычем потолкую. Не тяни, прячься бегом!

Даже если бы и хотел, мужик не успел бы возразить, – на горизонте змей показался, и он послушно забрался в густую рожь и замер там, затаив дыхание. Однако успел предусмотрительно рожь перед собой слегка раздвинуть, чтобы видно ему было, что будет происходить и, если что, вовремя на подмогу выбежать.

Цыган же так стал перед самым краем ямы, чтобы змей, когда приблизится, кол за его спиной не заметил, руки в боки упёр, подбородок высоко поднял и с широкой ухмылкой на загорелом лице встречает лихоимца. Не успел тот приземлиться, дух перевести, как он ему и говорит:

– Что ж это ты, пакостник, на чужое добро поганый свой рот раскрыл? Стоило мне отлучиться ненадолго, а ты тут проказничать вздумал!

Опешил змей сперва, а потом, едва пришёл в себя, прогремел:

– Да кто ты такой? Откуда взялся? Да я тебя сейчас одним дыханием своим испепелю! Отвечай, куда мужик подевался!

– Как это куда? Съел я его! И детей его сопливых съел!

– Как съел?!

– А ты что же думал – тебя ждать буду? – Цыган красноречиво похлопал себя по окровавленной на груди рубахе, а потом потёр ладонью по выступающему животу, аккурат там под рубахой он скатёрку мужикову пристроил. – Хотя, конечно, ждал. Со вчерашнего дня проголодаться успел. Хочу подкрепиться кое-кем посущественнее хилых людишек. Что там того мужика и его тщедушной мелюзги!

– Это кого ж ты сегодня съесть-то хотел, человечишка, уж не меня ли?

– Тебя самого, – азартно отвечает цыган, посверкивая в хищной улыбке белыми зубами.

Змей, запрокинув голову, пуская через нос и открытую пасть клубы дыма, громко расхохотался.

– Да я тебя, – говорит, – одним прихлопом раздавлю, так что места мокрого не останется.

– А ты попробуй, да только уговор: если я устою от твоего удара, следующим я бить буду!

Змей снова захохотал.

– Куда тебе против меня устоять!

– Уговор дороже денег! Только потом не жалуйся.

Змей тут же лапу занёс над цыганом, а тот, не медля ни секунды, на шаг назад отступил и провалился сквозь хрупкие ветки в яму. Не успел приземлиться, как почва над его головой сотряслась от мощного удара, сверху на него комья земли посыпалась, а потом раздался оглушающий ор раненого ящера. Острый кол, который прятал за своей спиной хитрый цыган, насквозь пронзил мощную и безжалостную конечность.

Пока змей голосил, извергал языки огня, струи серы и копоти смрадной, мужик лежал во ржи ни живой ни мёртвый. Страшно было видеть, как чудовище, прыгая на одной лапе, другой трясло со всей силы, стараясь избавиться от коварной занозы. Наконец это ему удалось, и кол улетел далеко в поле, и мужик с облегчением порадовался, что не в его сторону.

Цыган между тем, заметив, что змей уже перестал изрыгать языки пламени, да и орать тише стал, только постанывает, ловко выбрался из ямы и смело заговорил с противником.

– Ладно тебе, стонать, как девице. Даром что душегубом зовёшься, а от маленькой ранки панику развёл. Давай, успокаивайся, теперь мой черёд ответный удар тебе наносить.

– Какой ещё ответный удар? – возмутился змей. – Разве ты уже не нанёс мне его, разве не ты меня ранил?

– Смеёшься, что ли, да если бы я тебя нарочно ранил, ты бы вообще без лапы остался. Ты сам об меня поранился.

– Это как об тебя?

– Ну, не об меня, а об мой старый позвоночник. Ты, когда по голове моей ударил, я в землю ушёл, а позвоночник распрямился и выскочил. Мы, цыгане, все так устроены – когда нам что-то угрожает, наши позвонки сами на врага бросаются.

Змей с опаской попятился назад.

– Так может, это и засчитаем за твой ответный удар?

– Не пойдёт, – возражает цыган, – на мой позвоночник ты сам напоролся, причём во время нападения на меня. А мы договаривались, что я тебе после отвечу. Или ты от своих слов отказываешься?

Змей вздохнул тяжело и покачал головой.

– Тогда готовься, сейчас я тебе свою силу молодецкую покажу. Только ты это… глаза лучше прикрой. Или, ещё лучше, давай я глаза тебе кушаком своим подвяжу.

– Эт ещё зачем?

– Как зачем? Сила-то у меня молодецкая, кулаки железные. А ну, как стукну тебя по голове, а у тебя глаза из орбит и выпадут? Как же ты ими потом глядеть будешь?

– Это у тебя-то в этих малюсеньких руках силы хватит, чтобы мне навредить?

– А ты как думал?

– А ты докажи?

– Да запросто. Вот скажи, сможешь ты из камня какого хоть каплю воды выдавить?

Змей гоготнул надменно: мол, проще некуда. Берёт первый попавший булыжник и сжимает в лапе здоровой. Камень тот затрещал и рассыпался на щебень и песок.

– Ну, как? – спрашивает горделиво.

Цыган кивнул снисходительно.

– Впечатляет, да только где ж вода? Щебень вижу, песок вижу и даже пыль тоже, а воды – ни капли нет.

– Да откуда же в камне вода? Ты сам-то осилишь то, о чём просишь?

– Легко! – беззаботно отвечает цыган, поднимает с земли одну из заготовленных головок сыра и, сжав её посильнее двумя руками, выдавливает тонкую струйку сыворотки.

Змей глазам своим не поверил, давай хватать с земли все камни подряд, все в песок перетёр, но, знамо дело, ни капли воды выдавить не сумел.

– Полно те, полно переживать, – тревожно заговорил цыган, – так и заболеть недолго. Подумаешь, не получилось воды из камня добыть. Какие твои годы?

– Триста лет намедни исполнилось! – горделиво ответствовал змей

– Вот видишь, ящерка ещё совсем юная по сравнению со мной. Вот проживёшь, как я, полторы тыщи лет, тогда и не такое сможешь.

– Полторы тыщи, – недоверчиво протянул змей, – а разве люди так долго живут?

– Люди – нет, а вот мы, цыгане, нередко и по две, и по три тыщи лет живём, как мой дед. Вот он мог не только из камня воду достать, но и по воде, как по камням, ходить умел. Так что давай, Горыныч, наклоняй голову, я тебе глаза от всякого лиха завяжу.

Впечатлённый представлением и рассказом своего нового знакомца, змей послушно склонил голову и позволил завязать себе глаза скатертью, как платком.

Мужик во ржи не верил своим глазам: лютый душегубец слушался цыгана, словно покладистый домашний телёнок. Тем временем сам цыган, не мешкая, поднял с земли довольно увесистый камень и что есть силы приложил им прямо промеж глаз змею. Тот аж зашатался.

– Ну, что, – спрашивает цыган, – убедил я тебя, что кулаки у меня железные? А то мож ещё разок приложить, для убедительности?

– Не-ет! – заорал крылатый, сорвал с головы повязку, хотел пламя на своего обидчика выпустить, но взглянул в его чёрные глаза и… сдулся…

От удара в голове у него шумело и туманилось, в глазах всё троилось, а это страшно, когда вместо одного обидчика перед ним уже целых трое стоит, да ещё уперев руки в боки, и все трое недобро так посмеиваются. Так что выдохнул он не пламенем, а жалким, шипящим дымком. Ну ещё бы! А вдруг этот… или уже эти трое и против огня устоять смогут, а потом возьмут и вовсе его одной левой прибьют? Сразу тремя левыми!

– Нет, не надо больше бить. Убедил ты меня, что драться умеешь. Только в следующий раз не сильно кулаками размахивай. Так же недолго и зашибить кого насмерть.

– Да не смеши меня. Я ведь даже не в полную силу тебя ударил, – веселится цыган, – вот если бы я тебя в полную силу ударил, твои глаза даже повязка бы не спасла.

– Горазд же ты хвастать, – возразил уязвлённый змей.

– Ты что же, всё ещё не веришь мне? Хорошо, давай в открытом поединке сойдёмся. А то кровь во мне застоялась, так и бурлит, так и кипит, просит размяться по-настоящему… Ого-го-го!

Змей настороженно попятился, и совсем ему не по себе стало, когда увидел, как разошедшийся цыган поднял с земли крупный такой камень, раза в полтора больше, чем его собственная голова, и как треснет себя им по темени! А камень возьми и расколись на две половинки, каждая из которых в его руках осталась, а он ещё пальцы сжал, и из каждой половинки вода потекла. А голова его собственная целёхонька!

Тут змей не выдержал и наотрез отказался выходить против цыгана в открытом поединке. Верю, говорит, убедил меня, что мне против тебя не устоять, а я ещё пожить хочу и детей вырастить.

– Ты жить хочешь, а я есть, да и у меня дети имеются, и они тоже есть хотят. Так как же нам быть? – спрашивает цыган. – Мне ведь тоже надо детей поднимать, кормить их, да и сам я голоден.

– Проси, что хочешь, всё для тебя сделаю, только не губи, – взмолился змей.

– Тогда на сегодня ты мой раб. Коли угодишь мне, так и быть, подарю тебе жизнь, – сказал великодушно цыган и запрыгнул змею на спину, схватился за его гребень и велел подниматься в небо.

– Для начала покатай меня на себе, а там посмотрим.

Змей расправил крылья, взмахнул ими и вместе с цыганом взмыл в небо. Мужик из своего укрытия видел, как они вначале низко пролетели над их деревенькой, а потом поднялись высоко в небо и вскоре исчезли из вида.

Совсем встревоженный и одновременно обнадёженный происшедшими событиями, выбрался мужик из своего укрытия и поспешил домой. Он то ускорял шаг и почти бежал, то вновь замедлял движение, почти останавливаясь, прикладывал ладонь к груди, пытаясь восстановить дыхание, а когда, наконец, открыл калитку и ступил на двор, неожиданно замер! Страшная картина предстала его глазам: повсюду разбросанная хозяйственная утварь: ковши, плошки, горшки, ухваты. Возле стола под навесом валялись перевёрнутые табуретки и лавки, повсюду летали перья из разорванной подушки и поверх всего этого по земле яркими пятнами алели следы щедро разбрызганной крови. И ни одной живой души вокруг… Даже будка с собакой оказалась пустой.

– Дети мои, дети, – почти беззвучно прохрипел он, а потом как закричит в голос.

Неужто змей окаянный, пока они с цыганом готовились к встрече с ним, прилетел к ним на двор и истребил всех? Но тут, словно по волшебству, из огорода, из-за хаты, из подвала, да с чердаков дети стали выбираться и прямиком к нему. Со всех сторон обступили, и свои, и приёмные, обнимают, утешают, как могут. Цыганята туда же, все теребят, спрашивают, где всю ночь был, куда батьку их подевал?

– Нешто его змей заместо тебя съел? – спросил один из сыновей.

Но цыганка тут же возразила, что такого быть не может.

Всё ещё не придя в себя, мужик покачал головой и хрипло попросил воды.

– В горле пересохло.

– Не только воды, но и поесть отцу принесите, – скомандовала цыганка, провожая мужика под навес к столу.

Кто-то из детей тут же поднял и подвинул к нему чистый стул. Другие дети остальные стулья, лавки принялись поднимать, притащили небольшую кадку с водой и тряпкой, стали от крови отмывать всё, что запачкалось.

– Что тут случилось? – испив воды и показав рукой вокруг, спросил мужик.

– Пошалили немного мы тут: раскидали всё, пару курочек зарубили, перья по двору разбросали и всё кровью забрызгали, – охотно пояснила цыганка.

– Это чтобы окаянный подумал, будто нас никого в живых не осталось, – радостно прибавила одна из старших его дочерей, – а курочек на щи пустили и пироги с мясом.

– Вкусные! – воскликнул чумазый юркий цыганёнок и с гордостью заметил, что это его батька всё придумал.

Тут и выяснилось, что это цыган жену научил перед тем, как из дому уйти, как змея убедить, что тут никого живых не осталось, если тот захочет проверить.

Мужик, скорбно поджав губы, потрепал мальца по вихрастой голове.

– Батька у тебя… у вас всех… во всех смыслах замечательный человек… – и он рассказал всем, что в это утро приключилось, как отважный цыган змея лютого перехитрил, а потом на нём же и улетел.

– Только что ж теперь делать? Простите меня, гости мои нежданные, я вас приютил, я за вас отвечаю. Но получается, что батьку вашего не уберёг.

На что цыганка со значением возразила, что муж её сам себе оберег.

– Не родился ещё на свет тот человек, который лучше него самого за него постоять может. Так что не вини себя ни за что и ни о чем не беспокойся. Коли мой муж за дело взялся, больше этот лихоимец тут не появится.

Когда дети разбежались (старшие делами домашними заниматься, младшие с новыми знакомцами играть), они с цыганкой остались за столом одни. Окинув мужика азартным взором, она предложила:

- Хошь, погадаю тебе? Всю правду расскажу: что было, что будет, чем сердце успокоится.

Мужик внимательно посмотрел в глаза говорившей.

– Ты, верно, давно на мужа своего погадала? Потому такая спокойная сидишь, что наверное* знаешь: невредим вернётся?

*В старину это слово означало то же, что сейчас означает - наверняка

Цыганка самодовольно отклонилась назад и, хмыкнув надменно, с превосходством посмотрела на своего собеседника.

– Да коли бы я каждый раз на него гадала, как он на промысел выходил, я бы и его и саму жизнь свою прогадала давно. А спокойна оттого, что мужа своего лучше всех знаю. Его Бог любит, потому как и сам не промах. Он завсегда из любого лиха выберется, от любой напасти увернётся. Да ещё и с прибылью окажется. Вот тебе мой сказ.

Мужик недоверчиво, но и с тем вместе восхищённо посмотрел на свою собеседницу, а потом отрицательно покачал головой.

– Ну, тогда тем более, не надо мне гаданий твоих. Ты лучше про меня такую же сказку расскажи, а я послушаю.

Хлопнув ладонью по столу, цыганка расхохоталась.

– А ты не так прост, хозяин, каким кажешься! Твоя правда: сказки все те гадания. Истина в том, что ты сам про себя думаешь, что в сердце чувствуешь.

– Да ну, скажешь тоже, «сердце»! – горько усмехнулся мужик, качая головой. – Сердце почище твоих гаданий сказки расскажет, коли его слушать, то…

– А что «то»? – спросила цыганка, цепко оглядывая его своими черными глазами…

Мужик отвёл взгляд. Словно подтверждая слова смуглой черноокой постоялицы, в груди тоскливо кольнуло. Вспомнилось ему, как по молодости хотел сам в старосты податься. Как хотел честно, рачительно дела вести, всегда жителей деревни поддерживать, если надо, то и перед помещиком и перед властями за них постоять. Поделился с родителями, со старшими близкими своими идеями, а те на него только руками замахали. Чего мол, ему спокойно не живётся? Вечно ему больше других надо, вечно всех спасти хочет, а потом только шишки новые получает. А ещё посоветовали: тише едешь, дальше будешь и целее… все чуть ли не хором твердили: «Не нам чета люди и то сидят, не высовываются…» Вот он и засомневался в себе, оробел..

Действительно, кто он такой, что б народ за него голосовал? Не так чтобы высок, не так чтобы силён, красоты особой не имел, в кулачных боях тоже не особо успешен… Людей же надо твердой рукой держать… Получится ли у него? Ещё надо с помещиком уметь разговор вести, отчёты всякие составлять. А вдруг не справится? А вдруг опростоволосится? То-то все злорадствовать будут. Родители упрекать станут, что за непосильную задачу взялся, а уж бабка с прабабкой и вовсе плешь проедят раньше времени…

Одно дело представлять, как под твоей рукой все в деревне сладко заживут, а совсем другое – на деле доказать, что чего-то стоишь. Отказался он от желания стать лучшим старостой в округе, с честью службу свою вести, деревню процветающей сделать. Вовсе не стал в выборах участвовать.

В тот год старостой стал его сосед. Он на десяток лет постарше был, ростом повыше, в плечах поширше да в силе покрепче, а больше характером превосходил: нахрапист и решителен… Только при нём жизнь в деревне куда хуже стала. Он не об общем благе радел, а о том, чтобы самому в прибыли остаться...

– Вижу, почему ты на краю беды оказался, – вытаскивая его из воспоминаний прошлого, прозвучал уверенный голос цыганки, – потому, что всю свою жизнь вместо сердца своего других слушал. Да ты глаз не отводи. В глазах одних всю правду только и можно увидеть. А твои глаза от правды опять прячутся.

– От какой такой правды?

– От самой что ни на есть светлой, а ты опять на тёмную сторонушку завернуть хочешь.

Мужик непонимающе покачал головой.

– Только не говори, что не замечаешь, как соседка вдовая вокруг тебя вьётся.

– Что ты, что ты говоришь!

– По тому, как ты покраснел, вижу, что всё правильно говорю.

– Девки красные краснеют, а мне от узвару* горячего жарко стало.

*Морс, компот

– Ну, ну, – хмыкнула цыганка, глядя на то, как мужик смущается, сердится, но не сдаётся.

– Да и с чего ты взяла, что вокруг меня? К детям она приходит, своих-то у них со старостой не было. Да и стар я для неё.

– А ты за неё не решай, кто для неё стар, а кто нет.

И снова от её слов мужику не по себе стало: цыганка точно насквозь его видела, и своими словами опять в прошлое возвернула. В те времена, когда его жена Богу душу отдала, и остался он один с семью ребятишками – мал мала меньше, а ему всё чаще на пути стала попадаться кареглазая деревенская красавица. То с детьми его на речке возится, то коровёнку по вечеру ко двору с пастбища пригонит, то из дома гостинцев каких его ребятне принесёт. Славная девица, сама ещё дитя такое, а рассудительная, добрая…

Мужик на неё лишний раз и посмотреть боялся… Боялся себе хоть в чём-то признаться, боялся понадеяться… Ему ли, вдовцу не первой свежести, заглядываться на юную красавицу? Слышал, что многие к ней уже сватались, но она всем отказывала. Родители до поры до времени не настаивали. А мужик каждый раз втайне радовался, что очередной претендент от ворот поворот получил, но даже мысли не допускал самому попытать счастья…

Однако ж, вопреки всем доводам разума, после очередной встречи сердце его заходилось в радостном беге от одного её светлого, обнадёживающего взгляда. Тогда он еще больше начинал стращать себя, почитая чуть ли не за соблазнителя неискушённых девиц. Запрещал себе даже думать в её сторону… «Кто ты, а кто она? Разве такой судьбы она достойна? Никакой отец своему дитяти такой судьбы не пожелает, он бы сам своим дочерям такого не пожелал: взвалить на себя заботу о немолодом мужике и о семерых его детях. А потом он узнал, что к ней староста деревенский посватался. Возраста своего не постеснялся. Только траур по его второй жене закончился, как он на новый приступ двинулся.

Родители девицы на этот раз её мнения учитывать не стали. Сказали, что от перебора всегда недобор случается, а то, что жених старше её почти в три раза, так ей же его не грызть? Зато с ним всегда как за каменной стеной будет. И не надо деревенских сплетников слушать, что он побоями да притеснениями своих жёнок на тот свет раньше времени свёл. Вот сама деток ему нарожаешь и будешь как сыр в масле кататься. Другие-то бабы ему бракованные попадались, вот и не ладилось у них.

Да только и в третьем браке Бог старосте детишек не дал. Года ещё не прошло с их свадьбы, а мужик из своего двора уже со скорбью в сердце наблюдал, как староста стал на молодку покрикивать, бранными словами называть, заставлял с утра до вечера по хозяйству без отдыха работать, а ещё не гнушался чуть что и за волосы оттаскать.

Спустя ещё какое-то время на красивом лице соседки то и дело стали появляться синяки. Хоть она и пряталась в такие дни, не выходила на улицу, в деревне быстро прознали про художества старосты. Одни говорили, что «горбатого могила исправит» и показательно жалели его молодую жену, другие злорадствовали, мол, сама виновата: скольким славным парням отказала, а за старика пошла, вот и получила.

Тяжко мужику было слушать эти разговоры, он-то от собственных детей знал, с каким заплаканным лицом девушку в церковь вели. Вся деревенская детвора бегала тогда на невесту старосты посмотреть… Потом и сам замечал, как с первых совместных дней, когда староста ещё к ней расположен был, вздрагивала от одного его голоса; муж едва к ней руку с лаской протянет, а она вся сожмётся, напряжётся, вольно или невольно ускользнуть стремится.

Не сказать, чтобы мужик специально за ними подсматривал, но как-то так получалось, что он всегда был в курсе всего, что с соседкой приключалось. И чем больше узнавал, тем больше себя поедом ел. Винил себя, что ничем помочь, не смог… что не сумел предотвратить её горькой судьбы.

Все эти воспоминания промелькнули у него в голове как будто в одно мгновение, но цыганка успела приметить напряжённую работу его мысли. Она самодовольно усмехнулась и щелкнула пальцами у самого его уха.

– Что задумался, сердешный? Тут не думать надо, а действовать.

– Как действовать?

– Жизнь сама подскажет. Если будешь теперь внимательно следить... Хотя, может, и поздно уже…

– С чего это поздно, – насторожился мужик.

Цыганка многозначительно покачала головой.

– Ты не сердись, что не в свои дела вроде как лезу. Только знаешь, оно со стороны иногда куда виднее, что у других на самом деле происходит. Вот, к слову, вчера, пока вы с моим милком к встрече со змеем готовились, я тут с твоей соседкой пообщались. Понаблюдала за ней. Поверь мне, просто так о соседях не беспокоятся… И с детками твоими она как с родными. О-х! Себе бы такую в невестки хотела.

– Ну, так это она просто детей любит… потому что своих пока нет…

– Ээээ! – нетерпеливо возразила черноглазая. – До чего же ты упёртый! Последний шанс у тебя, говорю! Отбрось свои глупые рассуждения. Это своих детей женщина любыми любит, и то по-разному, а чужие родными становятся только, коли к отцу ихнему сердце расположено. И не возражай, а слушай.

Много чего цыганка рассказала своему благодетелю.

Про то, как молодая вдова расплакалась перед ней в ответ на предложение погадать. Про все её бабьи жалобы поведала: про то, что она устала страдать, устала быть одной, а ещё больше – жить с тем, кто нелюб…

– А ещё про пересуды говорила. Знаешь ты, что злые языки ей и шагу ступить спокойно не дают: нехорошо, мол, молодке одной в доме проживать, да ещё когда под боком молодой мужик. Слыхал, что люди брешут? Пока ты тут сам себя в старики записываешь, тебя тут не только молодым, но и чуть ли не полюбовником обозначили!

Мужик на ноги вскочил так, что табуретка назад откинулась, покраснел, от гнева связно ничего сказать не может, только воздух глотает, и фразы отдельные бросает: «Да они… да как можно?! Да она же – святая… Да я же – никогда…»

– Что теперь злиться понапрасну? Слово, как знаешь, не воробей… и уж коли болтать начали, так теперь не остановятся. Даже не знаю, что можно сделать? Да и можно ли? – Она махнула рукой. – Теперь только одно остаётся – в сторону отойти.

– Это ещё почему? – Мужик резко опустился на стоящую рядом лавку.

– Потому, что словами делу не поможешь, а начнёшь оправдываться, только хуже будет. О ней же теперь будет кому позаботиться.

Мужик снова подскочил на ноги.

– Кому «будет о ней позаботиться»?

– Так мужу её будущему. Вчера ж её родители приходили, сказали, что послезавтра ввечеру (теперь уж завтра) со сватами придут, нового мужа ей приведут, а она, как примерная дочь, должна будет их принять и согласие своё на брак дать. Да ещё благодарна должна быть, что её бездетную, после трёх лет брака, такой человек к себе берёт. Потому как у мужика того своих детей трое, хозяйство крепкое, не бедствует, да только вдовый.

– Эт какой такой «вдовый» и с «крепким хозяйством»?

– Так я ж почём знаю, какой? Сказывали, жену у него ещё прошлым годом змей проглотил, как раз следом за старостой. Вот, значит, судьба у них такая друг другу помогать.

За голову мужик схватился, из стороны в сторону забегал.

Куда же её опять толкают? Хорошо знал он того «жениха»: тупой и упёртый, дальше носа своего не видит, ни с кем, кроме себя, не считается, к тому же лицом рябой, рот у него гнилой, а жена конопатая и белобрысая была, и круглая, как шар, все её свинкой кликали. Дети в неё пошли: такие же крикливые, визгливые, неряшливые и бестолковые. Они же молодую мачеху слушать не станут, потому что отец всегда на их стороне будет.

Мужик и сам не заметил, что возражения против нового жениха соседки вслух высказал. Цыганка же помалкивает и только в сторону посмеивается. У этих двоих даже мысли сходятся. Та тоже, когда услышала, кого на этот раз родители ей в мужья прочат, его рябым грубияном назвала, а детей его, почти слово в слово, как мужик описал: визгливые и непоседливые, как поросята, и такие же неряхи... Кричала почти, спрашивая, что она с ними делать будет? Родители ей толкуют, что все дети одинаковые, когда своих нет. Но цыганка, стоя тихонько и подслушивая в сенях соседского дома, куда сразу же вслед за молодой вдовой пришла, якобы соли занять (пришла, да не вошла, «случайно» за гвоздик зацепившись подолом, а потом с четверть часа со всем усердием освобождала свою юбку из «плена»), точно знала, чужие дети в сердце входят легко, только если к родителю их душа лежит…

В этот вечер мужик даже молиться толком не мог. По двору, как зверь по клетке бегал, через плетень то и дело посматривал, пытался в окнах дома напротив, разглядеть за занавесками знакомый силуэт.

Наутро цыган домой вернулся на новой подводе, со свежезапечённой тушей молодого лесного кабана и нескончаемым потоком рассказов о том, как он над змеем издевался, как заставлял его всё новые и новые его поручения выполнять, а напоследок напугал собственными детьми. Сказал, что змей не должен обижаться, если они не наедятся приготовленным кабаном и его самого съедят на обед. Он ведь с ними никаких договорённостей не заключал.

– Он как услышал о прожорливости моих детей, так и улетел куда подальше, сказав, что найдёт такие места, куда бы я со своим семейством никогда не мог добраться.

Цыганята, услышав эту шутку, снова отца принялись обнимать, целовать, а некоторые на руках ходить. Дети мужика давай им подражать, а то и свои умения показывать: приплясывать, притоптывать, кувыркаться через голову, а потом в ладоши хлопать начали. И старшие, и младшие, все вместе радуются, как будто только теперь до всех дошло, что висящая над их головами столько времени беда теперь навсегда ушла. Такой гвалт поднялся, что деревенские стали из любопытства у двора собираться, через забор заглядывать.

Цыганка же тем временем со своего мужа глаз восхищённых не сводила, потом вдруг посмотрела на мужика со значением: говорила же тебе, что он завсегда победителем выходит. Мужик словно проснулся от того взгляда, хлопнул себя по ляжкам и сказал, что коли цыган и его с детьми, и всю деревню от такого лиха избавил, то он попросит его помощи в ещё одном, не менее важном деле.

У цыгана тут же глаза заблестели: что делать? Против кого выйти надо?

– На самом деле, – продолжил мужик, – это хорошо, что ты так рано вернулся, а то бы нам без тебя действовать пришлось.

– Эт как так? – в голосе цыгана послышались настороженно-недовольные нотки, но услышав ответ мужика, он широко заулыбался.

– Время не терпит, нам до вечера надо просить руки моей соседки, хочу взять её в жёны. Коли согласится, будете с супругой у нас на свадьбе в качестве посажённых отца и матери.

После этих его слов все вокруг ещё громче зашумели, закричали, заулюлюкали, младшие прыгать от радости стали, а старшие сыновья пальцы в рот заложили и свистеть что есть мочи принялись.

Самые любопытные из деревенских калитку приоткрыли, во двор вошли, спрашивают:

– Что у вас случилось?

– Чему это дети так радуется?

– Так как же им, соколикам, не радоваться, – опережая мужика, подал голос цыган и вышел вперёд, стал – руки в боки, перед мужиками, бабами, ребятнёй, что гурьбой во дворе оказались, – когда их батька змея поганого победил, навсегда от этих мест отвадил. Как же им не ликовать, коли теперь могут жить спокойно.

Все как один рты пооткрывали, друг на друга смотрят, поверить не могут! Как так? Сам победил? Один против змея вышел? Не может быть!

– Не один я был, – возразил мужик, хотел ещё прибавить, что и не он вовсе змея отвадил, как цыганка его за рукав дёрнула и прицыкнула, чтобы молчал. Мужик ей тихонько шепнул, что не хочет людям врать, присваивая себе чужие заслуги.

Та посмотрела на него, как на дитя малое, и головой покачала.

– Сам подумай: кабы не ты, разве ж мы б тут задержались? Кабы ты нас не принял, как родных, разве ж муж мой вызвался бы тебе помогать? А самое главное, кабы Бога ты не молил от всего сердца, разве ж Он послал бы тебе такого помощника? Вот потому теперь стой и молчи, а за тебя муж мой расскажет, как всё было.

Пока цыганка с мужиком толковала, цыган на все лады расхваливал его перед народом, рассказывал, как им повезло, что среди них такой отважный и бесстрашный, честный и находчивый человек живёт. Такого ещё поискать. А он цыган, ему только чуток помог змея извести.

Народа уже во дворе набралось – не протолкнуться. Поверить не могут, что такой скромный и не богатырского виду мужичок сумел всю деревню от страшного лиха избавить. Тут каждый стал припоминать, что и раньше от него только хорошее видели, что он всегда на помощь первый приходил, совет по случаю мог толковый дать, а то и последним без жадности поделиться мог. Сирот, опять же, привечал, хоть и своих полон дом.

– В старосты его, – раздалось внезапное восклицание из середины толпы, его подхватили другие. И тут все как один стали кричать: «В старосты!», «В старосты его!» «Не надо нам другого!» Мужик и согласился. А потом все вместе, – цыган с цыганкой в первых рядах, пошли в дом молодой вдовы, руки её просить. Она, не чаявшая счастья такого, с радостью согласилась.

– Видно, судьба твоя такая, – говорили деревенские, – старостихой быть.

А цыган с цыганкой только переглядывались да подмигивали друг другу, они завсегда умеют благодарными быть для тех, кто к ним с добром…

2012-2024 гг.

3 Самый Дорогой Гость

Самый Дорогой Гость

притча

И в каждом страннике убогом

Я вызнавать пойду с тоской -

Не помазуемый ли Богом

Стучит берестяной клюкой?

С. Есенин

Жила на свете одна женщина по имени Раиса. Она считалась ревностной христианкой: в Храм ходила строго на каждую службу, а не только по большим праздникам; обязательно молилась утром и вечером, каждый день читала Псалтырь. Ну, а уж в соблюдении постов ей и вовсе не было равных. В тайне женщина очень гордилась своими достижениями. Ведь никто из ее знакомых не мог столько поклонов положить за раз, никто не знал такого количества молитв и хвалебных песен Господу, сколько их знала Раиса. Она без устали делала все, чтобы люди могли ставить ее друг другу в пример: вот, мол, у кого следует поучиться, как Богу служить.

И все бы хорошо, только не было у женщины друзей. Люди побаивались её строгого нрава. А еще рядом с ней каждый считал себя уж очень дурным человеком. «Куда нам до Райкиных-то высот!» - говорил всякий вздыхая.

- Вы должны больше трудиться ради нашего Господа, а вы ленитесь! - часто укоряла она соседей и знакомых. А те ничего не отвечали, лишь отводили в сторону взоры да сокрушенно вздыхали, признавая себя грешниками. Потому народ старался лишний раз не попадаться ей на глаза.

Так целые дни и вечера проводила женщина в одиночестве. Но она не считала это большой для себя потерей. Ведь была у неё одна грандиозная мечта! Надеялась Раиса увидеть у себя в гостях куда более важную Персону. Мечтала она, что Сам Господь придёт к ней в дом, как обещал: "Се, стою у двери и стучу, и если кто услышит голос мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним и он со Мною".

Ярко представлялась ей эта милая сердцу картина. Вот сидят они с Господом за одним столом, пьют чай с медком, с бубликами, с пирогами да с пряниками. А соседи с завистью наблюдают: кто из-за забора, а кто и в окошки заглядывает... И настолько нравилась ей эта фантазия, что стала она целыми днями Господа молить: «Приди, да приди ко мне в гости!»

И вот однажды легла женщина спать уже глубокой ночью после долгой просительной молитвы и приснился ей удивительный сон!

Видит Раиса, будто идёт по заливному лугу, где трава густая, сочная мягко-шелковистая в пояс стоит, а меж ней - цветы яркие и красивые. Смотреть на них одно удовольствие, а от их дивного аромата просто дух захватывает. Над цветами бабочки порхают, пчелы-труженицы собирают нектар, важные шмели в мохнатых шубах в воздухе жужжат, будто подпевая щебечущим на разные голоса птицам. И все веселы, торжественны, словно в одном хоре поют только им понятную славную песню.

Посмотрела Раиса на небо, а оно - точно прекраснейший чистейший синий полог, по которому бегут белоснежные облака. И вдруг все вокруг замерло в трепетном ожидании чего-то необычайного.

«Что бы это могло значить?» - почему-то с замиранием сердца подумала женщина. Торжественное ликование природы невольно передалось и ей, и она тоже ликовала и ждала чего-то невозможного.

И тогда увидела Раиса, как облака расступились в стороны, и, словно робкие овечки, прибились к самому горизонту. Небо отверзлось и, прямо над её головой, возникло ослепительное сияние, не в силах вынести которое, она пала ниц, прямо в густую траву. А вокруг воцарилась благоговейная тишина.

Птицы перестали щебетать и носиться в воздухе, утихли и пчелы, и шмели; бабочки сложили яркие крылышки, цветы почтительно склонили свои хорошенькие головки, трава пригнулась... Все благоговели пред своим Создателем, явившимся во славе великой, с Воинством Небесным.

Непостижимым образом Раисе казалось, что, не поднимая глаз, она видит и Ангелов, и Архангелов, и святых бесчисленных, и ослепительных Херувимов - в блистающих белых одеждах, непрестанно поющих Богу хвалебную песнь. Посреди же всех на драгоценном троне восседал Сам Господь...

- Встань, Раиса! Посмотри на меня, - прозвучал с Неба сладостный и кроткий голос.

Едва дыша, женщина поднялась на ноги, с волнением взглянула на Говорящего и затрепетала: таким прекрасным, исполненным необычайной доброты и света было лицо Спасителя. А от звука Его чудесного голоса воздух стал как прозрачный хрусталь и звенел необычайной чистотой.

- Услышана молитва твоя, - сказал Господь, - учтены все труды твои и старания. Поэтому просьбу твою Я исполню. - Он на мгновение замолчал, а все цветы, бабочки и птицы сделались еще краше и стали походить на своих райских собратьев. Даже шмели и пчелы, и другие насекомые похорошели невиданно, а сердце Раисы еще сильнее забилось в торжестве и ликовании. Но она не замечала, сколько горечи было в неповторимых глазах, что смотрели на нее, и сколько терпкого сожаления слышалось в полных любви словах. Господь между тем продолжал:

- Жди Меня сегодня в гости. До заката солнца приду к тебе!

- О, Господи! Слава Тебе! - зарыдала от восторга женщина, - я уж и не чаяла такого счастья! Слава Тебе! Слава!

Спаситель посмотрел на неё прекрасными, добрыми, но почему-то всё-таки печальными глазами и молвил ещё раз:

- Жди Меня. Я обязательно приду!! - сказал и стал отдаляться со всем Воинством, и славою, и сиянием неземным.

Погас дивный свет над Раисой, но частичка его осталась в ее душе. С этим светом, с этим счастьем в сердце она и проснулась.

11

За окнами было еще совсем темно, но спать счастливица больше не могла и молиться, как обычно, тоже не стала. Зачем зря тратить время, когда Господь только что Сам с ней разговаривал? К тому же, до встречи с Ним, ей ещё предстояло переделать невероятное количество дел… Сегодня! И она рассудила, что дивную энергию, полученную во сне, следует использовать по назначению...

Итак, перво-наперво, она поставила тесто на пироги, приготовила отборные яблоки для начинки, потом замочила белье для стирки и, когда на улице стало светать, вышла из дома.

Во дворе её тоже ждало немало работы. Надо было собрать опавшую листву, подпушить в палисаднике землю и полить осенние цветы. И еще много чего накопилось, ведь ей совсем недосуг было заниматься домашними делами. Да и для кого ей было стараться наводить чистоту и благообразие в своем жилище? Гостей она не принимала, а свободное время проводила в духовных трудах. Теперь же она гребла, мела, выносила мусор, а у самой от волнения и радости заходилось сердце: только бы все успеть до прихода Господня!

Вдруг кто-то осторожно постучал в калитку. Подбежала женщина к забору и видит: стоит у её двора бродяга: уставший, оборванный, босой и сума пустая через плечо. А у неё словно камень с души свалился: хорошо, что это ещё не Господь, она ведь пока ничего не успела.

- Чего тебе? - нетерпеливо спросила хозяйка. - Зачем меня от дел отвлекаешь?

- Здравствуй, добрая женщина. Издалека я иду - со святых мест. Пусти меня к себе передохнуть.

- Ну, вот ещё! - возмутилась Раиса. - Ты, поди, врешь мне, что со святых мест идешь. Небось, бродяжничаешь в своё удовольствие?! Вот и ступай себе дальше! А мне не мешай делами заниматься! - Все больше распалялась Раиса, но потом взяла себя в руки и с достоинством прибавила: - Я важного Гостя жду.

Вздохнул старик и побрел дальше. Раиса посмотрела ему в след, на его сгорбленную спину, на опущенные плечи, но только брови нахмурила: чего бы ему в другой день не прийти? Уж тогда бы она пустила его во двор под яблонькой передохнуть. А сегодня недосуг ей посторонними заниматься. Ведь еще столько надо успеть переделать! Одно плохо - не догадалась она спросить у Господа о точном времени Его прихода. Поэтому работать приходилось быстро.

Вскоре в палисаднике не осталось ни единой травинки, цветы стояли свежие и политые, во дворе не было ни листика, ни соринки. А солнце поднималось все выше и выше. На верёвках в паруса надувалось чистое белье, в доме в печи поспевали пироги, томилось мясо, а по комнате гулял соблазнительный аромат.

Работает Раиса, а сама, то на часы, то в окошко поглядывает. Вот уж и полдень настал, и первый час дня пошёл, а Господа все нет... Зато, в оставшееся до вечера время, у неё есть возможность переделать остальные дела, и главное - уборку в доме.

Женщина чистила, мела, протирала, полировала, вытряхивала, взбивала, разглаживала, проветривала - одним словом, наводила в своем жилище блеск и чистоту. Шутка ли: Самого Господа в гости ждет! Не каждый день подобное случается. Да большинству за всю жизнь этакого везенья не выпадает.

Покончив с уборкой, женщина достала из печи большой каравай и принялась на стол накрывать: разложила самые сочные, спелые фрукты и овощи, свежую зелень. Но едва извлекла первую партию пирогов, как с улицы снова раздался призывный стук. Со всех ног бросилась она к калитке, досадуя лишь о том, что сама не успела переодеться, но нельзя же Господа заставлять ждать!

Однако за калиткой её опять ждало глубокое разочарование: вместо долгожданного Бога перед ней стояла жалкая нищенка с протянутой рукой.

- Не окажешь ли мне приют, добрая женщина, - спросила бродяжка, - хотя бы на один час? Слава о твоей ревностной любви к Нашему Творцу привела меня к твоему порогу. Мои бедные ноги устали и распухли от долгого пути, живот свело от голода, а во рту пересохло от жажды. Я многого не прошу, лишь кусок хлеба, да стакан воды.

Тут Раиса рассердилась не на шутку.

- Некогда мне с тобой возиться! Ты, верно, думаешь, что у меня дел своих нет? Ведь ты еще не старая женщина, должна сама о себе заботиться... Я ведь тоже одинока, и никто мне не помогает, но я не попрошайничаю! Так что ступай своей дорогой. А мне сегодня некогда...

Вздохнула нищенка горестно и столь проникновенно посмотрела на строгую хозяйку, что у той сердце заныло... Но, ничего не сказала больше, а пошла прочь - в сторону, куда сегодня утром ушел и странник. Что-то до боли знакомое привиделось Раисе во взгляде несчастной скиталицы, да размышлять об этом не было времени.

Хмурая, с тяжелым сердцем она вернулась к себе и продолжила накрывать на стол. От утренней благодати в ее сердце не осталось и следа.

«Ну, что это за наказанье такое?! - размышляла женщина. - Господь всё мешкает, а бродяжки всякие словно сговорились: пусти, да накорми... Но куда же я их пущу? У меня сегодня кругом блеск, чистота, а они уж больно чумазые, да голодные. Все мне перепачкают, угощенья съедят. Чем же я Господа стану потчевать? Как в нечистой горнице принимать? Нет, все-таки я правильно сделала, что не пустила их на порог. Приют они себе и в другом доме найдут, где попроще, а у меня с минуты на минуту самый важный Гость будет. Такой, что другим и не снился!»

III

Наконец все было готово. Настроение женщины немного улучшилось, и она поспешила переодеться в свое самое нарядное платье. Причесала гладко волосы, в косу их заплела и короной вокруг головы уложила, а сверху покрылась новым платком. Ах! Каким красивым, да ярким он был! Раиса даже самой себе позавидовала. До сих пор она еще ни разу не находила повода, его надеть. Ведь даже в Церковь женщина вынуждена была ходить в только темных платках, чтобы все видели, что ей не до развлечений, что она сдержана и строга, что для Бога живет. А теперь для встречи с Ним Самим как раз будет!

И вот нарядилась хозяйка и огляделась по сторонам: все чисто, прибрано, все на своих местах лежит. Стол накрыт обильно, горшки с осенними цветами - глаз радуют. Только Господь что-то задерживается. Присела она к окошку и стала выглядывать дорогого Гостя. А сама про себя думает: «Хорошо было бы, если бы Господь не Один пришёл, а со всем Воинством Небесным, как давеча во сне. Ну или хотя бы с частью его. Угощений-то у меня много, а уж какое все вкусное, удачное получилось, не стыдно и самых почётных персон попотчевать. Зато соседи воочию увидят, какой я чести удостоилась, и сразу поймут, что сами ни на что не годны! Да ещё завидовать мне будут. Конечно, будут - они же все грешники, не то, что я...» - тут что-то предостерегающе щелкнуло в её голове, в самом сердце, но уступить разыгравшемуся воображению было так приятно!

Уже представилось Раисе, как идет она по улице, а люди смотрят на неё с восхищением, расступаются в стороны и кланяются почтительно в пояс. Ведь к ней одной в гости Господь приходил!!! Представила она, как народ после того за ум возьмётся, как благодаря ей заживут все чинно и благородно…

И так уж она размечталась, что и не заметила, как солнышко совсем склонилось к западу, вот-вот горизонта коснется. Но тут за двором снова раздался робкий стук: кто-то стоял у калитки.

Встрепенулась подвижница, подскочила, выглянула в окно, а там - ни славы сияющей небесной, ни Воинства светлого святого... «Наверное, опять какой-то попрошайка притащился!» - в сердцах прошептала она и бросилась на улицу, чтобы отвадить, наконец, непрошеных гостей.

Господь с минуты на минуту придёт, а эти бродяги все никак не угомонятся! Распахнула она сердито калитку, а там перед ней не взрослый человек стоит, а мальчик. Сам худой, немытый, нечесаный, оборванный, штанишки на нем драные, куртка старая, вся в заплатах, прямо на голое тело надета, а на ногах растоптанные не по размеру огромные прохудившиеся башмаки и смотрит он на неё жалкими голодными глазами.

- Тетенька, - обратился мальчик дрожащим голоском, - пусти меня переночевать. Я уже три дня бреду без крова и пищи. А сейчас ночи холодные стали, не то, что летом.

Вид ребёнка был откровенно несчастный, у Раисы от жалости сердце болезненно дрогнуло. Она уже совсем было решилась пустить его к себе, но вдруг вспомнила, что все дети обычно шумны и непоседливы. К тому же парень был грязен, как трубочист. Ну как она станет с ним Самого Господа принимать? Ведь Господь так блистателен и чист! Нет, мальчик решительно помешает этой великой встрече!

- Нет у меня места для тебя в доме, - сдавленным голосом выговорила женщина, - ищи себе приют... в другом месте. - Сказала и отвела глаза.

Вздохнул мальчик ещё горше, чем бродяга утром и нищенка днем.

- Извини, что побеспокоил тебя, - сказал он обреченно и уже хотел уходить, как Раиса не выдержала.

- Подожди, - буркнула она и поспешила в дом. Быстро взяла со стола первый попавшийся пирожок - не самый румяный, не самый большой, но ведь для бродяжки и это роскошь и, вернувшись, сунула его в руки ребёнку.

- Вот, держи и иди себе... с миром... Я сегодня Гостя дорогого жду, не до тебя мне, - почти машинально проговорила она, и посмотрела на запад. И уже не замечала ничего - ни неподдельного счастья, которое озарило печальное лицо скромного гостя, когда он брал пирожок из её рук, ни искреннего удовлетворения, с каким он благодарил её, ни терпкого сожаления в голосе, когда говорил ей «до свиданья». Какое еще «до свиданья», когда солнце почти полностью скрылось за горизонтом?!. Как скрылось?!! День закончился? так быстро?!. Женщина оглянулась, но упрекать уже было некого: лишь тонкий силуэт исчезал в опустившихся на землю сумерках.

Юный скиталец пошел дальше искать себе пристанища, а Раиса побрела обратно в дом.

IV

Печальная, присела она на стул у краешка стола, оперлась щекой о руку и заплакала: не пришёл Господь. «Но, что же могло Ему помешать? – спрашивала она себя. - Ведь Он всегда выполняет свои обещания. А может, Он приходил, когда я была занята уборкой, готовкой, и не услышала, как Он стучит?.. А может он пришёл, увидел, как я трачу время на одного из этих ничтожных бродяг и ушёл, решив, что они мне дороже?.. Это всё бродяги, они одни виноваты!!!» Положила она голову на руки и горько заплакала.

Сколько времени она так просидела – неизвестно, как вдруг дверь в комнату со скрипом отворилась. Раиса встрепенулась, сердце с надеждой вздрогнуло в груди, но чаянья её растаяли, когда она увидела, что снова ошиблась – опять это был не Господь.

Это были даже не надоедливые нищенки, а бродячие псы! Видимо почуяли соблазнительные запахи и решили поживиться. Сами грязные, шерсть по бокам клоками висит, а глаза пронзительные и злые. От страха и удивления Раиса долго не могла прийти в себя. Едва успела она отскочить в угол комнаты, как наглые дворняги прямо с лапами забрались на стол и набросились на еду. Они хватали и раздирали крепкими зубами сочное мясо, прямо из кринок лакали молоко, крошили хлеб, глотали пироги с яблоками и с грибами, разбрасывали овощи, топтали зелень и фрукты. Когда же Раиса очнулась и попыталась выгнать разбойников, они уже до того осмелели, что никакого внимания не обращали на её крики, а только злобно огрызались. Женщина не знала, что ей делать. В бессилии она опустилась на пол и вновь заплакала.

Во что превратились все её старания достойно встретить дорогого Господа, порадовать Его своим угощением?

А в конец, обнаглевшие твари, были уже повсюду: валялись на кроватях, катались по половикам, запрыгивали на шкафы… Через несколько минут в доме всё было вверх дном: на полу лежали остатки еды, разбитая посуда, вспоротые острыми клыками подушки, а в воздухе летали перья и клочья серой собачьей шерсти.

Тошно стало Раисе при виде этого чудовищного разгрома. Зато теперь она по-настоящему пожалела, о том, что не приняла трех странников, что не покормила их, как следует, и что, лишь мальчику достался один маленький пирожок. Уж лучше бы на них пошли её труды. Душа её переполнилась отчаяньем и сожалением о... собственных напрасных трудах, о несбывшейся мечте, о понесенных потерях, и она снова, уже в третий раз за вечер зарыдала. И в этот самый момент комната вдруг наполнилась несказанным светом. Отвратительные твари прекратили свое бесчинство, перепугано ощетинились и, трусливо поджав хвосты, быстренько убрались из дома.

Женщина подняла голову и посмотрела вверх - туда, откуда исходил свет немерцающий. И увидела она, что потолок исчез, и крыши тоже нет, а прямо над ней в ночном небе на драгоценном престоле восседал Христос. Грустными печальными глазами смотрел Он на заплаканную женщину. Звезды потускнели в сиянии славы Царя Небесного и в кроткой почтительности расступились в стороны.

Раиса поднялась и тут же упала на колени и стукнулась лбом в пол. «Наверное, Ему меня очень жаль. Жаль, что прождала Его целый день напрасно, и что столько моего добра пропало даром», – подумала женщина. Тогда, чтобы Господу было её еще жальче, она пустила слезу.

- О, Господь и Бог мой! - заговорила она трагически. - Отчего не пришел Ты ко мне сегодня? Я так ждала, так готовилась - за целый день ни разу не присела, желая угодить Тебе. А теперь посмотри, во что превратились мои старания!

- Раиса, Раиса! - вздохнул Спаситель, и что-то знакомое послышалось женщине в этом вздохе. - Ты ценишь и подсчитываешь единственно собственные затраты, а других людей при этом ни во что не ставишь. Вот и сегодня - Я трижды приходил к тебе, но ты ни разу не пустила Меня на порог и дважды отослала ни с чем.

- Когда же это, Господи?! - изумилась Раиса и, на время, позабыв о трагической роли, с видом оскорблённого достоинства, уставилась на Сына Божьего. - Я Тебя не видела ни разу! Только во сне...

- Первый раз Я пришел к тебе странником из святых мест, но ты не захотела поверить Мне и прогнала...

Раиса ахнула и прижала руки к груди.

- Второй раз Я явился в образе бездомной скиталицы с больными ногами, но и её ты не пожалела, отослала с пустыми руками.

Женщина опустила голову и закрыла лицо руками. А Господь продолжал:

- Другие люди приняли меня и накормили. Как раз те самые люди, которых ты так часто обвиняла в нерадивости и лени.

Несчастная рыдала, уже не сдерживаясь; лишь теперь женщина осознала, что на самом деле ждала Господа не из любви к Нему, а по гордости, потому что хотела, чтобы все её прославляли и завидовали... И Господь это прекрасно видел… Раисе показалось, что её Судный День уже настал.

- Для Меня же главное, чтобы люди не просто проповедовали о любви к Богу, но и сами любили друг друга. Кто любит Меня, по-настоящему, тот не может с презрением относиться к ближнему.

От стыда и горечи Раиса не могла глаз поднять на своего Спасителя. Она распласталась на полу и рыдала в запоздалом раскаянии.

- Нет мне прощения, нет мне милости! Я бесконечно виновата перед Тобой, о, мой Господь!

- Встань, Раиса, - сказал Господь чистым, как будто детским голосом. - Я прощаю тебя, Я вижу, что на самом деле сердце у тебя не злое. И ты действительно хотела Мне угодить, но потом запуталась. Ты забыла, что Я милости хочу, а не жертвы.

Взглянула Раиса на небо, ожидая увидеть на царском престоле в царской порфире - того самого мальчика, который приходил к ней вечером. Но там по-прежнему был Спаситель в своём обычном облике.

- Это всё был Ты, Господи, - прошептала женщина разочаровано, – и старик, и нищенка, и мальчик?..

- Да, Я.

Раиса устыдилась и снова заплакала, но теперь уже это были слезы облегчения и раскаянья.

- Если бы я знала... Если бы я знала, что ты Сам... я бы не отпустила Тебя в ночь... одного...

- Я не нуждаюсь ни в тепле, ни в пище тленной. Мне не страшны ни ночь, ни холод, а вот для людей это тяжело. Но не печалься, - для тебя еще не все потеряно. Я видел, как в сострадании дрогнуло твоё сердце, когда Я пришёл к тебе в третий раз. И благодарю тебя за угощенье. Для нищего мальчишки это поистине царское кушанье.

- О! Я бы угостила Тебя еще более душистыми и вкусными пирогами, но зловредные псы уничтожили всю мою еду!

- Это были не простые собаки...

Раиса заглянула в глаза Спасителя и ахнула от страшной догадки, поразившей её.

- Неужели ты забыла, что накопленное сокровище, которое не приносит пользы другим людям, неумолимо пропадает? – продолжил Господь. - Рано или поздно, под разной личиной эти «псы» приходят в каждый дом, где поступают несправедливо. Там, где вместо жалости и сострадания поселяется жадность и черствость, вместо миролюбия и отзывчивости - непримиримость и гордость, там люди становятся их неминуемыми жертвами. Помни об этом впредь, Раиса.

- Я буду помнить, Господи, и принимать всех странников буду, и помогать всем нуждающимся.

- Ну, если так, то обещаю, что ещё не раз приду к тебе в гости. Главное, чтобы ты ждала Меня.

- Я буду ждать!

- А это тебе, - сказал Господь и подал женщине яблоко. Подняла она руку, чтобы принять дорогой подарок и... очнулась ото сна.

V

Взглянула Раиса вверх - там никого нет, только как всегда беленый потолок.

- Так это был ТОЛЬКО сон?! - вслух воскликнула она, и тут она заметила, что в комнате очень светло - это солнце взошло, новый день настал. А она целую ночь на скамейке у краешка стола просидела... Оглянулась женщина по сторонам - что за чудо: вокруг чисто, тихо, на столе вся еда не только не тронута, но и свежая, горячая, словно только с печи извлечена!..

Но ни что её не радовало: ни то, что еда да утварь невредимы остались, ни то, что в доме все на своих местах находилось. Ведь если не было этих зловредных оборотней-собак, значит, и Господь не являлся ей в звёздном небе, не разговаривал с ней. И это ей все лишь приснилось. Но откуда тогда исходил дивный аромат? Посмотрела Раиса на свои руки, а в них яблоко лежит. Спелое, сочное, с красным боком и такое красивое, словно светится изнутри и душистое настолько, что его сейчас же непременно хотелось съесть. Но женщина этого не сделала.

Она поспешила созвать своих соседей, знакомых и просто прохожих. Всех, всех, кого на улице встречала, в свой дом приглашала, за стол усаживала. Но прежде, яблочко Господне поделила на маленькие-маленькие кусочки, чтобы каждому досталось. А кто ел, тут же получал исцеление от своих недугов.

- Откуда у тебя это чудесное яблоко? - спрашивали собравшиеся Раису, а она с улыбкой отвечала.

- Гость у меня вечером был. Со святых мест путь держал. Вот и оставил яблочко освященное, в знак... примирения...

Люди благодарили Таинственного Незнакомца за подарок и Раису, за то, что пожелала поделиться с ними драгоценным плодом, а также за щедрость остального угощения.

- Кушайте, гости дорогие, - улыбалась хозяйка, - у меня сегодня день рождения. Я сегодня родилась!..

Никто не понял, о чем это говорила женщина. Все решили, что у неё на самом деле именины.

Только Раису с тех пор нельзя было узнать - так добра и приветлива она стала со всеми. И одевалась женщина тоже по-другому: больше она не рядилась в мрачные темные одежды, а в Храм на Литургию надевала только светлые и самые нарядные платья. И каждый раз, покрывая на голову свой любимый платок, она светилась от счастья. А как иначе, когда идешь в Дом Божий, на встречу с Ним?

Теперь для каждого у неё находилось ласковое слово, любому, чем могла она в нужде помогала. Иногда просто улыбнётся, а человеку уже легче становится.

Поначалу люди с настороженностью отнеслись к столь внезапной переменой произошедшей с их знакомой. Но потом привыкли и перестали сомневаться в её искренности.

Больше ей никого не надо было укорять и поучать; люди сами стали приходить к ней за советом. Теперь, глядя на неё, каждый сам старался стать лучше, добрее и помогать другим!..

Господь же, смотрел на них с Небес и думал: «К кому бы Мне сегодня еще в гости пойти? И примут ли Меня там?..»

4 Вредность

Притча

«Вредность»

I

У одного мужика была вредная жена. Настырностью и язвительностью она бедолаге житья не давала. С утра до вечера пилила вздорная баба своего мужа. Да хорошо бы за дело, а то всё больше без всякой надобности.

Уж как он её уговаривал вразумиться. По-хорошему просил вести себя тише, как оно и подобает приличной супруге. Но та лишь сильнее злилась.

- Это я-то у тебя неприличная?! Это я-то у тебя неразумная?

Несчастный места себе не находил, похудел, постарел раньше времени. Пить даже начал! Только за это жена ещё больше донимать его стала. Пришлось бросить. А она всё одно:

- Ах ты, жук неблагодарный! Ах ты, тля достовучая!

Обидно было мужику, что родная жёнушка его такими именами потчует. Пригрозил однажды:

- Не смей, - говорит, - не то я тебя вожжами отхожу.

Но злющая баба пуще прежнего на свою вторую половину нападать стала. Как только она его не склоняла, а напоследок и вовсе гнидой обозвала. Тут уж мужик не выдержал - ударил жену. А она опять не унимается.

- Вот, гнида ты, - кричит, - гнида и есть.

Мужик давай её за волосы таскать, тумаками отборными угощать – не помогает. И пошла у них жизнь по заведённому кругу: он молчит, она обзывается. Она кричит, а он дерётся.

Баба с боков спала, синяя день-деньской ходит, но от своего не отступает – никак мужа родимого, кроме как «гнидой» не обозначает. Тот её уж и ремнем, и кочергой, и ухватом учил, а ей всё нипочём! Только проснётся и опять за прежнее: «Ты где, гнида, бесполезная?» Или: «Никакого от тебя гниды проку нету!»

Не выдержал однажды мужик, потащил жёнку на речку.

- Коли не покаешься, – пригрозил он, - брошу тебя в воду!

Всерьёз думал, что испугается супружница, плавать-то она не умела. Но упрямая баба и тут от своего не отступает:

- У тебя, у гниды, на то духу не хватит!

Мужик разобиделся, да и бросил её в реку. Стала баба тонуть, под воду ушла, - только пузыри по поверхности загуляли. Испугался мужик - непоправимое случилось! Сам в воду прыгнул – спасать, значит.

Но баба лишь на поверхности оказалась, воздуха глотнула и как закричит не своим голосом: «Да какой из тебя, гниды, душегубец? Даже бабу утопить, как следует, не можешь! Гнида, ты, гнида и есть!»

Тут в конец обозлился мужик, - ещё дальше неуёмную жёнку забросил.

Баба реже всплывать стала, но продолжала за старое держаться. Едва окажется над водой, отдышаться не успеет, а торопится мужа обозвать. Крикнет: «гнида» и опять под воду уходит.

Жалко мужику женку свою: мокрая, вредная, с синими губами, а всё-таки родная! Только и он сдаваться не собирался. Решил до конца идти, но бабу свою проучить. Должна же она ему, в конце концов, покориться! Еще дальше – на середину реки её вытолкал.

Ушла она в очередной раз под воду, и всплыть уже не может, - только руки еще над поверхностью остаются, - но до последнего большие пальцы ноготь к ногтю прикладывала, показывая, как гнид давят. Так и утонула.

Долго ещё над водой тёмные круги расходились…

Как чумной выбрался мужик из реки. Хотел было на берегу немного задержаться, отдышаться, а заодно и убедиться, что жёнка его безвозвратно ко дну отправилась. Да не мог на месте усидеть. Не терпелось поскорее в своей хате оказаться, - почувствовать себя полновластным хозяином!

Бежит мужик, а у самого картины перед глазами одна другую сменяют. И чем короче становилось расстояние до родной околицы, тем медленнее тяжелее делался его шаг.

Вспомнилась ему женка, какой она в молодости была: красивая да ладная, шустрая да весёла. Каким он сам был… и как любили они друг друга! Как ласковыми словами называли…

Вспомнил, как по лугу заливному гуляли вдвоём, как он цветы ей охапками рвал, а она из них венки плела и своими руками ему на голову надевала, а он – ей… Хорошо тогда было!..

И эту самую речку тоже вспомнил… Они с женой - молодые - по ней на лодочке катались, смеялись весело, песни пели…

Вернулся мужик домой, а в хату зайти не в силах – пусто там. И хозяйничать самовластно ему совсем не в радость. И сама жизнь без жёнкиных острот полынью горькою представилась.

И так ему вдруг захотелось, чтобы хитрая баба опять над ним посмеялась. Чтобы подошёл он сейчас к родному крову, а она уже там - сама из воды выбралась! Заулыбался мужик от таковой мысли: с неё могло статься!

И пусть бы заперлась на все запоры, и его внутрь не пустила. Пусть бы самыми бранными и обидными словами его называла. Только бы жива была! Только бы камень этот с души снять...

Но никто не ждал его за саманными стенами: дверь в сени отворённою оставалась, и окна смотрели на него потемневшими стёклами, словно укоряли своей молчаливостью… Не у кого было прощения просить. И изменить ничего нельзя было.

Сел мужик на завалинку и заплакал – горько…

… - 16.11.09.

5 "Необычайная встреча"

Необычайная встреча

Притча

1

История, о которой сейчас пойдёт речь, произошла довольно давно. Настолько давно, что успела распространиться по свету, и, наверное, многие уже слышали о ней, а некоторые даже успели и позабыть. Но мне показалось невозможным обойти её стороной. Во-первых, она просто заслуживает того, чтобы из устного народного творчества перейти в разряд, так сказать, письменного его достояния; а во-вторых, уже доподлинно известно, что даже те, кто успел с ней познакомиться, понятия не имеют о том, как она на самом деле закончилась.

Итак, представьте себе: полдень, вся земля изнываетот беспощадного зноя…

…Деревья, кустарники, трава, всё живое, даже камни и те почти что плавились в ярких лучах июльского солнца. Небо, обычно высокое, глубинно-синее в это время года казалось поблекшим, выцветшим, поредевшим от чрезмерной щедрости дневного светила…

Именно в этот день возвращался некий старик с богомолья. Это был вполне обычный человек. Он прожил скромную и вместе с тем замечательную жизнь! Господь даровал ему много талантов: доброе сердце, работящие руки, большую дружную семью и он, как разумный раб, без устали трудился, стараясь приумножить вверенное ему богатство и, надо признать, немало в этом преуспел.

Через год после того как его дорогая жена отдала Богу душу, этот седовласый вдовец - глава многочисленного семейства, решил, что пришло время исполнить данный им некогда обет: обойти святые места земли Русской, чтобы самому поклониться Небесному Царю там, где вершили свои духовные подвиги великие молитвенники православные… Испросил он благословения у своего духовника и отправился в путь…

Много чудес в этом походе увидел он своими глазами, а еще больше необычайных историй поведали ему такие же, как он странники. О том, как хромые ходить начинали, как слепые прозревали, как страдальцы, измученные нечистой силой по вере своей исцеление получали, и как по молитвам богоизбранных старцев люди из неразрешимых ситуаций выход спасительный находили…

В скольких крестных ходах он сам участвовал, в каких только храмах, соборах да монастырях пред престолом Божьим ни молился!

И теперь, завершая сей многотрудный и отрадный поход, старик благодарил Создателя за проделанный им путь, за дарованную в испытаниях крепость, за встречу со святынями и за то, что до дома уже рукой подать.

Но всё же была в душе его одна загвоздка, один вопрос, над которым он ломал голову и не находил ответа: какое же из всех чудес - самое великое, какой путь самый спасительный пред Богом? Уж больно ему тем путём хотелось пойти, чтобы наверняка в Царствие Небесное попасть.

А между тем, установившееся в зените солнце припекало совсем нещадно, и паломник почувствовал, что силы его на исходе. Стал он просить Господа, чтобы поскорее попалось ему на пути какое-нибудь подходящее место или селенье, где бы можно было передохнуть. И вскоре, словно ответ на его молитву, впереди показалась небольшая деревенька.

Старик ускорил шаг. Но чем ближе он подходил к этому, казалось, желанному пристанищу, тем более росло его недоумение, тем медленнее двигались ноги. До его слуха доносились ругань, разгульные песни, непристойные выкрики пьяных мужиков. Издалека были видны не подбеленные избы с закопченными трубами, покосившиеся плетни и за ними неухоженное хозяйство.

На другом конце деревни в расплавленном зноем воздухе различалась потемневшая от времени деревянная Церквушка с унылым куполом под печально покосившимся крестом, да молчаливыми колоколами на ветхой звоннице.

Перед дворами, по скудной пыльной траве, прямо по ухабистой дороге гуляли вперемешку куры, гуси, утки, козы и прочая живность. Захудалый вид домашних питомцев невольно наводил на мысль, что их неделями держали впроголодь.

И деревья, как нарочно, росли здесь чахлые, неказистые. Под их скудной сенью, на грубо сбитых лавках расселись местные бабы. Не тяготясь ни палящим зноем, ни назойливыми мухами они праздно болтали и громко раскатисто смеялись, широко открывая при этом сплетнелюбивые рты; ни одна из «Матрён» не обращала внимания на ожесточенно дерущихся поблизости детей. Даже собаки и кошки в этой деревне вели себя особенно агрессивно: первые злобно лаяли не только на прохожих, но и друг на друга, гонялись за полуживой птицей, вторые фыркали на своих котят, а те не упускали момента сцепиться между собою.

Развернувшаяся картина заставила старика содрогнуться. Как не одолевала его усталость, он и мысли не мог допустить искать себе здесь пристанища, потому и решил скорее обойти стороной недоброе место.

По счастью, сразу за беспутной деревней начинался лес. «Вот где настоящий приют утомлённому страннику! – подумал старик. – Там и отдых, и прохлада, и покой».

И в самом деле, в лесу он словно бы вновь ощутил присутствие невидимой благодати. Неведомо куда девалась усталость; ноги снова легко и бодро, почти как в молодости, зашагали по лесной тропинке.

«На всё, Господи, воля Твоя! - приговаривал он тихонько. - Но всё же, отрадно сознавать, что Ты благоволил мне в благочестивом месте на свет народиться, да среди добрых, мирных людей жизнь провести, что сам я никогда не был дебоширом и пьяницей, и что внукам моим есть с кого пример брать, на кого равняться… Одно только не даёт мне, старику, покоя: подскажи, дай уразуметь, какое из чудес, виденных мною, самое ценное, пред Тобой, какое - самое великое и спасительное для души? Как лучше всего угодить Тебе можно…»

И только подумал он так, как услышал впереди за деревьями звонкий детский голосок, повторяющий одни и те же слова. Старик пошел на этот голос, осторожно раздвинул зелёные ветки высокого пышного кустарника, и его взору открылась интересная картина.

Перед ним была маленькая лесная полянка, залитая яркими, ласковыми лучами солнца. Посреди этой поляны лежало старое поваленное дерево, вернее, потерявший от времени и кору, и ветви ствол. Снизу оно поросло лишайниками, а сверху было гладким, словно нарочно отполировано дождями, снегами, солнечными лучами. И через это дерево-бревно прыгал мальчик. На вид ему было лет пять, не больше; из одежды - только ветхие штанишки, да рубашонка навыпуск - вся в прорехах. Сам маленький, смуглый от загара, а волосы – что та солома по осени, выбеленные солнцем, и глаза большие, ясные, доверчиво распахнутые миру. В одну сторону прыгнет – приговаривает: «Это Тебе, Боженька!», в другую перепрыгнет, добавляет: «А это мне!» Вот так скачет и скачет, да повторяет: «Это Тебе, Боженька! А это мне».

- Что это ты, малец, делаешь? – не удержался старик от вопроса.

Мальчик взглянул на него своими удивительными глазами и легко поклонился в пояс.

- Здравствуй, дедушка! Так я - молюсь! - бесхитростно произнёс он.

- Кто ж так молится?! Разве так надо молиться?

- А как надо, дедушка?

«Э-э, видно младенец-то из той деревни! – догадался старик. – Вона, сколько ему годков, а молиться не могёт! Негоже это, не по-христиански. Надобно помочь мальцу».

- Ступай-ка сюда, - говорит он, - научу тебя как!

Мальчик охотно подбежал к незнакомцу, а тот уж вышел на полянку и стал толковать, как правильно креститься.

- Складываешь вместе три перста на правой деснице – вот так! Сии три суть: Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой. А сии два – к ладошке прикладываешь, сие означает единство Божественного и человеческого естества… Но ты об том сейчас не поймешь.

Понимая или нет, мальчик с готовностью принялся выполнять наказ незнакомого дедушки. Серьёзно контролируя собственные действия, он сложил неловкие пальцы и стал накладывать на себя неумелой рукой Крестное Знамение. А старик поучает:

- Ко лбу прикладываешь и говоришь: «Во имя Отца». Этим твой разум освящается. Потом на чрево опускаешь и прибавляешь: «И Сына». Тем самым живот от поганого защищается, а в завершение на правое и на левое плечи кладёшь по очереди: «И Святага Духа»… Это значит, что твои силы освящаются; теперь руки опусти и поклонись: «Аминь». Вот и всё. Запомнил?

- Конечно!

- Ну, тогда повтори сам.

- Хорошо! – мальчик с усердием перекрестился, - во имя Отца, и Сына, и Святага Духа!

- Правильно. А теперь скажи «Аминь» - истина, значит, и поклон сделай. Вот так! Умничек. Будешь так молиться – Господь тебя никогда не оставит.

- Благодарствую, дедушка! – радостно произнёс прилежный ученик. - Теперь всегда буду только так молиться Боженьке. Я теперь так за всехбуду молиться: и за папку, и за мамку! Можно я побегу к ним, расскажу, чему ты меня научил?

- Ну, беги.

Мальчик сорвался с места, но остановился, обернулся и, улыбнувшись, сказал:

- Дедушка, ты такой добрый! Гляжу и умный… можа и ты за меня помолишься?

Старик засмеялся.

- Как же, помолюсь, малец, обязательно помолюсь! - и прибавил в шутку, чтобы поддержать малыша:- Только уговор: и ты за меня перед Господом походатайствуй.

- Я-то?! – недоверчиво и радостно воскликнул малыш.

Странник кивнул.

- Конечно! Мы – христиане должны друг за дружку Бога просить.

- Тогда хорошо… И счастливого тебе пути, дедушка! – прокричал мальчишечка и побежал по тропинке в сторону деревни. А старик пошел своей дорогой, шепча, как и прежде, благодарственные молитвы.

Мальчик же изо всех своих детских сил нёсся по лесу и скороговоркой, чтобы не забыть, как заклинание повторял слова молитвы, которой был научен: «Во имя Отца и Сына и Святага Духа! Во имя Отца, и Сына, и Святага Духа»… Он так торопился, что не смотрел себе под ноги: «Во имя Отца и Сына…» и не заметил толстую обломанную ветку, что притаилась в траве прямо у него на пути, споткнулся через неё и упал. Ах, какая досада! Но не беда, мало ли он падал на своём веку! Он сейчас же быстро поднялся и стал отряхивать запачканные штанишки, не обращая внимания на разбитые коленки и ободранные ладони. Главное – одежда цела, а кожа новая нарастёт. Хотел было бежать дальше, но, сделав несколько шагов, вновь остановился; внутри него все оборвалось: дивные слова, словно шустрые белки из дупла, выпрыгнули из его головы!

Малыш постоял, поморщил лоб, пытаясь вспомнить старикову науку, но напрасно, - у него ничего не выходило. Он так расстроился, что от огорчения на глазах выступили слезы: «Какой же я - недотепа! Такую чудную молитву забыл!» Но вдруг его озарила счастливая мысль: «Дедушка-то, поди, недалеко ушел!» И сорванец стремглав пустился догонять доброго незнакомца, чтобы просить его повторить свой урок.

Тем временем богомолец дошел до реки, через которую был переброшен узкий бревенчатый мостик, хотел отдохнуть на этом берегу, да напившись чистой прохладной воды, решил прежде перейти на другую сторону и там уже устроить привал. Ступил он на мостик, а из головы всё не идут мысли о мальчике. Что же за родители у него, что до сих пор не научили сына, как правильно следует молиться? А может, одна из тех болтливых баб на лавке и есть его мать… Вот и не верь теперь в провиденье Господне. Ведь не встреть он мальчонку, тот бы и дальше жил, лба не перекрестив. И дорога ему известно какая заказана: вино с деревенскими пить, да душу свою губить… А душа-то у него добрая, чистая, неопалённая. «Помоги ему, Господи!» - проговорил странник вслух, перекрестился и тут неожиданно услышал:

- Дедушка! Дедушка! Подожди! Как хорошо, что нагнал тебя! Спросить у тебя что хочу… - задыхаясь от бега, кричал мальчик.

Поискал старик взглядом малыша и замер, потрясенный.

Не замечая ничего вокруг, имея только горячее, искреннее желание снова узнать истину, мальчик бежал к нему… по воде. По воде бежал равно как посуху!

- Прости ты меня! Я ведь, глупый, позабыл твою науку! – наконец выговорил он, останавливаясь посередине реки, перед самым мостком. - Напомни, как правильно Боженьке молиться?!

Смотрит старец в его широко открытые, полные надежды и мольбы, чувства вины и раскаянья глаза и слова вымолвить не может.

- Ну, что же ты, дедушка? Или осерчал на меня? Так прости – я не нарочно! Прошу, повтори, как правильно молиться? Уж теперь ни в жисть не забуду!

- Да не-ет! – покачал головой, наконец пришедший в себя, старик. – Это мне у тебя учиться нужно, как правильно Богу молиться.

- Правда, дедушка? – искренне удивился мальчик. – И что же мне тогда дальше делать?

- А дальше, сынок, молись, как всегда молился… - и, после короткой паузы, со слезой сердечной прибавил: И за меня, грешного, тоже помолись.

- А ты разве грешный, дедушка? Ты, чай, и табаку не куришь, и бражки не пьешь, да и не ругаешься с утра до ночи?.. и жёнку свою за волосья не таскаешь?..

Старик рассмеялся сначала, потом вздохнул и покачал головой: ой, как стыдно ему стало… Вспомнилась ему давешняя молитва, уж больно она походила на фарисейскую: спасибо Тебе, Господи, за то, что «аз несть, якоже прочие человецы»… А мальчик, видя нахмуренные его брови, смутился:

- Я что-то не то сказал?

- Да всё то, паренёк. Но ты все равно помолись за меня. А сейчас беги домой!

- До свидания, дедушка, и благодарствую!

- Спаси тебя Бог, сынок!

Так и разошлись они. Мальчик вернулся в родную деревню, а старик пошел своей дорогой…

2

Минуло несколько дней. Богомолец добрался, наконец, до дома. Встретили его дети, внуки, стали радоваться, целовать, обнимать, расспрашивать про всё, что с ним случилось.

Делится с ними старик впечатлениями о походе, об увиденных святынях, о людях, с которыми Бог сподобил встретиться, а на сердце – невысказанное остаётся. О самом необычайном, что вынес из своего паломничества, - о чудесной истории с мальчиком, - так и умолчал.

И пошла его жизнь своим чередом: Богу молиться, с внуками возиться, а где в силе был, молодым по хозяйству управляться помогал.

И всё бы, казалось, ничего, да только старика с тех пор стала печаль подъедать. Что с мальчишкой тем, как он? Ничего, значит, с собой поделать не может, а только одно его глазоньки ясные вспоминает, голос его чистый, да охоту к молитве, к науке Божьей. Он и сам понять не мог – отчего томилась его душа, почему непрерывно беспокоился: не забыл ли младенец его просьбу, помолился ли о нём хоть разок?

Кто он для него - случайный прохожий. А ему так хотелось, чтобы и вспомнил, и помолился… И чтобы еще долго, долго продолжал прыгать чрез своё дерево и делиться с Царем Небесным своим бесценным даром – искренней детской любовью.

И вот однажды не спалось старику до поздней ночи. Домашние его, выполнив правило на сон грядущий, уже давно улеглись по своим местам и почивали, а он всё стоял в Красном углу перед Образами и, обливаясь горючими слезами, плакал. Сердце снова ныло об удивительном мальчике. И в борении просил он Господа об облегчении этих страданий.

«Разреши мои сомнения, Христе-Спасе, не про себя только пекусь. Хочется мне убеждение получить, что сердце искреннее не пропадёт среди беспутных людей, а сумеет даже в том смердящем гнезде сохранить чистоту помыслов и открытость Богу. Да вишь разум покоя не даёт; оно ведь и взрослому христианину не всегда удаётся пред соблазна устоять, а тут - дитё малое без наставника»…

Но пока он так говорил, чей-то насмешливый голос в самое ухо лез, с издёвкой нашёптывал: может разок и обратился к «Боженьке», помянул его, странника-старика, а теперь уж непременно забыл! Не он первый, не он последний, кто предаёт свою чистую веру.

И такая старика от этих насмешек тоска взяла, что хоть в голос кричи. Тогда он всем своим существом, устремился навстречу Богу в короткой истовой молитве, в который раз прося Владыку Небесного проявить милость к судьбе младенца невинного.

Тут душа его словно крылья расправила, точно птица в полёте воспарила от расцветшей в сердце мысли: Господь не оставит малыша, не даст загубить его бессмертную душу.

Но не успел он вздохнуть облегчённо, как на него новая блажь нашла: стали ему рисоваться предивнейшие картины про то, как мальчик тот, охраняемый Божьей благодатью, в возраст войдёт, много духовных подвигов совершит и сделается великим постником и молитвенником. И как выйдет из него святой чудотворец и станет он известен, и почитаем по всей земле Российской, а может и за её пределами. И будет он тогда у самого Престола Божия с дерзновением не только за родителей своих нерадивых молиться, но и за него – странника случайного, с участия которого всё его величие и устроилось…

Но едва этот восторг его охватил, как следом новое смущение нахлынуло: напрасно, мол, он о невозможном размечтался, когда всем известно, что яблоко от яблоньки недалеко катится. А это значит, что ждёт младенца такое же беспутное будущее, как и всех жителей его деревни.

«Эх, как же это я сразу не догадался с мальцом пойти, – досадовал старик, - да своими глазами посмотреть, как он живёт, каких он родителей сын. Может они не так уж и плохи, а может он им совсем и не нужон». Тогда он бы мог его с собой забрать. В их семье приёмышу бы место нашлось, никто бы его не обидел. А на добром-то примере, несложно уж если не святым, то просто хорошим человеком стать.

«А что мне, спрашивается, мешает так и сделать? - неожиданно спросил себя старик. - Дорога до них не такая уж и дальняя. Завтра же, пока холода не настали, отправлюсь проведать мальчонку. А коли он захочет, то и с собой его заберу».

Обрадовался он этой своей догадке, поднялся с колен, хотел было спать ложиться, чтобы с утра пораньше в путь двинуться, но тут пришла ему охота подышать свежим ночным воздухом. Осторожно, чтобы никого не разбудить, вышел он из хаты, сделал несколько шагов и остановился.

Огляделся вокруг – ничего понять не может: где он, что он? И куда его собственный двор подевался? Вместо него - прекрасный сад, а заместо ночи осенней ветреной - ясный день, чудесная погода, повсюду птицы невиданной красоты порхают, поют на разные голоса, чуть заметное движение воздуха разносит благоухание дивных цветов. Среди всего этого великолепия он услышал знакомый детский голосок.

Прошел старик на звук этого голоса, раздвинул, как прежде, пышные ветви цветущего кустарника, закрывавшего ему обзор, и увидел почти такую же, как тогда в летнем лесу, картину.

Снова перед ним ясная поляна раскинулась, только гораздо краше прежней, а посреди нее опять поваленное дерево лежит и через это дерево тот самый мальчик прыгает! Только беленький весь, чистенький, одежда на нём новая, а сам так и сияет, так и светится, точно лучик солнечный. Прыгает он да приговаривает: «Это тебе, Господи! А это мне! Это маме с папой, а это дедушке богомольному!»

- Сынок! – снова не удержался старик. - Ты ли это?!

Мальчик оглянулся на него, нисколько не удивляясь, поклонился почтительно и с улыбкой произнёс.

- Здравствуй, дедушка! Рад тебя видеть!

- И я рад, сынок! Но как же мы свиделись? И где это мы?

- Нешто ты не понял? Мы в Раю.

- Как же так? - в Рай только мёртвые попасть могут… а мы… - старик не договорил и замер в трепете: неужто Господь его без покаяния призвал? Да быть такого не может!

А мальчик ему и отвечает:

- Не кручинься ты так, дедушка, твой час еще не настал, а вот мой - пробил.

- Как же пробил? ты же маленький еще!

Мальчик снова улыбнулся.

- Твоими молитвами здесь мне пришлось оказаться.

Старик от этих слов, как от удара отшатнулся.

- Да Бог с тобой!!!

- От чего же ты так пугаешься? Аль ты думаешь, мне дома лучше, нежели здесь?

- Да нет… - замялся старик. – Просто я не об том молился!

- Знаю. Знаю, как у тебя сердце знобило, как Господа просил не оставлять меня. А Он уж давно сжалился. Когда мы, значит, с тобой расстались, ты – своей дорогой пошёл, а я домой побёг, хотел мамку с папкой порадовать своим новым знакомством. А они опять во хмелю были, не до тебя, говорят, ступай друзьёв своими рассказками занимай. Но тем тоже не в охотку меня слушать, они в походе были и кличут: «Айда, лучше с нами на речку купаться!»

- И что же дальше приключилось?

- Известно что – побёг с ними на речку, там, в воде у меня ногу заломило – я и утоп.

- Как - утоп? Ты ж по воде, как по земле хаживал!

- Мне об том неизвестно, это видать - твоя наука. Мне ж воды наглотаться довелось, но как только опять глаза открыл, предо мной такая благодать! - Мальчик повёл рукой, указывая на неземную красоту, окружающую их. - Рядом Ангелы стоят: «Не пужайся, - сказывают, - твоё место завсегда здесь будет. Никто теперь тебя за ухи трепать и табаком коптить не станет. А благодарить за то странника нонешнего следует».

- Вот так дела-а!.. – вздохнул старик. - Эт выходит тем же днём случилось?

- Тем самым, государь мой.

- Как же так… - прошептал богомолец. – Выходит, я напрасно столько времени нутром изнывал, ты уж давно спасён!

- «Зазря» ничего у Господа не бывает. Коли выпало тебе энтак пострадать, знать в том и есть твой путь ко спасению. Только не забывай наперёд, что у Бога никакая молитва не остаётся без внимания. А когда на неё ответить, чтобы с пользой для просящего, Он лучше нашего ведает.

- Э-эка! Откуда же тебе всё так известно сделалось, когда ты ничему в жизни обучаем не был?

- А в Раю, дедушка, науки не нужны, потому, как тайн боле нету, туману тоже нет. Здесь мысли ясные, головы у всех светлые, и всё про всё, и про каждого сразу видно и понятно.

- Воно как! – чудно было старику, да и неловко, малость, что теперь его такой малыш наставляет, но, вместе с тем, куда больше радостно!

А тот продолжал:

- И наперёд не кручинься боле про меня. Ты же сам хотел, чтобы душа моя не погибла. А коли бы мне в живых остаться, беспременно, ничего здравого из того б не вышло. В скорости из святага дитяти, сделался бы я преступнейшим из человецев. Много смертных грехов взял бы на душу, а сколько бы бед и сам претерпел, и другим людям принёс, одному Господу ведомо. А так, своею сердечною молитвой, ты и меня от энтого лиха избавил, и родным моим надежду на спасение подал.

- Это как так? – удивился старик.

- Кабы не твоя жалоба, разве мог бы я завсегда своим любимым делом заниматься: дорогому Христу молиться, – мальчик кивнул на поваленное дерево, - и за родителев неприкаянных просить? За то тебе нижайший поклон.

- Что ты, что ты?! Это мне в пору тебя, как святого почитать! - Старик низко поклонился мальчику, но тот возразил, сказав с убеждённостью, что не его стоит благодарить, а Господа, Который всё так промыслительно устроил.

- Господь меня младенцем принял, потому греха на мне никакого нет, зато есть власть от Царя Небесного – помогать несчастным людям. Вот и ты наперёд можешь ко мне обратиться во всякой нужде.

- А ты что же и Господа Самого видел?

- Как же не видел? Его нельзя не видеть, Он же повсюду!

Сердце у старика зашлось, оно ведь волнительно Христа-Спасителя воочию увидеть! Оглянулся он по сторонам посмотреть, но в тот же самый миг свет райский исчез, и день опять в ночь превратился, а вместо дивного сада – его собственный двор явился, да огород за плетнём. Старик к знакомцу своему обратился, а тот тоже невидимым сделался, только голос чистый детский ещё продолжал звучать.

- Господь-Спаситель повсюду, - назидал райский ребёнок с любовью, - но искать Его нужно не в чудесных событиях, не среди выдающихся людей, а, прежде всего, в собственном сердце! Помни об этом! И да благословит тебя Бог!

- Не забывай меня! – воскликнул старик, обращаясь в ночь, но ответом ему был внезапный порыв ветра, трезвящим хладом, дохнувший прямо в лицо.

От неожиданности он зажмурился, а когда открыл глаза, то вокруг было тихо и тепло. За стенкой вразнобой сопели внуки, покряхтывали снохи, раздавался размеренный храп сыновей. Сам старик, по-прежнему стоял в своем углу на коленях пред образами, а за окнами надрывался сердитый осенний ветер. Он, оказывается, ни на минуту не покидал своего жилища.

Свет горящей лампады был неярким, чуточку робким, но достаточным, чтобы разглядеть лик Спасителя, смотрящего с иконы строгим и ласковым, проникновенным и всепрощающим, беспредельно любящим взглядом…

На этом, дорогие мои, эта незатейливая история заканчивается. Впрочем, ещё одно недосказанным осталось: говорили, что по весне старик все же сходил в ту деревеньку; родителей мальчика того отыскал. Они, вроде бы, со дня смерти сына пить перестали. Проводили горемычные путника на могилку к дитяти своему единственному, там и узнали дивную его историю.

А мне к сказанному больше добавить нечего, потому что целью моей было не придумывать, забавы ради, увлекательные линии сюжета, а поведать о том, как оно всё было на самом деле или… могло бы быть…

Март – апрель 2008 г. \изменения 2010,2023 гг.\

6 «Как старик в поход ходил».

Автор: Ева Магда

Сказка

Как старик в поход ходил

Давно это случилось, а может, и того раньше.

Жили в одной деревне муж с женой. В повседневных трудах, в заботах о хлебе насущном провели они свои дни. Со стороны всё у них мирно да ладно было. По деревенским меркам домик у них просторный был, а не просто избушка-завалюшка; хозяйство всегда крепкое: коровёнка исправная, лошадёнка резвая и поросята водились, и козы, а про кур да гусей и говорить нечего. Ну, а как же иначе, если дом полон детей. Так жили они год за годоми не заметили, как состарились. Дети их разъехались по городам да весям, своими семьями обзавелись, все ровесники давным-давно на тот свет перебрались, а они всё продолжали небо коптить.

И вот однажды говорит старик своей старухе:

- Никому мы с тобой в целом свете не нужны. У детей свои заботы, а внуки и правнуки, наверно, позабыли, что мы у них есть.

Старуха вздохнула:

- И то верно, старый… Задержались мы на этом свете. И от жизни устали, и друг от друга. Древние, ветхие, работать, как прежде, не можем, какой от нас прок? Видать, правда помирать нам пора пришла.

- Пора-то пора, - молвил старик, - да что-то смертушка по нашу душеньку не торопится. Никак и она про нас запамятовала.

Старуха, недовольно кряхтя, покачала головой:

- Не запамятовала, а на тебя, старого, смотреть не хочет… Всё ждёт, когда же ты человеком нормальным станешь.

- Ну, если у неё такие же запросы, как у тебя, то мы её вряд ли дождёмся.

- Благодарствуй, утешил… Думала, хоть на старости лет порадуешь.

- А я знаю, что надо делать! – оживлённо воскликнул старик, не обращая внимания на сарказм жены.

Старуха с прищуром посмотрела на мужа, мол, что толкового ты знать-то можешь?

- Сам пойду смерть искать - где заблудилась!

- Да неужто?! И самой Смерти-то не побоишься? – Насмешливо хмыкнула старуха. - Не станешь убегать, как встретишь? Нешто навстречу пойдёшь? Сам-то?

- Что мне какая-то Смерть, когда я тебя в жены взять не устрашился? И уж коли от тебя за все годы не сбежал, то нешто от костлявой стану прятаться?

На том и порешили. Собрала старуха узелок с провизией, а рано поутру вышла мужа провожать.

- Когда смерть повстречаешь, про меня не забудь! – Хмуря брови, проворчала она. - А то с тебя станется… - сама же едва сдерживает слёзы, беспокоится, как же одна свой век доживать-то станет?

Путь старику предстоял неблизкий, и грядущая разлука уже казалась престарелой жене испытанием непосильным. Но она лишь сухо поджала губы, незаметно перекрестила мужа в дорогу и осталась стоять у изгороди, провожая взглядом, пока тот не скрылся вдали. Не привыкла она от решений своих отказываться, особенно от тех, что мужу своему озвучила. Теперь только и оставалось, что растирать натруженной рукой увядшую грудь, внутри которой собрался ком тяжёлых сомнений и недобрых предчувствий…

Целый день старик провёл в пути.

Постепенно утренняя прохлада сменилась полуденной жарой. Обильная роса, покрывшая густую траву, была выпита жаждущими солнечными лучами. В небе растаяли последние облака. Рыхлые, неподвижные, они походили на гигантских белых гусениц, ленивых и бесполезных, потому что не несли с собой ни капли дождя, ни толики прохлады. Пот градом катился по увядшей, покрытой глубокими морщинами коже, но старик упорно двигался вперёд.

Только однажды, когда силы совсем ему изменили, он сделал привал. Испугался, что прежде времени отдаст Богу душу и останется его старуха совсем одна.

В отдалении вдоль дороги росла одинокая берёзка, глядя на которую, старик собрал остатки силы-воли: «Врёшь, не возьмёшь! - сквозь зубы шептал он подкравшейся внезапно слабости. – Коли к смерти меня подводишь, то так не пойдёт. Её саму призови, да полезайте в мою котомку и возвернёмся к старухе моей, а один я ни за что не дамся!»

Словно испугавшись его решимости, слабость и дурнота в теле отступили, ум прояснился, и старик, доковыляв до берёзки, расположился в её тени.

«Где же мне дальше смерть искать, - думал он, разворачивая свой узелок, - вот уж сколько дорог прошёл, а ничего похожего на костлявую так и не встретил. Да и когда встречу, как уговорить её с собой пойти, чтобы она нас с жёнкой вместе забрала? Не то, если наказ её не выполню, она меня на том свете ещё пуще донимать станет».

И опять он шёл вдоль заброшенных и засеянных полей, средь непаханых лугов, через бедное и зажиточное селенья. Но никакая смерть не встречалась на его пути.

Лишь когда солнце полностью скрылось из виду, старик подумал о ночлеге. Его утомлённые кости требовали настоящего отдыха.

Оглянулся он по сторонам – кругом раскинулась степь. По краям чёрной лентой её опоясывал лес. Гаснущий закат окрашивал небосвод над верхушками деревьев в мятежные багряные краски. Невольная тревога тронула сердце путника: возможно, в том лесу он и найдёт то, ради чего покинул родимую сторону, но это должно подождать до утра. Заночевать он решил в степи.

Выбрал он самый большой стог сена, вырыл в нём просторную нору, потом коротко помолился на восток и наконец, забрался в мягкое ароматное травяное чрево. Но, несмотря на усталость, сон долго не шёл к нему в эту ночь. Беспорядочные мысли, как назойливая мошкара, донимали его седую голову. Яркие картины прошлого, беспрерывно сменяя друг друга, томили старческое сердце.

Вспомнилось, как с сыновьями летом работал он в поле, как с дочерями зимой ходил к проруби за водой… Как тёплыми летними вечерами по воскресеньям собирались они всей семьей за большим столом, что стоял во дворе под яблоней, читали Священное писание, рассказывали сказки, песни пели… Красивые голоса были у его жены и дочерей, и звук этих голосов словно рукой снимал усталость после трудового дня. Хорошо было и то, что за песнями жена забывала пенять на его проступки…

Покряхтывая, вздыхая, ворочался старик с боку на бок. Мысль недобрая не давала покоя: вдруг, коварная, пока он её по дорогам дальним ищет, сама к жёнке его придёт, да заберёт без него… Не приведи Бог! Им одну смерть на двоих надобно. Поскорей бы найти её и вернуться домой, так оно спокойнее будет… надёжнее…

За думами нелёгкими он и не заметил, как задремал. Но, видно, выспаться в эту ночь ему было не суждено. Очень скоро до его слуха донеслись тревожные звуки.

Выбрался старик из своего убежища, видит - со всех сторон на него надвигаются странные светящиеся круги, а в воздухе стеной стоит беспрерывный вой.

Сердце ёкнуло в груди от страшной догадки: «Степные волки! Спаси меня, Господи!» - он спешно перекрестил лоб, отделил охапку травы от основного стога и бросил чуть в стороне на землю, а сверху зажженную спичку. Жадный огонёк тут же затрещал, разбегаясь в разные стороны от быстро перегоревшей спички. Старик, не мешкая, подкинул ещё немного сена, и оно ярче вспыхнуло задорным, живым пламенем. Опасные светящиеся круги в степи приостановились, вой на какое-то время утих.

- А-а! Испугались, охальники?! – обрадовано произнёс старик и подбросил в огонь еще охапку сухой травы. – Гори, гори ярче! Чтобы никто из степных разбойников не посмел ко мне приблизиться!

До самого утра просидел отважный старик у костра, время от времени подбрасывая в него охапки сена. Волки подступили к нему очень близко, но нападать не смели – боялись огня, лишь только жалобно, заунывно выли, сожалея о несостоявшемся ужине. К концу ночи, едва небо на востоке тронулось нежной бирюзой, голодная стая отступила глубоко в степь.

- Слава Тебе, Господи! Жив остался, – облегчённо вздохнул старик, глядя на догоравшие остатки огромного стога. Подобрал он свой узелок и двинулся в сторону леса.

При утреннем свете тот уже не представлялся таким тревожным и мрачным, как накануне, и, казалось, не сулил роковых свиданий. Небольшая дымка, вместе с рассветом у самого горизонта спустившаяся на землю, как лёгкое облачко, очень быстро расползлась по всей земле густым зернистым туманом и сырым ознобом, проникла сквозь одежду, пробирая старика до костей. Однако, занятый своими мыслями, он не придавал этому значения.

«А может, ну её, эту костлявую? – размышлял напряжённо старик. - Жили же без неё сколько лет и дальше будем жить, пока Бог не призовёт».

Но тут же засомневался: «Разве гоже это - останавливаться на полпути? И что скажу своей старухе, когда вернусь?»

Он всё больше сомневался, что ему стоило ввязываться в эту затею. А ведь от чего ввязался-то? Хотел старой своей угодить: надоело тебе жить? Сам смерть для тебя найду, не испугаюсь… Да только когда ж такое было, чтобы жёнке его угодить получилось? Вот и выходит сплошная засада: если с пустыми руками вернётся, насмехаться станет, скажет, что другого от него и не ождала. А коли найдёт, что искал, - скажет, что расстарался под конец, только бы от неё поскорее отделаться.

Старик повздыхал тяжело, покачал головой и представил короткую сценку, как стоит он с повинной головой и оправдывается перед отчитывающей его старухой.

- Я ж, дорогая, для тебя старался.

- «Старался» он, - передразнивает его старуха, - кабы ты дрова рубить да другие дела по двору так делать старался. Так тогда у него то там болит, то сям скрипит, а как для жены родимой смерть домой притащить, так пожалуйста, козликом молодым поскакал!

-Так ведь я не только для тебя, но и для себя смерть искал.

- А чего тебе на этом свете не жилось?

И смешно, и горько было от этих картин.

Когда старик вынырнул из своих раздумий, сгустившийся вокруг него туман стал настолько непроницаем, что уже на расстоянии вытянутой руки невозможно было ничего разглядеть. Путник не на шутку встревожился: не заблудился ли он? В верном ли направлении двигается? Неведомый доселе мистический страх охватил его неискушённую душу, когда перед ним из тумана внезапно выступил темный ствол, второй, третий, он понял, что давно уже шагает по лесу. Решительно он устремился вглубь диких зарослей.

В лесу туман был хоть и не таким непроглядным, но всё же значительно затруднял движение. Больше всего старик опасался, что в тумане этом смерть проглядит. Это когда её не ждёшь, она, как снег на голову, непрошенная сваливается, а когда охотишься за ней – она прятаться начинает. Вдруг за деревом очередным притаилась или кустиком каким…

Тут ведь главное - самому не растеряться, не дать ей застать себя врасплох, чтобы она его одного не утащила к себе. Надо ещё постараться изловчиться её поймать, али заманить к себе в котомку или, если получится, уговорить с собой пойти. Как угодно, но только чтобы им со старухой непременно вместе на тот свет отправиться.

Чем дольше шёл старик, тем напряжённее и опасливее он смотрел по сторонам; чем дальше в лес продвигался, тем гуще росли деревья, а земля становилась всё мягче. Ступать было всё труднее. Когда несчастный искатель смерти осознал, какую ошибку совершил, отступать было слишком поздно.

Завела его нелёгкая в самое глухое и губительное болото. Одну ногу из трясины вытащит, другая ещё глубже уходит. Лишь когда коварная топь, стремясь насытить им своё поганое чрево, его до середины бедра затянула, понял он, какая беда с ним приключилась. Старик откинул подальше свою котомку с провиантом походным и стареньким армяком в ней и задвигался ещё активнее. Однако чем больше он сопротивлялся, тем сильнее его затягивало коварное болото.

«Неужто смертушка моя пришла?! Неужто скоро так?!» – перепугался горе-путешественник. Разве о таком конце он мечтал? И опять о старухе своей вспомнил. Как же это он напоследок с ней не повидается, волосы её мягкие не пригладит, голоса её не услышит… И пусть в последние годы голос этот всё чаще сердитым да недовольным был, что с того, коли одна мысль о том, как она будет горевать без него, пронзает тоской сердце. А то ещё хуже – подумает, что про неё саму позабыл. Станет недобрым словом поминать? Тут уж, во что бы то ни стало, захотелось старику жить, и он, стараясь обрести свободу, задвигался ещё отчаяннее!

Словно испугавшись, что жертва может ускользнуть, бездонная, ненасытная топь стала затягивать старика ещё быстрее. Жирная вязь дошла до подмышек, грудь сдавило, хорошо хоть туман почти рассеялся к этому времени, не то дышать было бы совсем невмоготу. Тут он вспомнил, что без таинства последнего Причастного на том свете он не то что со своей половинкой земной, но и с Самим Господом не сможет свидеться и ему по-настоящему стало страшно:

«Спаси меня, Отче! - взмолился старик от всего сердца. - Не дай, Государь Небесный, душе христианской за так погибнуть, вдали от дома родного, без покаяния…». А болото только хлюпало и тянуло его вниз.

Решив, что ничего уже нельзя поделать, старик смирился с таковой своей судьбой и стал прощения у Господа просить за грехи свои. Просил, чтоб смилостивился над ним и с миром принял его грешную душу, а старуху в печали утешил. И только так подумал, как среди деревьев чья-то тень замелькала и стала быстренько к нему приближаться. Испугался несчастный, что это зверь лесной, добычу лёгкую почуял.

- Ой, смертушка, на мою головушку! Со всех сторон обступила.

Но, видно, и впрямь Государь Небесный был на его стороне, потому как никакой это оказался не зверь дикий, а в совершеннейшем образе - человек. Двигался он легко и проворно, на нём как будто ряса монашеская надета, ветхая, линялая, простой бечёвкой подпоясана, а на голове - нечто напоминающее скуфью*. «Никак отшельника, что в этом лесу подвизается, мне Бог в помощь послал. Видно, он хорошо знает эти места», - подумал старик, приметив, как проворно пробирается к нему человек, не раздумывая кочки надёжные выбирает - ни разу ни одной ногой не увяз в трясине.

*Скуфья-монашеский повседневный головной убор.

Несчастный страдалец и глазом не успел моргнуть, как отшельник оказался совсем близко от опасной топи, настолько близко, что оставалось лишь удивляться, как он держится на поверхности? А тот не мешкая опустился на колени, снял с пояса верёвку, один её конец крепко обвил вокруг руки, а второй утопающему бросил.

Собрав последние силы, старик ухватился обеими руками за своё спасение. Лесной человек, быстро вскочив на ноги, потянул верёвку на себя и легко, словно пёрышко, вытащил отчаявшегося бедолагу. Тот и удивиться толком не успел, как оказался на более твёрдой почве, хорошо так в стороне от того места, где только что готов был принять мучительную смерть.

- Спаси тебя Бог! Добрый человек, - отдышавшись, проговорил старик, - от верной гибели ты меня спас. Кабы не ты – не видать бы мне боле белого света. И старухи моей мне боле не видать…

Старик поблагодарил своего спасителя от всего сердца, но тот, не поднимая глаз, выслушал его эмоциональную речь и спокойно произнёс:

- А разве ты не за этим в путь отправился? Не этого ли искал?

Спасённый онемел от неожиданности. Внутренний трепет тревожно пробежал по его душе и заставил усомниться в реальности происходящего: откуда сторонний человек может знать о его сердечных намереньях и о том, с какой надобностью он покинул свой дом?

Невнятная догадка промелькнула в его голове, но странный человек уже удалялся от него по лесу, и старик, подобрав свою котомку, кряхтя, по-медвежьи переваливаясь с ноги на ногу, поковылял за ним. После объятий топи всё тело казалось ему чужим, неверным и непослушным.

С каждым шагом земля под ногами становилась всё тверже, надёжней и суше. Постепенно ушли густые заросли и буреломы, сквозь просветы в кронах деревьев всё чаще заглядывало поднявшееся в зенит солнышко. Одежда на старике незаметно просохла, идти стало значительно легче, особенно после того, как он нашёл себе подходящую палку, заменившую потерянный в топи костыль.

Пару раз они делали небольшие остановки. Один раз у лесного ручья, где старик с удовольствием умылся, напился, передохнул в прохладе, а второй – на земляничной поляне. Там он вволю налакомился душистой да сладкой ягодой. После этого приободрился, подсобрался и зашагал увереннее, ровнее. Почувствовал, как в его старческие руки и ноги потихоньку возвращалась сила, и это было так хорошо, так правильно, что ему захотелось отказаться от своих глупых поисков, а поскорее вернуться домой и сделать что-нибудь по хозяйству: забор поправить, крышу залатать… и во что бы то ни стало жить! Жить!

Ближе к вечеру они с его таинственным и молчаливым провожатым вышли на опушку леса. Впереди раскинулась холмистая долина. Старик отметил про себя, что вышли они совсем с другой стороны, в местность, ему неизвестную. Видать, хорошо поплутал он по лесу.

Между тем загадочный проводник обернулся и посмотрел на своего подопечного проникающим в самую душу взглядом. Старик невольно выпрямился и расправил плечи.

- Следуй этой тропинкой, отец, и к ночи доберёшься до речки, – сдержанно молвил отшельник и рукой указал направление. – Тропинки строго держись, она прямо к броду тебя и выведет.

Старик хотел поблагодарить своего провожатого, но тот жестом остановил его, а сам продолжил наставлять:

- На этом берегу не оставайся, сегодня же на ту сторону переходи. Там увидишь поставленные сети, в них достанешь рыбы, сколько тебе понадобится, чтобы и сегодня подкрепиться, и на завтра в дорогу хватило на день. Пусть в эту ночь постелью тебе послужит зелёный ковёр травы, а крышей – небосвод. Никаких других убежищ себе не ищи, а утром увидишь чуть заметную тропинку, что аккурат от брода начинается, по ней выйдешь на большую дорогу, по которой до дому скорее доберёшься. - Человек протянул старику длинную прочную палку, утолщенную и изогнутую кверху, как у настоящего посоха. – Держи, тебе она в пути больше подойдёт, чем твоя.

- Благослови тебя Бог, добрый человек, - сказал старик, с поклоном принимая подарок, - за то, что мимо не прошёл, в беде не оставил, за то, что верный путь указал.

- Это Бог всегда верный путь указывает. Когда через других людей, когда через обстоятельства, реже через сны. Да только люди зачастую ни видеть, ни слышать не хотят, и разуметь не желают, что Господь им вещает. И путём указанным не всегда следуют…

Старик хотел было возразить, что это не про него, что он без молитвы и шагу не сделает, да не успел и рта открыть.

- Цени, что имеешь, живи, сколько Бог отмерил, - сказал незнакомец, поклонился старику и зашагал обратно в лес.

Странник растерянно моргнул, неуверенно пожал плечами и пошёл было указанной дорогой, но через несколько шагов остановился. Что же это он даже не спросил своего спасителя, как звать-то его! Как о нём Богу молиться? Оглянулся назад, а там уж и нет никого: ни далеко, ни близко; нигде никакая веточка не качнётся, никакой кустик не шелохнётся. Ни следа, ни тени от провожатого не осталось.

«Оно как! – подумал про себя старик, - не простой, видать, человек, не простой… Божий!» - Перекрестился машинально, подивился милости и промыслу Божию и, покачав седой головой, продолжил указанный путь.

Так он шёл, размышляя про себя, как с женой объясняться будет, когда домой вернётся, но так ничего путного и не надумал. Упрямая она, как ослица, теперь, верно, до самой смерти пенять ему будет, что и с этим делом не справился.

Ближе к ночи он добрался до реки. Посмотрел в одну сторону, в другую: где же брод искать? И тропинки не видно под ногами. Забыл следить, да и в сумерках-то не мудрено было сбиться с пути.

Тут ему мысль пришла: а не лучше ли на этом берегу на ночлег устроиться? Тут и кусты раскидистые растут, под ними расположиться желаннее, а на том берегу таких нет - только трава. Да и в реку ночью входить боязно… ноги мочить... А вдруг ревматизм в дороге расшалится? Сети с рыбой тоже поутру будет проще найти, равно как и с костром возиться.

Для очистки совести он потыкал палкой своей у берега с одной стороны от себя, с другой и быстро успокоился, не найдя обещанного брода. Перекусив остатками хлеба, что из дома брал, старик коротко помолился на восток и стал устраиваться под большим ракитовым кустом. Улёгся, а свою котомку под голову положил. Голод, конечно, давал о себе знать, но это ничего. Не первый раз поститься в ночь приходится. «Переживу, - думал старик, - тут главное – поскорее заснуть».

Однако время шло, а сон всё медлил. Странная тревога постепенно стала подъедать душу. И понять он не мог, что не так? Вроде бы после встречи на болоте с него весь морок слетел, на душе прояснилось, а вот теперь опять тяжесть и страх подступать стали, как будто снова навстречу смерти идёт.

«Выходит и впрямь зря я в путешествие это отправился... – размышлял старик, ворочаясь с боку на бок. - Как тот человек сказал: «Цени, что имеешь». А что у меня есть-то, кроме старости и немощи? За что держаться в этом мире стоит? Дети? Дети далеко. Что есть они, что нет их, только сердце разлукой пекут. Дом есть, где жить. Ветхий, дряхлый, только крышу над головой ещё держит. Ещё руки, ноги есть, чтобы себя обслуживать… С годами в слабость пришли, но так и не отказали же вконец? И то ладно! Голова есть, чтобы думать… а не только кашу жевать. Что же ещё? - призадумался он и хмыкнул в усы. - Старуха моя есть. А что? Какая-никакая, а всё ж-таки жена! Да и сроднились мы с ней за все годы, пуще чем в молодости, когда от любови-то горели. Пусть она и сварлива стала и часто недовольна всем, а только и без неё мне жизнь не в масть. И это не так уж и мало в жизни… Верно! У него ведь ещё и сама жизнь есть! А он, старый дурак, смерть искать пошёл… Э-хе-хе».

Старик снова перевернулся на другой бок и внезапно хлопнул себя по лбу!

Ведь про самое главное забыл, что у него есть – это вера! А это уже настоящее сокровище, как же он раньше того не разумел? Привык ко всему, глаз замылился, душа обмелела. Разучился он замечать и ценить дары Божии. Дай только Бог теперь домой живым и невредимым вернуться! Поделится он своими открытиями со своей второй половиной. Главное, Бога не забывать, молиться и за себя, и за детей, где бы те ни были, да и будут у тебя мысли правильные.

«А кто мыслит правильно, тот и не заблудится никогда», - вслух прошептал старик и плотнее завернулся в свой дорожный армяк. Что-то не в пору зябко ему стало, он и не заметил, как погода внезапно изменилась. Подул северный ветер, луну и звёзды временами стало закрывать ползущими по небу тяжёлыми тучами, делая в эти моменты темень вокруг непроглядной. Тут ещё и желудок жалобно заурчал.

«Может, всё же лучше перебраться на тот берег? – подумал старик. - И человек тот говорил на этой стороне не ночевать… По всему видать – Божий человек! А я усомнился. Столько времени потерял. Давно бы уже костёр развёл и рыбу в нём запёк… И… и как теперь в такой темноте тот брод найти?»

Покряхтывая, он встал и, опираясь на посох, осторожно пошёл к реке. Но тут, как нарочно, тучи на небе сошлись сплошной пеленой, окончательно пряча от земли и луну, и звёзды. Наступила кромешная тьма. Старик протянул руку с посохом вперёд, постукал им по земле, да толку-то что? Это же не по комнате свой искать какую вещь. Надо было раньше действовать, как отшельник тот говорил. Ведь если дождь сильный пройдёт, то к утру и река поднимется, не найти ему тогда брода того. Тогда ему и через реку непросто будет перебраться и сами сети затруднительно будет отыскать…

Да только что толку о завтрашнем дне думать? Перед ним сейчас стоит более насущная проблема: как эту ночь пережить? Ветер уже не на шутку разыгрался, и холодно стало, словно поздней осенью. Вот уже и первые капли дождя полетели на землю. Надо срочно искать укрытие на ночь. Но где? Он даже не знает, в какую сторону идти в этой темноте.

В этот момент, разрывая небосвод на части, в небе замелькали злые молнии, а чуть погодя страшно загрохотала гроза. Он со страхом перекрестился и заметался из стороны в сторону. Куда идти, куда податься? Охватившая паника путала мысли, затрудняла дыхание, точно он снова в болоте увяз по самую грудь.

Тут он вспомнил отшельника, посланного ему Господом, как тот вовремя появился. Может, и теперь прибежит? Но угрызения совести лишили дерзновения просить о помощи. Тот ведь наказывал ему сразу через реку перебраться, а он ослушался, на свои стариковские размышления положился, сомнениям своим позволил волю подточить, вот и получил теперь.

Хотя, собственно, в такую-то непогоду есть ли разница, на каком берегу оставаться? В свете резких перемен в погоде, слова, сказанные ему отшельником, звучали вовсе как насмешка. «Значит, в эту ночь постелью мне трава должна послужить, а небосвод покрывалом? Хорошо покрывало – с минуты на минуту ливнем прольётся!» - горько покачал головой старик, но мысль о том, что над ним посмялись, старик тут же прогнал.

«Отшельник просто не знал, что непогода разыграется. – решил он, - ничто ведь не предвещало, у меня у самого вон даже косточки не ломило, как бывает всегда на дождь. Сейчас же по всему видно, что ливень будет преизрядный. А если так, то ни под деревцем, ни под кустиком от него не укрыться, да и опасно это, не говоря о том, чтобы под открытым небом оставаться. Но что же делать?»

В этот момент с небосвода, разрезая его несколькими яркими ломаными линиями, ударила мощная многолапая молния и вонзилась где-то в центр долины. Живой сноп нервных электрических разрядов словно с нарочитой яростью пронзал землю, поднимая на её поверхности огонь, пыль, дым. Яркий, почти дневной свет на несколько секунд осветил холмистую местность, и старик увидел на склоне ближнего от него пологого холма одинокую, крытую соломой хату.

Сердце его колыхнулось надеждой и странник, не раздумывая, устремился к этому строению. Его не смущали черные провалы небольших окон, которые явно говорили о том, что жилище, скорее всего, давно заброшено. А если это так и там никто не живет, то ни на свет, ни на тепло, ни на пищу ему рассчитывать не приходиться. Но утомлённый путник думал лишь о том, чтобы укрыться от непогоды.

Тут небо и воздух взорвало страшное громыхание грозы, казалось, что весь мир рушился и ломался в этом невероятном звуке. Старик охнул, прижимая свободную руку к груди, чудилось ему, что небо предостерегало его от очередного шага. Но он только ускорился, уговаривая себя, что такая гроза – это лишь следствие мелькнувшей перед тем молнии. Свою решимость он оправдывал имевшимся у него однозначным ответом на вопрос: что может быть хуже, чем в непогоду оказаться под открытым небом? Ни-че-го!

Когда он, наконец, шагнул под крышу одинокого жилища, хлынул настоящий ливень, и старик возликовал, что успел вовремя. Оставив свой посох на входе в углу сеней, сам осторожно приоткрыл внутреннюю дверь. Из кромешной темноты на него пахнуло затхлым, спёртым воздухом с примесью плесени, сырости и гнили от старой соломы, или сена, или ещё чего. Достав спички из внутреннего кармана армяка, старик поджёг одну из них и стал осматриваться, пока неровное пламя не прижгло пальцы.

Перед ним был маленький коридорчик с низким бревенчатым потолком, вымазанными глиной неровными и небелёными стенами и ещё тремя дверьми, - по одной с каждой стороны.

Старик ещё несколько раз зажигал спички, чтобы осмотреть находящиеся за этими дверьми помещения. Справа от него оказалась небольшая кладовка с широкими, покрытыми толстым слоем пыли полками из почерневшего от времени дерева. На них в беспорядке стояли банки, склянки, черепки, узелки самых разных размеров. С потолочных брёвен свисали связанные в пучки травы, высохшие куриные лапки, косточки, паутина… Старик поморщился, неприязненно повёл плечами и поспешил заглянуть в другую дверь, которая была напротив него.

Там, по всей видимости, находилась кухня. В ней перед небольшим оконцем стоял стол, заваленный всякой всячиной, от которой несло, словно от помойки. У левой стены печка с большим чугунным чаном на ней, а между печкой и столом - колченогий стул. В углу за печью примостилась короткая лавка, заставленная закопчёнными чугунками и другой кухонной утварью. Дров нигде не было видно, поэтому старик поспешил закрыть эту дверь и заглянуть в ту, что расположилась слева от него. Предварительно он зажёг новую спичку и переступил порог.

Перед ним была просторная и на первый взгляд пустая комната: с правой стороны стена показалась ему глухой, а вот с другого бока и напротив пристроились по два оконца. Пол, как и везде – земляной и до середины был покрыт какими-то подозрительными катушками, а с середины завален примятым сеном. У стенки, с каждой стороны от входа, стояли два небольших чана с водой, а пахло тут, как в хлеву. По всей видимости, так оно и было.

«Кто ж из хаты делает загон для скота?» - подумал старик и шагнул внутрь, отбросив в пустой угол догоревшую спичку. Особой надобности в дополнительном освещении больше не было - молнии за окнами вспыхивали почти непрерывно, скудно озаряя комнату через небольшие оконца неровными всполохами света. Небо тоже грохотало, гремело почти не переставая. Но это было уже не так страшно, главное, чтобы в крышу молния не попала и солома выдержала напор дождливой непогоды.

В хате да на соломке спать куда сподручней, чем на земле под проливным дождём. Так же мало подходили для сна колченогий стул и холодная печь, что увидел в первой комнате. Да и чан на печи был таких размеров, что его старческих сил едва ли хватит даже сдвинуть посудину в сторону, не то что опустить на пол.

Старик уже представил, как сейчас «совьёт» себе гнёздышко из старой соломы в одном из углов, как комната внезапно озарилась почти дневным светом - очень мощная молния в очередной раз сверкнула прямо за окнами. И в её свете он увидел ещё одну закрытую дверь, что притаилась справа от него. Он её сразу и не заметил.

Дверь была когда-то побелена известью, как и вся комната, потому и сливалась со стеной. Правда, по всей видимости, сделано это было очень и очень давно, так давно, что даже в ночи старик мог с уверенностью сказать: из белых стены давно превратились в грязно-серые.

Глядя на эту дверь, он невольно поёжился. Вот не хотелось ему её открывать, и всё. Он уже примирился с мыслью о соломе, пусть и вперемешку с помётом домашнего скота – неважно, только бы не входить в комнату за тайной дверью. Но ничего не мог с собой поделать. Словно какая-то неведомая сила сквозь мглистый страх тянула его туда.

Преодолевая себя, старик неохотно шагнул к этой пугающей двери и замер, как парализованный… Небо и земля, пол под его ногами сотряслись от страшного грозового разлома. Казалось, небосвод не выдержал напора стихии и разломился на тысячи осколков. Несчастный невольно втянул голову в плечи. Через несколько мгновений, поняв, что и сама хата и, кажется, весь мир за её стенами устояли под очередным натиском стихии, он неуверенно, опасливо толкнул дверь рукой. Никакого результата. Старик в темноте нащупал выступающую ручку, надавил на неё. Дверь не поддалась. Пришлось поднажать плечом, - бесполезно.

Тут старик в азарт вошёл, на шаг отступил, подсобрался весь и навалился на дверь, а та возьми да и отворись легохонько. Не ожидая такого, старик боком влетел в комнату, споткнулся о стоящий напротив двери табурет и, окончательно потеряв равновесие, повалился вперёд прямо на придвинутый к противоположной стене дубовый сундук с большим амбарным замком сбоку.

От удара о прочное дерево у старика дух перехватило. Думал, все рёбра себе переломал, но маленько переждал, отдышался и понял, что ничего страшного не случилось. Только, кажется, голенью правой ноги шибко стукнулся о край коварного табурета, локоть о поверхность сундука стесал да малость боком приложился, а в остальном обошлось. Боль, хоть и чувствуется, но терпимо, двигаться можно. Никак ангел-хранитель поспособствовал. Да и где наша не пропадала? Кряхтя и постанывая, старик приподнялся, повернулся и уселся на сундук.

Гроза всё не унималась, и всполохи молний продолжали то и дело освещать комнату. Он огляделся. Горница была хоть и длинная, но узкая. Посреди неё тот самый сундук, на котором он сейчас восседал. С одной стороны, у окна – грубо сколоченный стол с большой толстой книгой на нём и огарком оплывшей свечи. С другой – в глухом углу – простой топчан с наваленными на нём бараньими шкурами. Похоже, это нехитрое сооружение служило неведомому обитателю этого странного жилища постелью. Ни подушек, ни простыней, ни одеял не наблюдалось. Одни лишь звериные шкуры. Может, и не только бараньи.

«Нешто тут кто-то в самом деле живёт?» – промелькнуло в голове старика, ему показалось невероятным, что кто-то может обитать в таком неприглядном и грязном месте. Повсюду пыль, клоками свисавшие прямо с потолка длинные мотки паутины и никакого уюта, милых сердцу вещей… только на полу, среди клоков шерсти и разбросанного мусора, валялись какие-то щепки, осколки крупных костей и глиняной посуды, смятые тряпки, засохшие корки хлеба и… разномастные инструменты: щипцы, зубила, огромные гвозди…Даже у него в сарае порядка куда больше, чем в этом спальном месте.

Старик покачал головой. То ли дело у него в хате: бельё постельное жена всегда вываривала, отчего оно было, в пример всем молодым хозяйкам, белоснежным. Все скатерти, рушники, занавески на окнах вышиты ею собственноручно. Конечно, жена давно уже не рукодельничает, зрение не то, но красивых вещей с тех давних пор осталось немало, на их век хватит. Здесь же, ещё и при неровных всполохах молний, под громыхание громовых раскатов, казалось, что он находится в мрачном склепе, а не в человеческом жилище. В добавок ко всему его стало знобить.

Чтобы приободриться, старик решил зажечь свечу на столе. Может, тогда комната не будет такой пугающе мрачной. При свете свечи или лампады завсегда в горнице уютнее, милее становится.

Но, когда он подошел к столу и протянул к огарку свечи руку с зажжённой спичкой, то замер в суеверном страхе: свеча была чёрной, а на рядом лежащей ещё более чёрной книге кровавым светом вспыхнула дьявольская пентаграмма. Пальцы его невольно задрожали и разжались, спичка упала и погасла.

Старик в ужасе отшатнулся назад, оглянулся на восток в красный угол комнаты, где у всякого христианина иконы святые висят, да так и замер с занесённой для крестного знамения рукой. В очередном всполохе молнии вместо икон он увидел огромное серо-чёрное паучье гнездо с засохшими в паутине насекомыми.

«Святый Боже!» - перекрестился старик и хотел бежать из комнаты вон, да почувствовал слабость в ногах, тяжело опустился на сундук и к стенке привалился. В груди сдавило тугой болью, в ушах зашумело, голова кругом пошла.

«Вот, кажется, и всё, - проплыло в гаснущем его сознании, - вот и всё…» Сил у него только и оставалось, чтобы в безмолвной молитве имя Господа призывать. Потом внезапно в сердце обидой всколыхнулся укоризненный вопрос: «Как же так, Господи, я Тебе всегда искренне молился, всегда благословения просил на всякое дело, как же получилось, что смерть принимать приходится в таком богомерзком месте? Тогда уж лучше бы в болоте лесном сгинул».

Осознание пришло внезапно, воскрешая в памяти два образа. Первый – евангельский фарисей*, а второй – он сам, когда, стоя перед отшельником, в сердце оправдывал себя, говоря, что, не в пример другим, без молитвы и шагу не сделает. Это он-то не сделает?

*Фарисеи – это представители общественно-религиозного течения в Иудее во II в. до н. э. Фарисей из евангельской притчи сам себя оправдывал в молитве перед Богом. «Благодарю Тебя, Господи, за то, что я не таков, как прочие человеки…»

Да он с того момента, как в болоте Господа призвал, больше к Нему ни разу не обратился! Ни разу не попросил путь указать, правильный выбор сделать. Всё своим умом управлялся, на себя лишь полагался. Выходит, что и в ловушку эту тоже сам себя загнал. А если быть до конца честным, то на бедовый путь он не этим вечером ступил. Не тогда, когда ослушался своего лесного спасителя и не стал искать брод, не тогда, когда решил на этом берегу заночевать…

Тоской и сожалением ему сердце прошило новое осознание: это произошло, когда он окончательно разуверился в самом себе, когда решил от жизни своей отказаться. От жизни со своей старухой!

По молодости ему хотелось быть в глазах жены самым лучшим, хотелось слышать от неё слова одобрения, хотелось, чтобы она гордилась им и хвалилась им пред другими бабами, как это было до замужества и поначалу после свадьбы… а потом словно сказилось всё.

Чем больше он старался, тем больше критики от неё слышал. Потом решил, что хватит с него! Слова её вообще мимо ушей пропускать стал. Делал всё, как Бог на душу положит, а на её сварливые замечания только ухмылялся. Ох и злилась она вначале, потом привыкла, только ворчала недовольно. А ему что? Ему хорошо, что споры бесконечные да ругань прекратились… Но и радости особой в жизни по прежнему не было, особенно как дети разъехались, как одни они со старухой остались.

Со стороны всё у них казалось неплохо. Дела житейские, хоть и не идеально, по мнению старухи, но ладились, а вот тепла душевного, доверия сердечного не хватало. Всю жизнь ему чудилось, что они с женой друг от друга прятались, до конца не открывались. А почему так? Он не мог понять. Кого во всём винить? Её? Себя? А что толку? Но и дальше так жить тоже мочи больше уже не было. Наверно, потому и решил он в свой поход отправиться.

Вначале эта неожиданная идея ему очень понравилась. И старуха его как бы поддержала, даже сильно осмеивать не стала… В кои-то веки сговорились мирно и ладно. Старик ликовал, радовался, что наконец-то выглядит в глазах жены кем-то значимым, достойным. Быть может, она в нём храбреца увидела, что навстречу смерти сам вызвался пойти…

Он так гордился собой, что напрочь проигнорировал почти сразу же возникшие в душе сомнения. Как озвучил свою задумку, так и засомневался. Но и виду не подал. Сам собой любовался, представляя, каким находчивым и героическим перед женой предстал… Как же: в жизни угодить не сумел, так хоть смерть по сердцу отыщу, главное – одну на двоих.

Уходил от жены – сердце кровью обливалось, так хотелось обернуться, хоть разочек ещё на неё посмотреть. Грудь давило предчувствие, что могут и не свидеться они больше. Но он прочь гнал все сомнения, намерен был выполнить заявленное во что бы то ни стало! А вот если оглянется, может и слабину дать. Да и не хотелось ему, чтобы старуха видела его сомнения. Хотелось до последнего героем представляться…

О-хо-хо! Глупец и гордец самонадеянный. Получил, что желал, а теперь в этаком поганом месте и помирай, вдали от дома родимого, от жены верной, да ещё и не выполнив её наказа! Заслужил…

«Как есть заслужил, - мысленно обратился он к Господу, - только старухе моей это за что? Она же без меня тоже долго не протянет. От тоски уйдёт… А если ещё и обиду на сердце на него заимеет, что её в одиночестве оставил? Она того не заслужила. Ведь она у него самая лучшая.

Даром что ворчлива, зато всегда делом доказывала свою любовь и преданность. И детишки всегда присмотрены, накормлены были и в горнице всегда чисто и уютно. Когда ему случалось расхвораться, она ж от него, как от малого дитя, не отходила…

Никогда он ей не говорил, как ему это приятно да радостно было, как ценил он это… А ведь и правда! Он же никогда не благодарил её за то… а ни за что не благодарил. Принимал всё, как должное, и всё. Может, потому она и сердилась на него? И как же теперь ему умирать вдали от неё?

«Не бывать такому!» - подумал старик и почувствовал, что ему уже и в самом деле стало лучше.

Сколько времени просидел верхом на сундуке, он не знал, но, видимо, немало. Непогода-то улеглась давно. Молнии не сверкают, гром не гремит, даже ветер с дождём утихли. В окно видно стало, как небо посветлело. Старик решил, что самое время убираться отсюда. Но, едва он дверь в просторную комнату открыл, как услышал с улицы, прямо под окнами, баранье блеянье.

Старик на шаг отступил, дверь прикрыл, только щёлку небольшую оставил, и принялся наблюдать. Сердце неистово колотилось в старческой груди. Что сейчас будет? Кто сейчас предстанет перед ним? Не могли же овцы сами пастись. Не могли сами домой вернуться, вернее, в эту просторную комнату, которая и служила им стойлом. Тут запертая дверь со скрипом отворилась, и животные, словно неохотно, с каким-то жалобным блеяньем, внутрь стали входить. Как переступят через порог, так бегом в другой конец комнаты спешат.

Старик отметил про себя, что не увидел ни одной овцы среди тринадцати баранов. После всех в дверях появилась сгорбленная человеческая фигура. В сумраке комнаты разглядеть можно было только её смутные очертания. Фигура замерла на пороге, шумно потянула носом, и старик услышал глухой, скрипучий, неприятный голос вошедшего.

- Чую, чую чужака… Хе-хе-кхе-хе, - то ли прокашляло, то ли посмеялось существо. Не понятно было, мужчина это или женщина, но веяло от него опасностью и мертвечиной. - Кто тот бесстрашный, что отважился без позволения переступить порог моего дома?

Не дожидаясь дальнейших действий со стороны хозяина жилища, старик отступил на пару шагов назад вглубь комнаты, но так, чтобы продолжать видеть в щель входную дверь. И хорошо сделал, потому что в следующую минуту существо дважды хлопнуло в ладоши, и в той комнате вспыхнул свет. Старик и не заметил раньше небольшие плоские выступы на стенах с обычными сальными свечами на них. Но сейчас его поразило другое - то, что свечи зажглись сами собой!

- Ну, так кто ты, смельчак аль глупец? Впрочем, кхе-хе-кхе, - старуха снова сухо засмеялась, - это одно и то же. Выходи, посмотрю на тебя... пред тем как съесть!

Да, это была именно старуха, не по-женски высокая, с широкими плечами; будучи даже сгорбленной, она почти доставала до дверного откоса, подле которого всё ещё продолжала стоять. Из-под накинутого на голову капюшона, прикрывая один глаз, неряшливо торчали спутанные седые космы. Второй глаз был посажен так глубоко в провал глазницы, что казался чёрной дырой, а крючковатый нос с уродливыми бородавками на нём почти заглядывал в ввалившийся беззубый рот. Лишь два опасных клыка (сверху и снизу) высовывались наружу, раздвигая тонкие, морщинистые губы.

«Сущая ведьма!» - с помертвевшим в груди сердцем подумал старик, быстро огляделся вокруг себя и на всякий случай, поспешно подняв с пола заострённое зубило, спрятал его в карман своего армяка.

Старик не ошибся, перед ним действительно предстала настоящая ведьма. Она была настолько старой и так давно творила зло, что у неё уже не оставалось ни сил, ни желания отказаться от этого. Под воздействием колдовского морока последние остатки человеческого тепла и света без следа исчезли из её проклятой души.

Ведьма пристально смотрела на приоткрытую дверь, словно насквозь прожигая её взглядом единственного глаза. Прежде чем она произнесла ещё хоть слово, старик вышел ей навстречу с поклоном.

- Благодарствуй, хозяйка, за предоставленное в непогоду убежище и прости, что самовольно воспользовался твоим кровом.

Словно обрадовавшись его появлению, бараны возбуждённо заблеяли из своего угла, в котором тесно сбились, тревожно переступая копытцами, одновременно прижимаясь и толкая друг друга.

- Благодарности твоей мне не надобно, - насмешливо возразила ведьма, - и на прощение моё не надейся. Простить тебя, значит, отпустить, а я не намерена энтого делать. Вишь, как сиротинки мои уже переполошились? Как же мне их расстроить? Как же поступить с тобой иначе, чем с другими непрошеными гостями.

- Это как же?

- Не отправлять тебя до следующего новолунья в сундук отдыхать.

«В какой такой сундук, - с замиранием сердца подумал про себя старик, - уж не в тот ли самый, на котором я полночи провёл?» - он невольно оглянулся назад.

- Да, да, - издевательски захихикала ведьма, - в тот самый, что в моей опочивальне стоит. Ты в него не заглядывал ненароком?

- Так он же под замком.

- Конечно, под замком, коли не под замком, то все мои пленнички бы разбежались.

Старик невольно содрогнулся.

- Ка-ак-кие пленнички?

- Такие же, каким и ты скоро станешь.

И старуха открыла ему жуткую правду о том, что произошло с теми несчастными, которым до него уже «посчастливилось» забрести под ведьминский кров, и которая, по её словам, теперь ждала и его.

Как оказалось, не только эта хата, но и вся долина вокруг были заговорёнными. Если случалось кому заночевать по эту строну реки, как ночью непременно разыгрывалась непогода, и несчастная жертва, точно мошка на огонёк, сама спешила в расставленную ловушку - на встречу со своей лютой смертью.

- Потому-то мои детишечки и возрадовались, - продолжала откровенничать ведьма, - что сегодня не кому-то из них, а тебе, гостёк нежданный, самому ужином моим предстоит стать.

Старик от этого заявления слова вымолвить не смог, только смотрел на ведьму широко отрытыми глазами. Довольная произведённым впечатлением, та охотно продолжала вещать.

- Видел чан на печи? Вот в нём-то я тебя, соколик, и сварю. Внутренности твои барашкам моим на подкрепление пойдут… - При этих словах, жуткие питомцы ведьмы снова нетерпеливо задвигались на месте и жадно заблеяли в один голос, а старик, покосившись в их сторону, невольно подёрнул плечами.

Страшная хозяйка этой берлоги, самодовольно хмыкнула, назвала баранов «своими деточками» и заверила, что от такой трапезы они только жирнее да слаще становятся!

- Твои же косточки я сама обглодаю, а потом сложу в мой сундук под замок.

- А кости-то тебе зачем?

- Посажу на огороде своём, в ближайшее к самой длинной ночи в году новолунье.

- Зимой?

- Сажаю зимой, а вырастает летом, в ближайшее к самой короткой ночи в году полнолунье.

- И что же из них вырастет? – спрашивает старик, только бы потянуть время.

- То же, что и всегда – мои милые барашки.

И опять, словно в подтверждение её слов стадо дружно и жалобно заблеяло.

Старик нервно сглотнул.

- Да, ты правильно подумал: каждого своего гостя я съедаю дважды. Один раз как человека, а второй – как барана. Только их кости я уже не храню. Каждую косточку сначала дроблю, а потом в печи сжигаю без остатка вмести с их душами!

На этих словах бараны затряслись, заблеяли, как безумные, ещё плотнее стали вжиматься в стены и друг в друга. Ведьма нетерпеливо сверкнула своим единственным глазом.

- Цыц, вы, уроды проклятые! Сегодня пир у вас, а не ваш черёд.

- Ну, уж и не мой точно, - заявил старик, отступая назад, - я не баран и просто так не дамся тебе.

Он давно приметил, что окна в хате, даже если их разбить, были слишком малы, чтобы взрослый человек мог в них протиснуться. Оставался только один выход, и он стал примеряться, как бы так изловчиться попроворнее, чтобы проскользнуть мимо ведьмы в сени, а там и на улицу. В эту минуту он здорово пожалел, что посох свой на входе оставил, ведь сейчас мог им отбиться от страшной людоедки и от её поганого стада.

- Ничто тебя не спасёт, даже не думай мимо меня пройти, и побороть меня тебе сил не хватит. От меня и молодые мужики уйти не смогли.

- На всё Божья воля, а не твои козни, старая.

Ведьму передёрнуло от этих слов, но она быстро взяла себя в руки и снова захихикала, но как-то подозрительно игриво.

- Не такая уж я и старая… Да и есть один способ, как избежать участи быть сваренным и съеденным. Угодишь мне, так и быть, отпущу.

Старик настороженно насупил брови.

- И что для этого должно сделать?

- Сущие пустяки, порадовать меня.

- Как же?

- Как муж жену радует…

- Сдурела, старая?! – с гневом и отвращением отшатнулся старик.

- Или таки смерть.

- Да лучше десять смертей, чем к тебе прикоснуться. Жена у меня есть законная пред Богом!

На этот раз ведьму аж передёрнуло от поминания Бога.

- Плевать мне на жену твою, на всякий закон, а вместе с ними и на Того, Кого здесь под страхом смерти запрещаю тебе поминать!

- Так и мне плевать на твои угрозы, - не сдержался старик, повышая голос, - какая мне разница, коли ты и так смерть пообещала?

- А я, как пообещала, так и обратно зарекусь, коли условие моё выполнишь.

- Постыдилась бы, карга старая! Да ты давно себя в зеркало видела?

- Мои зеркала показывают то, что я хочу. Да и ты приглядись, может не такая я и старая, может и твои глаза не такие зоркие, как ты думаешь? А?

Ведьма хитро подмигнула своим единственным глазом, а потом неожиданно с силой дунула в лицо старика, он отвернулся, зажмурившись, а как открыл глаза – перед ним стояла ядрёная молодка в полном соку, нарядно одетая, с непокрытой головой и кудрявой гривой распущенных смоляных волос. Во всех должных местах пышная и сочная, румянец во всю щеку разлит, один глаз блестит чернотой, а второй по-прежнему предусмотрительно закрыт небрежной волной блестящих вихров.

«Всё же одноглазая!» - подумал старик, и в его голове молнией вспыхнул план спасения…

Тем временем, призывно выпячивая необъятные груди, покачивая крутыми бёдрами и протягивая вперёд полные белые руки, ведьма стала надвигаться на старика.

- Не робей, касатик, отпусти себя, вспомни, каково оно - молодое-то тело в руках держать, - старик невольно попятился, чувствуя, как от голоса её он словно в кисель превращается, - а коли угодишь мне, так и быть – отпущу на все четыре стороны.

Прогоняя внутренней молитвой накативший на него морок, старик покачал головой.

- Не пойдёт так. Говорю же: у меня жена дома есть, да и стар я для тебя… такой… - он стыдливо кивнул на её выдающиеся прелести.

Ведьма гортанно рассмеялась и звонко щёлкнула пальцами:

- Где же ты старый, посмотри на себя.

Старик недоверчиво оглядел себя, и действительно показалось ему, словно он в молодые годы вернулся. Стать и силу прежнюю молодецкую почувствовал.

- Верни обратно, как было! – запротестовал он испуганно. – Как я к старухе своей возвернусь таким.

- Забудь ты про свою старуху, – зло прошипела ведьма, но быстро опомнилась и снова призывно заулыбалась, – зачем тебе старуха? Возьми меня… А может, тебе так понравится, что и сам не захочешь уходить. Заживём с тобой… А иначе, - она опасно сверкнула своим единственным глазом, - не выйти тебе живым отсюда.

Старик почувствовал, что под этим тяжёлым взглядом внезапно утрачивает способность не только свободно двигаться (все члены его стали тяжёлыми и медлительными, ноги, словно пудовые к полу прилипли, руками пошевелить тяжко) но и мыслить ясно не может. Зато в этом состоянии и страх отступил. Он помедлил, помедлил, раздумывая, не спеша сунул руки в карманы, и кивнул согласно.

- Хорошо, уговорила… - с трудом ворочая языком, вымолвил он, - коли я с тобой молодым обернулся, то и незачем мне к старухе своей возвращаться. Тогда мне точно лучше с тобой остаться.

Ведьма победоносно засмеялась: и этот такой же, как остальные. Желудок её предвкушающе зашевелился.

- Правильное решение, касатик! Иди ко мне, родимый, приголублю тебя.

Глядя на ведьму затуманенным взглядом, старик улыбался, как пьяный.

- Позволь мне тебя приголубить для начала, - он шагнул вперёд, протянул левую руку, провёл ласково по шелковистым волосам, а потом внезапно вцепился в них у самого затылка и резко оттянул её голову назад. Застигнутая врасплох ведьма болезненно ойкнула, но сделать ничего не успела, как старик второй рукой вонзил ей в единственный глаз зажатое в кулак зубило и со всей силы оттолкнул от себя.

Страшный вопль злобы, разочарования, гнева и боли огласил помещение и внезапно оборвался, когда ведьма, снова вмиг ставшая старухой, едва взмахнув костлявыми лапищами, навзничь рухнула на пол и, гулко стукнувшись головой о землю, замолкла.

Не медля ни секунды, старик бросился вон – в коридор, потом в сени и, схватив свой посох, мирно стоявший всё это время в углу, выбежал на улицу и, не раздумывая долго, надёжно подпёр им входную дверь. Пусть что хотят там делают, хоть изничтожат друг друга в запертом пространстве.

Он и представить себе не мог, насколько близок он был к истине. К тому времени, когда ведьма стала приходить в себя и, застонав, попыталась сесть, всегда затравленные и покорные бараны наконец сообразили, что их мучительница в кои-то веки оказалась беспомощная и на полу. Не раздумывая, они набросились на неё все разом. Они топтали её копытами, терзали усохшее тело не приспособленными к животной пище зубами и время от времени победоносно орали во всё горло, задирая окровавленные морды к потолку. Кровь у ведьмы была смоляная...

Старик тем временем, покряхтывая, прихрамывая, продолжал бежать на восток, в сторону реки, на ходу удовлетворённо отмечая в голове, что снова видит и чувствует себя на свой возраст.

«Вот и хорошо, - подумалось ему, - не придётся со старухой моей объясняться». – И он улыбнулся горизонту, над которым уже занималась нежная заря.

Старик не помнил, как добрался до реки, как, вымокнув по пояс, перебрался на другую сторону, как вытащил из поджидавших его на той стороне рыболовных сетей две увесистых рыбки и бросил их, сопротивляющихся, в свою котомку. Тратить время на чистку и разделку добычи не стал. С трудом нашёл едва заметную в мокрой траве тропинку, а уж по ней добрался до желанной дороги, завещанной ему лесным отшельником - Божьим человеком. Среди необъятных степей за долгие годы её проложили колёса проезжих телег.

Только тогда вновь спасённый странник смог перевести дух и осмыслить все произошедшее с ним. Только тогда поверил, что и в этот раз ушёл от верной смерти, от страшной ведьмы. Поверил и позволил себе расслабиться и передохнуть. Упал он в душистую густую, уже подсохшую на солнце траву у обочины дороги, посмотрел в синее небо, поблагодарил Бога и заснул, как младенец…

Снился ему дивный размеренный сон: как проезжавший на телеге мужичок сам вызвался его подвезти, дал ему воды да квасу холодненького напиться, а на привале они рыбу старикову почистили, распотрошили и над костром запекли. Вкусно было! Всю дорогу беседы беседовали. Оба порадовались, когда выяснилось, что путь хозяина телеги как раз через старикову деревню лежит.

Старик нового знакомого к себе зазывал, думал старухе гостем нечаянным радость доставить, да тот с сожалением отказался. Оправдался, что дома его заждались, но обещал в ближайшее время навестить их со старухой.

- Я-то здешний, из сосдней деревеньки. Так что свидимся ещё!

На том и расстались… Старика же дома самого сюрприз ждал негаданный.

Входит он во двор свой, а там народу полно. Он вначале испугался: не случилось ли чего с его старухой? Не случилось. Весёлая и счастливая его вторая половинка за столом под яблонькой сидела, а вокруг родня родимая собралась.

Не сговариваясь, дети их со своими семьями погостить приехали. Повинились, покаялись, что оставили родителей престарелых надолго одних. А теперь со всей охотой и усердием по хозяйству помогали. Сыновья с зятьями крышу, забор, крыльцо ветхое починили, дрова на всю зиму накололи и сложить под навес в поленницу успели. А дочери да снохи в огороде все грядки пропололи и полили, в хате всё вычистили, выбелили и перестирали, пирогов да разносолов к столу наготовили, его возвращения только и ждали… Тревожились, не случилось ли с ним чего в дороге?

Старуха никому не позволяла сомнениями смуту наводить. Строго говорила, что он непременно к ней вернётся. Раз обещал, значит, так и будет.

Вот и в тот вечер, когда старик домой вернулся, а она под яблонькой сидела и сама себе твердила упрямо: «Вернётся он, непременно вернётся. Никак меня на старости одну не оставит…» Тут он сам перед ней и предстал, да такими глазами на неё смотрел, что у старухи сердце в груди перевернулось. Дети взрослые, внуки да правнуки, снохи да зятья, все вокруг них собрались – стихли как один.

Старик же подошёл к жене, стал перед ней на колени, положил голову на подол её юбки и заплакал. А она гладит чуть дрожащей рукой его седые волосы и спрашивает: как, мол, сходил? Нашёл, что искал?

- Нашел, - отвечает старик, выпрямляется и смотрит в её глаза, - я тебя в этом походе нашёл. И себя нашёл. Я любовь нашу нашёл, а вместе с ней и саму жизнь. Я самое главное в дороге нашёл… Но об этом так сразу и не расскажешь…

Да-а! Хороший это был сон. Долгий, красивый… Старик даже не знал, чем он закончился и когда… Да и закончился ли?

А может, это и не сон вовсе был?

ЭПИЛОГ

- Э-эй! Долго еще спать намерен? Просыпайся, просыпайся. Тебе говорю.

На звук знакомого и такого… странного голоса старик открыл глаза. Что за диво? И голос в ушах, и жена его перед ним своем – совсем молодая. Как же так? Старик легко подскочил на ноги.

- Ты ли это?

- Я, а кто ж ещё, - смеётся молодая красавица.

- Перекрестись, как есть.

Улыбаясь, женщина легко перекрестилась. А старик облегчённо выдохнул.

- Ну, слава Богу, а то я грешным делом подумал, что это опять ведьма проклятая меня своими чарами дурманит.

- Нет больше той ведьмы…

- А ты откуда знаешь... что нет? И вообще, про ведьму, откуда знаешь?

Женщина ничего не отвечала, только тихо, с любовью в глазах, улыбалась ему.

- Ты… ты такая красивая… молодая… а я опять старик…

Всё ещё улыбаясь, женщина покачала головой.

Старик оглядел свои руки, ноги, а ведь, правда! Ноги стройные, руки крепкие, пальцы ровные, кожа гладкая да упругая. Во всём теле сила молодецкая и лёгкость давно забытая. Как так? Не успел удивиться: как так? Как заметил, что он на том самом месте стоит, где утомившись, перед дорогой передохнуть прилёг… Только теперь солнышко уже к западу клонится…

- Но как же ты мня здесь нашла?… Как же мы молодыми в раз сделались?

Женщина по-прежнему ничего не отвечала, продолжая с улыбкой смотреть на него.

Стоп! День к вечеру клонится, а как же рыба в котомке? Не протухла ли? День ведь жаркий стоит?

Он опустил глаза на траву, где, по его мнению, должна была лежать его котомка и… замер… В траве, на спине, слегка разведя руки в стороны и, подставив небу счастливое старческое лицо, лежал он сам.

Помолодевший странник удивлённо посмотрел на свою жену.

- Чего мне тебя было искать, - тихо молвила она, - Я за тобой все три дня сердцем следовала. Как выяснилось, не могу я без тебя. И часа бы не прожила, если бы ни детки. Аккурат, как ты из дома ушёл, - под родимый кров собираться начали, словно сговорившись… только когда сегодня под яблонькой сидела, показалось, что ты в калитке стоишь и меня за собой зовёшь… Я, птицей вслед за тобой выпорхнула. Смотрю, а ты тут спишь… Ждала, ждала, вот, и разбудила…

Тут услышали они скрип телеги проезжей. Тот самый мужичок из соседней деревни притормозил лошадёнку свою аккурат рядом с лежащим в траве стариком, прямиком к нему кинулся. Вначале принялся за плечи трясти, потом испуганно отшатнулся, перекрестился горестно, да делать нечего: перенёс тело почившего на телегу, котомку рядом положил и дальше поехал.

- Не переживай, отец, доставлю тебя к родному порогу. Старуху твою жалко, конечно, но что поделать? Все там будем.

Не подозревал он, что сбоку на соломке пристроились невидимые молодые души стариков.

Взялись они за руки, посмотрели друг другу в глаза, склонились голова к голове и устремили ясные взоры в чистое небо.

2008 г. /Редакция 2023 г./