Автобус

Автобус

Я ошибся автобусом.

Но он ехал туда, куда мне нужно (никуда), поэтому мне было без разницы.

Квартиру у меня забрали утром. Пришли двое в одинаковых куртках, показали бумагу и сказали, что за квартиру не уплачены налоги. Я не знал, что за квартиры платят налоги. Я вообще мало что знал про квартиры, кроме того, что в моей текла батарея на кухне и скрипела третья половица от двери. Мне было шестнадцать. Мне сказали, что это не имеет значения.

Вещей у меня было немного, и почти все они остались внутри, потому что люди в куртках сказали, что опись уже составлена. Я ушёл в том, в чём был: зимняя куртка, шапка, свитер, джинсы. Стоял октябрь, но я с детства мёрзну, поэтому одеваюсь так, будто на улице минус двадцать.

Пока я стоял на лестнице, за моей спиной поменяли замок. Ключи остались у меня. Теперь это были ключи от двери, которая их не узнавала.

Я положил их в правый карман и пошёл на остановку.

Без билетов. Без разрешений. Без денег.

Первый автобус, который подошёл, был не мой. То есть своего автобуса у меня не было, но этот точно был чужой: старый, жёлтый, с треснувшим стеклом и номером, которого я никогда в нашем районе не видел. Двери открылись прямо передо мной, и я вошёл, потому что стоять было холоднее, чем сидеть.

В салоне было человек четверо: трое и я.

Они были одеты легко. Не по-осеннему — по-летнему. Лысый мужчина лет сорока пяти в рубашке с короткими рукавами и в лакированных туфлях. Девочка лет четырнадцати в шортах и кедах, с телефоном, на котором не горел экран. И девушка постарше, лет девятнадцати, в тонком платье и в чужом пиджаке не по размеру. У неё были волосы цвета ржавчины — не рыжие, а красноватые, как будто их долго держали под дождём на старой крыше.

Они выглядели так, будто ехали на море.

Я выглядел так, будто ехал жить на улицу. Что, в общем, было правдой.

Свободных мест хватало, но я сел рядом с девушкой. Не знаю почему. Наверное, потому что рядом с ней грела печка под сиденьем. По крайней мере, так я себе потом объяснял.

Она покосилась на мою куртку, на шапку, на ботинки и, кажется, хотела что-то сказать. Но не сказала.

Мне было всё равно. Я прислонился головой к стеклу и уснул.

Мне ничего не снилось. Это я помню точно, потому что проснулся от того, что мир перестал быть снизу.

Автобус летел.

Не ехал быстро, не подпрыгивал на кочке — именно летел. За окном вместо асфальта была пустота, потом овраг, потом далеко внизу блеснула река, и чьи-то огороды, и крыша гаража с нарисованным на ней сердцем. Всё это медленно проплывало под нами, как в аквариуме.

Лысый держался обеими руками за поручень и беззвучно шевелил губами. Девочка снимала всё на телефон, у которого не горел экран. Девушка с красноватыми волосами сидела совершенно прямо и смотрела вперёд, на водителя.

Водитель курил в форточку.

Потом автобус мягко, почти вежливо опустился на дорогу на другом берегу и поехал дальше, как будто ничего не случилось.

Никто не пострадал. Даже стекло не треснуло сильнее.

Я посмотрел в окно. Впереди уже виднелся указатель на город, до которого по-хорошему надо было ехать часа два.

Я подумал, что надо бы удивиться. Но когда утром у тебя забирают квартиру, автобус, перепрыгнувший реку, — не самое странное событие дня. Это было даже удобно.

Пассажиры заговорили. Негромко, но в пустом автобусе слышно всё.

— Она знает, — сказала девочка. — Она уже точно знает.

— Не знает, — сказал лысый. — Если бы знала, нас бы сняли ещё на вокзале.

— Нас и пытались снять на вокзале, дядя Толя. Ты чем смотрел?

— Это были не её люди.

— А чьи? Там у всех были одинаковые очки.

— Хватит, — сказала девушка с красноватыми волосами. Тихо, но оба сразу замолчали.

Из того, что я услышал дальше, выходило вот что. У них была бабушка. Очень богатая и очень влиятельная. Настолько влиятельная, что сегодня утром её охрана пыталась остановить их на вокзале, а когда не вышло — гналась за автобусом до самого моста. Они от неё сбежали. Не уехали, а именно сбежали, и перед этим подписали какие-то бумаги, что отказываются от наследства, от денег, от квартир, от всего.

— Ты хоть понимаешь, что мы теперь нищие? — спросил лысый. Без упрёка, просто спросил, как спрашивают, который час.

— Понимаю, — сказала девушка.

Лысый вздохнул и посмотрел на свои лакированные туфли так, будто прощался с ними.

Я слушал всё это, как слушают радио в чужой машине. Это была не моя история. Моя закончилась сегодня утром на лестничной клетке.

Мне было интересно только одно: зачем бежать от бабушки, отказавшись от всех денег. Обычно от бабушек бегут, наоборот, к деньгам. Но спрашивать я не стал.

Мне было без разницы.

Я снова уснул.

Во второй раз я проснулся от тишины.

Автобус стоял. Мотор не работал. За окнами был город — обычный, серый, многоэтажный, с балконами, завешанными бельём, и с вывеской «Ремонт обуви и ключей» на первом этаже ближайшего дома.

Вокруг автобуса стояли машины.

Чёрные, низкие, спортивные — такие я раньше видел только на заставках чужих телефонов. Их было шесть. Нет, семь: седьмая встала поперёк дороги прямо перед нами. Они стояли совсем бесшумно, даже не урчали, и в их стёклах отражался наш жёлтый автобус, маленький и старый, как пенсионер, которого окружили в подворотне.

Девочка смотрела на них, прижав к груди свой мёртвый телефон.

— Я же говорила, — прошептала она. — Я же говорила, что она знает.

Дверцы машин не открывались. Это было хуже, чем если бы они открылись.

Водитель затушил сигарету о приборную панель, посмотрел в зеркало на девушку с красноватыми волосами и сказал:

— Конечная. Выходите через заднюю дверь.

Двери с шипением открылись.

Девушка встала первой. Она не побежала — она очень быстро пошла, взяв девочку за руку, и лысый, спотыкаясь в своих туфлях, двинулся за ними.

Я остался сидеть.

Это было логично. Меня никто не искал. Я был не их. Я мог просто посидеть, пока чёрные машины уедут следом за ними, а потом доехать до конечной, какой бы она ни была. Мне было без разницы, где выходить.

Девушка уже стояла на ступеньке задней двери. Она обернулась. Не позвала, ничего не сказала — просто посмотрела на меня секунду, как смотрят на вещь, забытую на сиденье, когда не уверены, своя ли она.

Потом спрыгнула на асфальт.

И я встал и пошёл за ними.

Я до сих пор не знаю почему. Наверное, потому что автобус всё равно ехал никуда, а они хотя бы куда-то бежали.

Мы нырнули в подъезд того самого дома с ремонтом обуви. Домофона не было, дверь кто-то подпёр кирпичом. За спиной хлопнули дверцы машин — сразу все, одним звуком, будто ими управлял один человек.

— Наверх, — сказала девушка.

Мы побежали по лестнице. Девятый этаж я помню хуже, чем первый: сначала пахло кошками и жареной картошкой, потом только моим собственным дыханием. Лысый отстал на пятом, догнал на седьмом, отстал снова. Его туфли стучали по ступенькам, как метроном. Далеко внизу хлопнула подъездная дверь — кирпич кто-то убрал.

Люк на крышу был открыт. Конечно. Во сне — то есть в такие дни — люки всегда открыты.

На крыше дул ветер. Город лежал внизу, как макет, а между нашей крышей и соседней была щель. Метра полтора. Может, два. Под ней — девять этажей и двор с детской площадкой, где качели качались сами по себе.

Девушка разбежалась и прыгнула, не останавливаясь. Девочка — за ней, зажмурившись. Лысый замер на краю, посмотрел вниз и сказал что-то очень длинное и неприличное, а потом всё равно прыгнул, приземлился на четвереньки, и одна его туфля улетела куда-то вниз, во двор.

Я разбежался.

Где-то на середине прыжка, над девятью этажами пустоты, я вдруг очень ясно понял, что понятия не имею, зачем это делаю. Эти люди не знали моего имени. Я не знал их. Их бабушка ничего мне не сделала. У меня не было ни одной причины рисковать жизнью ради незнакомцев, которые даже не просили меня идти с ними.

Потом я приземлился, и мысль кончилась.

Дальше были балконы. Мы спускались по пожарной лестнице, которая обрывалась на уровне четвёртого этажа, а дальше приходилось перебираться с балкона на балкон — через бетонные перегородки, мимо чужих лыж, банок с огурцами и сохнущих простыней. На одном балконе сидел старик в майке и пил чай. Он посмотрел на нас и подвинул ноги, чтобы мы прошли.

— Спасибо, — сказала девочка.

— На здоровье, — сказал старик.

На третьем балконе девочка оступилась. Перила были мокрые, кеды скользкие, она перекинула ногу — и вдруг её не стало наполовину. Я не помню, как схватил её за руку. Помню только, что рука была очень лёгкая и очень холодная, и что я держал её, пока девушка с красноватыми волосами не схватила другую, и мы вдвоём не втащили её обратно.

Девочка села прямо на бетон, среди чьих-то банок, и сказала:

— Нормально. Я нормально. — И засмеялась каким-то чужим смехом.

Внизу, во дворе, ходили люди в тёмных очках. Один из них поднял лакированную туфлю и разглядывал её, как улику.

Мы сидели на балконе и ждали, когда они уйдут. Девушка смотрела на меня.

— А ты зачем за нами идёшь? — спросила она.

Вопрос был нормальный. Я бы и сам себе его задал, если бы мне было не всё равно.

— У меня нет дома, — сказал я. — Мне без разницы с кем идти.

Она смотрела ещё секунду. Я ждал, что она скажет «иди отсюда», или «ты вообще кто», или что-нибудь ещё, что говорят в таких случаях. Я бы ушёл. Мне было бы без разницы.

— Познакомимся потом, — сказала она. — Сейчас надо найти, где спрятаться.

И отвернулась к двору, как будто вопрос был закрыт.

Наверное, он и был закрыт. Просто я не понял, в какую сторону.

Когда люди в очках ушли со двора, мы спустились через чужую квартиру. Хозяйка, полная женщина в халате, открыла нам балконную дверь, проводила до выхода и сказала только: «Обувь не снимайте, у меня не убрано». Лысый, у которого обуви осталось ровно на одну ногу, поблагодарил её особенно горячо.

Мы вышли на другую улицу и пошли к парку. Девушка с красноватыми волосами шла впереди и всё время смотрела по сторонам — не испуганно, а так, как смотрят люди, которые считают выходы.

Лысый хромал. Вторую туфлю он в итоге снял и нёс в руке, а сам шёл в одних носках по осенним листьям, и вид у него был такой, будто это не он сбежал от богатства, а богатство сбежало от него.

— Дядя Толя, — сказала девочка. — Ты похож на человека, которого выгнали со свадьбы.

— Меня выгнали из семьи, Соня. Это хуже.

— Мы сами ушли вообще-то!

— Это ещё хуже, — сказал дядя Толя и вздохнул.

Так я узнал, что лысого зовут дядя Толя, а девочку — Соня.

Как зовут девушку с красноватыми волосами, я пока не знал. Они её никак не называли. Как будто её имя было тем, что сейчас лучше не произносить вслух.

В парке было почти пусто. Пруд, утки, облезлая ракушка летней сцены, закрытый ларёк с шаурмой. Мы шли по главной аллее, когда Соня вдруг остановилась.

На том конце аллеи, у фонтана, стояли трое. В тёмных очках. Хотя солнца не было уже неделю.

Сзади, у входа, ещё двое.

На нас они пока не смотрели. Они смотрели на всех — на мамочку с коляской, на бегуна, на старика с собакой — и, видимо, искали две приметы: лысую голову и красноватые волосы.

— Прикрой нас, — сказала Соня. Мне. — Прикрой нас. Прикрой нас!

Не знаю, что она имела в виду. Наверное, что-то из фильмов: отвлеки, задержи, сделай что-нибудь. Но я посмотрел на голову дяди Толи, которая блестела на весь парк, как фара, и на волосы девушки, которые было видно, наверное, из космоса, — и снял шапку.

Шапку я надел на дядю Толю. Она была ему мала и сидела на макушке, как звезда на ёлке, но лысину закрыла.

Куртку я отдал девушке. Она надела её молча, сразу накинула капюшон и спрятала волосы. Куртка была ей велика, и в ней она стала похожа не на сбежавшую наследницу, а на обычную девушку, которая тоже мёрзнет в октябре.

Соня юркнула за ларёк и присела там среди коробок.

А мы пошли дальше. Медленно. Втроём. Я посередине, в одном свитере. Дядя Толя в моей шапке и в носках, с туфлей в руке — как человек, который просто вышел погулять и немного не рассчитал с обувью. Девушка в моей куртке, с руками в моих карманах.

Мы прошли мимо людей в очках так близко, что я слышал, как у одного из них в наушнике шипит рация. Он посмотрел на нас. На дядю Толю, на носки, на туфлю. На меня. На капюшон.

И отвернулся.

Наверное, решил, что люди, которых ищет такая бабушка, не могут выглядеть настолько нелепо.

Через десять минут, за оградой парка, нас догнала Соня — в пыли, с картонкой, прилипшей к коленке, и очень злая.

— Я вообще-то имела в виду «прикрой», — сказала она. — Как в кино. Отвлеки их. Устрой что-нибудь.

— Ну, — сказал я. — Прикрыл.

Соня открыла рот, закрыла его и посмотрела на шапку на голове дяди Толи.

— Ладно, — сказала она. — Сработало. Но это было тупо.

— Сработало, — повторила девушка. Она не улыбнулась, но что-то в её лице сдвинулось. — Пошли.

Куртку она мне не вернула. Я не попросил. Мне было без разницы, что я в одном свитере. Я мёрзну с детства, это не новость.

Потом была электричка. Мы ехали зайцами, все четверо: оказалось, что у людей, отказавшихся от наследства, тоже нет денег на билеты. Контролёров не было. Дядя Толя сидел у окна в моей шапке и смотрел на пролетающие столбы. Соня спала у него на плече. Девушка сидела напротив и смотрела в окно, но я видел, что смотрит она не в окно, а в отражение дверей вагона.

В какой-то момент дядя Толя тихо сказал:

— Ника. А ты уверена, что она туда не сунется?

— Уверена. Она этот дом ненавидит. Она там двадцать лет не была.

Так я узнал, как её зовут. Ника.

Вслух я это слово говорить не стал. Мне показалось, что это было бы нечестно — как прочитать чужое письмо. Она обещала, что мы познакомимся потом. Значит, потом.

Электричка остановилась на станции без названия — только табличка «Платформа» и пустой ларёк. Мы вышли в темноту и пошли по дороге между заборами. Пахло дымом, мокрыми яблоками и чем-то ещё, чего я не мог вспомнить.

Потом вспомнил. Так пахло у бабушки в деревне, когда мне было пять и у меня ещё были бабушка, деревня и пять лет.

Я хотел сунуть руку в карман, потрогать ключи. Кармана не было. Мои карманы ушли вперёд, вместе с Никой.

Дом был двухэтажный и бедный. Не старый, а именно бедный, как бывают бедными люди: облезлая краска, крыльцо, перекошенное на один бок, окно второго этажа заколочено фанерой, а на фанере кто-то давным-давно нарисовал мелом солнце. Вокруг — заросший сад, яблони, перевёрнутая тачка и колодец с ржавым воротом.

— Дедушкин, — сказала Ника, ни к кому не обращаясь. — Единственное, что бабушка у него не забрала. Потому что не захотела.

Она наклонилась и достала из-под коврика ключ.

Вот тут мне впервые стало не по себе.

Ключ лежал под ковриком так, будто его положили туда вчера. Он был не ржавый. И коврик был не гнилой, хотя всё остальное на крыльце давно сгнило.

У калитки, в грязи, я заметил следы шин. Широких, низких. Такие оставляет не «Жигули» соседа-пенсионера. Такие оставляют машины, которые бесшумно стоят вокруг автобуса и не открывают дверцы.

Я посмотрел на следы. Потом на Нику, которая возилась с замком. Потом опять на следы.

И ничего не сказал.

Это было не моё дело. Не мой дом, не моя бабушка и не моя семья. Меня пустили переночевать — да и не пустили даже, а просто не прогнали. А человек, которого не прогнали, не должен говорить хозяевам, что с их домом что-то не так.

Так я себе сказал. И пошёл в дом вслед за всеми.

Внутри пахло сыростью и старыми газетами. Электричество было. Дядя Толя щёлкнул выключателем, под потолком загорелась голая лампочка, и он обрадовался ей так, как, наверное, раньше радовался новым машинам.

На кухне гудел холодильник.

Соня открыла его и замерла.

— Тут молоко, — сказала она. — И сыр. И колбаса. Ника, молоко свежее. Годно до пятницы.

— Соседка, — сказала Ника, не оборачиваясь. — Дедушка с ней дружил. Она присматривает.

Голос у неё был ровный. Слишком ровный — как пол, который недавно перестелили, чтобы не было видно, что под ним.

Я опять ничего не сказал. Я уже начинал привыкать ничего не говорить.

Дядя Толя вызвался готовить ужин. Оказалось, что за всю жизнь он ни разу не готовил ничего сложнее бутерброда, потому что у бабушки был повар, а до этого повара — другой повар. Он нашёл в шкафу макароны и долго читал инструкцию на пачке, шевеля губами — точно так же, как в летящем автобусе.

— Тут написано «в кипящую подсоленную воду», — сказал он. — Насколько подсоленную?

— Дядя Толя, — сказала Соня. — Ты серьёзно?

— Я сорок шесть лет прожил рядом с этой женщиной, Соня. Я не знаю, как солить воду. Я не знаю, где мой паспорт. Я даже не знаю свой размер обуви, мне её всегда приносили.

В итоге макароны сварил я. Я умею: когда живёшь один с четырнадцати, учишься быстро. Дядя Толя стоял рядом и смотрел, как я солю воду, так внимательно, будто я показываю фокус.

Мы ели за столом с клеёнкой в синий цветочек. Макароны с кетчупом и колбасой. Ника сидела напротив меня и почти не ела. Соня ела жадно, обжигаясь. Дядя Толя ел медленно и после каждой ложки говорил «вкусно», как будто уговаривал самого себя.

Я не помнил, когда последний раз ел за столом. Не у прилавка, не на подоконнике, не на ходу. За столом, напротив кого-то.

— Ты когда ел последний раз? — вдруг спросила Ника.

Я задумался. Выходило, что вчера. Или позавчера. Или вчера, но что-то несерьёзное.

— Не помню, — сказал я.

Она ничего не ответила. Только встала, взяла кастрюлю и вывалила мне в тарелку всё, что там оставалось.

— Эй, — сказала Соня.

— Ты ела, — сказала Ника.

Соня посмотрела на мою тарелку, потом на меня и почему-то не стала спорить.

После ужина они говорили о бабушке. Не со мной — друг с другом, но при мне и уже не понижая голоса. Бабушку звали Зинаида Аркадьевна. Ей принадлежали два завода, половина домов на набережной и, как сказал дядя Толя, «вся погода в городе». Она выбирала, где им учиться, с кем дружить, в чём ходить и когда смеяться. Она не била и не кричала. Она просто владела.

— Она нас любит, — сказала Соня. — Так, как любят коллекцию.

— Не надо, — сказал дядя Толя.

— Что не надо? Это правда.

Я слушал и думал о том, что у меня никогда не было бабушки, которая выбирала бы, в чём мне ходить. У меня вообще не было никого, кто выбирал бы за меня. Я всё выбирал сам: шапку, куртку, автобус. Видимо, выбирал плохо.

Перед сном Ника подошла ко мне. Я сидел на ступеньках лестницы на второй этаж: мне постелили на диване в большой комнате, но ложиться не хотелось.

Она протянула мне куртку.

— Ты замёрз, — сказала она. — Я видела, как ты в электричке прятал руки в рукава.

— Мне без разницы.

— Тебе всё без разницы, — сказала она. — Надень.

Я надел. Куртка была тёплая изнутри — чужим теплом. Я сунул руку в правый карман. Ключи были на месте.

— У тебя там ключи, — сказала Ника. — Я весь день их трогала. От чего они?

— От квартиры.

— От какой квартиры? Ты же сказал, что у тебя нет дома.

— Нет, — согласился я. — Квартира есть. Только не моя. А ключи мои.

Она немного подумала.

— Это самое грустное, что я сегодня слышала, — сказала она. — А я сегодня слышала, как дядя Толя прощается со своими туфлями.

И ушла наверх, не пожелав спокойной ночи. Но на лестнице обернулась и сказала:

— Спокойной ночи.

Я остался на ступеньках. За окном, у калитки, в темноте лежали следы широких шин. Я их не видел, но знал, что они там.

Это не моё дело, — сказал я себе ещё раз.

И просидел на ступеньках до трёх ночи.

Утром оказалось, что люди, сбежавшие от богатства, совершенно не умеют жить без него.

Дядя Толя не знал, как растопить печку. Он сложил в неё дрова так, как ставят книги на полку, — аккуратно, плотно, корешками наружу, — и полчаса чиркал спичками, пока я не отодвинул его и не переложил всё шалашиком.

Соня ни разу в жизни не мыла посуду. Мыла она её так, будто посуда в чём-то перед ней виновата.

Ника не умела набирать воду из колодца. Она не говорила, что не умеет, — просто стояла у ворота и крутила его в обратную сторону с очень сосредоточенным лицом, пока ведро внизу не перевернулось.

А я умел. Всё это. Печку, посуду, колодец, макароны, гречку на воде. Знал, как растянуть одну пачку пельменей на три дня и где в посёлке продают хлеб подешевле (у станции, после шести, вчерашний). Я жил один два года. Этого никто не видел и никому это не было интересно. А тут вдруг оказалось, что это нужно.

Впервые за долгое время я знал что-то, что было нужно кому-то ещё.

Мне было без разницы, конечно. Но я почему-то показал Соне, как мыть сковородку, чтобы не оттирать её потом полчаса. И почему-то починил калитку, хотя никто не просил. И почему-то вставал раньше всех, чтобы натаскать воды, пока Ника снова не пошла воевать с колодцем.

Так прошло два дня. Или три. Дни в этом доме я считал плохо. Они были похожи друг на друга — и не похожи ни на что из того, что было со мной раньше.

Я начал их различать.

То есть различал я их и раньше: лысый, девочка, девушка. Но теперь я знал, что дядя Толя, когда нервничает, напевает себе под нос мелодию из какой-то старой рекламы, всегда одну и ту же, и сам этого не замечает. Знал, что Соня шутит громче всего, когда ей страшно, и что по ночам она иногда приходит к Нике и спит у неё в ногах, как кошка. Знал, что Ника каждый вечер обходит дом и проверяет окна — все, даже то, которое заколочено фанерой с меловым солнцем. И его — последним.

Я не собирался всё это знать. Оно само.

На третий день Соня села рядом со мной на крыльце, где я чистил картошку, и спросила:

— А зачем ты их носишь?

— Кого?

— Ключи. Ты их всё время трогаешь. Как дядя Толя свою лысину.

Я даже не замечал.

— Не знаю, — сказал я.

— Выкинь.

— Зачем?

— А зачем носить?

Я не нашёл, что ответить. Соня пожала плечами, взяла второй нож и стала чистить картошку вместе со мной. Чистила она ужасно — от картофелины оставалась примерно половина. Но я ей не сказал.

Вечером того же дня я снова увидел следы шин. Свежие. Не у калитки — дальше, на просёлке, у поворота к лесу. Как будто кто-то подъезжал, постоял, посмотрел на дом и уехал.

Я долго стоял над ними. В голове было очень просто и ясно: надо сказать. Подойти к Нике и сказать: здесь кто-то ездит. Ключ под ковриком лежал не просто так. Молоко в холодильнике — не от соседки. Никакой соседки нет: я спрашивал продавщицу в ларьке у станции. Дедов дом стоит пустой двадцать лет, и туда никто не ходит.

Но если я скажу — что тогда? Они соберутся и уйдут. Куда-нибудь, где их опять будут искать. А я…

Я не знал, что тогда я. Пойду с ними? Меня позовут? А если не позовут?

Я подумал, что это странный вопрос для человека, которому без разницы, с кем идти.

И не сказал.

Ника нашла меня на крыльце уже в темноте. Села рядом. Мы долго молчали. Из дома было слышно, как дядя Толя напевает свою рекламную мелодию и гремит кастрюлями, а Соня кричит ему, что он опять не посолил воду.

— Слушай, — сказала Ника. — Я тебе обещала. Давай познакомимся.

Я повернулся к ней. И в этот момент на дороге за забором загорелись фары.

Не одни. Семь пар. Разом, одним щелчком, как будто их включил один человек.

Машины не сигналили и не ломали забор. Они просто стояли, и в свете их фар была видна каждая травинка, каждая сломанная ветка яблони, каждая капля на перевёрнутой тачке.

Из средней машины вышла маленькая старушка.

Я почему-то ждал кого-то большого. А она была маленькая, ниже Сони, в длинной шубе, хотя было не так уж холодно, и с тростью, на которую почти не опиралась. Охрана осталась у машин. К дому она пошла одна, и калитка, которую я починил днём, открылась перед ней сама. Или мне так показалось.

Дядя Толя выронил кастрюлю. Соня выскочила на крыльцо и тут же отступила обратно, за спину Ники.

Ника встала.

Я тоже встал. Не знаю зачем. Я стоял на ступеньку ниже всех, ближе всех к калитке, и получилось так, что Зинаида Аркадьевна подошла сначала ко мне.

Она остановилась и посмотрела на меня снизу вверх. Глаза у неё были светлые и очень спокойные, как у человека, которому никогда в жизни не приходилось торопиться.

— А, — сказала она. — Это ты. Мне про тебя докладывали. Мальчик в шапке.

— Шапка у него, — сказал я и кивнул на дядю Толю, который так и ходил в ней все три дня.

Зинаида Аркадьевна посмотрела на дядю Толю. Дядя Толя попытался снять шапку, как снимают её перед начальством, но передумал и надвинул обратно.

— Анатолий, — сказала она. — Ты в носках.

— Я в шапке, мама.

Мама. Значит, он был её сыном. Я почему-то всё это время думал, что он тоже внук, только очень старый.

— Вы, наверное, удивляетесь, как я вас нашла, — сказала Зинаида Аркадьевна, обращаясь уже ко всем. — Не удивляйтесь. Куда же вам ещё. Сюда бегут все, кто бежит от меня. Ваш дедушка тоже сюда бежал. Сорок лет назад. С двумя сумками и кошкой.

— Ты говорила, что ненавидишь этот дом, — сказала Ника.

— Ненавижу, — согласилась бабушка. — А налоги за него плачу. Двадцать лет. Каждый год. Чтобы его не забрали. Ключ под ковриком — мой. Молоко — моё. Не могла же я допустить, чтобы вы тут голодали.

Налоги.

Я сунул руку в карман и сжал ключи так, что они впились в ладонь.

Значит, бывает и так. За дом можно платить двадцать лет, ни разу в нём не появившись, — просто чтобы у него не стало другого хозяина. А можно не заплатить ни разу, потому что не знал, что надо, — и потерять его за одно утро.

— Ты за нами следила, — сказала Соня из-за спины Ники.

— Я за вами присматривала. Это разные вещи, Софья.

— Для тебя это всегда были разные вещи.

Зинаида Аркадьевна вздохнула и снова повернулась ко мне. Видимо, решила, что со мной говорить проще. Я был чужой. С чужими всегда проще.

— Послушай, — сказала она. — Мне про тебя рассказали всё. Квартиру у тебя забрали за долги. Шестнадцать лет. Никого нет. Правильно?

Я ничего не ответил. Это было правильно.

— Твою квартиру вернут к утру, — сказала она. — Долги закроют. Замок поменяют обратно, — она чуть улыбнулась, — хотя ключи, кажется, у тебя и так при себе. Учиться пойдёшь, куда захочешь. Деньги на первое время будут. От тебя нужно только одно: поехать домой. Это не твоя семья, мальчик. Не твоя история. Тебе здесь делать нечего.

Ключи в кармане были тёплые. Я вдруг очень ясно представил: лестница, третья половица, батарея на кухне, которая течёт. Моя дверь. Мой замок. Ключ поворачивается, и дверь его узнаёт.

Это было всё, что я потерял. Мне предлагали вернуть это целиком, за одну поездку.

— Тебе же всё равно, — мягко сказала Зинаида Аркадьевна. — Мне так докладывали. Тебе без разницы, с кем идти. Ну так иди со мной. Какая тебе разница?

Я открыл рот, чтобы сказать «без разницы». Эти слова всегда были у меня наготове, как ключи в кармане. Я говорил их не думая два года подряд — продавщицам, соседям, учителям, людям в одинаковых куртках.

И не сказал.

Потому что разница была.

Объяснить её я бы не смог. Она была в том, что дядя Толя напевает рекламную мелодию, когда нервничает. В том, что Соня чистит картошку так, что от неё ничего не остаётся. В том, что Ника три дня назад вывалила мне в тарелку все макароны, ничего не спрашивая. В том, что я знал, какое окно в этом доме она проверяет последним.

— Нет, — сказал я.

Зинаида Аркадьевна подняла брови.

— Нет — что?

— Не поеду.

— Почему? Тебе же всё равно.

— Было, — сказал я. И, подумав, добавил: — У меня была квартира. Дома у меня не было.

Стало очень тихо. Даже фары за забором, кажется, стали светить не так ярко.

Ника спустилась с крыльца и встала рядом со мной. Плечом к плечу. Потом рядом встала Соня — с другой стороны. Последним спустился дядя Толя, в носках и в шапке, держа мокрую кастрюлю, как щит.

— Мы не вернёмся, бабушка, — сказала Ника.

— Вы не умеете жить без меня, — сказала Зинаида Аркадьевна. Без злости. Так, как говорят про погоду. — Вы печку растопить не можете.

— Можем, — сказал дядя Толя. — Шалашиком. Он показал.

И кивнул на меня.

Зинаида Аркадьевна долго смотрела на нас четверых. На меня. На шапку на голове своего сына. На кастрюлю. На Соню, которая вцепилась в мой рукав. На Нику, которая стояла совершенно прямо, как тогда в летящем автобусе.

И вдруг я увидел, что она очень старая. Не маленькая — старая. Что шуба ей тяжела. Что трость ей на самом деле нужна. И что за её спиной стоят семь машин и двадцать человек охраны, а рядом с ней — никого.

— Вы все от меня уходите, — сказала она. Тихо, почти удивлённо. — Сначала он. Теперь вы.

— Мы уходим не от тебя, — сказала Ника. — Мы уходим от того, как ты держишь.

Зинаида Аркадьевна ничего не ответила. Она постояла ещё немного. Потом повернулась и пошла к калитке, опираясь на трость уже по-настоящему.

У калитки она остановилась.

— Налог за дом — до первого декабря, — сказала она, не оборачиваясь. — Больше я за него платить не буду. Справляйтесь сами.

И ушла.

Машины уехали так же бесшумно, как приехали. Задом, все семь разом, не разворачиваясь, — будто кто-то отматывал плёнку назад. Фары погасли за поворотом, сад снова стал тёмным, и стало слышно, как в траве что-то стрекочет, хотя для сверчков был уже не сезон.

Мы долго стояли во дворе молча.

— Я тоже видела следы, — сказала наконец Ника. — В первый же вечер. У калитки.

— Почему не сказала?

Она пожала плечами.

— А куда нам было идти?

Я подумал, что это самый честный ответ, который я слышал за эти дни. И что сам я молчал ровно по той же причине. Просто не знал этого.

Утром мы считали деньги.

Получилось восемьсот двенадцать рублей: четыреста дяди Толи, двести Сониных, которые она прятала в чехле от телефона, и двести двенадцать, которые я нашёл во внутреннем кармане куртки, сам не помня откуда. У Ники не было ничего. У Ники был план.

— Налог за такой дом не такой уж большой, — сказала она. — Надо найти работу. Всем. До декабря успеем.

— Я никогда не работал, — сказал дядя Толя.

— Я тоже, — сказала Соня. — Мне четырнадцать, меня никуда не возьмут.

— Возьмут, — сказал я. — Листовки раздавать. А дядю Толю — на склад, в ночь, коробки фасовать. Там ничего не спрашивают. Я знаю, куда.

Они посмотрели на меня. Все трое.

— Он знает, куда, — повторил дядя Толя таким тоном, будто я сообщил им, где зарыт клад.

Мы пошли к станции. Не к платформе электрички, а к остановке на шоссе, откуда по утрам ходил автобус в город. Ника шла рядом со мной. Соня с дядей Толей отстали: дядя Толя шёл в старых дедушкиных калошах, найденных в сенях, и проверял, можно ли в них не хромать.

На полпути Ника остановилась и протянула мне что-то.

Ключ. Тот самый, из-под коврика.

— Запасной, — сказала она. — Бабушка, видимо, сделала. Мы с Соней нашли второй в ящике на кухне. Так что этот твой.

Я взял его. Он был лёгкий, чуть ржавый у бородки и совсем не похожий на ключи от моей бывшей квартиры.

Я достал из кармана связку. Посмотрел на неё. Снял старые ключи с кольца — их было два, от верхнего и нижнего замка. И повесил на кольцо новый.

Старые я положил на скамейку на остановке. Не выкинул — просто положил. Так оставляют вещь, которая больше не твоя, для кого-нибудь, кому она может пригодиться. Хотя я понимал, что таких людей нет.

Ника видела, но ничего не сказала. Только кивнула, как будто я сделал что-то обычное. Может быть, так и было.

— Слушай, — сказала она. — Я тебе обещала. Вчера не успели.

— Ты говорила — потом.

— Сейчас и есть потом.

Она протянула руку.

— Ника.

— Я знаю, — сказал я. — Я слышал. В электричке.

— А я знаю, что ты знаешь, — сказала она. — Я видела, как ты специально не называл меня по имени. Это было очень вежливо и очень странно. А ты?

Я сказал ей своё имя.

Она повторила его вслух — медленно, как будто проверяла, подходит ли оно к этому дому, к этой дороге и к этой осени. Видимо, подошло, потому что она кивнула и пошла дальше.

Подошли Соня с дядей Толей. Соня тут же спросила, как меня зовут: оказалось, все три дня она называла меня про себя «Шапкой». Я сказал и ей. Дядя Толя пожал мне руку очень серьёзно, двумя руками, как на вручении премии, и сказал, что будет звать меня так, как я скажу. Но шапку не отдаст.

Автобус подошёл ровно в восемь.

Я узнал его сразу. Старый, жёлтый, с треснувшим стеклом и номером, которого не бывает. И водитель тот же — с сигаретой в форточку.

Он посмотрел на нас в зеркало.

— Как поедем? — спросил он. — По дороге или короче?

— По дороге, — быстрее всех сказала Соня. — Пожалуйста, по дороге.

Водитель хмыкнул.

Я задержался на нижней ступеньке. Не знаю почему. Наверное, потому что в прошлый раз этот автобус увёз меня никуда.

— Садись уже, — сказала Ника сверху.

Дядя Толя порылся в кармане и отсчитал мне в ладонь мелочь на билет. Мои двести двенадцать рублей уже лежали у Ники в общей кассе.

— В долг, — сказал я. — Отдам с первой зарплаты.

— Со склада, в ночь, — с уважением сказал дядя Толя.

Я отдал монеты водителю. Он оторвал мне билет — бумажный, с синими цифрами. Валидатор у входа пискнул сам по себе, хотя я его даже не трогал. Как будто наконец меня заметил.

С билетом. С разрешением («Садись уже»). С деньгами — правда, Толиными, в долг.

Я сел у окна. Ника села рядом. Соня с дядей Толей — позади, и сразу начали спорить, можно ли считать калоши обувью.

Автобус тронулся. Медленно, по дороге, по всем кочкам, никуда не прыгая.

Он ехал в город. А вечером должен был поехать обратно.

Я сунул руку в карман и нащупал ключ. Один. Он открывал дверь, которая меня узнавала.

В этот раз я не ошибся автобусом.

Он ехал туда, куда мне нужно (обратно), и мне впервые было не без разницы.