Арнольд и наяда Серебрянка

Глава 1

Случилось это не то чтобы давно, но и не скажешь, что недавно. В мире, что зовут Волшебным Лесом или, по-простому, Воллесом, проживают люди и магические звери, а также фавны — зверолюды: кобольды-псоглавцы, русалки-людодельфины, поющие сирены с пышными формами... и прочий зверолюд. Сказ же наш пойдёт о кентавре Арнольде из Табунтауна, что в королевстве Друмвальд.

У него, исключительный случай, было аж три жены. Многоженство у кентавров не практикуется, но уж так вышло — совет старейшин до сих пор спорит. Занятная история, расскажу про женитьбу в другой раз.

Жёны, красавицы-кентавриды, были умны и пригожи, и каждая подарила Арнольду по ребёнку-жеребчику. Сильная Айрин родила дочку Ритиру. Хитроумная Верес — Элению. А нежная и добрая Беламила принесла самого младшенького, сына Дарниена — на момент нашего сказа он и говорить-то ещё толком не умел.

Айрин часто отлучалась по делам: она была воительница и сопровождала караваны в другие королевства. Верес вела всё хозяйство, считала расходы и доходы и правила всем семейным делом. Беламила знала травы и кулинарное искусство, писала песни и стихи, ткала попоны с дивными орнаментами — увидишь и залюбуешься, глаз не отвести. Сам же Арнольд был одним из ведущих эльеваров Табунтауна. Никто лучше него не умел поймать тот миг, когда проросшее в солодовне зерно было готово отдать всю свою силу и сладость, а эль, сваренный в смену Арнольда, всегда выходил высшего сорта. Зимой бочку откроешь, хлебнешь глоток из кружки и закрывай глаза: в памяти всплывают и душистый лесной ветерок, и терпкость степных трав, и мягкий осенний солнечный луч.

Всё шло ладно, но однажды утром к воротам пивоварни прискакал запыхавшийся юный кентавр-посыльный. Дрожащими руками он сунул Арнольду смятый свиток и промолвил:

— Беда, мастер Арнольд! В верховьях Серебрянки вода почернела и пахнет премерзко! Рыба всплывает брюхом вверх, а ивы по берегу желтеют, лист у них скручивается, будто проклял кто. Главный мастер эльеварни велел воды из реки не брать, разбираться, в чём дело!

Арнольд даже побледнел, ведь Серебрянка была сердцем его ремесла. Именно её чистая вода вытягивала из зерна ту самую тонкую сладость, без которой эль был просто хмельным бездушным напитком. Сорвался Арнольд с места, даже салат свой утренний не доел, тут же ускакал — только пыль столбом.

Вот и Серебрянка, и правда... Вода течет черна и воняет, как выгребная яма с протухшими яйцами. Целый день скакал Арнольд по берегу вдоль речки и никак в толк взять не мог, почему в самом верховье, у подножия Старых гор, вода ещё чиста, как слеза, а ниже по течению становится чёрной, вонючей и мёртвой. Откуда берётся эта гниль? Не видно и непонятно.

Вернулся Арнольд домой уже в темноте, сам мрачнее тучи, в глаза не глядит. Жёны переглянулись, мужа таким никогда не видели.

— Что с тобой, милый? — спросила Беламила.

— Что стряслось? Расскажи, — подступила Верес.

— Какая беда у тебя, муженёк? — добавила Айрин.

А у Арнольда камень на сердце, да в мыслях кручина, правду сказать не хочет, а врать не обучен. И он грохнул кружкой по столу, вдруг возьми, да и рявкни в сердцах:

— Что раскудахтались?! Чего-чего! Не бабье дело!

Вырвалось слово грубое, что Арнольд даже сам опешил, но не давать же заднюю. Сделал вид, что так и надо.

А жёны замолкли, губки коралловые поджали, лицами пригожими нахмурились. Обиделись, конечно, да скандалить не стали — не таков был их уклад. Правда и муж за все годы ни разу таким грубым не был, знать, допекло его что-то всерьёз. Айрин прищурилась, Верес покачала головой, а Беламила тихонько вздохнула и ушла укачивать Дарниена. Арнольд же молча пожевал свой ужин, будто это не его любимое кабанье рагу с фасолью и тыквой, а безвкусный пучок сена сухого, выпил одним глотком жбан клюквенного морса, словно это пресная вода, и пошёл на веранду думы тяжкие думать, как напасть с Серебрянкой решить. Вот только ничего в голову не идёт. В верховьях брать — так не натаскаешься, вода не только эльеварне потребна: весь Табунтаун водой Серебрянки пользуется, от водокачки трубы медные под землёй во все дома проложены, гномья хитрая работа.

Но в голову ничего не идёт, кроме того что надо магов нанимать, может, они что найдут. А маги и кентавры не то что не ладили, а были как разные цеха. Кентавры и сами ворожить во многом горазды, поэтому к магам на поклон идти — всё равно что эльевару в чужой пивоварне бочку пива заказывать. А не справятся маги — только напрасный позор будет.

Вот же беда-то! И как же узнать, что с любимой Серебрянкой не так?

Думал он думал, да из-за приоткрытого окна голоса жен своих слушал. А те меж собой о чем-то судачили и Верес говорит своим названым сёстрам:

— Вот огонёк свечи взять — на солнце полуденном и не заметишь, а при звёздах его за десять лиг видно!

Тут Арнольда озарило — а ведь и верно! Если пойти на речку ночью, может, при свете звезд и луны что и выяснится!

Ночь выдалась ясная, звёздная. Стоял Арнольд на старом мосту через речку — и вдруг видит: поднимается из воды дева, вся будто из лунного серебра сотканная, волосы текут, как струи, а глаза — две тёмные заводи. Понял Арнольд, что явился ему сам дух реки, наяда Серебрянка.

— А-а, лучший эльевар пожаловал, — сказала она, и голос её прожурчал недобро. — Долго же ты собирался. Уговор-то между твоим цехом и мною кто выполнять будет?

— Какой уговор? — оторопел Арнольд.

— Уж не помню какой! — рассердилась Серебрянка. — Я дух, а не архивариус, моё ли дело всякие ваши грамоты знать? Моё дело — течь и чтобы вода была чиста. Но кабы вы соблюдали древний завет, то сила у меня была бы, не была бы я чахлой и слабой. И как кобольды в горе завелись, да начали воду мою отводить, что бы каменья самоцветные мыть, я бы их сама из горы вымыла. А теперь они воду берут, а сливают обратно грязь да отраву. Пока не вспомните и не выполните уговор — будет вам чёрная пакость, а не вода!

Сказав так, она взмахнула руками и рассыпалась брызгами, только круги по воде пошли.

Наутро отправился Арнольд к Старой горе, с другой стороны посмотреть. И точно: весь склон изрыт, из штолен дым, стук, скрежет, а из нижней штольни в реку течёт тёмно-бурая жижа.

Вышел к нему старшина кобольдов, сам ростом Арнольду по колено, в кожаном фартуке, борода в каменной пыли, глаза на свету чёрными очками закрыл.

— Уходите отсюда, — сказал Арнольд. — Шахту закрывайте, вы реку губите, а она целый город поит.

— А нас гора кормит! — фыркнул старшина. — Тут самоцветы — во! С кулак! Так что пока не выпотрошим — не уйдём.

Просил Арнольд, да не слушали его кобольды. Стыдил, а они — знай, смеются. Грозил, а что толку им грозить: штольни у них узкие, штреки низкие, кентавру вовек не пройти, хоть голову бы просунуть. Подкупить пробовал их Арнольд, да кобольды заломили такую цену, что продавать надо всю эльеварню со всем элем, на пятьдесят лет вперёд сваренным, и то не хватит рассчитаться. Подумал было Арнольд нанять дварфов, чтоб те кобольдов прогнали, да вовремя одумался: кобольд, если по-хозяйски сказать, ковыряет землю палкой-копалкой, а дварф — это уже пахарь с конём и плугом. Этих потом из горы и вовсе не выживешь, пока они её изнутри всю не выскребут.

И решился тогда Арнольд на хитрость, дабы принудить их прекратить воду поганить, выкурить кобольдов из шахты, как ос из дупла.

Собрал он дружину из работников эльеварни, ребят крепких, все срочную воинскую повинность у короля Эльдриана Друмирского прошли. Жёнам, разумеется, Арнольд ни слова не сказал, решил не волновать, пусть вышивают гладью да детям кисель варят.

Тёмной безлунной ночью подобралась дружина к Старой горе. Часовых сняли иглами сонными. Разложили у вентиляционных стволов костры из сырой хвои да жгучей травы-дымницы, что в военном деле для подобного используется, из старых попон и лесных палок соорудили меха и давай накачивать, чтобы весь дым и отрава повалила в кобольдовы норы.

Поначалу всё шло, как задумано, из-под земли раздавался кашель, писк, ругань на песьеглавском наречии. Арнольд уж руки потирал. Да только кобольды не дураки были, наружу, под копыта кентавров, не побежали. Они ринулись долбить вглубь. И в панике, спасаясь от дыма, пробили тонкую каменную стенку в самом нижнем штреке.

А за той стенкой, в сердце Старой горы, спал её дух.

Древний он был — ровесник сотворения мира. Имени его не помнил никто, имена перворождённых только им ведомы, остальные слишком мало живут, чтобы такое знание сохранить, не то, что это таинство какое-то, просто имена их длинны и сложны.

Гора вздрогнула. Из шахтного ствола вырвался уже не дым, а пар, и низкий, каменный рык, от которого у кентавров ноги подкосились и гривы дыбом встали. Пошли по склонам трещины, дрогнула гора, пока ещё несильно, но уже зловеще. А Серебрянка на глазах у остолбеневшего Арнольда ухнула в разверзшиеся трещины — вся, до последней капли. Легло русло сухим серым языком от Старых гор до Табунтауна и дальше.

Кобольды же сыпанули из шахты, как горох из дырявого мешка, вопя на ходу: — Дух проснулся! Дух горы ворочается! Спасайся, кто может!

Наутро город остался совсем без воды, и колодцы обмелели, они ведь той же рекой питались. А ночью на мосту явилась Арнольду Серебрянка, да только была она пуще прежнего бледна и прозрачна, едва в воздухе контур угадывался.

— Что же ты наделал, эльевар, — прошелестела она. — Кобольды лишь мутили воду. А ты разбудил того, кто её пьёт. Дух Старой горы ворочается во сне и втягивает меня в трещины, глоток за глотком. Ещё немного, и проглотит всю.

— Как его успокоить?! — вскричал Арнольд.

— Успокоить его можно, лишь назвав его истинное имя.

— И какое у него имя?

— Имя-то его знают одни перворождённые, и где они, и будут ли отвечать — не ведаю. Я таю, эльевар. Поспеши... хоть я и не думаю, что ты сможешь помочь.

Сказала и растворилась, как пар на морозе.

Тут-то Арнольд и начал искать, как голодный кабан роет последний жёлудь, но по-прежнему дома — ни гу-гу. Пришёл, и виду не подаёт, что в беде. Мол, все хорошо, девочки, дела эльеварские наши скучны, улаживаем понемногу. С водой — временные трудности, скоро наладится. А пока собирайте дождевую воду в бочки да на озеро ходите — вода хоть и тиной отдает, но для мытья и стирки сгодится.

А сам, едва рассвело, помчал в архивы цеха и города, искать имя духа горы и какой уговор был между древними эльеварами и Серебрянкой. Только день потратил зря — старые книги сгорели на пожаре ещё при его пра-пра-пра-прадеде. На следующий день добрался до отшельника-фавна на Козьих холмах, зело учёного и мудрого мужа, но тот лишь руками развёл: «Имена перворождённых? Ищи ветра в поле». Про уговор он тоже не слыхал, это дело Табунтауна, а не Козьих Холмов.

Даже попробовал сам протиснуться в шахту, чтобы до духа горы добраться и потолковать как мужик с мужиком, да застрял в первом же штреке, ободрал бока, еле выбрался наружу.

Город уже роптал. Главный мастер закрыл перед ним ворота эльеварни, а дружина отводила глаза, будто он один виноват был. А с горы каждую ночь доносился каменный вздох, всё громче, всё ближе к окончательному пробуждению.

И понял Арнольд, что не перешибешь плетью обуха, что проиграл он. Надо было к жёнам идти и виниться, сообщать о беде, и что тяжелые времена для их семьи наступают.

Но Арнольд не знал, что жёны его давно всё уже ведали и сами. Верес — по счетам, где нежданно-негаданно объявились закупки травы-дымницы. Айрин — по следам у горы, которые она читала, как раскрытую книгу. А Беламила и так видела мужа насквозь — ей ни следов, ни счетов не надобно. Обиделись они тогда, когда он рявкнул на них, но обида обидой, а беда бедой. И пока Арнольд геройствовал, они взялись за дело, и каждая по-своему.

Айрин изловила в предгорьях кобольдового старшину, того самого, с коим Арнольд переговоры вёл. Арканом связала да на сук подвесила. Достала из колчана три гусиных пёрышка и принялась щекотать ему пятки. Кобольды, надо сказать, щекотки боятся пуще огня и воды. Визжал старшина, хохотал, дрыгал ножками, клялся любыми самоцветами, но не выдержал и раскололся:

— Хи-хи-хи! Слыхали мы, слыхали, в самой глубине! Ой, не могу!!! Гора сама во сне своё имя бормочет! Только словами не передать, это как песня, услышишь и хочешь не хочешь — а засыпаешь, прямо с кайлом в руках. Вся песня это и есть имя духа горы! Ой, пятки, пятки мои, ща помру же!

А Верес тем временем перерыла семейный сундук, точнее, архив. Прабабка её была писарем цеха, и кое-что выписала для себя. И про уговор с Серебрянкой там было, а на самом дне, под истлевшими долговыми расписками дальней родни, нашёлся ветхий свиток. И вычитала Верес в нём диво: есть-де старинная колыбельная, которую поют испокон веку, состоит из разных звуков, как слова, но смысла в них нет. «Баю-бай», но как бы на неведомом наречии. И колыбельная эта на самом деле не бессмыслица вовсе. Чтобы имя духа Старой горы не потерялось, предки спрятали его в колыбельную. Хитро: наказ забудут, грамота сгорит или мыши сгрызут, а песню, что матери поют детям, ни огню не взять, ни грызунам потратить. Имя духа горы пело само себя из поколения в поколение, но позабыли люди об этом, а сам никто не догадался.

Сошлись жёны, сложили добытое — всё сходится! Беламила-то эту странную колыбельную отлично знала, ей мать пела, а той — бабка, а той прабабка, и так до самого начала времён. Одна беда: неясно, куда петь-то? Гора велика, трещин сотни, а имя должно дойти до самого духа, до глубинного его уха.

И тут подала голос Беламила. Говорила она всегда тихо, да все замолкали, чтобы послушать.

— Дарниен... Он в последние дни всё время тянет ручку к горе и лопочет: «Дядя там, дядя грустный. Баю надо, спатиньки». Я думала, это обычный детский лепет. А так выходит, что он слышит духа.

Маленький Дарниен, который и говорил-то ещё через слово, важно кивнул и показал пальчиком на вершину.

В ту ночь Арнольд одиноко стоял на мосту через высохшее русло в великой кручине, совсем повесив голову. Серебрянки было уже почти не видать, так, лишь дрожание воздуха над мёртвым руслом.

— Прости меня, — сказал он в пустоту. — Я не сумел найти имя духа.

А у наяды и голоса уже нет, не может ответить. Но вдруг за спиной раздались женские звонкие и такие знакомые голоса.

— Зато мы сумели!

Обернулся, а там все его жёны стоят. Айрин в дорожном доспехе, с гусиным пёрышком за ухом. Верес со свитком в руке. Беламила с Дарниеном на руках. И дочери, Ритира с Эленией, с фонарями для волшебного света. Свет ударил белый и яркий, какой не у всякой ведьмы выходит. Хорошо у них это заклинание получается!

— Идём, муж наш грубый на слово, обижающий жен своих, — сказала Айрин. — На гору. И не спорь, а то как дам в бубен.

Арнольд и не спорил, ни словечка. Вспомнил он, как на жёнах отыгрался за тревогу свою, и стало ему стыдно, аж пунцовый. Куда уж тут спорить. Да и бубен не казенный.

Всю ночь поднимались они по осыпающимся тропам. Гора вздыхала под копытами, трещины исходили тёплым нутряным воздухом. Ритира шла впереди, а Эления — позади всех, светила под ноги. Магический свет их фонарей резал тьму, как два лезвия, и надо думать, что без этого света переломал бы кто-нибудь кости в первый же час. А Дарниен на руках у матери пальчиком тычет: туда давайте, теперь вот туда... Так и вывел на вершину, к широкой трещине, из которой доносился медленный, тяжкий, тоскливый гул.

— Дядя тут, — сказал Дарниен. — Баю хочет.

Беламила встала у края этой трещины и запела. Колыбельную, которую пела Ритире и Элении, а сейчас уже и Дарниену, а до неё матери Табунтауна пели эту песнь своим детям, не подозревая, что они поют. Странные звуки, ни на одном языке не значащие ничего, но гора вдруг притихла, вслушиваясь.

Но голос Беламилы, чистый и нежный, был слишком слаб, он вился над трещиной и не мог опуститься в глубину, до самого духа. Гул начал нарастать снова.

И тогда рядом встала Айрин и подхватила, сильно и чисто. И Верес туда же, ровно и точно, не сбиваясь ни на ноту, пела по памяти, как по писаному. И Ритира с Эленией вступили тонкими детскими голосами, а даже Дарниен гугукал в такт и интонацию своё «баю-баю». И Арнольд, который отродясь не пел, стесняясь (не мужицкое это дело!) и своего гулкого баса, загудел вместе со всеми, и бас его вдруг хорошо так лёг под мотив, как каменный фундамент под строящийся дом.

Семь голосов сплелись в один! Колыбельная пошла вниз, в темноту и глубину. Услышал дух Старой горы своё имя, вздохнул ещё раз и уснул крепко-накрепко. Гул стих, и трещины медленно сомкнулись, будто гора натянула на себя одеяло. И где-то там, в каменных жилах, забулькала, заструилась и пошла на волю вода.

К рассвету Серебрянка вернулась в русло, и стала её вода даже лучше прежнего. Осталось только уговор выполнить.

На мосту стояла Серебрянка, снова серебряная, звонкая и живая, смотрела на всё семейство.

— Уговор-то я нашла, — сказала ей Верес, разворачивая свиток. — Вот он, пра-пра-прабабкой писан с более старого свитка, а тот когда-то — с другого свитка. Уговор-то простым оказался, нужно было лишь подпитывать Серебрянку первой кружкой эля с каждого нового урожая ячменя, одаривая её силой земли и труда, а кружку должно было выливать с этого самого моста.

— Так вот же оно... — охнул Арнольд и хлопнул себя по лбу.

И верно, на гербе-то эльеварни, что висел над воротами испокон веку, был изображён мост, наклонённая кружка, из которой эль лился в реку. Все думали, что это красивая картинка, торговое клеймо. А это и был уговор, в гербе, чтоб не забыли.

И вспомнил Арнольд, ещё ниже опустив голову, что несколько лет назад, в горячую страду, забыл он однажды вылить первую кружку. Ничего не стряслось, и он махнул рукой: мол, архаичный и глупый обычай, зачем ещё добро переводить. И больше не ходил на мост и не лил эль. Вот с того года, похоже, и начала Серебрянка чахнуть.

— Прости меня, — сказал он ей во второй раз. И в этот раз она услышала.

— Прощаю, — прожурчала Серебрянка. — Пусть же теперь этот уговор будет не делом одной головы, а делом семьи вашей. Так надёжней.

С той поры эль Арнольда стал ещё лучше прежнего. Даже в столице, в Друмиргерме, отметили его премией и назначили эльеварню Табунтауна поставщиком королевского двора.

Первую кружку эля, сваренного с каждого нового урожая ячменя Арнольд обязательно выливал с моста сам. И не как раньше: бегом выскочил, плеснул без почтения, костеря глупое поверье, и назад в цех. А торжественно, при всём честном народе эльеварни, под песни и музыку, и попробовал бы кто усмехнуться над «глупыми обычаями» угощения наяды элем.

И на жён своих глядел он теперь по-иному. Прежде, чего греха таить, жило в нём тайное снисхождение: мол, славные они у меня, что-то могут, конечно, но бабье дело — это дом, котёл, прялка да песни. Виду, конечно, не подавал, не дурак же, но предвзятость жила. А теперь понял Арнольд, что пока он «воевал», Айрин добывала правду. Пока он ломился в шахту — Верес искала и нашла прошлое. Пока он кручинился, Беламила распевалась. И даже те, кого он вовсе в расчёт не брал — дочерей и младшего сына, что и говорить не умел, все искали выход и нашли. Что в семье сила не у того, кто сильнее копытом бьёт, а в том, что у каждого есть своя нить, а вместе нити сплетаются в крепкую и тёплую попону, под которой так хорошо.

Тут и сказке конец. А кто слушал внимательно, тому — кружку эля. Подойдите к Арнольду, он как раз за стойкой, скажите, что от меня, и он вам нальёт.