Ангельская хроника, или все будет пу-пу-пу. Часть 3

Глава 1. Купе №7

Конец января выстелил Волгоградскую область снежной простыней, жесткой и колючей. В четыре часа вечера поезд «Волга-Экспресс», вздохнув гидравликой, тронулся в сторону Москвы, увозя пассажиров, запах чая из титана и двух священников с попутчиками.

В купе №7 сидели отец Евгений, настоятель Никольского храма при одной больнице, и отец Иван, настоятель храма святых Новомучеников при другом больничном комплексе того же Волжского. Они ехали на большую конференцию. Наступала ночь. Отец Иван пытался читать какую-то умную книжку, но мысли упрямо разбегались. Отец Евгений уже дремал, уткнувшись в стёкла, за которыми проплывали тёмные стволы зимних деревьев.

На верхней полке, в невидимом для обычных глаз измерении, располагались два ангела-хранителя. Пафнутий, неугомонный попечитель Никольского храма, и его друг, строгий ангел Анатолий, хранитель храма Новомучеников.

— Я не понимаю, — ворчал Анатолий, поправляя невидимую шапочку. — Твой «обратный канал», твоя миссия — изучать радость в Волжском. Какое отношение имеет эта поездка?

Пафнутий, который только что закончил рисовать смешной смайлик на запотевшем стекле прямо перед лицом спящего отца Евгения, ухмыльнулся.

— Прямое, брат Анатолий. Феномен требует изучения в разных сферах. Ты же читал предписание: «В условиях его возникновения». А радость — она как сквозняк. Дует, откуда не ждёшь. Особенно в поезде Волгоград-Москва в конце января. Это же идеальный инкубатор для хандры! А где хандра, там и поле для её изгнания.

— Здесь кроме тоски да спёртого воздуха ничего нет, — буркнул Анатолий. — И перестань парить передо мной. Ты занял всё пространство.

— Пространство мысли безгранично! — парировал Пафнутий, делая сальто в воздухе и случайно задев невидимым крылом светильник. Тот закачался, и свет в купе на секунду затрепетал.

— Ой, — без тени раскаяния прошептал он. — Кажется, я добавил мистики.

И словно по его слову, феномен начался.

В три часа ночи в соседнем купе захныкал ребёнок. Не капризный плач, а тихое, безнадёжное всхлипывание от усталости и сбитого режима. Мать, утомлённая дорогой, что-то шептала уставшим голосом, но ребёнок не унимался. Отец Иван, чуткий пастырь своего больничного храма, где тишина — часть терапии, оторвался от книги.

— Никак не угомонится бедняга, — пробормотал он, протирая глаза.

— Дорожная тоска, — вздохнул отец Евгений, просыпаясь от дремы. — У пациентов в нашей больнице такое же бывает в палатах долгими ночами. Только там стены давят, а тут — колёса стучат.

Ангел Пафнутий ткнул локтем в бок ангела Анатолия, чуть не сбив того с полки.

— Видишь? Первый симптом. Отчаяние, пусть и маленькое. Классическая среда. И наш научный долг — вмешаться!

— Вмешаться? Ты что, прямо явишься им в сиянии и скажешь: «Не плачь, дитя, ибо я ангел»? — саркастически спросил Анатолий.

— Фи, какие банальности! — Пафнутий скривился. — Я пойду более изящным путём. Путём… ангельского намёка.

И прежде чем Анатолий успел его остановить, Пафнутий просунул голову сквозь стену купе, прямо над полкой, где лежал отец Евгений.

— Чай… — прошептал он прямо в ухо спящему священнику самым задушевным, похожим на лёгкий сквозняк, голосом. — Травяной… успокоительный… в жестяной коробочке…

Отец Евгений во сне почесал ухо и пробормотал: «Мята… чабрец…» — и повернулся на другой бок.

— Не сработало, — констатировал Анатолий.

— Работает! — настаивал Пафнутий. — Он уже в процессе! Смотри!

В купе вошла проводница, Нина Семёновна, женщина с лицом, как у человека, познавшего эту жизнь досконально, включая все расписания и уловки пассажиров.

— Опять ваш сосед плачет? — спросила она, устало опираясь на косяк. — Мать одна, едут к врачам в Москву. Диагноза толком нет, от того и нервы у обоих шалят.

Священники переглянулись. И тут отец Евгений, всё ещё под впечатлением от странного сна, вдруг спросил с просветлённым видом:

— Нина Семёновна, а у вас в «Титане»… вода горячая? И объём, говорите, какой?

Нина Семёновна уставилась на него, как на внезапно заговоривший чемодан.

— Вода? Горячая. Объём… стандартный. Для чая хватит.

Через пять минут в купе №7 пахло не «поездным» чаем, а чем-то домашним. Отец Евгений, к своему собственному удивлению, покопался в рюкзаке и действительно нашёл жестяную коробочку с монастырским сбором: «А я и забыл, что её взял!». А отец Иван тем временем, вдохновлённый примером коллеги, с решительным видом извлёк из своей сумки… немного потрёпанного плюшевого медвежонка.

— В нашем храме есть «утешительный ящик». Вот взял на всякий случай … Может, отнесём малышу? — смущённо спросил он, словно предлагал контрабандный товар.

Нина Семёновна посмотрела на коробочку, на медведя, на двух священников и покачала головой с выражением человека, который думает: «Ну и странный народ эти священники».

— Ну вы даёте, батюшки. Ладно, сейчас попробую. Но если медведь не поможет — я ни при чём.

Ангел Анатолий наблюдал, скрестив руки.

— И что? Чай и игрушка. Маленькое земное добро. Ты всего лишь подсунул им идею. Разве это феномен?

— Это маленький импульс! — восторженно прошептал Пафнутий, уже записывая что-то в невидимый блокнот золотым пером. — Я не создал доброту. Я лишь слегка дотронулся до нее! Смотри на резонанс!

Через десять минут плач стих. Сменился смешком. Мать выглядела моложе. Мальчик Стёпа прижимал к себе медвежонка и с благоговением смотрел на «волшебный чай от дяденьки в чёрном».

— Зачёт! — Пафнутий мысленно поставил галочку в воздухе. — Эффект достигнут. Но цепная реакция на этом не остановится. Я чувствую!

И он не ошибся. Нина Семёновна, слегка растроганная, рассказала историю дежурному по вагону, дяде Коле. Тот, человек суровый, к утру пробрался в купе и, ворча «на дорожку», положил на столик две лишние пачки армейского печенья «Гарнир».

Пассажир из другого купе, торговый агент, подслушав разговор о больничных храмах, вышел в тамбур, сделал три глубоких вдоха и всё же вернулся.

— Батюшка, — обратился он к отцу Ивану, понизив голос. — А за тех, кто уже… ну, не выкарабкается, можно… просто помолиться? Без обрядов, так, мысленно? А то у меня дядя…

Отец Иван тихо поговорил с ним полчаса. Складка страшного напряжения на лбу агента разгладилась. Вернувшись в своё купе, он вдруг угостил соседа, студента, шоколадкой. «С чем это связано?» — удивился студент. «С тем, что жизнь, брат, прекрасна», — мудро изрёк агент.

К утру в вагоне сложилась странная, тихая общность. Люди улыбались друг другу в коридоре, делились яблоками, помогали с чемоданами. Это было лёгкое, почти осязаемое чувство, что ты не один в этом металлическом ящике, мчащемся сквозь зимнюю ночь.

Ангел Анатолий смотрел на Пафнутия с изумлением, смешанным с подозрением.

— Ты что, это всё… спрогнозировал?

— Я? Нет! — честно воскликнул Пафнутий, делая в воздухе витиеватую запись. — Я лишь слегка шевельнул первое звено. Всё остальное — они! Импульс малой доброты. Обрати внимание: началось с двух больничных священников, чья привычная среда — страдание. Но они принесли сюда не страдание, а его антитела! Простое внимание. Утешение. И оно оказалось… — он поискал слово, — …вирусным! В хорошем смысле.

— И это твой «феномен»?

— Его первое проявление в движении! — торжествующе кивнул Пафнутий. — Радость, рождённая не вопреки тяжести, а прямо из её преодоления. Она концентрированная, как этот чай. И, кажется, очень заразная. Запиши: «Опыт №1. Поезд. Успех».

Поезд мчался на север. За окном занимался холодный январский рассвет. В купе №7 отец Иван тихо молился, глядя на спящего Стёпу с медвежонком. Отец Евгений с глубоким удовлетворением пил свой чай, заедая его огромной кучей бутербродов и размышляя о природе снов и странных совпадений.

А на верхней полке два ангела подводили итоги.

— Значит, пункт первый полевого исследования, — диктовал Пафнутий, а Анатолий, скрипя невидимым пером, записывал. — «Изолированная подвижная система (поезд) усиливает эффект резонанса от малых добрых дел. Достаточно одного импульса (намёк+чай+медведь) для запуска цепной реакции. Радость показала свойства социального вируса средней степени заразительности».

— В Канцелярии скажут, что мы сошли с ума, — пробормотал Анатолий, но в его голосе звучал интерес.

— С ума сходят от скуки, брат! А мы как раз её и лечим! — Пафнутий снова взмыл к потолку, едва не задев головой. — Но это только разминка! Впереди — Москва. Большая, чужая, шумная. Настоящий полигон! Посмотрим, как поведёт себя наш «обратный канал» и вирус волжской радости в каменных джунглях. Эксперимент, — он сделал эффектную паузу, — вступает в активную фазу!

И поезд, как стальная игла, прошивал белую ткань зимней России, увозя в своём сердце тёплый, невидимый и слегка озорной груз, который только-только начинал свою великую, дурацкую, пафнутьевскую работу.

Глава 2. Павелецкий квест, или Булка всему голова

«Волга-экспресс» вполз на Павелецкий вокзал, выпустив на перрон струю пара и двух священников, которые замерли, словно кролики перед удавом. Январская московская атмосфера – не воздух, а нечто влажное, густое и звучное – обволокла их мгновенно.

— Приехали, — констатировал отец Евгений, поправляя сумку. — Чувствуется масштаб. И запах...

— По традиции, — твёрдо заявил отец Иван, набрасывая на плечо рюкзак. — Часовня. Освятить путь, чтобы эта… масштабность нас не раздавила.

Часовня свт. Николая встретила их благоговейной тишиной, а двух ангелов на её пороге – лёгким чувством дежавю.

— Главное – не потерять друг друга и найти Антона, — шёпотом сказал отец Евгений, зажигая свечу. — Он с табличкой должен быть.

— Или табличка с ним, — философски заметил Иван.

Антона с табличкой не было. Была целая вселенная суеты, где каждый мчался по своему вектору, и законы обычной логики, похоже, не действовали.

— Не берёт трубку, — отец Иван развёл руками, глядя на телефон как на внезапно вышедший из строя инструмент.

В невидимом пространстве ангел Анатолий съёжился.

— Катастрофа. Я же говорил…

— Тссс! — Пафнутий уже летал вокруг них маленькими кругами, его глаза блестели. — Это же идеально! Чистый эксперимент! Системный коллапс! Смотри, как будут выкручиваться!

Отец Иван, человек системы, начал методично пролистывать контакты. Отец Евгений, человек ситуации, окинул зал взглядом тактика. Его взгляд зацепился за островок абсолютного спокойствия посреди хаоса. Уборщицу в синем халате. Она с таким видом вытирала тряпкой бюро «Справки», будто полировала королевские регалии.

— Матушка, здравствуйте, — вежливо окликнул Евгений, делая шаг в её сторону.

Женщина обернулась, оценила человека в подряснике.

— Батюшка. Что, расписание поездов нужно? Или путь истинный ищете?

— Человека, скорее, — честно признался Евгений. — Священник один, должен был нас встретить.

— В рясе? — уточнила уборщица, выжимая тряпку с артистизмом дирижёра.

— Ну… да.

— Их тут, в рясах-то, сегодня штук пять прошло, — заметила она без тени сарказма. — Как приметы?

Подошёл Иван: — В очках, бородка…

— А-а-а! — лицо женщины озарилось. Это была Галина Ивановна. — Так он ж полчаса назад тут топтался! Да его какой-то иностранец уволок! Тот карту тычет, а ваш – сердобольный – пошёл показывать. Говорил: «На пять минут». Видать, запутал гостя столицы, а заодно и себя.

Наступила пауза, которую Пафнутий в своём незримом блокноте обозначил как «Момент истины №1: встречающий утерян, цель ушла в неизвестном направлении».

— Что же делать? — спросил Иван, с тоской глядя в сторону указателей на метро.

Галина Ивановна взвесила ситуацию как полководец.

— Таксисты сдерут три шкуры. В метро вас, простите, как сельдей в бочке, утрамбуют. Есть вариант…

Она подмигнула и кивнула на крепкого мужчину в форме с портфелем. — Василий Петрович. Начальник смены. Через десять минут на служебном «уазике» как раз мимо вашего «Дома причта» поедет. Он у нас очень булочки с повидлом уважает. Сейчас решим вопрос.

Пафнутий, наблюдавший за переговорами у цветочного киоска, где Галина Ивановна вручила Василию Петровичу кулек булочек с павидлом, зашёлся беззвучным смешком.

— Видишь, Анатолий? Ключевой элемент московской навигации обнаружен! Не Яндекс.Карты, а Булочная Связь! Это гениально!

Через пять минут батюшки, их чемоданы и невидимые ангелы уже мчались по Москве в кабине уазика. Василий Петрович вёл машину так, будто прокладывал путь сквозь вражеские заслоны, периодически бормоча: «Держитесь, отцы, проскочим!»

— Я в ступоре, — признался Анатолий. — Мы потеряли человека, который должен был нас встретить, а теперь нас везёт незнакомец благодаря хлебобулочному изделию! Где логика?!

— Это и есть высшая логика мегаполиса! — ликовал Пафнутий. — Прямая линия – для слабаков! Здесь всё решается по тайной сети знакомств! Уборщица знает начальника, начальник знает маршруты, булка – универсальная валюта доверия! Записывай: «Феномен булочной навигации»!

В этот момент в машине зазвонил телефон.

— Батюшки, простите меня! — в трубке задыхался отец Антон. — Шведа этого я, вроде, к гостинице привёл, а сам то заблудился! И телефон сел! Вы где?!

Отец Иван, глядя на мелькающие за окном огни, ответил с невозмутимым достоинством:

— Мы в служебном транспорте начальника смены Павелецкого вокзала. Подъезжай. Встречаемся у подъезда.

Когда уазик причалил к нужному дому, Василий Петрович от денег отмахнулся: «Галина Ивановна расплатилась – и хватит! Булка дороже!» — и растворился в московских сумерках.

На пороге стоял отец Антон с лицом человека, видевшего чудо.

— Как… Каким образом?..

— О, — отец Евгений сделал скромный жест рукой. — Помолились в часовне, спросили совета у местного… стратегического ресурса. Женщина по имени Галина Ивановна. Оказалось, она здесь всё знает.

Ангел Пафнутий, паря над сценой, с торжеством поставил в воздухе жирную невидимую галочку.

— Эксперимент удался! Пункт второй полевого исследования: «В условиях системного хаоса (вокзал) решение находится не через формальные системы (такси, справочная), а через активацию неформальных сетей. Катализатор: уважение и выпечка. Название явления: „Эффект булочного альянса“».

— И как это подать в Канцелярию? — вздохнул Анатолий. — «Роль сдобной продукции в духовной миссии»?

— Именно так! — просиял Пафнутий. — И добавить сноску: «Рекомендовано иметь при себе не менее одной булки с повидлом на случай непредвиденных потребностей». Они обожают практические рекомендации!

А далеко на Павелецком вокзале Галина Ивановна, протирая очередную стойку, получила от продавщицы из «Каравая» корзинку, булочек «за доброе дело». Она кивнула, удовлетворённо. Паутина неформальных связей дрогнула, передавая дальше слабый, тёплый, импульс добра. Всё было как обычно.

Глава 3. Дом причта, или Кто подлил святую воду в чайник?

У подъезда «Дома причта» на Таганке царила тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом города. Антон, всё ещё под впечатлением от логистического чуда с уазиком, лихорадочно копался в связке ключей. Отец Евгений с отцом Иваном терпеливо ждали, переводя дух.

На невидимом уровне ангел Пафнутий уже вовсю исследовал новую локацию. Он просунул голову сквозь кирпичную стену, осмотрел подъезд, вернулся и с важным видом доложил Анатолию:

— Обстановка: трёхэтажное здание послевоенной постройки. Запахи: старое дерево, воск, тушёная капуста из столовой на первом этаже и… о! Лёгкие нотки мышейной тоски в подвале. Идеальная среда для небольших коррективов!

— Пафнутий, — строго предупредил Анатолий. — Мы здесь в статусе наблюдателей. Никаких «коррективов»!

— Кто сказал «коррективы»? Я говорю — «создание благоприятной атмосферы»! — возразил Пафнутий и тут же принялся за дело.

Наконец, Антон нашёл нужный ключ. Дверь в подъезд с скрипом открылась, предъявив им тёмную лестничную клетку с одним тусклым окном на площадке.

— Лифта нет, — смущённо пояснил Антон. — Комнаты на третьем этаже. Но зато вид…

В этот момент на третьем этаже у кого-то громко заиграла балалайка. Весёлая, удалая играла «Светит месяц». И почти сразу же раздался истошный крик: «Опять эта балалайка завыла в семь вечера?! Я доклад дописываю!»

— Это отец Митрофан, — вздохнул Антон. — Он из Архангельска, пишет диссертацию по старообрядческим текстам. И отец Феофан, с Кубани. У них… творческие разногласия.

— Динамично, — заметил отец Евгений, подхватывая чемодан.

И тут Пафнутий, летевший впереди, увидел его. На второй лестничной площадке, прямо на пути у поднимающихся священников, лежал старый, скользкий от времени и грязи половичок. Идеальная ловушка для замызганного подошвами башмака или неустойчивого чемодана.

«Нельзя же гостям спотыкаться!» — подумал Пафнутий с внезапным приливом ангельской заботы. Он не стал убирать половик — это было бы слишком очевидно. Вместо этого он на секунду сконцентрировался и слегка подвернул его край вверх, сделав из скользкой опасности… небольшую, почти невидимую ступеньку. Прямо перед самым носом у отца Ивана.

Отец Иван, погружённый в мысли о медведе и шведском чае, автоматически высоко поднял ногу, переступил через неожиданный выступ, благополучно миновал опасное место и даже не заметил этого.

— Осторожно, ступенька, — машинально предупредил он идущего сзади Евгения.

Тот тоже перешагнул.

— Странно, — пробормотал Антон, сзади. — Я тут сто раз ходил, никакой ступеньки тут не было…

— Освящённое место, — не моргнув глазом, сказал отец Евгений. — Само неровности создает.

Пафнутий, довольный, сделал в воздухе пометку: «Корректировка №1: преобразование угрозы в элемент ландшафта. Успех».

Комната оказалась просторной, но спартанской. Две железные кровати, стол, шкаф и на стене внушительных размеров икона свт. Николая, от взгляда которой даже у ангелов на мгновение стало спокойнее на душе. На подоконнике мирно пылился пузатый электрический чайник видавший многих постояльцев.

— Вот, обустраивайтесь, — сказал Антон. — Душ в конце коридора. Кипяток тоже там, в титане. А я побегу, у меня вечерня через полчаса. Вот ваши ключи.

Оставшись одни, священники принялись распаковываться. Отец Иван с трепетом достал и положил на тумбочку Евангелие. Отец Евгений осмотрел чайник.

— Странный какой-то агрегат. Выглядит так, будто в нем кипятили воду еще до Крещения Руси. Проверим.

Он наполнил его водой из крана в коридоре и воткнул вилку в розетку. Чайник зашумел, как маленький реактивный двигатель.

Пафнутий же заинтересовался иконой. Он подлетел поближе, рассматривая лик.

— Интересная работа, — сообщил он Анатолию. — Чувствуется рука мастера. И лёгкий… очень лёгкий намёк на усталость. Наверное, от постоянного наблюдения за отцом Митрофаном и его балалайкой. Надо помочь.

— Пафнутий, нет…

— Пафнутий, да! — шепнул озорной ангел. — Я же не буду менять сам лик! Я просто… добавлю немного сияния. Чисто для поднятия настроения!

И он легонько, кончиком пера, коснулся нимба на иконе. Не меняя его, а лишь как бы напомнив золоту, как оно должно сиять. Нимб не засветился чудесным светом — это было бы слишком. Но в потёкшем закатном солнце, пробивавшемся в окно, сусальная позолота вдруг вспыхнула тёплым, живым, уютным блеском. Комната будто наполнилась таинственной радостью.

— Смотри-ка, — сказал отец Евгений, отрываясь от чемодана. — Как икону-то солнышко осветило. Прямо… словно Святитель улыбнулся.

— Уютно стало, — согласился Иван, и его лицо, уставшее от дороги, расправилось.

«Корректировка №2: усиление эстетического комфорта. Успех», — мысленно отметил Пафнутий.

В этот момент чайник с оглушительным щелчком выключился. Отец Евгений налил воду в две припасённые кружки, заварил свой травяной сбор и протянул одну Ивану.

— На, с дороги. Только сахара нет.

— Не беда, — Иван сделал глоток и замер. Выражение его лица сменилось с умиротворённого на крайне удивлённое. — О. Евгений… а у тебя вода… сладкая?

— Сладкая? — отец Евгений прихлебнул из своей кружки. Его брови поползли вверх. — И правда. Как будто мёдом подслащённая. Но мы же ничего не клали!

Они переглянулись. Взгляды их медленно поползли к иконе, сияющей в лучах заката, а затем — к чайнику.

В соседней комнате как раз закончила играть балалайка. Воцарилась тишина.

— Святое место, — наконец, с невозмутимым видом повторил отец Евгений, делая ещё один глоток. — И вода особенная. Может, из источника какого?

Пафнутий, тем временем, ликовал. Он-то знал, что произошло. Пока отец Евгений носил воду, Пафнутий на секунду заглянул в титан в конце коридора. И увидел там жестяную банку с надписью «Святая вода. Храм Архангела Михаила. Не пить.» Рядом стояла кружка. Пафнутий, движимый чистейшим исследовательским интересом, капнул из кружки ровно три капли в чайник. Чисто для эксперимента: как повлияет святая вода на монастырский сбор?

— Эксперимент «Водно-духовный синтез»! — шептал он Анатолию, пока тот сокрушённо качал головой. — Результат положительный! Вкусовые качества улучшены, атмосфера комнаты способствует умиротворению! Никакого чуда, просто… удачное смешение!

Вечером, когда отец Митрофан в соседней комнате снова взялся за балалайку, а отец Феофан начал стучать по стене тапком, отец Евгений и отец Иван просто сидели за столом, пили странно сладкий чай и улыбались. Им было тепло, спокойно и чуть-чуть весело от сознания, что они попали в какое-то очень странное, но бесконечно доброе место.

А Пафнутий, устроившись на карнизе над окном, вёл свои записи:

«День первый, Москва. Точка базирования: Дом причта. Установлено: пространство обладает повышенной духовной проводимостью. Незначительные вмешательства приводят к непропорционально высокому росту субъективного благополучия подопечных. Гипотеза: в местах скопления молитвенной энергии даже малая ангельская «подсказка» работает как усилитель. Завтра – конференция. Поле для исследований расширяется. Буду наблюдать. И, возможно, слегка… корректировать атмосферу».

Он взглянул на золотое перо, которое вдруг выскочило из его крыла и зависло в воздухе, словно вопрошая: «Что дальше?»

Пафнутий ухмыльнулся.

— Дальше, брат Анатолий, самое интересное. Большой зал, большое количество серьёзных священников… Идеальный полигон для изучения скуки и методов её изгнания. Спорим, у меня получится?

Глава 4. Пломбир для всех подряд

Утро в Доме причта началось с того, что отец Феофан из Кубани, кажется, решил пробить стену своим тапочком, выражая протест против балалайки отца Митрофана. Отец Евгений и отец Иван, уже наученные опытом, бодро собрались и отправились на первую лекцию.

Конференция в огромном зале оказалась... очень важной. И очень-очень сонной. Даже ангел Анатолий начал незаметно покачиваться, борясь с дремотой. Пафнутий же не дремал. Он летал под потолком и волновался. Он видел, как умные лица застывают в масках вежливого внимания, а глаза тускнеют от скуки.

«Нельзя так, — шептал он себе. — Не по-нашему это. Не по-волжски».

Он не стал устраивать чудес. Он начал с малого. Пока говорили о высоком, Пафнутий принялся за свет. Он мягко направлял солнечные зайчики так, чтобы один приласкал морщинку усталости на лбу важного архимандрита, а другой — упал на руки молодого священника, который скучал по дому. И тот, почувствовав внезапное тепло, оторвался от мыслей о семье и посмотрел на докладчика с искренним интересом.

Потом его внимание привлекла буфетчица Мария Степановна, которая с видом мученицы расставляла стаканы. Пафнутий подлетел к ней, заглянул в глаза и просто помог ей подумать, как это важно — что именно её стаканы сейчас спасут всех от жажды. И Мария Степановна вдруг выпрямилась, поправила платочек и поставила следующий стакан с таким достоинством, будто совершала самое важное дело в мире.

И что-то в зале дрогнуло. Суровый архимандрит смягчился и кивнул соседу. А Мария Степановна в перерыве принесла главному докладчику не воду, а свой домашний компот «для голоса» и несколько баранок на блюдце. Лёд официальности треснул с тихим, добрым хрустом.

После лекции, вырвавшись на улицу, отец Евгений вздохнул:

— Что-то скучно как-то. Вот бы мороженого, как в детстве.

— В январе? Ты с ума сошёл! — засмеялся Иван, но в его глазах мелькнула та же детская тоска.

Пафнутий услышал. Идея ударила его, как луч январского солнца. Он рванул вперёд, просканировав переулки. И нашёл! В скверике за углом дома, несмотря на зиму, работал ларёк «Пломбир». Продавщица, девушка с покрасневшим носом, смотрела на пустую площадь без надежды.

«Нет покупателей? Сейчас будут!» — мысленно воскликнул Пафнутий.

Он не материализовал мороженое, а сделал кое-что лучше. Собрав все запахи ванили в округе и направив их прямым потоком к нашим батюшкам, Пафнутий поймал луч солнца и бросил его прямо на вывеску ларька, так что та засияла, как Рождественская елка в праздник.

— Ой, — остановился отец Евгений, будто споткнувшись о невидимую стену . — отец Иван, ты чувствуешь?

— Ваниль? — удивлённо втянул нос отец Иван. — Но откуда…

Их взгляды упали на сияющий в лучах ларёк. Они переглянулись, как мальчишки, затевающие шалость.

— А что? Врачи говорят нельзя, но… если очень хочется, то можно? — предложил Евгений.

— Во славу русской зимы! — с пафосом согласился Иван.

Они купили по порции. Продавщица оживилась, улыбнулась их смешной, счастливой решимости. И вот наши батюшки уже стоят на морозе, смеются и едят мороженое.

В этот момент мимо шла очень суровая женщина с огромной сумкой. Она бросила на них осуждающий взгляд и… Пафнутий не удержался. Он аккуратно подставил ей под ногу крошечную, невидимую льдинку. Женщина поскользнулась, сделав забавный пируэт, и её взгляд встретился с взглядом отца Ивана. Тот, с мороженым в руке, не смог сдержать улыбку — не насмешливую, а добрую, понимающую.

И случилось чудо. Суровое лицо женщины дрогнуло. Она сначала нахмурилась ещё сильнее, а потом… фыркнула. Коротко, сдавленно, но это был самый настоящий смешок. Женщина покачала головой, будто говоря «ну и чудаки», и пошла дальше. Но через десять шагов свернула к ларьку.

— Одно эскимо, пожалуйста. Что поделать, настроение вот.

И пошло-поехало. Увидев, что покупают, к ларьку потянулись туристы. Потом мама с ребёнком. Потом курьер. Хмурая девушка за прилавком расцвела, торопливо доставая стаканчики.

Пафнутий, окрылённый успехом, уже не мог остановиться. Он «чинил» Москву, делая её добрее. Он направил ветерок, чтобы сорвать с зазнавшегося юноши модную шапку и погнать её прямо к ногам маленькой девочки. Та, смеясь, догнала растерянного парня, и тот, вместо злости, невольно улыбнулся. Пафнутий заставил старый забор весело скрипнуть, когда мимо него шёл брюзгливый старичок с палкой. Тот остановился, постучал по дереву, крякнул: «Крепкое, держится!» — и пошёл дальше с чувством какой-то необъяснимой уверенности в завтрашнем дне.

Вечером, вернувшись, отец Евгений и отец Иван были усталыми, но какими-то светлыми.

— Странный день, — сказал Иван, заваривая чай (который, конечно, снова был сладким). — Как будто весь город сегодня решил быть добрее.

— Это не город, — улыбнулся Евгений. — Это мы Пафнутия привезли сюда, а уж он сделал эту прививку радости... и мороженого в январе.

А на карнизе довольный ангел смотрел на них. Никаких отчётов. Только тёплое чувство в груди, похожее на тот самый пломбир — сладкое, холодное и от этого ещё более радостное. Он подмигнул Анатолию, который, скрестив руки, пытался сохранить строгость, но у него тоже глаза смеялись.

Внизу, в своей комнате, отец Митрофан взял балалайку, но вместо «Камаринской» тихо заиграл колыбельную. Из-за стены не раздалось привычного стука тапком. Только тишина. И, возможно, довольное посапывание отца Феофана, который наконец-то смирился с музыкой.

Пафнутий вздохнул. Было хорошо. Просто, тихо и очень-очень по-доброму. Именно так, как он любил больше всего.

Глава 5. Очередь к Матронушке

Идея пришла отцу Ивану на третий день, за завтраком в общей трапезной Дома причта.

— Евгений, а не съездить ли нам к Матронушке? Сегодня лекции только до обеда. Пока мы в Москве, грех не приложиться.

Отец Евгений, отодвигая тарелку с овсяной кашей, кивнул. Мысль была благая.

О том, что такое очередь к мощам блаженной Матроны в Покровском монастыре, они, конечно, слышали. Но одно дело — слышать, другое — увидеть своими глазами, выйдя из метро «Марксистская» и свернув на Таганскую улицу они направились к монастырю.

Даже стоя на некотором отдалении от входа, они поняли масштаб. Люди. Море людей. Оно начиналось у самых ворот, змейкой уходило вглубь монастырского двора, огибало храм и терялось где-то за дальним углом, в морозной дымке. Лица были разные: сосредоточенные, усталые, просветлённые, полные надежды. Стояли семьями, поодиночке, с детьми на руках. Январский воздух колол щёки, но люди терпеливо переминались с ноги на ногу.

— Ну, — отец Иван взглянул на Евгения. — Как думаешь, часов на пять?

— Если повезёт, — вздохнул отец Евгений. — Но раз приехали…

Ангелы, невидимо сопровождавшие их, тоже впечатлились. Анатолий смотрел на эту живую, дышащую реку людских судеб с суровым уважением.

— Вот это сила духа. Настоящее стояние.

— И почёт для Матронушки, — согласился Пафнутий, но его ангельское сердце сжалось от жалости. — Но знаешь, Анатолий, они все такие усталые. А мороз крепчает. Интересно, можно ли сделать это стояние… ну, не легче, а хоть чуточку светлее?

И тут он заметил её. Пожилую женщину в простом тёмном платке и валенках, которая с вёдром и тряпкой ловко пробиралась вдоль очереди, протирая перила и подоконники. Она работала быстро, молча, но её взгляд был необычайно тёплым. Она смотрела на людей не как на препятствие, а с тихим, материнским участием. Это была Алевтина Михайловна, трудившаяся при монастыре добровольцем уже двадцать лет. Она знала здесь каждую ступеньку и каждого сторожа.

— О! — воскликнул Пафнутий, и у него зачесалось крыло — верный знак, что идея близко. — Видишь? Это наш шанс! Пу-пу-пу!

Прежде чем Анатолий успел его остановить, Пафнутий метнулся к Алевтине Михайловне. Он не стал являться ей. Он просто, пролетая мимо, очень аккуратно… подцепил край её платка. Не сорвал, а лишь слегка потянул, так что платок съехал набок. Алевтина Михайловна автоматически поправила его и, подняв голову, взгляд её упал прямо на двух священников, которые стояли в нерешительности в начале очереди. На их подрясники и немного растерянные лица.

Что-то дрогнуло в её сердце. «Батюшки, наверное, приезжие, — подумала она. — Им ещё на конференцию свою, а они тут заледенеют».

Она отставила ведро и решительно направилась к ним.

— Батюшки, вы ко святым мощам?

— Да, матушка, — ответил отец Евгений.

— И надолго к нам в Москву?

— Конференция, ещё дня три-четыре.

Алевтина Михайловна покачала головой.

— Так вы ж в очереди до вечера простоите, а силы вам завтра на учёбу нужны. Пойдёмте со мной. Для священников, особенно приезжих, у нас правило есть. Негоже, чтобы вы на морозе пропадали.

И, не слушая смущённых возражений («Люди же стоят, как же мы…»), она взяла отца Ивана за локоть и повела их вдоль длинной-длинной очереди, к самому её началу, к церковным дверям. Люди в очереди смотрели на них. Но не с осуждением. Кто-то кивнул с пониманием: «Ну, батюшки, им, наверное, можно». Кто-то просто отвел глаза, продолжая свой внутренний разговор.

Пафнутий, летевший следом, ликовал. Но его радость была недолгой. Он видел, как в глазах некоторых, особенно уставших, на секунду мелькнула тень: «Вот, им-то легко». И эта тень уколола ангела в самое сердце.

«Нельзя, чтобы из-за нашего доброго дела кому-то стало горько, — решил он, яростно потирая зудящее крыло. — Пу-пу-пу! Надо уравнять радость!»

И пока священники скрылись в храме, Пафнутий принялся за работу. Он стал летать вдоль очереди, как пчела, разносящая не мёд, а маленькие искорки тепла.

Он увидел молодую маму с младенцем на руках, которая пыталась укрыть его от ветра. Пафнутий подлетел, отчаянно почесал крыло, и… аккуратно направил луч солнца так, чтобы он упал прямо на ножки малыша, грея их сквозь одеяло. Мама не поняла, откуда взялось это тепло, но облегчённо вздохнула и прижала ребёнка к себе, улыбнувшись.

Дальше в очереди стоял суровый мужчина лет пятидесяти, весь сжатый в комок своих проблем. Пафнутий, пролетая, легонько задел невидимым пером висящую на ветке рябины гроздь замороженных ягод. Одна ягодка отломилась и упала мужчине прямо на шапку с тихим «тук». Тот вздрогнул, снял шапку, увидел алую бусинку на чёрной ткани и… рассмеялся. Коротко, удивлённо. Словно сама зима над ним подшутила. Напряжение с его лица спало. Он поймал взгляд соседки, и та, увидев ягоду, тоже улыбнулась: «Это вам Матронушка знак подаёт!»

А потом Пафнутий устроил настоящее представление для детей, которые начинали скучать и капризничать. Он так подул на воробья, сидевшего на чугунной ограде, что тот с громким чириканьем взмыл вверх и уселся на плечо каменного ангела на фасаде храма. Дети заворожённо наблюдали, как птичка, словно живой орнамент, украсила статую, а потом, взъерошив перья, важно оглядела толпу. Скуку как рукой сняло. Даже взрослые стали показывать на неё пальцами, улыбаясь.

Анатолий, наблюдавший за этими проказами, сначала хмурился, но потом не выдержал и подключился. Не умея шалить, как Пафнутий, он просто… усилил чувство общности. Он сделал так, что стоящие рядом люди вдруг замечали друг друга. Женщина поделилась тёплым чаем из термоса с соседкой, у которой дрожали руки от холода. Мужчина помог держать тяжёлую сумку пожилой паре. Шёпотом завязались разговоры: откуда приехали, за кого молиться, как доехали. Очередь перестала быть скоплением одиноких страждущих. Она стала… общиной. Люди начали улыбаться, помогать, поддерживать. Надежда, которую каждый нёс в себе, перестала быть личным достоянием. Ей стали делиться. От этого она не уменьшалась, а только росла.

Выйдя из храма после поклонения мощам, отец Евгений и отец Иван были полны благоговейного трепета. И каково же было их удивление, когда они вышли на паперть и увидели не унылую, замёрзшую толпу, а… что-то совсем иное. Люди тихо беседовали, кто-то смеялся, дети показывали друг на друга воробья на ангеле, а старичок что-то с жаром рассказывал молодой паре, и те слушали, кивая. Над всем этим витал незримый, но ощутимый дух терпения и какой-то светлой, тёплой поддержки.

— Что-то здесь изменилось, — тихо сказал отец Иван.

— Не здесь, — поправил его отец Евгений, и его глаза блеснули. — Это в людях. Смотри, они как будто… подобрели все разом. Стояли каждый в своём горе, а теперь — вместе.

Они спускались по ступеням, и их остановила та самая молодая мама.

— Батюшки, благословите, — попросила она. — Я за вас тоже там, у матушки Матронушки, помолилась. За ваше служение. Помоги Вам Господи!

За ней подошла пожилая пара: «Спасибо, что вы есть». Потом мужчина с рябиновой ягодой в руке — он так и нёс её, как реликвию, и протянул отцу Евгению: «Возьмите, батюшка, на память о хорошем дне». Все хотели сказать им что-то доброе, просто так, от избытка чувств, который переполнял их сердца.

Ангелы наблюдали за этим, паря под самым куполом храма.

— Вот видишь, — прошептал Пафнутий, потирая зачесавшееся крыло, но на сей раз от счастья. — Ничего особенного я не делал. Просто… помог тому, что уже было в них, выйти наружу. Немного солнца, одна ягодка, глупый воробей… и вот оно.

— Это не «ничего», — неожиданно строго сказал Анатолий, но в его голосе звучали тёплые нотки. — Это самое главное. Ты напомнил им, что они не одни. Ни в очереди, ни в беде. Это и есть самая большая помощь.

По дороге обратно в метро, греясь в вагоне, отец Иван спросил:

— А ты взял ту ягодку?

— Взял, — отец Евгений достал из кармана рясы алую, чуть сморщенную рябинку. — Пусть напоминает.

— О чём?

— О том, что надежда, она как эта ягодка. Кажется, маленькая и замёрзшая. А упадёт тебе на голову в нужный момент — и весь мир становится светлее.

Вечером в Доме причта, они пили чай делились впечатлениями с отцом Митрофаном, который как раз настраивал балалайку. Тот выслушал и, подумав, наиграл тихую, проникновенную мелодию — не плясовую, а ту, что навевает светлую грусть и надежду. Из-за стены и на этот раз не раздалось ни стука, ни ворчания.

А на подоконнике их комнаты, невидимый для всех, сидели Пафнутий и Анатолий. Они смотрели на морозные звёзды за окном и были счастливы. Не потому что «помогли», а потому что увидели, как много в людях тепла, которое нужно лишь чуть-чуть разбудить. Одно «пу-пу-пу», и целая очередь начинает светиться изнутри. Какая прекрасная, простая и удивительная штука.

Глава 6. Закрытие, или Мёд для ангельских крыльев

Утро в Доме причта началось с тишины. Необычной, звенящей тишины. Отец Евгений и отец Иван, уже готовые к финальному дню конференции, переглянулись в коридоре.

— Никакой «Камаринской»? — удивлённо пробормотал Иван.—

И никакого стука тапком в ответ, — добавил Евгений. — Неужто помирились?

Внезапно из комнаты отца Митрофана донёсся приглушённый, но раскатистый звук, больше похожий на… удушливый хохот, перемешанный с чавканьем. Любопытство победило. Осторожно приоткрыв дверь, они увидели картину, достойную самого весёлого комикса.

Посреди комнаты, в большом жестяном тазу для замачивания белья, сидел отец Феофан. Он был мокрый с головы до пят. Но не просто мокрый — липкий. По его лысине и новенькой рясе стекали янтарные потёки. Рядом, с невинным видом вылизывая лапу, восседал пушистый кот Маркиз, любимец Митрофана. А сам отец Митрофан стоял, прислонившись к двери, и давился от смеха, время от времени вытирая слёзы и указывая пальцем на сидящего в тазу.

— Ты… ты… с мордочкой-то! — всхлипывал Митрофан. — И чавкаешь! Ха-ха-ха!

— Да он… да я… да это же кот подстроил! — бубнил Феофан, пытаясь выбраться и снова поскальзываясь на липком дне. — Я всего лишь… заглянул! А он с ложкой мёда…

— Заглянул с полной ложкой в мою комнату? К моей балалайке? —Митрофан снова зашёлся. — Ох, не могу… Судьба тебя, Феофан, наказала сладеньким! Сама судьба!

Оказалось, отец Феофан вынашивал коварный план мести. Решив подложить «свинью» (в виде густого мёда) на гриф балалайки, он не учёл бдительности кота Маркиза. Тот, защищая хозяйское добро, в прыжке задел ложку, и основная порция мёда угодила прямиком в открытый от удивления рот заговорщика, а остальное украсило его самого. В попытке отпрянуть Феофан поскользнулся и плюхнулся в таз с водой.

И вот что было удивительно: глядя на хохочащего Митрофан, на собственное жалкое и сладкое положение, Феофан сначала покраснел от злости, потом хмыкнул, потом фыркнул и, наконец, разразился таким же искренним, громовым смехом. Они смеялись вместе — над абсурдом, над глупостью противостояния, над тем, что взрослые мужчины устроили такую дурацкую войну из-за балалайки.

— Ладно, архангельский, — отдышавшись, сказал Феофан, принимая протянутую Митрофаном руку. — Вытаскивай меня. И… играй уж на здоровье. Только, будь человек, не с трёх часов ночи.

— Договорились, кубанский, — кивнул Митрофан, вытягивая его. — А сейчас иди мойся. От тебя пахнет, как от пчелиного улья.

Этой удивительной картиной — двух хохотавших монахов, одного в тазу, другого в мёде — и проводили отцы Евгений и Иван, отправляясь на торжественное закрытие. На душе было как-то светло и весело.

Само закрытие проходило в огромном зале с позолоченными сводами. Отцы Евгений и Иван, пристроившись на галёрке, слушали важные речи. Воздух был пропитан значимостью момента.

А под самым потолком, в пространстве, невидимом для человеческого глаза, собрались ангелы-хранители многих участников. Это было сияющее, строгое собрание. Крылья всех мыслимых оттенков, бесшумные разговоры о высоких материях. Царила атмосфера безупречной, но холодноватой вежливости.

Когда Пафнутий и Анатолий влетели под своды, они на мгновение замерли. Их крылья — Пафнутия чуть растрёпанные от вечного любопытства (и одно сейчас отчаянно чесалось), Анатолия — подтянутые, как у часового, — выглядели здесь скромно.

— О, а вот и гости из… провинции, — прозвучал мелодичный голос. К ним подлетел ангел с перламутровыми крыльями, уложенными с безупречной точностью. — Слыхали о ваших… оригинальных методах. Мыльные пузыри, да?

Вокруг собрались другие. Взгляды были вежливыми, но полными снисходительного любопытства.

Анатолий выпрямился, готовый дать сухой, достойный ответ. Но Пафнутий, не в силах терпеть зуд, яростно почесал крыло, и с кончика выпало одно маленькое, пушистое золотистое перо. Оно, покружившись, полетело вниз, к тому самому перламутровому ангелу.

— Ой, простите! — воскликнул Пафнутий без тени смущения. — Это... Просто чешется... А насчёт методов… Да вы знаете, что сегодня утром в нашем доме двое монахов, которые всю неделю ругались, помирились?

— Силою молитвы? — спросил ангел с крыльями похожими на лебединые.

— Силою кота и ложки мёда! — радостно выпалил Пафнутий. — Один хотел намазать мёдом другому балалайку, а кот всё испортил, и мёд полетел тому прямо в рот! А потом он сел в таз! И они оба так смеялись! Пу-пу-пу!

Он произнёс свою присказку с такой искренней, озорной радостью, что несколько ангелов невольно улыбнулись. Картина была слишком живой и нелепой.

— И… это полезно для духовного роста? — скептически спросил перламутровый, но в его глазах уже мелькнул интерес.

— А как же! — Пафнутий оживился, забыв про зуд. — Они неделю друг на друга дулись, а теперь вместе чай пьют! Иногда, чтобы распахнуть окно для благодати, нужна не торжественная молитва, а просто… хороший, дружный хохот! Или ягодка, упавшая на шапку в очереди! Или мороженое в январе!

Он заговорил, и слова полились рекой — простые, тёплые, полные жизни. Он рассказывал про очередь к Матроне, про медведя в поезде, про то, как солнышко помогло согреть ребёнка. Он не говорил о протоколах. Он говорил о маленьких чудесах обычного дня.

И что-то стало происходить с собравшимися ангелами. Их безупречные позы расслабились. Холодок в глазах растаял, сменившись любопытством, а потом и теплом. Они обступили Пафнутия, задавая вопросы, делясь своими историями, но уже без высокомерия, а с интересом коллег.

— А если в моём городе все очень серьёзные? — спросил молодой ангел из одного северного города.

— Найди самого серьёзного и мысленно представь его… ну, в тазу с мёдом! — посоветовал Пафнутий. — Или подари ему первую подснежную сосульку! Серьёзность — она как лёд, а радость — как солнце!

Под потолком зала, где внизу звучали торжественные слова, теперь тихо гудело от смеха и оживлённых разговоров. Пафнутий, этот нескладный ангел с чешущимся крылом, устроил здесь самую настоящую «прививку» — не против чего-то, а за. За радость. За простоту. За право на добрую, немного наивную улыбку даже в самом важном деле.

Когда собрание стало расходиться, ангелы прощались с Пафнутием не кивками, а тёплыми прикосновениями крыльев.

— Приезжай к нам в Тулу! Научишь пряники веселее раскладывать!

— А к нам в Питер — фонарикам подмигивать!

Его прозвали "Ангел Пупупу!"

Они улетали, унося в своих сердцах искорку пафнутьевского «пу-пу-пу». Частицу уверенности, что даже под самым строгим небом есть место для кота с ложкой мёда и для смеха, который мирит.

Отцы Евгений и Иван выходили из зала, наполненные важностью услышанного. Они шли по вечерней Москве и обсуждали итоги.

— Интересно, помирились ли окончательно наши забавные соседи? — спросил Иван.

— Думаю, да, — улыбнулся Евгений. — Такое не забывается. Иногда чтобы стать ближе, нужно всего лишь… сесть в один таз. Фигурально, конечно.

А над ними, высоко в холодном московском небе, летел Пафнутий. Крыло его больше не чесалось. Он был счастлив и немного устал. Он посмотрел на Анатолия, который летел рядом с обычной строгой осанкой, но сегодня в его глазах светилось глубокое, молчаливое одобрение.

Они повезут домой, в Волжский, не дипломы и не новые знания. Они повезут нечто большее- тихую уверенность в том, что доброта — самая сильная и самая заразительная сила на свете. И что её семена, разлетевшись сегодня из-под сводов одного зала, обязательно прорастут. Где-то кошка опрокинет банку с вареньем. Где-то ягодка упадёт на шапку. Где-то два взрослых человека вдруг рассмеются над собственной глупостью. И мир станет чуточку теплее.

Глава 7. Лавра, бесы и электричка с тёркой

Конференция закончилась, чемоданы почти собраны, но душа просила чего-то большего, прежде чем поворачивать к дому. Отец Иван высказал мысль вслух:

— Евгений, а не съездить ли нам в Лавру? Сердце требует. Перед дорогой.

Отец Евгений, проверявший билеты, только кивнул. Сам думал о том же.

Путь из Москвы в Сергиев Посад на электричке прошел обыденно, батюшки всю дорогу спали, а ангелы Пафнутий и Анатолий пристроились рядом. Пафнутий, сидя на верхней багажной полке, оживлённо болтал ногами и потирал своё вечно чешущееся крыло.

— Чувствуешь, Анатолий? Воздух меняется. Тяжелеет.

Они не ошиблись. По мере приближения к Сергиеву Посаду на незримом, духовном плане начиналось нечто невообразимое. Пространство вокруг Лавры копошилось, шипело и толкалось бесами. Это были классические чудовища, что-то мелкое и противное: комки чёрного дыма, склизкие гуманоиды с гримасами тоски и злобы. Они вились тучами, как мошки над болотом, пытаясь прорваться сквозь незримый духовный частокол.

— Ничего себе курорт, — пробормотал Пафнутий.

— Не курорт, а рубеж, — строго поправил Анатолий. — И наша задача — провести наших через этот рубеж.

Когда священники вышли на площадь и увидели золотые купола, на них накатила странная, беспричинная усталость. Захотелось отложить посещение. Первая тонкая атака. Пафнутий почувствовал это сразу. Пробиться вперёд сквозь бесовскую толкотню казалось невозможным.

И тут, сквозь рой, как серебряные торпеды, прорезались двое лаврских ангелов. Их крылья были стального цвета, с матовым блеском закалённой брони. Лица — спокойные, сосредоточенные. Один, с шрамом через всё крыло, сделал резкий жест: «Ко мне!»

Они прижались к лаврским стражам. Те двигались с невероятной, неуклонной силой, словно ледоколы. От их присутствия бесы отскакивали с шипением. «Держитесь ближе. Думайте о свете. О силе этого места», — коротко бросил ангел со шрамом.

Пробираться было тяжело. Липкая тьма нашептывала гадости. Пафнутий, чтобы не поддаться, бубнил себе под нос: «Пу-пу-пу… рябиновая ягодка… кот с мёдом…» Он вспоминал самые простые и светлые моменты. И это помогало!

Наконец, они пересекли незримый рубеж. Шум и давление стихли. Они были внутри. На территории Лавры царила чистая и мощная тишина, пронизанная молитвой столетий. Лаврские ангелы кивнули и растворились.

Отцы Евгений и Иван, войдя в ворота монастыря, вздохнули с облегчением. Тягостное чувство ушло. Они отправились поклониться мощам преподобного Сергия.

А Пафнутий, оставшись с Анатолием, смотрел на кишащую тьму снаружи.

— Они же каждый день это держат. Каждый час.

— Это их служба. Не праздничные пузыри, а броня и меч. Постоянно.

И тут Пафнутия осенила идея.

— А что, если им помочь? Не сражаться. А… поднять им настроение? Чтобы броня светилась изнутри!

— Ты с ума сошёл?! — зашипел Анатолий. — Тут не до твоих «пу-пу-пу»!

— А по-моему, именно до! — Пафнутий уже чесал крыло с лихорадочной скоростью. — Напомнить им, за что они держат оборону! Не только за высокие идеалы! А за сам уклад! За чистоту веры! За запах монастырского хлеба! За улыбку ребёнка! Они же главный оплот православия на Руси!

Он помчался туда, в самый центр Лавры. Нашёл монаха в пекарне. Пафнутий замер рядом и всем существом порадовался хлебу, который там выпекали, его теплу. И послал этот импульс радости к ближайшему ангелу на стене.

Ангел вдруг чуть дрогнул. Краешек его губ дрогнул в подобии улыбки. Его стальные крылья на миг блестнули мягким медным светом.

Воодушевлённый, Пафнутий носился по Лавре, собирая и рассылая импульсы: радость от старушки, завязывающей платочек, восхищение мастерством звонаря, детский восторг от голубей. Он собирал эти крупицы простого, человеческого счастья и запускал их к суровым стражам.

Незримая оборона Лавры не ослабла. Она засветилась изнутри. Суровая сталь наполнилась тёплым, живым золотым отблеском. Бесы снаружи забеспокоились. Эта обновленная, тёплая твердыня обжигала их еще сильнее.

Возвращаясь к Анатолию, Пафнутий был счастлив, несмотря на сильнейшую усталость.

— Ну? — спросил Анатолий, но в его голосе уже не было гнева.

— Они улыбались, — просто сказал Пафнутий. — Я видел. Они вспомнили.

— Вспомнили что?

— За что воюют.

И все ангелы Лавры хором грянули

-Христо́с воскре́се из ме́ртвых, сме́ртию смерть попра́в, и су́щим во гробе́х живо́т дарова́в!!!

Яркая вспышка света , зародившаяся у самых стен древнего монастыря, полыхнула разом во все стороны, сметая нечисть волной радости отглавном событии в истории Мира! О том, что Христос воскрес!

В этот день , бесовская рать была отброшена на многие километры от стен обители!

Обратный путь в Москву был задумчивым. Священники молчали, переваривая впечатления. Ангелы отдыхали. Тишину нарушил звонкий голос:

— Уважаемые пассажиры! Чудо-тёрка «Дракон»! Режет, трёт, шинкует!

В вагон вошла бойкая женщина. Отец Иван открыл глаза. Что-то в этом нахальном жизнелюбии продавщицы привлекло его.

— Интересное изделие, — пробормотал он, начиная рыться в кармане.

— Иван, — тихо предупредил отец Евгений. — У тебя дома жена есть и картошку она чистит...

— Но… принцип-то какой! Универсальность!

А продавщица уже пошла дальше, её сменил мужичок с носками «с карбоновой нитью». Отец Иван задумчиво посмотрел на свои полусапожки.

— Иван, — снова, чуть строже, произнёс Евгений. — У тебя в шкафу двадцать пар носков. Тётушки приходские связали.

— Но это же с карбоном… Технологии…

Пафнутий, разбуженный суетой, увидел замешательство отца Ивана. Ему стало жалко батюшку, который хотел купить немного «простого счастья».

«Надо помочь. Пу-пу-пу!»

Пафнутий подлетел к сумке с носками и легонько подёргал одну пару. Та выскользнула и упала на пол перед Иваном. Тот поднял её и сморщился: «карбон» оказался дешёвой синтетикой, а один носок — с дыркой.

— Э-э… нет, уж лучше от тетушек, — с разочарованием пробормотал Иван.

Следующая была женщина с «волшебными» мочалками. Пафнутий усилил запах от связки. Запах оказался настолько химическим, что отец Иван сморщил нос и отодвинулся.

Апофеозом стал продавец «последних китайских телефонов». Когда тот демонстрировал камеру, Пафнутий немного качнул вагон. Продавец пошатнулся, а телефон выскользнул. Падая, с него слетела криво приклеенная наклейка «64 Гб», обнажив потёртую надпись «8 Гб».

— Ой, — с невинным видом сказал отец Евгений. — Технологии, брат, они такие… хрупкие.

Отец Иван вздохнул, сдался и сунул кошелёк обратно.

— Ладно, не куплю. Просто… так ярко они всё предлагают.

— Жизнь лучше становится от того, что ты в Лавре сегодня был, а не от пластикового дракона для картошки, — философски сказал отец Евгений. — Хотя дракон, конечно, забавный.

Пафнутий, довольный, устроился на месте. Крыло чесалось уже по привычке. Он посмотрел на Анатолия, в чьих глазах читалось молчаливое одобрение.

— Видишь? — прошептал Пафнутий. — Иногда помощь — это не дать человеку упасть, а просто… незаметно убрать камешек с его пути, когда он уже занес ногу, чтобы споткнуться. Особенно если этот камешек — носок с дыркой.

Вагон снова погрузился в дрему. Отец Иван смотрел в окно на огни и улыбался. Не купить лишнюю ерунду оказалось почти так же приятно, как и купить ее. На душе было спокойно. А отец Евгений просто сидел и жевал очередной бутерброд из своих бесконечных запасов. Они оба ощущали радость от того, что завтра — домой.

Глава 8. Свидание с прошлым

Последний день перед отъездом выдался пасмурным и на удивление свободным. Все обязательные дела были сделаны, и отцы Евгений и Иван решили, наконец, просто погулять. Отец Иван хотел в Третьяковку, но Евгений вдруг сказал:

— Знаешь, давай-ка в Замоскворечье. Мне там… кое-что хочется увидеть...

Глаза его смотрели куда-то поверх крыш, и Иван, почуяв в тоне необычную нотку ностальгии по студенческой юности, просто кивнул.

Они брели по переулкам, и отец Евгений, обычно приверженец импровизации, на этот раз вёл их уверенно, будто читал невидимую карту. Он остановился у неприметного старого дома с облупленными колоннами.

— Здесь, — сказал он вспоминая, — был корпус нашего института. Я учился тут на режиссёра ...Мы ставили отрывки из разных пьесс. Я я ставил сцену из "Тот самый Мюнгхаузен". Нам казалось, что мы гениальны...

Он помолчал, глядя на заколоченные окна подвала.

— Потом всё как-то… перегорело.

Они пошли дальше, и Евгений замедлил шаг у входа в маленький сквер.

— А здесь мы с Ксюшей… с одной однокурсницей… пили кофе из термоса. В январе, как сейчас. Она говорила, что у меня глаза горят неправильным огнём. Оказалась права.

Иван молчал, понимая, что стал свидетелем редкого путешествия — не в пространстве, а во времени своего друга.

Заблудиться в таких обстоятельствах было проще простого. Следя за тенями прошлого, отец Евгений перестал следить за настоящим. И когда они решили «выбраться к метро», оказалось, что выбрались-то они к станции «Новокузнецкая», но не к той, что нужно.

— Садимся на первый попавшийся поезд, — уже машинально сказал Евгений, словно всё ещё был тем студентом, спешащим на вечерний спектакль. — Всё равно вывезет куда-нибудь.

Поезд встал в тоннеле. Потом были долгие переходы, «Павелецкая» , «Добрынинская»… Круг замкнулся в прямом и переносном смысле. Отец Иван с тоской смотрел на время. Отец Евгений же, казалось, погрузился ещё глубже в себя, будто метро стало машиной времени, а не транспортом.

— Евгений, — осторожно сказал отец Иван. — Мы… мы можем опоздать.

— Да? — Евгений взглянул на него, и в его глазах была растерянность не потерявшегося туриста, а человека, который вдруг понял, что не может найти выход из собственных воспоминаний. — Прости. Я, кажется, завёл нас в тупик.

Они выбрались на улицу в абсолютно незнакомом районе. Высотки, поток машин. Ничего родного. Даже телефон отца Ивана, показывавший их где-то на краю карты, лишь подчеркивал полную потерянность.

И тут отец Евгений сделал неожиданное. Он обернулся к безликой стеклянной высотке, потом медленно провёл рукой по лицу, смахнув невидимую усталость. И… улыбнулся. Сначала неуверенно, потом всё шире.

— Знаешь, брат, — сказал он. — двадцать лет назад я бы тут снял сцену. Герой в центре чужого, холодного мегаполиса. Искал бы «символ отчуждения». А сейчас я просто стою и думаю: «Боже, как же мне до аэропорта-то добраться?». И это… смешно.

Этот смех, задорный и заразный, был лучшим, что могло с ними произойти. Паника отступила.

Ангелы, наблюдавшие за этой драмой, действовали. Анатолий метался, пытаясь прочесть навигацию в чужих телефонах. А Пафнутий… Пафнутий понял всё с полуслова. Он увидел не просто заблудившихся людей. Он увидел, как прошлое, тяжёлое и ностальгическое, опутало отца Евгения невидимыми нитями и завело в тупик. Нужно было не просто указать дорогу. Нужно было помочь ему отпустить воспоминания.

И тут Пафнутий её заметил. В подземном переходе, куда они снова спустились в отчаянии, сидела пожилая женщина. Не попрошайка. Она продавала… старые театральные программки. Стопка пожелтевших бумажек лежала на коробке у её ног. И среди них Пафнутий ясно увидел одну — с афишей «Тот самый Мюнгхаузен». Тот самый спектакль.

Зуд в крыле у Пафнутия стал нестерпимым. «Пу-пу-пу! — подумал он. — Ну не может это быть случайностью!»

Он сконцентрировался на женщине. На её спокойных, усталых глазах и послал ей небольшой импульс тепла: Посмотри на них. Им нужна помощь.

Женщина взглянула на двух священников, заметила их растерянность. Потом её взгляд упал на ту самую программку. Она взяла её, подумала с секунду и подозвала отца Евгения жестом.

— Молодой человек… то есть батюшка. Это вам, кажется.. Просили передать... Кто-то..

Отец Евгений наклонился. Увидел знакомый шрифт, дату. Его дыхание перехватило. Он взял хрупкую бумагу, будто святыню.

— Откуда?..

— Муж собирал, — просто сказала женщина. — Он преподавателем в театральном институте был и собирал программу студенческих спектаклей. Теперь вот раздаю понемногу. Берите. На память.

Отец Евгений стоял, держа в руках осколок своей юности. Потом медленно, очень осознанно, сложил программку вдвое, а затем ещё раз. Подошёл к урне и опустил её туда.

— Спасибо, — сказал он женщине. — Память — она уже здесь. — Он приложил руку к груди. — А это… просто бумага. Простите, вы не подскажете, как нам на «Белорусскую» попасть?

Женщина оживилась. Оказалось, они были в двух шагах от нужной станции, просто не с той стороны. Она подробно объяснила путь.

— Вот видишь, — шептал Анатолию потрясённый Пафнутий, летя за ними по коридору. — Он не просто отдал бумажку, а выпустил прошлое на свободу. И сразу нашёлся проводник!

— Это было рискованно, — буркнул Анатолий, но без прежней суровости. — Могло вогнать его в тоску ещё глубже.

— Нет! — Пафнутий тряхнул крыльями. — Тоска — это когда прошлое держит тебя за руку. А он его отпустил. Сам! Я лишь… подсказал, чтобы он сделал рукопожатие на прощание.

Через десять минут они вышли на нужную платформу. Садясь в аэроэкспресс, отец Евгений был спокоен.

— Спасибо, брат, что был терпелив и был мо мной рядом в этот момент.

— Да я… ничего, — смутился отец Иван. — Интересное путешествие вышло.

— Да, — улыбнулся Евгений. — Очень. Я сегодня понял, что московское метро — это как машина времени. Запутаешься в нём — и сразу видно, от каких мыслей пора отказаться, чтобы найти выход.

В упакованных вещах, отца Евгения был, аккуратно сложенный, подрясник, а на дне чемодана не было ни театральных билетов, ни старых фотографий. Там уже лежали рябиновая ягода из Лавры и проездной на метро. Новые реликвии. Следы нового пути.

А Пафнутий, глядя на него, задумчиво чесал крыло. Но теперь это был зуд не от беспокойства, а от предвкушения. Скоро они будут дома. И он знал, что везёт обратно не просто двух священников. Он везёт человека, который наконец-то всерьёз, навсегда, вернулся из своего давнего московского прошлого — домой, в настоящее.

Глава 9. Благословение не по уставу

Билеты были на руках, вещи собраны, в кармане у отца Ивана мирно посапывал новый плюшевый медведь. Казалось, ничто не предвещало беды. Такси благополучно доставило наших батюшек в терминал Шереметьево.

Перед самым отъездом к отцу Евгению, как к военному капеллану, обратился старый друг — настоятель одного из столичных храмов.

— Евгений, огромная просьба, отвези для гарнизонного храма в Волжском. Икона святого праведного воина Феодора Ушакова. С частицей мощей. Оформлена по всем канонам, оформи ее в ручную кладь?

Душа не позволила отказать. Красивый киот, тщательно упакованный, занял место в сумке отца Евгения. Он знал правила: икона, мощи — не запрещены, но требуют внимания и должны прохрдть по размерам. И конечно надеялся на понимание.

Проблема началась ещё на входе в зону контроля. Отец Иван, отвлёкшись на стойку с резными ложками (которые, впрочем, после истории в электричке он уже боялся даже трогать), положил свой посадочный талон на ленту сканера. Бумажка унеслась в нутро аппарата, вызвав минутную панику, пока расторопный охранник не извлёк её оттуда щипцами. Но это было лишь предзнаменование.

Когда сумка отца Евгения поехала по ленте, на экране монитора у сотрудницы досмотра появилось чёткое, плотное пятно нестандартной формы. Девушка нахмурилась.

— Это что такое? Можно открыть?

Отец Евгений, с разрешения, аккуратно извлёк упаковку, развернул ткань и показал киот.

— Икона. Для храма. С мощами святого.

Сотрудница, девушка лет двадцати пяти с серьёзным лицом, помедлила. Правила есть правила. Любой объект, особенно деревянный и столь массивный, должен пройти через калибратор — рамку с четкими размерами ручной клади. Она указала на неё.

— Нужно проверить габариты. Пожалуйста.

Киот, увы, был на полтора сантиметра шире, чем разрешалось. Это было заметно невооружённым глазом. Лицо девушки стало непроницаемым. За её спиной уже маячил старший смены.

— Батюшка, по правилам авиакомпании, это…

Отец Евгений понимал. Спорить было бесполезно. Мысль о том, что икону сейчас изымут для какого-то бесконечного оформления, вызывала у него отчаяние.

Ангелы на незримом посту замерли. Анатолий сжал кулаки.

— Глупые формальности! — прошипел он. — Это же святыня!

— Шшш! — Пафнутий уже лихорадочно чесал крыло, его взгляд метался по залу. Он видел растерянность отца Евгения, строгое лицо девушки, приближающегося старшего. Нужно было действовать. Но как? Нельзя же просто сделать икону меньше!

И тут его взгляд упал на соседнюю линию досмотра. Там у пожилого мужчины в клетчатой кепке досматривали огромную, невероятно потрёпанную клетку для попугая. Из клетки на сотрудника таможни смотрел не попугай, а… огромный, пушистый и очень недовольный кот. Видимо, питомец категорически отказался лететь в багажном отсеке.

Идея ударила Пафнутия, как разряд. Он не мог изменить правила. Но он мог сместить фокус внимания. Пу-пу-пу!

Собрав всю свою озорную энергию, Пафнутий метнулся к клетке. Он не стал пугать кота. Он сделал нечто более тонкое. Он легонько, кончиком пера, пощекотал его через прутья клетки ровно в том месте, где у кота была самая щекотливая точка.

Эффект превзошёл все ожидания. Кот, и так напряжённый, вздрогнул, потом издал дикое, не кошачье «Мррааау-бу-бу-бу!», подпрыгнул и вцепился когтями в прутья клетки, отчаянно ею потряхивая. Клетка закачалась, пожилой хозяин вскрикнул: «Барсик! Успокойся!», а сотрудник таможни отпрыгнул, чуть не уронив свой сканер.

Грохот, мяуканье, крики — всё это создало локальный хаос ровно в тот момент, когда старший смены подошёл к отцу Евгению. Он на секунду отвлёкся, раздражённо глянув на источник шума.

И вот тут Пафнутий совершил второй манёвр. Он устремился к серьёзной девушке-контролёру. Не влезая в её мысли, он просто… направил на неё волну самого тёплого, простого человеческого участия. Мысленную картинку: не служебный спор, а два усталых священника, везущие что-то очень важное не для себя, а для других. Он усилил впечатление от доброго, лица отца Ивана, который стоял, сжимая в руках своего плюшевого медведя, будто ища у него защиты.

Девушка взглянула на икону, на отца Евгения, потом мельком — на отца Ивана с медведем. Что-то дрогнуло в её строгой выучке. В глазах мелькнула тень сомнения. А старший смены, отругав хозяина кота, уже поворачивался обратно.

— Знаете что, — вдруг быстро сказала девушка, наклоняясь к отцу Евгению. — Давайте я пропущу её как… предмет религиозного культа, не подлежащий стандартному замеру. У нас такая… негласная инструкция бывает. Но вам нужно поставить её на сиденье, а не на полку. Договорились?

Она не стала дожидаться ответа, быстрым движением руки провела по киоту, как будто проверяя что-то своим сканером, и кивнула: «Проходите».

Они прошли. Сердце отца Евгений колотилось. Когда они оказались в зоне вылета, он обернулся. Девушка у стойки ловила его взгляд и… подмигнула. Едва заметно. Потом снова стала непроницаемой.

— Вот это да… — выдохнул отец Иван. — Нас спас Барсик.

— Не Барсик, — сказал отец Евгений, крепче прижимая сумку с иконой. — Нас спасло чьё-то маленькое, своевременное милосердие. И, возможно, один очень тактичный ангел, устроивший кошачий переполох.

Ангелы, пролетев следом, держали совет.

— Рискованно! — качал головой Анатолий. — Что, если бы этот кот…

— Но сработало! — ликовал Пафнутий, наконец перестав чесаться. — Видишь, Анатолий? Иногда чтобы пройти сквозь каменную стену правил, не нужно её ломать. Достаточно… отвлечь стражу на кошачий концерт и разбудить в ней человека. Просто человека, который может сказать «ладно, проходите». Это и есть самое настоящее чудо!

В самолёте, устроив икону на полке, отец Евгений смотрел в иллюминатор на удаляющиеся огни Москвы. Он думал не о строгих лицах на контроле. Он думал о том едва уловимом подмигивании. О том, что добро — оно как частица мощей. Её нельзя разглядеть глазами, но её присутствие меняет всё. Даже в самом неподходящем месте. Даже в аэропорту, среди грохота багажных лент и суровых правил.

Глава 10. Почему же так чешется, крыло?

Борт «Аэрофлота» из Москвы был загружен под завязку. Отцы Евгений и Иван, устроившись у иллюминатора, переживали последнее испытание — полёт. Для отца Евгения это было первое путешествие на самолёте, и он держался за подлокотники с такой силой, что пальцы побелели. А отец Иван, летавший ранее, сохранял спокойствие, хотя немного нервничал за драгоценную сумку с иконой.

Пафнутий, устроившийся на верхней багажной полке, наслаждался подготовкой к вылету и суетой персонала самолета. Его крыло, впрочем, продолжало периодически почесываться — странное, упрямое ощущение, которое не отпускало с самого начала поездки.

И вот, на высоте десять тысяч метров, случилось неизбежное. Стюардесса, разносившая напитки, в начале салона громко, с профессиональной бодростью, объявила: «Уважаемые пассажиры, по вашему требованию, мы начинаем раздачу обедов! Приносим свои извинения за задержку!» Но в хвосте самолёта её не расслышали.

Пафнутия охватила внезапная идея. Он слетел с полки, просунул голову сквозь потолок в хвостовой отсек и самым мягким, вкрадчивым ангельским шёпотом прошептал прямо в ухо другой стюардессе: «Обеды… кажется, раздают… там спрашивают…»

Девушка, озадаченная, потянулась к переговорному устройству, чтобы уточнить, и случайно задела локтем стопку маленьких пластмассовых стаканчиков. Стаканчики, словно живые, пустились в весёлый танец по проходу, подпрыгивая и сталкиваясь. Пассажиры с удивлением и смехом наблюдали за неожиданным представлением. Даже отец Иван перестал читать книгу и улыбнулся, глядя, как стаканчик катится прямо к его ногам.

— Барская забава, — пробормотал Евгений, но и ему стало легче. Суета отвлекла от тревоги.

Пафнутий, довольный, вернулся на место. «Пу-пу-пу, — подумал он. — Летать — это же весело!»

В Волжском их встречала знакомая, до слёз родная слякоть и отец Виталий. Дорога из аэропорта была полна рассказов. В больнице, что рядом с Никольским храмом, наконец-то заканчивался долгий ремонт. И там, по просьбе персонала и верующих, решили снова открыть молельную комнату Ксении Петербургской — небольшой, но такой нужный островок уединения и утешения среди больничных коридоров.

Пафнутий, влетев в свой Никольский храм, замер от счастья. Знакомый запах воска, ладана, маленькие огоньки лампад, родные лики на иконах. Он облетел каждый угол, мысленно здороваясь со всеми. И тут его крыло зачесалось с невероятной, прямо-таки истерической силой. Он даже от неожиданности чихнул.

— Что с тобой? — спросил Анатолий, который уже собирался отбыть к своему храму Новомучеников.

— Не знаю! — Пафнутий с досадой потер место, где крыло переходило в спину. — Оно… будто не моё!

И тут с клиросного балкона, где Пафнутий любил дремать между «делами», выглянула… другая ангельская голова. Молодая, с пухлыми щеками, большими, полными наивного любопытства глазами и абсолютно растрёпанной копной золотистых волос на макушке. Незнакомый ангел смотрел на Пафнутия с таким благоговением и робостью, будто видел перед собой самого архангела Михаила.

— З-здравствуйте, — пропищал незнакомец. — Вы… вы ангел Пафнутий?

— Ну, я, — настороженно ответил Пафнутий, прекращая чесаться. — А ты кто?

— Меня Потапий зовут. Меня… меня к вам. На стажировку. Прислали. — Он сделал шаг вперёд и, не рассчитав, зацепился крылом за лампадку. Лампадка закачалась, но, к счастью, не упала. Потапий испуганно схватил её, попытался поставить на место, но вместо этого задел край покрова на аналое.

Анатолий, наблюдавший за этим, усмехнулся. Пафнутий же почувствовал странное облегчение. Зуд в крыле прошёл. Будто его причина наконец-то материализовалась перед ним в виде этого неуклюжего юнца.

— На стажировку? — переспросил Пафнутий. — Кто прислал? И зачем тебе стажироваться у меня? Я ж… я ж не по инструкциям!

— В Небесной Канцелярии сказали, — с жаром начал объяснять Потапий, снова чуть не опрокинув свечу. — Что вы — уникальный специалист по… по нетипичной радости и созданию духовного климата в условиях города! А мне поручили молельную комнату в той больнице. Но её ещё не открыли. И пока… пока велели учиться у вас. Как сеять радость. Как помогать. Как… — он смущённо потупился, — как не ломать всё вокруг.

Наступила пауза. Пафнутий смотрел на Потапия. На его чешущееся (теперь он понял почему!) крыло, которое, видимо, всё это время чувствовало приближение «родственной души». На его полные энтузиазма и страха глаза. И в сердце Пафнутия, этого вечного озорника и нарушителя спокойствия, вдруг шевельнулось что-то новое. Ответственность. И дикое, непобедимое любопытство.

— Так, — сказал он наконец, обретая твёрдость в голосе. — Значит, так. Первое правило: прежде чем что-то сеять, научись не задевать лампадки. Понял?

— Понял! — радостно выпалил Потапий.

— Второе: тут главный — я. Мой главный помощник — батюшка Евгений. Ты ему не мешай, а помогай. Незаметно. И третье… — Пафнутий подлетел ближе и понизил голос до конспиративного шёпота. — Ты когда-нибудь запускал мыльные пузыри размером с дом?

Потапий округлил глаза и отрицательно замотал головой.

— Вот и научимся, — таинственно сказал Пафнутий. — Это у нас будет продвинутый курс.

Вечером, когда храм опустел, отец Евгений остался, чтобы запереть его. Он подошёл к аналою и положил на него привезённую икону Феодора Ушакова - своего небесного покровителя.

— Вот, прилетели, — сказал он. — Привезли икону нашего легендарного адмирала. И гостя, кажется. — Он посмотрел в угол, где, как ему показалось, воздух дрожал от сдержанного хихиканья и тихого шёпота: «Держи ровнее! Нет, не так!»

Он улыбнулся, потушил последнюю свечу и вышел, щёлкая ключом в замке. Внутри храма воцарилась темнота и тишина. Если бы кто-то мог видеть незримое, он бы различил в ней два силуэта: один — с привычной, немного уставшей, но доброй грацией, другой — неуклюжий, но полный огня, внимательно повторяющий каждое движение учителя.

Эксперимент «обратного канала» был завершён. Но работа — только начиналась. Теперь у неё было новое, звучное название: «Стажировка ангела Потапия, или Как вырастить из пухлого птенца мастера нетипичной радости». И обещала она быть куда более громкой, смешной и трогательной, чем все предыдущие.

Пу-пу-пу.