Ангельская хроника, или все будет пу-пу-пу. Часть 2

Глава 1 . Аудиторская проверка счастья

Беда пришла с той стороны, откуда Пафнутий её не ждал. Его главный и самый грозный союзник, ангел Иоанн соборного храма, созвал внеочередное собрание. Повод, озвученный его низким, как гул колокола, голосом, поверг всех в трепет: «Плановая комплексная проверка эффективности ангельского служения на всех семнадцати приходах города».

- Братия, — начал Иоанн, обводя взглядом шестнадцать ангелов, собравшихся в невидимом зале заседаний под куполом собора. — Недавние события показали недопустимый разброд в методах нашей работы. Поэтому я, как старший, беру на себя ответственность за систематизацию. Цель проверки — выявить лучшие практики и… — он многозначительно посмотрел на Пафнутия, — стандартизировать их.

У Пафнутия похолодели крылья. «Стандартизировать» в устах Иоанна звучало страшнее, чем «сразиться с бесами».

Первым под раздачу попал сам Пафнутий. К нему явилась проверочная комиссия в составе: ангела Софрония из храма равноапостольных Кирилла и Мефодия- учёного архивариуса и ангела Спиридона из храма святителя Луки- главного ревизора.

—Продемонстрируйте, — сухо сказал Спиридон, — акт чуда «ПУ-ПУ-001: спонтанная генерация локальной радости». Согласно протоколу, необходимо предъявить мишень, измерить уровень хандры до и после, а также расход световой пыльцы.

—Я… я не могу это по заказу! — запищал Пафнутий. — Оно само!

—Несамостоятельное исполнение служебных обязанностей, — тут же отметил Софроний в невидимом протоколе. — Рекомендация: направить на курсы повышения квалификации «Чудотворчество для начинающих: от хаоса к системе».

Далее комиссия нагрянула к ангелу Фаддею в храм праведного Алексия Мечёва. Он как раз утешал в садике при храме плачущего малыша, уронившего пряник. Фаддей достал из-за облака новый, ещё теплее. Мальчик заулыбался.

—Прекратите! — возмутился Спиридон. — Несанкционированная выдача материальных ценностей без соответствующего акта о списании! Откуда пряник? Есть ли на него сертификат соответствия? Проводился ли над ним чин освящения продуктов питания?

Фаддей растерянно сжал в руках крошки.Мальчик снова заплакал.

В храме Рождества Христова у Родиона проверяющие потребовали календарно-тематический план праздничных чудес на год вперёд с разбивкой по кварталам.

—Но чудеса же нельзя запланировать! — воскликнул Родион. — Они случаются!

—Несоблюдение сроков планирования, — констатировал Софроний. — И где ваш паспорт праздничного настроения? Без него проведение Рождественского чуда приостановлено.

Апофеозом стал визит к Лаврентию в храм князя Александра Невского. Суровый ангел, услышав требование показать «технику безопасного изгнания тоски строевым шагом», пришёл в такое негодование, что начал маршировать по двору, сметая напрочь все невидимые приборы проверки. Комиссия ретировалась под градом старинных слов и междометий.

Весь городской ангельский актив ходил хмурый, как предгрозовая туча. Пафнутий уже видел кошмарное будущее: все ангелы в одинаковых сюртуках, заполняющие таблицы, в то время как в больницах, детских садах и просто на скамейках люди тихо грустят, потому что «выделенный лимит на утешение по данному адресу исчерпан».

И тут терпение Пафнутия лопнуло. Он полетел в собор к Иоанну, за ним — все остальные ангелы.

— Брат Иоанн! — сказал Пафнутий. — Ты проверяешь не служение. Ты проверяешь сердце. Ты хочешь измерить веру линейкой и взвесить милосердие на весах! В палате № 413 умирает старик. Ему не нужен мой отчёт по форме №5-ангел. Ему нужна моя рука на плече. И она будет там, а не в бумагах!

За ним заговорили все:Фаддей, Родион, даже грозный Василий. Хаос был полный, но это был хаос живой, искренней боли за своё дело.

Иоанн слушал, и его строгое, каменное лицо вдруг дрогнуло. Он вспомнил не тонны позолоты на куполе, а лицо той самой девочки, что принесла соломенного ангелочка. Вспомнил, что и сам когда-то, давным-давно, начинал с простого желания оберегать…

Он поднял руку,и все замолчали.

—Проверка… — произнёс он и тяжело вздохнул. — Завершена. Выявлен критический, системный недостаток.

Все замерли.

—Недостаток этот — в методике самой проверки, — закончил Иоанн. — Протоколы — аннулировать. Софронию и Спиридону… назначить месяц отработки в полевых условиях: помогать Фаддею с детьми и Пафнутию в больнице. Написать по итогам эссе на тему «Запах больничной каши и детского смеха как критерий эффективности».

В зале повисла потрясённая тишина,а затем раздался первый сдавленный смешок. Это захихикал Пафнутий, не сдержавшись. За ним — Родион, Анатолий… Скоро под сводами собора гремел общий, очищающий смех.

А на следующий день Иоанн прилетел к Пафнутию не с планом, а с двумя невидимыми, но очень ароматными чашками чая из соборной трапезной.

—Знаешь, — сказал он, с неловкостью отпивая, — я, кажется, начал забывать, зачем мы здесь. Спасибо, что напомнил. Пусть даже таким… нетривиальным способом.

—Пу-пу-пу, — ответил Пафнутий, и на этот раз его пузырьки были тихими и тёплыми, как само прощение. — Главное — вовремя вспомнить.

Глава 2. Как Пафнутий в проект «ORTHODOX» попал

Всё началось с вопроса, заданного отцом Евгением за чашкой вечернего чая: «А что, если нам, священникам попробовать… петь? Не как все священники, а нестандартно - эстрадные песни. Просто и прямо?» Отец Иван, чей баритон обычно звучал лишь на службах, скептически хмыкнул. Отец Виталий, самый молодой из них троих, тут же одобрительно закивал. Так, между прихлёбыванием чая и разговорами о приходских делах, зародилась идея вокального проекта «ORTHODOX».

Первая репетиция стала испытанием на прочность. Кофейня при Никольском храме преобразилась в импровизированную студию. Отец Иван, сжимая в руках распечатанный текст песни «Звезда», пытался придать лирическим строкам должную глубину, но получались у него интонации напоминающие отпевание.. Отец Виталий, увлечённо пел, но неожиданно перешёл на мотив «Верую», создав странный, но удивительно гармоничный гибрид. Отец Евгений, пытаясь сохранить мир и задать ритм, путал куплеты с тропарями, рождая шедевры вроде: «Звезда твоя, Господи, над нами воссияет… ой, простите, это из другого».

На своем излюбленном месте у окошка затаился ангел Пафнутий. Он был в восторге. Его радость проявлялась в россыпи серебристых пузырьков, которые, опускаясь, растворялись в воздухе, едва касаясь плеч священников. Однако вскоре весёлое наблюдение сменилось сочувствием. «Они же стараются от всего сердца! — подумал он. — Надо помочь. Но так, чтобы не спугнуть. Тише воды, ниже травы. И пусть будет… пу-пу-пу».

Первый вызов — акустика. Кофейня, выстроенная для умиротворения, отзывалась на каждый звук густым, навязчивым гулом. Пафнутий сделал так, чтобы стены начали мягко отражать звук. А главное как только фальшивая нота срывалась в полёт от отца Евгения, он ловил её и подкручивал, будто настраивая невидимый инструмент, пока она не становилась ровной и чистой. Отец Виталий, с удивлением констатировал: «Батюшки, слышите? Эхо почти пропало. Помещение зазвучало! И партии стали чище». Отец Иван лишь удовлетворённо крякнул.

Второй и главный вызов — приглашение на местное телевидение «Волгоград 1» повергло трио в состояние, близкое к православному представлению о мытарствах. Паника была тихой, но всеобъемлющей. Отец Виталий в последний момент обнаружил, что забыл все русские слова. Отец Иван, облачившись в парадный подрясник, вдруг стал похож на ходячий источник статического электричества: стоило ему приблизиться к микрофону, как раздавался зловещий треск, заставлявший вздрагивать всю съёмочную группу. А отец Евгений, выдал такой монолог, что никто не мог вклиниться в этот спитч.

Пафнутий, невидимый в ярком свете софитов, парил над студией, оценил обстановку и работа закипела. Он метнулся в соседнюю студию, где на старой бархатной подушке мирно спал кот Капитон. Осторожно «позаимствовав» у животного на минуту его природную антистатичность, Пафнутий окутал этим свойством отца Ивана. Треск прекратился как по волшебству.

Затем пощекотал перышком кончик носа отца Евгения и он замолчал, пытаясь не расчихаться. Потом помог растерявшемуся отцу Виталию. Пафнутий прильнул к его уху и прошептал не богословский трактат, а простую, ясную мысль: «Скажи про радость, батюшка. Про ту, что в самой песне». И отец Виталий, встретившись взглядом с ведущей, вдруг улыбнулся и сказал просто и искренне: «Знаете, мы поём не для славы. Мы просто хотим, чтобы люди вспомнили, что радость — она вот здесь, рядом. В улыбке ребёнка, в первом весеннем цветке, в этой самой песне». В студии повисла тишина, а затем раздались искренние аплодисменты.

Но подлинный триумф и самая дерзкая пафнутьевская авантюра ждали их на студии радио «Вера». Звукорежиссёр, суровый мужчина с бородой, прослушав демозапись, потребовал: «Песне «Звезда» не хватает воздуха. Нужен лёгкий, высокий, парящий бэк-вокал. Фоном. Как ангельский хор». Проблема была в том, что голоса всех трёх батюшек, от благородного баса до задушевного баритона, были созданы для земных, а не небесных сфер.

Пафнутий нашёл гениальное решение. Когда зажглась красная лампочка «В эфире», он устроился вплотную к главному микрофону, приняв самую удобную позу. Он не произносил слов. Вместо этого он расправил крылья и начал очень медленно, с невероятной нежностью, проводить кончиками перьев по воздуху прямо перед микрофонной решёткой. Каждое перо, каждое микроскопическое движение рождало едва уловимый, высокий обертон, чистый, как горный родник, и лёгкий, как облако. Эти звуки, накладываясь на голоса батюшек, создавали тот самый эффект — волшебное, неземное многоголосие, наполнявшее песню светом и надеждой.

Звукооператор снял наушники, протёр их, надел снова и, глядя на стекло, за которым старательно пели священники, пробормотал: «Не может быть… Таких обертонов в природе не существует. Это… это чистый звук. Браво, отцы!»

Песня «Звезда» в исполнении «ORTHODOX» неделю крутилась в эфире наравне с главными хитами. В газете «Волжская правда» вышла большая статья под заголовком «Три аккорда и вечность: как священники завоевали местный эфир», где особенно отмечался «чистый, почти небесный тембр» их музыки.

Однажды вечером, после праздничного концерта в день Жен-мироносиц, трио отцов снова собралось в своей кофейне. Обстановка была тёплой, пахло чаем и пряниками.

— Признавайтесь, братия, — с улыбкой начал отец Евгений, разливая чай по кружкам. — Кто из вас на той записи так мастерски выводил верхние ноты? Такое чувство, будто у нас в студии настоящее чудо случилось.

— Не я, — честно сказал отец Иван, потягивая горячий напиток. — Я в тот момент весь в дыхании был, чтобы не сбиться с ритма. Да и голос у меня не такой высокий.

— И не я, — поддержал отец Виталий. — Я на тональности и тексте концентрировался. Боюсь, это была не наша заслуга.

В этот момент в тёплом воздухе кофейни что-то дрогнуло. С самого потолка, кружась в луче настольной лампы, начали медленно опускаться три пушистых пера. Одно — серо-голубое, с мягким серебристым отливом, и два других — с тончайшей позолотой по самому краю. Они спланировали совершенно беззвучно и упали каждому прямо перед чашкой.

Воцарилась глубокая, благоговейная тишина. Отец Иван крякнул, чтобы скрыть внезапное волнение. Отец Виталий сдержанно улыбнулся, понимающе качнув головой. Отец Евгений посмотрел на перья, потом на своих друзей, и его лицо озарила широкая, спокойная улыбка.

— Ну что ж, — тихо произнёс он, поднимая свою кружку. — Значит, всё правильно. У нас не трио. У нас — квартет. И наш четвёртый участник, судя по всему, не только самый скромный, но и обладает поистине… ангельским слухом. Спасибо тебе наш незримый брат, вдохновитель и самый лучший продюсер.

Наступила ночь, где-то высоко над городом, на крыше соседней высотки, сидел Пафнутий. Одно крыло его действительно выглядело чуть более взъерошенным, чем другое, будто после долгой и кропотливой работы. Он слушал, как из открытого окна соседнего дома доносится их хит «Звезда». В такт музыке он негромко напевал своё «пу-пу-пу», а в небо над Волжским взлетали новые серебристые пузырьки — на этот раз не от смеха, а от глубокого, безмятежного счастья. «Ничего, — думал он, поправляя растрёпанные перья. — Крыло отрастёт. А песня… песня теперь будет жить. И это главное. Только вот если они решат рок-оперу про праведников записать… тогда да, придётся туго. Но я справлюсь. Пу-пу-пу».

Глава 3. Как Пафнутий починил Бабультерьера

Каждое утро в Никольском храме начиналось с колокольного звона. И каждое утро, едва первый удар раздавался над городом, в сторожке у больничных ворот начинался личный апокалипсис. Марфа Семёновна, грозная охранница, прозванная прихожанами Бабультерьером, не просто злилась — её буквально разрывало от ярости. Она выскакивала на крыльцо, багровела и начинала орать: «Опять трезвонят! Спокойно посидеть нельзя! Мракобесы!»

Все думали, что она просто злая, как собака. Даже Пафнутий сначала так считал. Он видел, как она гоняет детей от калитки и кричит на старушек. Но однажды во время особенно громкого пасхального звона Пафнутий подлетел к её сторожке и прислушался не к крику, а к тому, что было под ним. И услышал. Сквозь мысленные вопли «Заткнитесь!» пробивалась старая, затертая пластинка горя: «Опять звонят… Как тогда… Когда по рации сказали, что Серёжка мой не вернётся… А они всё звонят и звонят…»

Всё стало ясно. Колокола для неё не звали на молитву. Они навсегда сплелись в её памяти с той минутой, когда жизнь разделилась на «до» и «после». Пафнутий понял: нужно не бороться с её злостью, а разрубить этот гордиев узел в её памяти.

Сначала он действовал как ангел-звукорежиссёр. Когда звонарь ударял в колокол, Пафнутий вставал на пути звуковой волны, направлявшейся к сторожке, и аккуратно «срезал» самые резкие, режущие ухо обертоны. Звон для Марфы Семёновны становился приглушённым, бархатным, будто доносящимся с другой улицы. Она сначала не поняла, в чём дело. «Что, оглохла что ли?» — пробормотала она как-то раз, но уже не зажала уши.

Потом Пафнутий начал создавать новые ассоциации. Он заметил, что Марфа Семёновна любит кормить голубей. И вот, перед утренним звоном, он направлял к её окошку целую стаю птиц. Они важно расхаживали и ворковали. За минуту до первого удара колокола Пафнутий делал так, чтобы на столик в сторожке падал идеальный, тёплый солнечный зайчик, а из больничной столовой доносился запах свежего хлеба. Постепенно в её голове выстраивалась новая цепочка: птички, солнце, вкусный запах… и уже не такой противный звон. Она даже не заметила, как перестала вздрагивать.

Но главный бой был впереди. В субботу вечером, когда колокол зазвонил ко всенощной особенно мощно, Пафнутий решился на смелый шаг. Он не стал глушить звук. Вместо этого, когда медный гул достиг сторожки, Пафнутий мягко коснулся её памяти. Он не стирал боль. Он просто помог ей отыскать под ней другое воспоминание, глубоко запрятанное.

И Марфа Семёновна услышала. Сквозь гул колокола пробился другой звук — детский смех. Её собственный. И она увидела себя маленькой, на могучих плечах отца, который подбрасывал её вверх, прямо навстречу гулу колоколов их деревенской церкви. Это был звук не горя, а счастья, защиты и огромного, доброго мира. Слёзы без злости выступили у неё на глазах. Она даже не заметила, как звон стих.

На следующее утро в воскресенье колокола залились праздничным трезвоном. Прихожане, проходя мимо, как обычно, поёжились, ожидая грозного крика. Но сторожка молчала. Марфа Семёновна вышла на крыльцо не сразу. Она вышла медленно, села на свою табуретку и подняла лицо к колокольне. И просто… слушала. Лицо её было не искажено злобой, а спокойно и задумчиво, будто она впервые различала в этом гуле знакомую мелодию.

В этот момент из храма выбежала запыхавшаяся тётя Люда, одна из первых жертв её гнева.

— Марфа Семёновна, голубушка! Помоги пожалуйста! У нас сегодня крестины, гостей — полон храм! Сохрани, пожалуйста, вот эти подарки у входа, а то потеряются в суматохе! Я тебе потом самый большой кусок пирога принесу!

И она поставила у крыльца две нарядные коробки с лентами.

Марфа Семёновна посмотрела на коробки, потом снова на колокольню. И вместо привычного «Пошла вон!» она молча кивнула. Переставила табуретку поближе к коробкам и села рядом, положив руки на колени. Не как разъярённый страж, а как спокойная хранительница. По просьбе.

Пафнутий, сидя на кресте, видел, как в её сторону потянулась первая прихожанка с робкой улыбкой: «Марфа Семёновна, а не подскажете, который час? Отец Евгений скоро начнёт?»

— Без десяти восемь, — неожиданно ровно ответила охранница. — Торопиться некуда.

Колокола звонили, наполняя утро ликованием. А под ними у ворот сидела пожилая женщина и охраняла чьи-то праздничные подарки. И в её ушах этот звон больше не был похоронным маршем. Он был просто… звоном. Шумным, громким, но уже не враждебным звуком жизни, которая, оказывается, могла быть и доброй. Особенно если у неё на страже сидит бывший Бабультерьер, который теперь просто Марфа Семёновна. И который, кажется, впервые за много лет прислушивается не только к крику в своей душе, но и к миру вокруг.

Глава 4. Заразное ангельское бормотание

Утро в Никольском храме началось со странности. Отец Евгений, открывая ворота, вдруг негромко произнес: «Пу-пу-пу». Сам себя не понял. Откуда это? «Наверное, от усталости», — подумал он и пошел служить литургию.

Но к вечеру приступ повторился. Когда его супоуга Ольга спросила, купить ли еще сахара для кофейни, он, листая книгу, ответил: «Да, купи… пу-пу-пу». Ольга подняла бровь: «Что?» — «Ничего, ничего, — смутился батюшка. — Так...отвлекся».

На следующее утро это стало настоящей проблемой. Пришла исповедоваться старушка-прихожанка, плача о том, что внук уезжает учиться в другой город. Отец Евгений слушал, кивал, готовясь сказать слова утешения, и вдруг из его уст, вместе с вздохом, вырвалось: «Пу-пу-пу». Старушка ахнула, подняла на него заплаканные глаза: «Батюшка, это новый чин такой? А я грешная, не знала!»

К концу недели батюшка начал нервничать. Это «пу-пу-пу» преследовало его повсюду. Он ловил себя на том, что бормочет это, читая газету, разбирая почту и даже во сне. Это было смешно, нелепо и совершенно необъяснимо.

Тем временем на своей любимой балке под куполом сидел и трясся от беззвучного смеха ангел Пафнутий. Он-то знал, в чем дело. Это была его вирусная ангельская программа помощи.

Пафнутий заметил, что отец Евгений слишком уж погрузился в заботы: службы, проекты, бумаги, бесконечные звонки. Он перестал замечать простые радости — вкус кофе, смех детей во дворе, как кот гоняется за солнечным зайчиком. И Пафнутий решил помочь по-своему. Он придумал «прививку легкости» — тихонько, по чуть-чуть, стал делиться с батюшкой своей собственной привычкой выпускать радостные пузырьки «пу-пу-пу». Ангел думал, что это будет как внутренний, невидимый смех. Он не ожидал, что это вырвется наружу!

Юмора в ситуации прибавляло то, как разные люди реагировали на новую привычку настоятеля.

Отец Виталий, молодой и современный, решил, что это какой-то продвинутый психологический приём. «Отец Евгений, — с уважением спросил он, — это что, новая практика для снятия стресса? Можно мне тоже попробовать?»

Отец Иван, консерватор, был серьёзно обеспокоен. Отведя отца Евгения в сторонку после службы, он спросил сурово: «Брат, ты уверен, что с тобой всё в порядке? Может, посоветоваться с врачом или заказать молебен о здравии. Особенно… умственном».

А завхоз Василий Михайлович, человек практичный, просто кивнул, услышав в ответ на свой доклад о краске для забора: «Хорошо, Василий Михайлович, берите черную… пу-пу-пу». «Так точно, отец Евгений, — невозмутимо ответил завхоз. — Черную. По классике».

Кульминация наступила во время важного собрания благочиния в епархии. Отец Евгений делал доклад о проекте «ORTHODOX». Всё шло гладко, пока он, говоря о духовном смысле песни «Ромашковые поля», не закончил мысль: «…и именно поэтому наша миссия так важна, пу-пу-пу».

В зале повисла гробовая тишина. Благочинный, заслуженный протоиерей, медленно снял очки. «Дорогой отец Евгений, — с ледяной вежливостью произнес он. — Не могли бы вы расшифровать этот… богословский термин? «Пу-пу-пу». Это из творений святых отцов? Из какого именно сирийского оригинала?»

Отец Евгений покраснел, как пасхальное яйцо. Он готов был провалиться сквозь землю. И в этот самый момент он увидел. Высоко под потолком зала совещаний, на огромной позолоченной люстре, сидел… Пафнутий! Ангел виновато сжимался в комочек, прикрываясь крылом, но от него во все стороны летели и лопались те самые предательские серебристые пузырьки.

Всё встало на свои места. Не болезнь и не новый чин. Это был его ангел. Его вечный, шаловливый, любящий помощник, который таким затавным, но действенным способом пытался напомнить: «Не забывай радоваться, батюшка!»

Отец Евгений выпрямился, посмотрел на изумлённого благочинного, и на его лице расплылась самая широкая, искренняя и немного виноватая улыбка.

— Ваше Высокопреподобие, — сказал он твёрдо. — Это не термин. Это… диагноз. Диагноз моей собственной излишней серьёзности. И лекарство от неё. Причём, как я только что выяснил, — лекарство заразное и с побочными эффектами. Прошу прощения.

Собрание закончилось всеобщим, хотя и сдержанным, смехом. А по дороге домой отец Евгений, глядя в небо, тихо сказал:

— Ну, Пафнутий, попался. Спасибо, конечно… но в следующий раз давай без таких сюрпризов, а? Хотя… знаешь что? В этом что-то есть. Пу-пу-пу.

И с этих пор в Никольском храме иногда можно было услышать, как настоятель, делая самые обычные дела, вдруг улыбается и бормочет себе под нос эти три загадочных слога. А прихожане только переглядывались и улыбались. Они-то знали: раз батюшка говорит «пу-пу-пу», значит, у них на приходе всё хорошо. И ангел их — на своём месте. И защищает их не только делами, но и таким вот, немного дурашливым, смехом.

Глава 5. Великий книжный скандал

Тишину в Никольском храме нарушил не грохот крыльев, а тревожный, вибрирующий звук — будто кто-то сильно тряс огромный колокольчик. Это был сигнал тревоги от ангела Софрония из соседнего храма Кирилла и Мефодия.

Через мгновение он сам ворвался прямо в окно, забыв о всяком приличии. Лицо его, обычно спокойное и учёное, было бледно от ужаса.

—Аминь! Полный и окончательный аминь! — выдохнул он, хватая Пафнутия за рукав. — Украдено!

Оказалось, что пропажа и впрямь была ужасной. Не из храма, а из самой главной, невидимой и неосязаемой «Книги Благословенных Цитат», которую вёл Софроний. В ней поколениями ангелов записывались самые удачные, красивые и утешительные фразы сказанные священниками. И пропала не абы какая, а жемчужина коллекции — цитата пятого века, которой утешали вдов византийских императоров. Исчезла бесследно, и на её месте в книге зияла дыра, похожая на вырванную страницу.

— Это подрывает основы! — кричал Софроний. — Без этой цитаты я не смогу утешать вдову полковника Сидорова, которая завтра придёт! Она ждёт именно византийского уровня утешения!

Пафнутий, никогда не видевший Софрония в таком состоянии, растерялся. «Пу-пу… Может, она просто затерялась?»

—Невозможно! — возразил архивариус. — Это мог сделать только свой! Только ангел! Это внутренняя диверсия!

Весть о пропаже разнеслась мгновенно. Старший ангел Иоанн немедленно объявил Чрезвычайное Положение и собрал всех на срочное совещание на нейтральной территории — на крыше городского ЗАГСа в старой части города. На собрании поднялся гвалт.

— В моём соборе такой кражи быть не могло! — заявил Иоанн. — У нас двойная система учёта благодати и тройная — цитат!

—Ага, значит, это ты и сделал, чтобы опозорить остальных! — тут же парировал его вечный соперник, ангел Василий. — У тебя всегда был комплекс величия!

—Молчать на построении! — рявкнул ангел Константин хранитель из храмаГеоргия Победоносца. — Я предлагаю провести обыски во всех семнадцати храмах! С пристрастием!

Ангел Тихон ,хранитель храма Патриарха Тихона, уже строчил обвинительный акт, тыча невидимым пером в сторону ангела Родиона из Христорождественского прихода: — Это вы! Вы вечно всё теряете в предпраздничной суете! Вы, наверное, листок с цитатой на гирлянду пустили!

—А вы её в какой-нибудь устав засунули, чтобы она не портила общую картину! — огрызнулся Родион.

Ангел Марк уже метался между ними, предлагая «всем встать в круг и выдать виновного!».

Даже мудрый ангел Ярослав только разводил руками, не в силах утихомирить эту бурю.

Пафнутий сидел в стороне, наблюдая, как его братья — могучие, мудрые воины света — превратились в стаю перепуганных и дерущихся из-за семечек воробьев. Ему было грустно и смешно одновременно. И вдруг его осенило. Он тихо подлетел к рыдающему Софронию.

—Скажи, — спросил Пафнутий, — а как звучала эта цитата? Ты можешь её повторить?

—Какое повторение?! — всхлипнул Софроний. — Это были такие слова!!! Прекрасные, как утренняя заря! «Не плачь, ибо слёзы твои…» — и тут он замолчал, уставившись в пустоту. — Странно… а дальше… Дальше я, кажется, забыл.

Тут же Пафнутий подлетел к ангелу Савве хранителю храма Воскресения Христова, философу-оптимисту.

—Савва, а если цитата потеряна… Разве это конец света? Разве нельзя найти новые слова? Может, даже лучше старых?

Савва,которого все забыли в пылу склоки, задумался. — Теоретически… да. Но традиция… авторитет…

—А если, — перебил его Пафнутий, — вместо одной старой византийской цитаты для одной вдовы… мы все вместе придумаем семнадцать новых, своих, волжских цитат? Для всех, кто в них нуждается?

Идея повисла в воздухе. Ссора постепенно стихла. Все смотрели то на Пафнутия, то друг на друга.

—Это… неслыханная вольность, — пробормотал Иоанн, но в его глазах мелькнул интерес.

—Зато эффективно, — неожиданно поддержал Василий. — Своё всегда крепче чужого.

—Я могу помочь с рифмой! — оживился Родион.

—А я — проверить на соответствие духу времени, — добавил Арсений, доставая невидимый планшет.

И понеслось. Фаддей предложил тёплую, домашнюю фразу про пироги. Лаврентий — суровую, но сильную, как сталь. Спиридон выдал такую простую и ясную, что у всех стало легко на душе. Даже Константин выдавил из себя что-то вроде: «Держись, товарищ!». Получился целый сборник «Волжских утешений», живой и настоящий.

Когда на следующий день вдова полковника Сидорова пришла в храм, её встретил не один Софроний с заученной фразой, а все семнадцать ангелов, которые стояли за плечом священника и подсказывали. А он говорил ей не про византийские слёзы а про то, что было важно для нее сейчас . Женщина не расплакалась, а улыбнулась сквозь слёзы и сказала: «Спасибо, батюшка. Мне правда стало легче».

А вечером ангел Никодим, проверяя архивы на предмет этикета, нашёл ту самую пропавшую византийскую цитату. Она не была украдена. Она просто завалилась между страницами трактата о придворном поклоне XII века, которым Никодим никогда не пользовался.

Софроний сначала хотел устроть новый скандал за халатность, но посмотрел на новый, общий сборник цитат, на примирившихся братьев и на довольного Пафнутия, который запускал в небо праздничный фейерверк из «пу-пу-пу».

—Знаете что? — сказал он вдруг. — Пусть лежит. Ей там, в прошлом, и место. А мы… мы теперь будем писать своё. Волжское. Живое.

И все семнадцать ангелов,впервые за долгое время, дружно и довольно кивнули.

Глава 6. Служба по расписанию

В Волжском всё было ясно: семнадцать храмов, семнадцать ангелов. Но был в городе и восемнадцатый храм — храм святого благоверного князя Даниила Московского, что на территории воинской части. Храм-крепость, построенный руками солдат, долгое время оставался… без своего постоянного ангельского гарнизона. За ним приглядывал Пафнутий, но это было как сидеть на двух стульях сразу.

Всё изменилось в один из вечеров, когда Пафнутий, совершая свой привычный облёт, застал у воинского храма необычное зрелище. На крыльце, подметая и так уже безупречно чистые ступени, маячила светящаяся точка. При ближайшем рассмотрении она оказалась молодым, невероятно стройным ангелом в идеально отутюженных, но почему-то камуфляжных ризах. Он выметал каждую пылинку с таким усердием, будто от этого зависела безопасность государства.

— Товарищ ангел! — окликнул его Пафнутий, приземляясь. — Вы кто будете?

Ангел чётко повернулся, приняв строевую стойку «смирно».

— Ангел-хранитель воинского храма, рядовой ангельского воинства Аркадий! Прибыл к постоянному месту несения службы!

— Ого, — округлил глаза Пафнутий. — А где ж вы раньше были?

— Проходил курс молодого ангела в небесном учебном центре «Херувим»! Освоил: устав ангельской службы, строевое прохождение по облакам, основы противодействия тактическому унынию! К месту службы прибыл!

Пафнутий с интересом разглядывал новичка. Тот был похож на оживший устав: движения чёткие, крылья подстрижены ровным прямоугольником, даже нимб сиял с регулируемой интенсивностью.

— И чем первым делом хочешь заняться? — поинтересовался Пафнутий.

— Составить распорядок дня! Распределить зоны ответственности! Провести инвентаризацию церковного имущества! — отчеканил Аркадий, доставая невидимый старинный офицерский планшет-сумку. — Согласно инструкции, вверенному мне объекту полагается: ежедневное поддержание духовного климата, не реже двух раз в неделю — незримое содействие в несении службы личным составом, по воскресеньям — усиление благодати в ходе богослужения. Всё необходимо внести в журнал учёта!

Однако теория быстро разбилась о практику. Первой проверкой для Аркадия стало утреннее построение личного состава. Увидев молодого солдата, который от волнения никак не мог попасть в строй и путался в ногах, Аркадий решил помочь. Он попытался «скорректировать» его движение по уставу — невидимо подтолкнуть в нужном направлении. Но сделал это с такой ангельской силой и точностью, что солдат, сам не понимая как, вдруг исполнил идеально «гусиный шаг», а затем, по инерции, пролетел так через весь плац, к полному изумлению сержанта. «Ну ты даёшь, Рядовой Иванов! Скрывал способности!» — только и смог вымолвить старший.

Вторая задача оказалась ещё сложнее. В храм пришёл бравый старшина Степан Александрович с просьбой помолиться о «материальном благополучии семьи», что на армейском сленге означало желание получить внеочередной отпуск. Аркадий, следуя букве устава о «содействии в житейских нуждах», устроил так, что начальству старшины одновременно пришло три срочных вызова от вышестоящего командования, от военной прокуратуры и от тещи (это уже Пафнутий помог, слегка пошалив с городской телефонной сетью). В результате, оглушённый начальник, лишь бы отвязаться, махнул рукой: «Да поезжай ты в свой отпуск, только отстань!» Степан Александрович вышел из штаба ошарашенный, шепча: «Работает… Молитва-то работает молниеносно».

Но главный экзамен ждал Аркадия, когда в часть прибыло пополнение — молодые ребята, тоскующие по дому. Аркадий доложил Пафнутию:

— На территории вверенного объекта зафиксирована массовая вспышка уныния, код 5-Б! Рекомендую применять уставные методы: тихое внушение, мягкое напоминание о долге!

— Слушай, — сказал Пафнутий, — тут уставом не поможешь. Уныние — оно как противник хитрый. Его в лобовую не пробьешь. Нужна спецоперация.

И Пафнутий разработал план «Ангельское подкрепление». Пока Аркадий поддерживал идеальный порядок в храме, Пафнутий провёл диверсию на кухне. Он сделал так, что в солдатской каше того вечера оказалось в три раза больше изюма, чем полагалось, причём в каждой ложке он выкладывался в виде смешной рожицы- смайлика. Затем он устроил в казарме идеальную сквозняковую вентиляцию, которая аккуратно сдула со стен фотографии родных и сложила их в аккуратные стопочки на тумбочках, напомнив солдатам о доме в самый нужный момент.

А в завершение операции, когда ребята вечером пришли к храму, Пафнутий и Аркадий устроили им невидимый концерт. Аркадий, идеально соблюдая ритм, создавал лёгкий, едва слышный перезвон своими начищенными доспехами, а Пафнутий, как в старые добрые времена с «ORTHODOX», добавил своими крыльями тот самый «ангельский бэк-вокал». В казарме той ночью спали удивительно спокойно.

Через месяц Аркадий уже не был тем скованным новичком. Он научился помогать не только по уставу, но и по велению сердца. В день своего неофициального посвящения он стоял с Пафнутием на плацу.

— Ангел Аркадий, — с напускной строгостью сказал Пафнутий, держа в руках невидимые погоны. — За успешное освоение курса «Ангельская служба в условиях реальной воинской части» и проявленную творческую инициативу в борьбе с унынием… назначаю тебя постоянным ангелом-хранителем этого храма! Поздравляю!

— Служу Богу и Отечеству! — выпалил Аркадий, и в его глазах, вместо былой суровой выучки, теперь светилась тёплая, понимающая искорка.

С тех пор в Волжском стало восемнадцать храмов и восемнадцать ангелов. А на КПП воинской части дежурные иногда видят, как по ночам над храмом кружат две светящиеся точки: одна — весёлая и непредсказуемая, вторая — чёткая и строгая, но теперь уже сдружившиеся навеки. Они охраняют покой. И учат друг друга главному: что даже самая строгая служба должна оставлять в душе место для тепла. И для тихого, одобрительного «Пу-пу-пу», которое иногда доносится даже до ушей самого бдительного часового.

Глава 7. Крещенский переполох

На Крещение у Никольского храма выстроилась стратегическая очередь захожан — людей, которые приходят в храм только набрать воды. Пафнутий, наблюдая с карниза, печалился: «Пу-пу-пу, пришли за чудом, а ведут себя как на оптовой базе. Надо ситуацию креативно исправить».

Первым на линии «огня» оказался дядя Витя с канистрой на 20 литров. «Место занимаю, — деловито сообщил он жене по телефону. — Зачерпну разом и к машине. Через десять минут дома буду, футбол смотреть». В этот момент Пафнутий сделал так, что завинчивающаяся горловина канистры вдруг стала самооткручиваться. Вода полилась дяде Вите прямо на кроссовки. «Эй, что за…» — зашипел он, подпрыгивая. Сзади стоящая бабушка Агафья с бутылочкой вздохнула: «Может, знак тебе, отец? Что не флягой душу наполнять надо, а вот этой малостью», — и показала свою скромную поллитровку. «Какая ещё малость?! — возмутился дядя Витя, пытаясь поймать убегающую канистру. — У меня теща на даче весь огород этой водой поливает! Картошке святая вода на пользу идёт! Огурцы освященные растут!» — «А людям? — не унималась бабушка, покачивая головой. — Ты посмотри, сколько детей и стариков за тобой. Им после тебя что, осадок из-под крана черпать? Дядя Витя покраснел, посмотрел на свою канистру, как на внезапно проявившегося врага, и пробормотал: «Ладно, ладно… налью пять литров. И всё. Остальное… пусть картошка не освященная потерпит».

Следующей целью Пафнутия стала дама в норковой шапке с хрустальной бутылью из-под дорогого бальзама «Наполеон». «Я только за целебными свойствами, — громко, на всю очередь, поясняла она подруге по телефону. — Для ванночек и тоников домашнего приготовления. Косметология, знаешь ли. После сорока коже нужен особый уход, а химию я не признаю. Только святая вода, мёд и огурец». Пафнутий решил, что бутыль слишком пафосная и явно помнит другие напитки. Он устроил так, что, когда она с важным видом подставила её под струю, тонкая струйка вдруг раздвоилась, и вторая её часть бодро залилась ей в рукав норковой шубы. «Ай! Да что же это такое?! — вскрикнула дама, отпрыгивая, как от кипятка. — У меня каракуль! Он теперь… мокрый!» — «Может, водичка сразу к душе пробирается, минуя кожу? — с едва заметной, понимающей улыбкой предположил стоящий сзади мужчина с обычной стеклянной банкой. — Эффект прямого попадания, так сказать». — «Какая душа?! У меня шуба! Она теперь пахнет… водой!» — «Зато душа, глядишь, засияет, — невозмутимо заметил мужчина, поправляя очки. — А шуба высохнет. Зато теперь освященная будет. Двойная защита от сглаза и моли». Дама только фыркнула, но бутыль наполняла уже с опаской, держа её в полуметре от тела.

Но главный шедевр Пафнутий устроил для молодого человека в огромных наушниках, который, пританцовывая под невидимый, но явно тяжёлый бит, тыкал в воду пустую банку из-под энергетика. «Йоу, заряжаю энергетик! На максимум! — бросил он в пространство, обращаясь, видимо, к своим невидимым друзьям». Пафнутий решил зарядить его по-настоящему. Он синхронизировал капли, падающие в банку, с ритмом из его наушников. Кап-туц-кап-туц-кап. Парень по имени Стас сначала перестал танцевать, потом снял один наушник, прислушиваясь. «Что это? Глюк?» — пробормотал он, потряхивая головой. И тут Пафнутий, подключившись на секунду к его плееру, совершил чудо подмены. Он заменил в его Плейлисте современный трек на запись монастырского знаменного распева в исполнении хора братии Валаамского монастаря. Из наушника полилось мощное, низкое: «Во Иорда-а-ане крещающуся Тебе, Господи…» Парень выхватил наушник, как гремучую змею, и уставился на него, будто тот предал все идеалы металла. «Щас реально? Да что за ерунда? У меня была «Металлика»! Кто взломал мою Яндекс.Музыку? Это хакеры с того света?» — «Может, ангел-хранитель подсказывает, что сегодня плейлист стоит сменить? — улыбнулся ему отец Евгений, как раз вышедший из храма проверить, всё ли в порядке. — На более… освежающий. А то и правда, какой-то энергетик у вас не тот». Стас смотрел то на батюшку, то на банку с водой, то на предательский наушник. Молчание затягивалось. Потом он медленно, с видом учёного, проводящего странный эксперимент, вылил воду из кофейной банки в ближайший сугроб. Достал из кармана куртки смятую, но чистую пластиковую бутылку из-под простой воды и, уже без музыки, с сосредоточенно-серьёзным лицом, пошёл её заполнять. А один наушник так и болтался у него на шее, из которого доносилось уже тихий, но настойчивый тропарь праздника.

К концу дня Пафнутий, удобно устроившись на скамейке у храма, с удовлетворением наблюдал за итогами своей мягкой диверсии. Дядя Витя, неся свои скромные пять литров, помог бабушке Агафье донести её сумку до автобуса. Дама в норковой шубе, отряхивая рукав, всё же зашла в храм и поставила свечку «за здравие». А парень Стас, уже без наушников, просто стоял у храма, глядя на купол, будто впервые его видел. «Пу-пу-пу, — подумал ангел. — Кажется, прогресс есть. Не всех и не сразу, но капля… точит не только камень. Иногда и лёд в душе». И выпустил в морозный воздух целую гирлянду теплых, светящихся пузырьков, которые медленно поплыли над очередью, вызывая у людей улыбки и удивленные взгляды.

Глава 8. Как ангел воевал с кашляющим унынием

То, что началось в Волжском сразу после Старого Нового года, сложно было назвать просто эпидемией. Это было полномасштабное вторжение. Войска ОРВИ, поддержанные мятежными бригадами гриппа, захватывали один микрорайон за другим. Школы сдавались без боя, вывешивая на дверях белые флаги-объявления о карантине. По улицам, вместо снежинок, носились слухи о температуре 38,5 и дефиците лимонов. А над всем городом, от старой части до новостроек, повисло густое, липкое, непрерывно кашляющее уныние.

Пафнутий, совершая вечерний облёт, чувствовал это каждым перышком на крыльях. Воздух был пропитан не морозной свежестью, а запахом аптечной мяты, малинового варенья и тихой паники. Звуковой фон города изменился: вместо привычного гула машин и детского смеха теперь стоял сплошной, разноголосый хор недомогания — от сухого лающего кашля в панельных девятиэтажках до гулких носовых симфоний в коттеджах. Окна светились не уютным жёлтым светом, а синим мерцанием телевизоров, у которых, укутанные в пледы, сидели целые семьи. Город заболел. И болезнь была не только в телах, но и в душах — в этом тоскливом ощущении, что жизнь остановилась, застряв в бесконечном дне с градусником под мышкой.

«Пу-пу-пу… — тихо, с тревогой, сказал себе ангел, приземляясь на свой излюбленный карниз Никольского храма. — Так нельзя. Они же не просто чихают. Они тонут в этой хандре. Надо что-то делать. Но что? Не лекарь я. Разве что… можно попробовать лечить атмосферу».

Его ангельский план родился из людского отчаяния и получил кодовое название «Операция „Чистое небо над Волжским“». Если нельзя победить вирус, решил Пафнутий, нужно хотя бы развеять тучи уныния, которые он за собой тащит. И начать надо было с самого тяжёлого — с домов, где царила карантинная жуть.

Цель номер один — семья Морозовых в девятиэтажке на улице Мира. Мама с температурой, папа с насморком и двое детей-школьников с сильным кашлем и вечным «мне скучно!» уже третий день сидели в плену запахов таблеток и «Звёздочки». Их диалог был образцом жанра:

— Пап, можно мультики?

— Ты уже шесть часов мультики смотришь! У тебя глаза квадратные будут!

— Мам, можно планшет?

— У тебя от планшета уже спина колесом! Иди лучше порисуй!

— А я что, я уже нарисовал! Смотри: это ты, больная, на диване. Это папа, который сморкается. А это я, который хочет мультики. Грустная картина.

— Очень реалистично, сынок. Ложись лучше спать.

— А я не хочу спать! Я хочу на улицу!

— На улицу нельзя. Там эпидемия.

— А когда можно?

— Когда эпидемия кончится.

— А когда она кончится?

— Никто не знает!

Пафнутий, прослушав этот цикличный спор через закрытую форточку, понял: нужен диверсионный манёвр. Он не мог вылечить их, но он мог устроить домашнее чудо. Сначала он сделал так, что в самый разгар спора пылесос, мирно стоявший в углу, вдруг сам включился и, весело урча, проехал метр по ковру, собирая невидимый мусор. Все замолчали, уставившись на технику.

— Это что, пылесос-зомби? — спросил младший, забыв про мультики.

— Контактик отошел, наверное, — неуверенно сказал папа.

Потом Пафнутий взялся за окно. Там, на голой ветке тополя, уже с осени не было ни одного листа. И вот, под его легчайшим дуновением, на самую тонкую веточку упала и повисла, переливаясь, идеальной формы сосулька. Прямо напротив их окна. Она была похожа на хрустальный меч или волшебный жезл. Солнце, выглянув на секунду из-за туч, ударило в неё, и по всей комнате заплясали радужные зайчики.

— Вау! — в один голос сказали дети.

— Красиво, — улыбнулась мама, впервые за день.

— Интересно, долго продержится? — уже научным тоном поинтересовался папа.

Спор был забыт. Весь вечер они следили за сосулькой, спорили, упадёт она или нет, и даже устроили для неё домашнюю фотосессию. Уныние отступило на пару часов. Маленькая победа.

Второй целью стала пенсионерка тётя Валя из соседнего подъезда. Она жила одна, болела «по-тихому», и её главной мукой было не самочувствие, а тотальное одиночество. Её день состоял из звонков:

— Алё, дочка? Это я… Да ничего, температура небольшая… Не, не надо приезжать, заразишься… Что? У тебя там свои дела? Ну ладно, ладно, не отвлекаю… Пей там что-нибудь горячее.

Звонок подруге: — Людань, привет… Чем занимаешься? А, сериал смотришь… Не, не буду отрывать, досматривай… Да я ничего, просто поболтать хотелось…

И тишина. Гулкая, давящая тишина четырёх стен.

Пафнутий решил, что тёте Вале нужен не врач, а друг. И он его создал. Вернее, реанимировал. На её антресолях, в картонной коробке, пылился старый, советский радиоприёмник. Он не работал лет пятнадцать. Пафнутий, сосредоточившись, послал в его схему крошечный импульс ангельского электричества. И в тишине комнаты вдруг, с характерного шипения и потрескивания, зазвучало радио. Не современное, а словно пойманное из прошлого. Вел передачу голос, читающий стихи Симонова о войне. Тётя Валя замерла, потом медленно подошла к приёмнику, гладя его потрескавшийся корпус.

— Папа мой такой же любил… — прошептала она. — Всегда его слушал…

И она села в кресло, укуталась в плед и просто слушала. Потом пошли старые песни — «Синий платочек», «Катюша». И тётя Валя, сама того не замечая, начала тихонько подпевать. Одиночество отступило. В комнате снова была жизнь — пусть и из далёкого, но такого тёплого прошлого.

Но главный фронт развернулся в школе №12, которая теперь представляла собой виртуальное учебное заведение. Учительница географии, Марина Сергеевна, вела урок из своей кухни, а на экране перед ней была мозаика из тридцати пяти пиксельных аватарок, половина из которых не двигалась.

— Ребята, кто может назвать столицу Перу? Ребята? Отзовитесь, пожалуйста. Я вижу, что 15 человек онлайн… Коля, ты здесь? У тебя микрофон включен, я слышу, как у тебя мультик фоном идёт. Коля!

Из динамика раздался приглушённый голос: — Я, Марина Сергеевна… Лима.

— Что «лима»? Говори четче!

— Лима! Столица Перу — Лима! Можно я отключусь? У меня братик орет, ему кашу не дают.

— Подожди, Коля… Остальные, вы где? Чат, поддержите, пожалуйста. Таня, ты можешь ответить?

В чате всплыло сообщение: «извнте, пёс сьел наушнки».

Пафнутий, наблюдая за этим цифровым беспорядком, понял: нужна операция по оживлению пикселей. Он не мог починить наушники, но он мог добавить в этот виртуальный мир немного чуда. Когда Марина Сергеевна, уже почти в отчаянии, начала показывать слайд с видами Анд, Пафнутий сделал так, что её профессиональная указка на экране вдруг ожила. Она не просто указывала на гору. Она обвела её по контуру, нарисовав сверху смешную рожицу с глазами-озёрами. Потом она подпрыгнула и ткнула в другую точку, оставив мигающую звёздочку.

— Ой! — ахнула Марина Сергеевна. — Что это? У меня сбой программы?

В чате мгновенно ожили несколько учеников:

«вы видете это??»

«как она эт делает?»

«Марина Сергеевна, вы хакер?»

— Я? Да нет… — растерялась учительница, но, видя всплеск активности, подыграла. — Это… это новые интерактивные функции платформы! Смотрите внимательнее!

Пафнутий, довольный, заставил указку нарисовать смешную стрелку от надписи «пустыня Атакама» к аватарке заснувшего ученика с ником «Соня». В чате взрыв:

«Соня, ты в Атакаме! проснись!»

«ха-ха-ха»

«Марина Сергеевна, круто!»

Урок превратился из мучения в небольшое шоу. Дети стали писать в чат, спрашивать, что ещё может указка. А Марина Сергеевна, забыв про усталость, с азартом комментировала «глюки». Виртуальный класс ожил. И Пафнутий понял: иногда чтобы победить уныние дистанционки, нужно просто добавить в неё щепотку абсурда и ожидания чуда.

К концу недели операция «Чистое небо» дала первые плоды. Над городом всё ещё висел кашель, но к нему начали примешиваться другие звуки: смех детей, смотревших на одну и ту же сосульку из разных окон, тихое пение тёти Вали из открытой форточки, оживлённые голоса в чатах онлайн-уроков. Пафнутий, облетая вечерний Волжский, ловил эти звуки и выпускал в ответ свои тёплые «пу-пу-пу». Он не вылечил ни одного человека. Но он, кажется, вылечил самую страшную часть болезни — ощущение безысходности и одиночества. Он напомнил каждому, что даже в четырех стенах, даже с температурой, можно найти повод для улыбки. Пусть это будет просто хрустальная сосулька за окном, песня из старого радио или танцующая указка на экране. Главное — заметить это. И тогда болезнь отступает не только от тела, но и от души. А это, как знал Пафнутий, и есть самое важное исцеление.

Глава 9. Операция «Голова вверх!»

После службы в Никольском храме наблюдалась удивительная метаморфоза. Прихожане выходили из дверей с просветлёнными лицами, будто за спиной у них выросли невидимые крылья. Но этот одухотворённый вид испарялся с пугающей скоростью — в среднем за семнадцать секунд, ровно столько, сколько требовалось, чтобы нащупать в кармане или сумочке сияющий прямоугольник спасения от реальности. Пафнутий, затаившись на карнизе, с грустью фиксировал этот ритуал. «Пу-пу-пу… — вздыхал он, наблюдая, как экранная синева вытесняет с лиц божественный свет. — Словно на исповеди грехи оставили, а на крыльце обратно забрали. В карманном формате. Так не годится! Надо срочно проводить реабилитацию!».

Так стартовала операция «Голова вверх!», целью которой было вырвать людей из цифровых сетей хотя бы на короткий срок. Первым испытуемым стал Семен, молодой человек, который включал телефон ещё на церковном крыльце, едва перекрестившись. Его утро начиналось не с молитвы, а с проверки лайков. Пафнутий решил действовать в своем стиле и подбросил ему идеальное природное чудо: прямо на дорожке перед Семеном с ветки грациозно спрыгнула пушистая белка, села и деловито защелкала орехом. Семен, не отрываясь от видео с котиком, ловко обошёл её, даже не моргнув. «Ну, парень! — не выдержала сзади идущая бабушка Агафья. — Белку-то увидел? Настоящая белка в центре города!». Семен оторвался, брезгливо скривился: «Увидел. На 4К смотрю обычно, тут качество так себе». И, набрав в телефоне «#скучныйгород #природынет», погрузился обратно в цифровой поток. Белка, оскорблённая до глубины души, швырнула в него скорлупой и умчалась прочь.

Неудача не остановила ангела. Следующей на линии спасения оказалась молодая мама Соня, виртуозно управлявшая коляской одной рукой, второй рукой держа за руку дочь Василису, а ухом прижатым к плечу — устроившая громкую связь с подругой для обсуждения нового сериала. «Представляешь, он ей говорит «я не готов к отношениям», а она ему… Ой!». В этот момент Пафнутий устроил прямо перед колёсами коляски золотую ловушку: самый яркий осенний лист мягко приземлился на асфальт. Соня, увлечённо описывая сюжетный поворот, с грохотом переехала природное искусство. Но тут вмешался её маленький сын Саша, до этого мирно дремавший. Услышав хруст листа, он пронзительно загукал: «Ба-ба-ба! Уа-а!». Соня прервала монолог: «Сашенька? Ты… это листик?». Малыш радостно застучал ногами, а с дерева, как по заказу, спустился ещё один лист, исполнив в воздухе пируэт. Василиса подхватила листик и подала брату. «Подруга, — Соня положила трубку, даже не попрощавшись. — Тут кое-что поважнее сериала». И до самого дома она шла, показывая детям облака, собак и ворон, а они смеялись так заразительно, что прохожие оборачивались и улыбались.

Воодушевлённый успехом, Пафнутий взялся за более сложный случай — Алексея Петровича, делового человека, который, выйдя из храма, немедленно начинал диктовать голосовому помощнику список задач на неделю. «…и заказать три букета: жене, тёще и секретарю на день рождения…». Ангел избрал тактику сенсорной диверсии. В тот момент, когда Алексей Петрович собирался диктовать пункт о «корпоративе в четверг», Пафнутий обрушил на него волну запахов: смесь хвои, тёплой выпечки и дымка от костра где-то вдалеке. Мужчина запнулся на полуслове, его нос задёргался. «…в четверг… э-э-э…». Он сделал непроизвольный глубокий вдох, и его взгляд, обычно прикованный к календарю, расфокусировался, устремившись куда-то вдаль, к облакам. «Диктуйте», — безразлично напомнил телефон. «Отмена. Выключись», — неожиданно для себя рявкнул Алексей Петрович, сунул аппарат в карман и пошёл, заложив руки за спину, просто смотреть на небо. По его лицу бродила лёгкая, почти детская улыбка недоумения, будто он впервые увидел, что мир существует и без списка напоминаний.

Но самый оглушительный триумф Пафнутий одержал благодаря стечению обстоятельств и подросткам. Группа старшеклассников, выйдя из храма, тут же устроила сходку у фонаря, уткнувшись в экраны. «Смотри, какой сторис от Ксюхи! Она, вроде, с нами в храме была?». «Да ну, фейк. А вот посмотри, как я вчера на велике…». Парень по имени Артём, пятился, демонстрируя видео, и… угодил пяткой прямо на лежащий на дороге шланг. Завхоз Василий Михайлович в тот момент как раз решил полить розы. Результат был мгновенным и тотальным: ледяной фонтан окатил с головы до ног всю компанию. Наступила секунда шока. Потом Артём, с которого текли ручьи, медленно поднял свой телефон, с экрана которого тоже стекала вода, посмотрел на таких же мокрых и ошалевших друзей и фыркнул. Фыркнул, затем хихикнул, а через секунду уже хохотал так, что давился. Зараза смеха охватила всех. Они стояли у ворот храма, мокрые, нелепые, забыв про соцсети, и просто смеялись друг над другом. «Класс! Прямо как в детстве, когда из луж друг друга обливали!». «Давайте на память сфоткаем… Ой, да ладно, без телефона! Запомним так!». Их смех был самым громким и искренним звуком на всей улице.

К вечеру Пафнутий, уставший, но невероятно довольный, сидел на крыше кофейни и наблюдал за закатом. Он не избавил мир от смартфоновой зависимости, это было бы чудом даже для ангела. Но он выиграл несколько маленьких, таких важных битв. Он понял простую истину: не нужно отбирать гаджет. Нужно просто предложить что-то ярче, смешнее, душевнее — будь то восторг ребёнка, нелепая случайность или просто тишина, в которую вдруг врывается запах костра. И тогда человек на миг поднимет голову, улыбнётся настоящему миру и живому человеку рядом. И его душа, вынесенная из храма, не уплывёт в цифровые облака, а останется с ним. Тёплая, живая, настоящая. А это, как подумал Пафнутий, и есть главная победа. И он выпустил в розовеющее небо огромный, переливчатый пузырь, внутри которого танцевали отражения всех сегодняшних улыбок, звонкого детского смеха и даже глуповатой, но такой счастливой мокрой моськи подростка Артёма.

Глава 10. Без шуток...

Шёл день, который Пафнутий ждал пять лет. Небесный аудит был пройден, отчёт «О распространении радости в условиях городской агломерации» подписан с пометкой «Блестяще». Ангел-куратор, спустившись, изрёк просто: «Пафнутий. Завтра в семь утра. Будь готов. Тебя ждут».

Слух об этом моментально разнёсся по всему небесному братству Волжского. К восьми вечера на крыше Никольского храма стояли все семнадцать ангелов. Даже строгий Аркадий из воинской части явился, забыв снять невидимую фуражку. Воцарилась гробовая тишина.

Первым не выдержал Иоанн, соборный.

— Это… вознесение? — тихо спросил он.

— Брат Иоанн, все как и должно быть, — засмеялся Пафнутий. — вознесение так вознесение. Главное — не опоздать. Интересно, там нужны будут мои отчёты в трёх экземплярах?

Но веселье было напускным. На рассвете, когда первая полоса света тронула горизонт, Пафнутий взлетел на самый высокий шпиль города. А город просыпался внизу. Он видел, как в больничных окнах зажигается свет, как в кофейне «Axios» загорается неон, как старушка Марфа Семёновна выходит из своей сторожки. Сердце сжалось.

В 6:59 с неба упал луч. Не ослепительный, а тёплый, золотистый, как мёд. Он обнял Пафнутия и начал мягко тянуть вверх. Процесс пошёл.

И тут… началось.

Сначала из дверей Никольского храма выскочил отец Евгений. Он был в одном подряснике, на босу ногу, и размахивал… кадилом. Не для молитвы. Он раскачивал его, как сигнальный колокол.

— Братцы! — закричал он на всю округу. — Пафнутий уходит! Прощальный салют! От всех сердец!

Из больничных окон высунулись знакомые лица. Медсестра Таня, которую Пафнутий когда-то научил не бояться ночных дежурств, схватила пустую стеклянную банку и стала бить в неё ложкой. Доктор Андрей, вылеченный от цинизма, высунулся из окна кабинета и начал дуть в бумажную трубочку от капельницы, издавая дурацкие звуки.

На крыше соседней пятиэтажки материализовался ангел Анатолий, который всегда был рядом с другом.... Он выстроил всех ангелов в шеренгу и, сверкнув крыльями, скомандовал:

— Ангельское братство Волжского! Для прощального салюта… приготовьсь! По порядку номеров… РАДОСТЬ — ПЛИ! Пафнутий... Брат... Мы тебя любим!

И восемнадцать ангелов, включая самого Пафнутия в луче, синхронно дёрнули за невидимые шнуры. В небе над городом, прямо в утренней заре, с грохотом, расцвели гигантские, многоцветные, абсолютно немыслимые по красоте пузыри «ПУ-ПУ-ПУ». Они были размером с дом, переливались всеми цветами радуги и внутри каждого танцевали воспоминания: то первая победа над унынием в кофейне, то спасённая кошка, то улыбка ребёнка, впервые вошедшего в храм.

А снизу поднялся ответный «залп». С крыльца храма батюшки из Проекта ORTHODOX ударили по струнам гитары — это была их первая, корявая, но самая дорогая песня «Ромашковые поля». Из всех окон, где Пафнутий когда-либо помогал, люди начали высовываться и махать чем попало: полотенцами, детскими игрушками, сковородками. Бабушка Агафья, та самая, что когда-то учила дядю Витю скромности с Крещенской водой, выкатила на балкон старый магнитофон и включила на полную громкость… свою любимую «Калинку» в тяжёлом металлическом кавер-исполнении.

— Пу-пу-пу! — донеслось с балкона.

Пафнутий, поднимаясь в луче, зашёлся от смеха. У него потекли слёзы, но это были слёзы самого чистого, самого безумного восторга. Он парил над своим городом, а город ликовал ему вслед не молитвами, а грохотом кастрюль, гитарой и металлической «Калинкой». Это был не прощальный залп в честь друга уходящего в небытие. Это был самый шумный, самый дурацкий, самый пафнутьевский в мире шквал человеческих эмоций...

И тут луч начал таять. Пафнутий почувствовал, как реальность Волжского становится прозрачной. Последнее, что он увидел, было лицо отца Евгения, который, просто поднял вверх кружку с утренним кофе, как шпагу, говоря «спасибо мой друг»...

А последнее, что услышал Пафнутий, был не звон колоколов и не песня. Это был громовой, единый, на всю вселенную хохот его небесных братьев, которые только что устроили самое эпические и неканонические проводы в истории. И голос Иоанна, кричащий уже откуда-то из самой выси:

— ЗАПИСЫВАЙТЕ В ПРОТОКОЛ! АКТ О ВОЗНЕСЕНИИ СОСТОЯЛСЯ С НАРУШЕНИЕМ ВСЕХ ТРАДИЦИЙ, НО С СОБЛЮДЕНИЕМ ГЛАВНОГО ПУНКТА — НЕИЗМЕРЯЕМОЙ РАДОСТИ! ПРИНЯТЬ К СВЕДЕНИЮ!

И Пафнутий исчез. Но не в тишине и благоговении. Он исчез в грохоте вселенского веселья, в гимне, спетом нарочито фальшиво, и в облаке из миллионов разноцветных мыльных пузырей, которые медленно опускались на Волжский, заставляя прохожих улыбаться и гадать — что за праздник был сегодня утром?

А отец Евгений поднял с земли перо — не серо-голубое, а чистейшее золотое. Он улыбнулся, сунул его в карман рясы и пошёл служить литургию. В кармане у него лежало самое главное доказательство: рай — это не место. Это состояние. И оно заразно. Особенно если передаётся с таким бесшабашным, таким прекрасным, таким навсегда родным «Пу-пу-пу».

Но история не закончилась. На территория радости вдруг полыхнуло светом и вышел ангел Пафнутий...Тот, которого невозможно поместить в рамки общепринятого....

Он стоял, озираясь, на том же самом месте. Золотой луч испарился. Сверху не было ни сияющих врат, ни хоров, ни торжественной тишины. Было обычное утро Волжского, пропитанное запахом кофе из «Axios» и эхом недавнего праздничного грохота. Подмышкой Пафнутий, к своему изумлению, зажал толстую папку с тиснёной надписью: «Дело № 000001. Акт о Вознесении (Предварительный)».

Сердце в груди билось ровно и громко. Не так, как в ожидании вечности. А так, как бьётся сердце у того, кто внезапно понял самую важную в мире вещь.

На полях акта алым сургучом был оттиснут новый вердикт. Пафнутий открыл папку и прочёл:

«ПУНКТ 7.14 „О КОНТАКТЕ С РЕАЛЬНОСТЬЮ“.

Вознесение признано состоявшимся. Духовный уровень — „Переизбыточествующий“.

Однако, комиссией Небесной Канцелярии зафиксировано критическое превышение эмоционального резонанса в локации „г. Волжский, Земля“. Стандартные протоколы изоляции от материального плана не сработали. Возник обратный канал.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ:ангелу Пафнутию предписано немедленное возвращение. Цель — стабилизация канала и подробное изучение феномена „неканонического ликования“ в условиях его возникновения. Придать феномену форму Отчёта.

P.S. От имени Комиссии: Пафнутий. Твои „Пу-пу-пу“ долетели до самых главных ангелов. Работай. Ждём объяснений. И… спасибо.»

Пафнутий медленно закрыл папку. Уголки его губ дрогнули, а потом растянулись в такой широкой, такой безудержно земной улыбке, что с ближайшего карниза слетел, испугавшись, голубь.

Он посмотрел вниз. На двор перед Никольским храмом высыпали ошеломлённые участники проводов. Отец Евгений замер с кружкой в руке, уставившись на шпиль. Ангел Анатолий на крыше пятиэтажки ткнул пальцем в его сторону и что-то захлёбывающе кричал Иоанну.

Пафнутий взмахнул крыльями — не для полёта, а для равновесия, как делал это тысячу раз. Потом поднял руку и помахал им. Просто помахал, как возвращающийся из долгой командировки.

— Что?! — донёсся снизу сдавленный возглас отца Евгения. — Пафнутий?! Ты… как?!

— Не прошёл по параметрам, батюшка! — крикнул в ответ Пафнутий, и его голос, звучный и радостный, разнёсся над просыпающимся городом. — Перебор с радостью! Бумажку прислали! Теперь надо изучать, оформлять, систематизировать!

Он спустился ниже, паря в метре над крышей храма, и посмотрел на собравшихся семнадцать пар изумлённых глаз своих небесных братьев.

— Цитирую: «Придать феномену форму Отчёта», — торжественно объявил он, стукнув костяшками пальцев по папке. — А как вы предлагаете изучать феномен вселенского, эпического, нарушающего все традиции… веселья?

В воздухе повисла пауза. Потом лицо Иоанна, соборного, озарилось пониманием, смешанным с шоком и восторгом.

— Ты хочешь сказать… — медленно начал он.

— Я хочу сказать, братья, — перебил его Пафнутий, и в его глазах зажглись знакомые всем озорные искры, — что протокол вознесения был лишь черновиком. А настоящая работа начинается сейчас. Нам предстоит выяснить, какую максимальную дозу радости может выдержать мироздание. Эксперимент только начинается. И лабораторией у нас будет… весь этот славный, шумный, чудесный город.

Он обвёл взглядом крыши, окна, лица. Взгляд его упал на золотое перо, торчащее из кармана оторопевшего отца Евгения.

— И, судя по всему, — добавил Пафнутий, мягко опускаясь на крышу рядом со своими друзьями, — у нас уже есть первый официальный артефакт для коллекции. К делу, братья. История продолжается. И, кажется, в ней будет ещё очень, очень много «Пу-пу-пу».

И пока внизу начинался новый, ещё более невероятный переполох, Пафнутий открыл папку на первой странице. На чистом бланке для отчёта его золотое перо вывело заголовок:

«Цикл третий. Как райская радость застревает в земных карманах»

А где-то высоко-высоко, в Небесной Канцелярии, старый ангел-архивариус с улыбкой поправил очки и отправил в печать пустой бланк следующего дела. Он знал — Пафнутий заполнит его скоро. И это будет не отчёт. Это будет самая лучшая из когда-либо начатых историй.