Ангельская хроника, или все будет «пу-пу-пу». Часть 1

Глава 1. Любопытный ангел

Ангел Пафнутий обожал весенние ночи над Волжским. Когда город засыпал, укрываясь мягким покрывалом тишины, он выходил на свой невидимый пост. Под ним проплывали тёмные квадраты микрорайонов, тусклые огни круглосуточных магазинов и величественные силуэты храмов. Он чувствовал дыхание города: мирное, размеренное, полное снов.

Но в эту ночь его внимание, всегда любопытное, привлекло нечто необычное. В самом сердце города, на уникальном месте, стояло здание, которое он мысленно называл «духовным шрамом». С трёх сторон его обступали корпуса больничного комплекса — место боли, надежды и земного исцеления. А с четвёртой стороны, через дорогу, начинался частный сектор с его садами и резными наличниками, за которым поднимались этажи новых микрорайонов. И в центре этого круга, застыл, будто на старте, необычный храм. Он был выстроен из красного кирпича, с нарядным белым обрамлением арочных окон. Высокий, стройный, с одним-единственным куполом на золотой, ещё не потускневшей крыше, он казался устремлённым в небо космическим кораблём, чей запуск почему-то отменили восемнадцать лет назад. Так и стоял он — прекрасный, но... Не живой, небольшой по площади, но огромный в своём незавершённом порыве. Все проходили мимо, будто не замечая этого немого крика в самом центре живого города.

И вот сейчас в этой кирпичной ракете, теплился крошечный огонёк. Неуверенный, одинокий, но упрямый. Он светил из-под сводов, словно зажглась первая контрольная лампочка на давно молчавшей приборной панели, словно говоря: «Системы живы. Запуск возможен». Крылья Пафнутия сами понесли его вниз.

Он опустился на холодную золотую кровлю и заглянул внутрь через маленькое окошко купола. В недостроенном алтаре, на подоконнике, кто-то поставил маленькую, простую икону святителя Николая Чудотворца. Перед ней горела лампадка. Её пламя было меньше напёрстка, но его света хватило, чтобы осветить мудрый лик святого и бросить вызов многолетнему мраку. Кто-то пришёл. Кто-то подал сигнал.

До самого утра Пафнутий не сводил глаз с этого огонька, а сердце его трепетало от странного предчувствия. И он дождался. На рассвете к храму-кораблю, обходя лужи и поросль бурьяна, шагал священник. Молодой, но с сединой у висков и большим рюкзаком за плечами. Он остановился, окинул взглядом спящие больничные корпуса, тихие дома за дорогой, перекрестился на устремлённый в небо красный силуэт, долго смотрел на него, а потом достал ключ и открыл новенькую железную дверь.

Крылья ангела затрепетали так, что с них посыпались невидимые звёздные пылинки. Он понял. Корабль готовят к новому запуску.

Следующие полгода стали для Пафнутия самым увлекательным наблюдением. Он, невидимый, сидел на лесах, пока внизу гремели отбойные молотки и звенели пилы. Он видел, как выравнивают стены из благородного красного кирпича, как кладут кафель на пол и поднимают уровень амвона, как плотники сооружают иконостас. Но главное – он видел, как вокруг батюшки собирался экипаж для этого необычного корабля: и старожилы из поселка Рабочий, и молодая семья из нового микрорайона, и медсёстры в халатах, выходившие на крыльцо больницы и заглядывавшие на «стартовую площадку», и родственники пациентов, искавшие тишины и надежды. Храм наполнялся не только стройматериалами, но и мыслями, надеждами, тихими разговорами. Он становился центром, он становился — живым.

И случилось чудо – люди начали чувствовать его присутствие. Впервые это произошло летом на вечерней службе. Батюшка служил, голоса певчих, ещё неуверенные, поднимались под самый купол, отталкиваясь от акустических сводов, как от небес. И когда запели «Богородицу и Матерь Света», последний луч заходящего солнца, пробившийся между больничными корпусами, упал на иконостас. В золотой пыли этого луча, рядом с батюшкой, на миг проявился силуэт – лёгкий, с расправленными крыльями и детски-любопытным выражением на лице. Луч погас, но десятки глаз уже успели это увидеть. Ни страха, ни смятения – только удивлённый шёпот и тёплая улыбка на лицах.

С тех пор Пафнутий стал своим. Его не видели ясно, но чувствовали: как лёгкий ветерок в безветренный день, как внезапное ощущение покоя посреди городской суеты. А перед новогодней ночью, когда община пришла украшать храм, одна маленькая девочка - Василиса внучка прихожанки, вдруг воскликнула, глядя на сияющий купол:

— Смотрите! Звёздочка-попутчица летает вокруг нашего храма!

Все высыпали на улицу. Вокруг сияющего золотом купола, в чёрном зимнем небе, кружила мягкая светящаяся точка, будто яркая, живая искра, вырвавшаяся из двигателя. Она танцевала от радости прямо над купллом.

Батюшка улыбнулся, поправляя гирлянду на дворовой елке.

— Ничего удивительного, — сказал он тихо. — Это Пафнутий. Опять прилетел в свой любимый храм. Любопытный он у нас.

И все заулыбались, потому что знали: он говорит правду. Вот такой он, их ангел – любопытный Пафнутий. Он больше не сторожил застывший корабль среди доков-больниц. Теперь он был штурманом, наблюдателем и другом для того тёплого, живого света, что наконец-то запустил этот прекрасный кирпичный корабль с золотым парусом-куполом в самое главное плавание — к небу, которое начиналось прямо здесь, в сердце города.

Глава 2. Пафнутий и его приход

Прошло два года. Храм святителя Николая Чудотворца в самом сердце Волжского уже нельзя было назвать новым. Золотой купол сиял так, что его было видно из окон верхних этажей всех окружающих больничных корпусов. А вот ангел Пафнутий, по сути, мало изменился. Он был всё тем же любопытным, чуть неуклюжим хранителем храма, который он когда-то сам выбрал.

Его жизнь обрела своеобразный ритм. Он по-прежнему обожал ночные облёты, но теперь у него появились дневные, очень важные обязанности. Самое любимое – ходить с батюшкой, отцом Евгением, по больницам.

Пафнутий очень гордился этой миссией. Он важно вышагивал за плечом священника по бесконечным коридорам, стараясь не задеть крылом стерильные тележки. Хотя однажды он всё же умудрился слегка задеть кончиком пера стойку с капельницей, отчего та закачалась. К счастью, батюшка ловко её поймал, а Пафнутий, смущённо поджав крылья, три дня летал только под потолком.

В реанимации он становился невесомым, как пушинка, и садился на свободный угол аппарата ИВЛ или на спинку кровати, внимательно-внимательно глядя в лицо больного. Когда отец Евгений читал молитвы, ангел клал свои ладони на голову пациента и молился вместе с батюшкой, такой сосредоточенный, что прикусывал губу от усердия.

Он безумно радовался, когда после соборования или Причастия человек начинал идти на поправку. Пафнутий тогда начинал тихонько светиться от счастья, и медсёстры в палате вдруг чувствовали, как воздух становится каким-то особенно мягким и тёплым, и говорили: «О, сегодня наш пациент точно перейдет из реанимации в отделение!»

А если душа готовилась покинуть земную обитель, Пафнутий преображался. Вся его детская шаловливость куда-то улетучивалась. Он становился сосредоточенным проводником. Он незримо брал за руку смущённую, новорождённую для вечности душу и терпеливо, как ребёнку, показывал ей дорогу вверх, сквозь больничную крышу, улыбаясь и кивая, чтобы та не боялась. Он считал это самой важной работой.

Но была у него и вторая, не менее важная «служба» — в кофейне «Axios».

Её открыли в маленьком прихрамовом домике, и стала она любимым местом не только для прихожан - тех, кто приходил на все службы, кого Пафнутий знал по именам и считал «своими», но и для захожан -тех, кто забегал на Пасху за куличом или просто потому, что тут был, по слухам, лучший кофе в городе.

Кофе действительно был достойным. Его готовила Ольга, супруга батюшки. Она была молодой, энергичной и терпеть не могла, когда её называли «матушкой».

—Я ещё не матушка, — поправляла она с мягкой, но твёрдой улыбкой. — Матушками зовут умудрённых жизнью и служением жён священников. Мне до этого статуса ещё расти и расти. Пока что я просто Оля.

И она готовила кофе с такой тщательностью и любовью,что один аромат мог поднять настроение. Пафнутий обожал этот запах. Он устраивался на подоконнике в углу кофейни и слушал.

Слушал, как две прихожанки, Наталья и Елена, спорили о том, правильно ли они посадили рассаду помидоров, приговаривая: «Батюшка Евгений благословил, значит, вырастут!». Слушал, как молодой папа из нового микрорайона, укачивая малыша, тихо говорил жене: «Знаешь, а тут как-то… спокойно. После больницы зашли – и прямо легче». Это были захожане, и Пафнутий радовался, что они здесь.

Его шалости иногда проявлялись и тут. Если разговор за столом становился слишком уж скучным или печальным, ангел, желая его разрядить, мог легонько дунуть на завиток пара над чьей-то чашкой капучино. Пар клубился забавной фигурой, и человек, глядя на него, невольно улыбался и менял тему. Однажды он так увлёкся, пытаясь на пару «нарисовать» кораблик для плачущего ребёнка, что устроил в кофейне настоящий мини-туман. Ольга только удивлённо подняла бровь, проветрила помещение и потом долго вытирала один угол подоконника – как раз тот, где любил сидеть невидимый друг.

А однажды Пафнутию пришлось проявить себя не как милого шалуна, а как настоящего воина Христова. Хотя и по-своему.

В кофейню зашёл один очень сердитый мужчина. Он только что выписался из соседней больницы после операции. Боль, страх и обида на весь мир клокотали в нём. Усевшись за столик, он начал громко, с циничными подробностями, рассказывать своему собеседнику, как «все эти молитвы – бред для слабаков», а «Бога нет, раз такое со мной случилось». В кофейне воцарилась тягостная, щемящая тишина. Даже прихожанки Наталья и Елена притихли, а Ольга замерла у кофемашины с таким выражением лица, будто её самого лучшего друга только что оскорбили.

Пафнутий, сидевший на своем месте, насторожился. Он почуял не просто гнев человека, а тёмную, липкую пелену отчаяния, которая начала растекаться по уютному помещению, грозя затмить весь его свет. Это была не та работа, с которой справляется любой священник словом и молитвой. Это была работа для ангела-хранителя места. И Пафнутий, к собственному удивлению, почувствовал в своей лёгкой ангельской груди решимость – твёрдую, как скала.

Он не стал устраивать бурю или молниеносную атаку. Он просто очень сосредоточенно подошёл к столу сердитого мужчины. Затем, набрав в лёгкие невидимого воздуха, он дунул. Не на пар, а прямо на ту самую чёрную пелену отчаяния.

И тут началось самое забавное. Лампа над столиком мужчины вдруг замигала совсем незлым, а скорее смущённым светом, будто моргая. Круассан на его тарелке неожиданно подпрыгнул и аккуратно упал масляной глазурью прямо в чашку с чаем, что выглядело дико нелепо. А самое главное – в самый пафос его тирады, мужчина внезапно… икнул. Громко и смешно.

— Ик! – прогремело в наступившей тишине.

Он смутился, нахмурился ещё больше, пытаясь продолжать. «Ик!». И снова. «Ик!»

Пауза между икотой сокращалась. Циничная речь рассыпалась на абсолютно нестрашные, жалкие звуки. Мужчина покраснел. А вокруг, несмотря на все усилия присутствующих сохранить серьёзность, поползли сдержанные улыбки. Мрачное заклинание было безнадёжно сломлено добрым абсурдом.

В этот момент подошла Ольга, поставила перед мужчиной высокий стакан воды.

—Вот, — сказала она просто. — Задержите дыхание. И, знаете, наш кофе отлично снимает стресс. Закажете?

Мужчина, всё ещё икая, растерянно кивнул. Тёмная пелена вокруг него растаяла без следа, развеянная доброй, немного неуклюжей силой и простым человеческим участием. Пафнутий, довольный, улетел обратно на свой подоконник, тихо потирая ладонь о ладонь. Он защитил свой дом. Не мечом, а икотой и круассаном. По-воински? Возможно, нет. По-пафнутьевски? Безусловно.

Однажды зимним вечером, когда в кофейне было особенно людно и пахло имбирным печеньем и корицей, маленькая девочка Василиса, та самая, что когда о первой увидела «звёздочку» над куполом, сидела у окна и рисовала. Она старательно выводила фломастером: наш хра… и задумалась, как писать дальше.

Вдруг её рука сама пошевельнулась. Будто кто-то очень аккуратно повёл её за кончик фломастера. На бумаге появилась большая, немного корявая, но от всего сердца нарисованная буква «М». Получилось «наш храМ».

Девочка удивлённо посмотрела на свой рисунок, потом на пустое пространство рядом, и ей почудился довольный, едва уловимый смешок, похожий на звук колокольчика.

И она, ничуть не испугавшись, кивнула и дописала ниже: «И Пафнутий тут живёт».

Вот такой он, их ангел. Немного наивный, очень добрый, вечно куда-то спешащий и вечно чему-то радующийся. Он помогает душам найти дорогу ввысь и подправляет детские рисунки. Он молится в реанимации, играет с кофейным паром и ведёт духовную брань с помощью выпечки. Он – часть их маленького, но огромного мира, который вырос вокруг Никольского храма. Просто любопытный Пафнутий. Их Пафнутий.

Глава 3. Операция "Спасти Рождество"!

Был канун Рождества, а на улицах Волжского уже вовсю царила суета последних приготовлений. В храме святителя Николая всё было готово к празднику: вымыты полы, начищены подсвечники, иконостас сиял в свете новых ламп. Не хватало только одного — главной ёлки.

Отец Евгений стоял посреди храма и сокрушённо смотрел в окно на пустое место у входа, где обычно красовалось пушистое зелёное чудо. Всё вышло из-за человеческого несовершенства — он попросту забыл её купить. А когда спохватился утром, все ёлочные базары в городе были уже разобраны до последней иголочки.

«Ну, молодец — корил он себя, — как же так? Теперь люди будут смотреть на пустое место. И Ольга расстроится, она так любит украшать…»

Пафнутий, который в этот момент невидимо сидел на карнизе и с интересом наблюдал за суетой внизу, сразу уловил волну отчаяния, исходящую от батюшки. Он насторожил свои невидимые ушки и, подлетев поближе, быстро во всём разобрался. Спасти праздник? Да это же самое важное дело на свете!

Он тут же рванул в вечернее небо, чтобы осмотреть окрестности. Но городские ёлочные базы и правда были пусты. «Что же делать?» — в панике подумал ангел.

И тут его взгляд упал на частный сектор за дорогой от храма. Там, во дворе одного домика, росла… ну, «что-то». Это была не ель, не сосна, а некое диковинное хвойное создание, которое много лет назад посадил эксцентричный хозяин. Дерево росло как хотело: одна сторона была пушистой и густой, а другая — редкой и кривой. Верхушка напоминала не макушку, а взъерошенный чуб. Местные дети ласково называли его «Чудо-юдо-елка».

Идея, гениальная и безумная одновременно, осенила Пафнутия. Он спикировал к этому дереву.

— Послушай, — прошептал он стволу, поглаживая кору. — Ты очень… особенное дерево. А хочешь стать самым особенным деревом в городе? Тебя увидят все, тебя будут украшать, на тебя будут смотреть с восхищением!

Дерево, казалось, задумалось. Пафнутий, не теряя времени, принялся за дело. Он начал очень-очень осторожно, чтобы не сломать, пригибать длинную, голую ветку с одной стороны к пушистой ветке с другой, создавая иллюзию объёма. Он шептал слова ободрения, поправлял иголочки, и под его лёгкими прикосновениями «Чудо-юдо-елка» начала преображаться. Она всё ещё была чудаковатой, но в её асимметрии появилась какая-то трогательная, живая гармония.

Но как доставить её к храму? Тут Пафнутий вспомнил про завхоза Василия Михайловича. Этот человек был гением технических решений и обладал твёрдым убеждением, что «в хозяйстве всё сгодится». Как раз в этот момент Василий Михайлович, закончив проверку замков, вёл через двор свой старенький, но верный мотоблок с прицепом, на котором обычно возил дрова или песок.

Пафнутий, затаив дыхание, набрал побольше невидимого воздуха и дунул на верхушку «Чуды-юды». Раздался тихий, но отчётливый щелчок — самая длинная и живописно кривая ветка сама собой аккуратно отломилась и упала на заснеженную дорожку прямо перед колёсами мотоблока.

Василий Михайлович затормозил. Он вышел, поднял ветку, покрутил её в руках, прищурился.

—Гм… — произнёс он своим басовитым, размеренным голосом. — Формация нестандартная. Но потенциал имеется. Иголочка держится. Батюшке для антуражу сойдёт. Не пропадать же добру.

Он бережно уложил ветку в прицеп, поверх мешка с инструментами, и, пыхтя мотоблоком, направился к крыльцу храма. Пафнутий же, ликуя, летел рядом, подгоняя порывами ветра и пытаясь сделать так, чтобы ветка выглядела ещё пышнее и торжественнее.

Когда отец Евгений, всё ещё печальный, вышел на крыльцо, он увидел Василия Михайловича, который снимал с прицепа… не просто ветку, а целое хвойное создание причудливой, но удивительно милой формы.

— Отец Евгений, — сказал завхоз, отдавая честь как военный. — Материал обнаружился. Самопроизвольное отделение произошло. Решил доставить по назначению. Может, для праздничного оформления пригодится.

Батюшка с изумлением рассматривал подарок. Это было не идеально, но в этом была душа. И самое главное — это было вовремя. Лицо его прояснилось.

— Василий Михайлович, да вы спаситель! — воскликнул он и тут же принялся за дело.

Вскоре «Чудо-юдо-елка»,теперь уже гордо именуемая «Рождественским деревом», стояла у входа. Ольга с женщинами из общины украсили её гирляндами, игрушками и одним большим золотым ангелом на самой макушке, который, надо заметить, держался там лишь благодаря тому, что невидимый Пафнутий сидел внутри, придерживая его.

Когда стемнело и зажглись огни, произошло чудо. Благодаря причудливой форме веток, свет гирлянд преломлялся в ней особенным образом, создавая вокруг дерева сияющее, живое облако. Оно светилось так тепло и радостно, что казалось самым красивым деревом в городе. Дети ахали, взрослые улыбались.

А отец Евгений, глядя на это сияние, качал головой и тихо говорил Ольге:

—Знаешь, у меня такое чувство, будто нас кто-то очень добрый и немного… своеобразный выручил. Посмотри, вон там, кажется, гирлянда держится на честном слове и ангельском перышке.

В этот момент на макушке золотой ангел-игрушка радостно качнулся, хотя ветра не было. Пафнутий, сидевший внутри, не мог сдержать восторга. Он спас праздник! Правда, немного нестандартно с помощью завхоза Василия Михайловича и одного очень понимающего дерева. Но ведь спас!

Глава 4. День Осенней Шарлотки и председатель Пафнутий

В Никольском храме, помимо больших праздников, были свои, маленькие и тёплые традиции. Одна из самых любимых — День Осенней шарлотки. Когда в садах частного сектора и на дачах у прихожан созревал новый урожай яблок, хозяюшки начинали шептаться о рецептах. Отец Евгений, большой ценитель домашней выпечки, эту традицию всячески благословлял и ждал с нетерпением.

Ангел Пафнутий, конечно, знал, что такое яблоки. Он видел, как они краснеют на ветках, и ему нравился их чистый, свежий запах. Но слово «шарлотка» для него было пустым звуком. Пока в одно солнечное сентябрьское утро он не заглянул в церковный дом.

Там творилось нечто волшебное. В маленькой, но уютной кухне столпились матушки и бабушки из общины. Гремела посуда, звенели ложки, и стоял такой умопомрачительный аромат — ванили, корицы и печёных яблок, — что у Пафнутия закружилась голова. Он замер у потолка, разинув невидимый рот, наблюдая, как Ольга, супруга батюшки, вынимает из духовки огромный, румяный, дымящийся пирог.

«Так вот она какая, шарлотка! — пронеслось в ангельской голове. — Это же… это же облако из рая, только в форме пирога!»

И тут его осенило. Кто, как не он, должен оценить это великолепие? Он же здесь главный по всем чудесам! Немедленно, без лишних раздумий, Пафнутий назначил себя Председателем Независимого и Самого Доброго Жюри по Выбору Лучшей Шарлотки Прихода.

После воскресной литургии, когда сердца были уже просветлены молитвой, начиналось пиршество для души и тела. Завхоз Василий Михайлович, важный и деловитый, с парой помощников выносил во двор храма длинные столы, накрытые белыми скатертями. В центре возвышался пузатый медный самовар, блестящий на осеннем солнце и пыхтящий, как маленький добродушный дракон.

На столы, под восхищённые вздохи, выставлялись пироги. Шарлотки! Они были разными: высокие и приземистые, с рассыпчатой крошкой и воздушным бисквитом, с изюмом и без, щедро посыпанные сахарной пудрой или сияющие янтарным абрикосовым желе. Каждая хозяйка стояла рядом со своим творением, стараясь выглядеть скромно, но в глазах у всех горел нетерпеливый вопрос: «Ну как?»

Пафнутий носился над столом, как шмель над цветущим лугом. Он замирал над каждым пирогом, глубоко и сосредоточенно вдыхая его аромат. Он не мог попробовать физически, но он чувствовал вкус — через любовь, с которой пирог был приготовлен, через радость общих трудов. Иногда от избытка чувств он слегка дул на сахарную пудру, и она взметалась лёгким облачком, чем приводила в восторг детей.

Пока народ пил чай из картонных стаканчиков с логотипом храмовой кофейни AXIOS и пробовал пироги, Василий Михайлович, отложив свои хозяйственные заботы, доставал баян. И двор наполнялся песнями — неспешными, задушевными, про берёзы, про широкие поля. Все подпевали, и даже серьёзный отец Евгений тихонько покачивался в такт, отламывая кусочек очередной шарлотки. А Пафнутий, устроившись на крыше кофейни, подпевал во всё своё ангельское горло. Конечно, его голоса никто не слышал, но все почему-то начинали петь громче и радостнее, будто их подхлёстывала невидимая сила.

И вот наступал самый важный момент — вердикт Председателя Жюри. Пафнутий долго совещался сам с собой, взвешивая все «за» и «против». Критерий у него был один: от какого пирога исходит самое тёплое, самое золотистое сияние? В этом году сияние, похожее на самый лучший солнечный зайчик, исходило от шарлотки бабы Раи, старейшей прихожанки. Её пирог был не самым нарядным, но от него веяло такой безграничной добротой и памятью о всех её детях и внуках, для которых она пекла всю жизнь.

Пафнутий принял решение. Он собрал в ладошку луч заходящего осеннего солнца, который как раз пробивался сквозь ветви тополей, и аккуратно направил его. Яркий солнечный зайчик заплясал прямо на белой скатерти перед бабой Раей, потом перепрыгнул на край её пирога и замер, осветив его так, что тот засиял, как драгоценность.

— Ой, смотрите-ка! — воскликнула одна из женщин. — Солнышко бабу Раю отмечает! Значит, её шарлотка — самая душевная!

Все зааплодировали. Баба Рая смущённо улыбалась, а отец Евгений, подмигнув Ольге, торжественно вручил ей огромный тульский пряник — символический приз.

Так, с шарлоткой, песнями и солнечными зайчиками, никольцы провожали лето и встречали золотую осень. А на куполе храма светилась довольная точка. Пафнутий был счастлив. Он честно выполнил свой председательский долг. И уже с нетерпением ждал следующего года, чтобы снова носиться над столом, вдыхать райские запахи и искать ту самую, самую душевную шарлотку. Ведь это была не просто выпечка. Это была любовь, испечённая в пироге. А разбираться в любви — это и есть самое главное ангельское дело.

Глава 5. Пафнутий и территория радости

В Никольском храме с лёгкой руки отца Евгения появилось неофициальное название: «Территория радости». Так батюшка называл свой приход в проповедях, желая подчеркнуть, что вера — это не только строгость и пост, но и светлая, тёплая радость о Господе.

Ангел Пафнутий это название принял близко к сердцу. Более того, он назначил себя главным смотрителем за этой самой радостью. Его ангельский долг, как он считал, — не допускать уныния. А если грусть всё же проникала в сердца прихожан или, не дай Бог, в душу самого батюшки, Пафнутий объявлял ей священную войну. Войну по-пафнутьевски: оружием были не мечи, а самые невинные и добрые проделки.

Однажды утром отец Евгений, уставший после раннего посещения больницы, пришёл в трапезную. На столе его ждал завтрак — кофе и сочный апельсин, который ему положила повар Надежда Николаевна. Батюшка с благодарностью взял фрукт, начал чистить… и ужаснулся. Вместо сочных долек его ждала бледно-жёлтая, явно кислая мякоть. Он откусил кусочек и скривился: «Ох, и попался же мне сегодня кисляк! Наверное, сорт такой». Это был не апельсин, а абхазский лимон, который Пафнутий с хитрой улыбкой подменил, выкатив настоящий апельсин под стол. «Прививка радости номер один, — думал ангел, наблюдая из-за шкафа. — Пусть взбодрится!» И правда, после такого «утреннего экстрима» отец Евгений окончательно проснулся и даже рассмеялся над своей гримасой.

Завхоз Василий Михайлович был человеком системы и порядка. Он свято верил, что у каждой вещи в хозяйстве есть своё, строго определённое место. Однажды, выложив на верстак идеально рассортированные по размеру гвозди, он на минуту отвернулся за молотком. Вернувшись, он замер. Гвозди лежали, но… из них кто-то выложил улыбающуюся рожицу. Василий Михайлович снял очки, протёр их, нахмурился. «Галлюцинация? Переутомление?» — пробормотал он, но разбирать весёлую композицию не стал. Уголки его строгих губ дрогнули. Он так и собрал гвозди в коробку вместе, и потом весь день, доставая их, невольно вспоминал эту рожицу и качал головой с едва заметной улыбкой. Пафнутий, спрятавшись среди банок с краской, тихо хихикал. «Прививка номер два — принята!»

В свечной лавке трудилась батюшкина мама, Ольга Геннадьевна. Женщина она была серьёзная и ответственная. Как-то раз, пока она отлучилась на минутку, Пафнутий устроил маленький беспорядок. Он не стал ломать или пачкать, нет. Он просто… перевернул все свечки в подсвечниках вверх ногами, фитилями вниз. Вернувшись, Ольга Геннадьевна уставилась на это «чудо». «Господи, — вздохнула она, — да я что, совсем уже?» Пришлось ей поправлять свечки, и, делая это, она вдруг поймала себя на мысли, что это смешно. А когда следом за ней зашла прихожанка и с невозмутимым видом попросила «свечку, которая горит вниз головой, для особого случая», Ольга Геннадьевна не выдержала и рассмеялась. Пафнутий, притаившийся под потолком, ликовал. «Радость достигнута! Миссия выполняется».

Особой любовью ангела пользовался сын отца Евгения, Матвей. Мальчику было почти девять, возраст, когда ты уже не малыш, но ещё веришь в чудеса, если они преподносятся с должным уважением к твоему «взрослому» статусу. Матвей серьезно увлекался конструкторами и мечтал стать инженером. Его главным сокровищем был не самосвал, а сложный металлический конструктор с шестерёнками и болтами, из которого он собирал фантастические механизмы.

Однажды, склонившись над чертежом очередной «энергетической установки», Матвей с досадой обнаружил, что ему не хватает одной особой детали — круглой, с двумя отверстиями, которая должна была играть роль главного маховика. Он перерыл всю коробку, но детали нигде не было. Расстроенный, он уже хотел звать на помощь отца, как вдруг его взгляд упал на стол. Рядом с чертежом, там, где её точно секунду назад не было, лежала идеальная, блестящая… большая металлическая шайба. Та самая, что он искал, только в десять раз лучше и «настоящеё»!

Матвей осторожно взял её. Она была холодной и тяжелой. Он поднес к свету — никаких следов клея или краски, чистейший металл. «Откуда?» — подумал он, оглядывая комнату. Ответа не было. Но инженерный ум мальчика тут же отбросил мистику в пользу логики: «Наверное, папа подкинул. Чтобы проверить мою внимательность. Молодец, папа, хорошая шутка». И, довольный, он с жаром принялся встраивать идеальную деталь в свой механизм. Конструкция заработала даже лучше, чем он ожидал, шестерёнки крутились почти бесшумно. «Папа знает толк в запчастях», — с уважением констатировал Матвей, уже мечтая показать готовую работу отцу.

Пафнутий, наблюдавший с потолка, тихонько потер ладошки. Он не стал подкидывать какую-то безделушку — он создал, точнее, мягко «подсказал» материи сформироваться в самую нужную в данный момент вещь. Это была не просто шалость, а инвестиция в будущего инженера и почти незаметная помощь. Грусть от неудачи была развеяна, уступив место азарту открытия и гордости за свою находчивость. Пафнутий знал, что с взрослеющими детьми надо работать тоньше. И он прекрасно справился.

Ко всем прихожанам Пафнутий находил подход. Помощнице Жанне, которая всегда очень переживала, правильно ли она крестится, он как-то устроил так, что луч света из окна падал прямо на её руку, мягко направляя движение. Тетушке Тамаре, которая ворчала на молодёжь, он во время чаепития устроил маленькое чудо: её стакан с чаем вдруг оказался стоящим ровно на блюдце, которое само развернулось красивым узором к ней. «Вот, — сказала тётушка, внезапно смягчившись. — И посуда нынче умная пошла. Красиво как».

В конце одного особенно хмурого дня, когда низкие тучи нависли над городом, прихожане выходили во двор после молебна. Они хотели попросить у Господа… немного солнечной радости для жителей города. И когда все собрались, произошло чудо. Не тучи разошлись, нет. Но на стенах храма, на лицах людей, на мокрых скамейках — везде затанцевали десятки маленьких, ярких солнечных зайчиков. Они прыгали, рисовали круги, заглядывали в глаза. Это Пафнутий, собрав последние лучики солнца, спрятанного за тучами, устроил этот световой праздник.

Все заулыбались. Даже самый строгий прихожанин не удержался. Василий Михайлович крякнул и пробормотал: «Оптический эффект. Но… позитивный». Ольга Геннадьевна вытирала слёзы смеха. Матвейка пытался поймать зайчика.

— Видите? — сказал отец Евгений, и его лицо тоже озарила улыбка. — Это и есть наша территория. Территория, где даже тучи не могут спрятать свет. Территория радости.

А высоко на куполе светилась одна особенно довольная точка. Пафнутий знал, что его работа не напрасна. Он победил грусть. Не громом с небес, а лимоном, гвоздиками, перевёрнутыми свечками и солнечными зайчиками. И это была самая важная победа.

Глава 6. Как Пафнутий гостил у друга

У ангела Пафнутия, как у всякого уважающего себя небесного существа, имелся круг общения. А самым близким его другом был ангел-хранитель храма Святых Новомучеников, что стоял при другом больничном комплексе, в старой части города Волжского. Звали его Анатолий. И если Пафнутий был воплощением любопытства и лёгкой шаловливости, то Анатолий — образцом степенности и методичного спокойствия. Его храм был старше, больше и строже по архитектуре, а службы отца Ивана, лучшего друга отца Евгения, славились своей размеренностью и глубокой сосредоточенностью.

Однажды Пафнутию вдруг захотелось навестить друга. «Соскучился! Да и похвастаться надо — у нас в кофейне новый торт «Праведный медведь» появился! Пу-пу-пу!» — решил он, от радости тряхнув волосами и выпустив облачко ангельской пыли, и рванул в сторону старой части города.

Храм Святых Новомучеников встретил его торжественной тишиной. Всё здесь было идеально симметрично: купола, окна, даже тени от деревьев ложились ровными полосами. Анатолий, ангел в достоинстве и с безупречной причёской из световых лучей, мирно сидел на крыше колокольной башни, наблюдая, как во дворе аккуратно подметают дорожки.

— Анатолий, Христос Воскресе! — прокричал Пафнутий, приземляясь рядом так неловко, что едва не задел крылом флюгер.

Анатолий медленно повернул голову.Его лицо выражало спокойную радость.

—Пафнутий. Воистину воскресе. Какими судьбами?

— Да вот, в гости! — захлопал крыльями Пафнутий, и несколько серебристых «пузырьков радости» отлетели и лопнули в воздухе. — Скучно у тебя тут, брат. Тишина, чистота… Где же жизнь? Где… ну, неожиданности?

— Порядок — не синоним скуки, — невозмутимо ответил Анатолий. — Здесь царит благоговение. Посмотри: у отца Ивана даже складки на рясе во время службы ложатся симметрично.

В этот момент дверь храма отворилась, и вышел сам отец Иван, человек высокой, почти ангельской худобы и невероятной серьезности. Он нёс коробку со старыми богослужебными книгами, которые решил отреставрировать.

Пафнутий, чьё любопытство уже начинало щекотать ему крылья, не удержался. Он увидел на идеально подметённой дорожке — один-единственный, ярко-жёлтый кленовый лист. Самый первый лист осени. Идеальный объект для легкой шалости! Он дунул на листок, и тот, подхваченный искусственно созданным ветерком, запорхал прямо перед отцом Иваном.

Батюшка, не отрывая глаз от мыслей о реставрации, автоматически сделал шаг в сторону, чтобы не наступить. Листок отпорхнул. Отец Иван сделал ещё шаг. Листок — снова. Так, абсолютно серьёзный священник, погружённый в высокие мысли, протанцевал по дорожке за жёлтым листком целых десять метров, пока тот наконец не прилип к его рясе на уровне колена.

Отец Иван остановился, посмотрел на листок, потом на небо, вздохнул и аккуратно снял его. «Знак свыше, — пробормотал он себе под нос. — Надо будет в воскресение проповедь о скоротечности времени сказать». И пошёл дальше, неся на рясе едва заметный след от листка.

Анатолий наблюдал за этой сценой с каменным лицом.

—Это что было? — спросил он у Пафнутия, который катался по крыше от беззвучного смеха, сопровождаемого счастливым «Пу-пу-пу!».

—Прививка радости! — выдохнул Пафнутий. — Теперь у него будет тема для проповеди! А ты говоришь — скучно!

Решив, что одного урока мало, Пафнутий предложил:

—Давай я покажу тебе, как мы на «Территории радости» с завхозами работаем! Где у вас тут хозяйственный человек?

Оказалось, что в храме Новомучеников тоже был свой Василий Михайлович — человек по имени Вячеслав Александрович, такой же методичный и любящий порядок. Он как раз вывешивал на просушку после уборки идеально выстиранные, выправленные половики. Они висели на верёвке в безупречной последовательности: большой, средний, маленький, снова большой…

Пафнутий не мог устоять. Пока Анатолий в ужасе протестовал: «Пафнутий, не смей! Здесь всё просчитано!», наш ангел легонько дёрнул за край верёвки. Идеальный ряд превратился в весёлую неразбериху: большой половик оказался между двумя маленькими, а средний и вовсе перекрутился, приняв форму восьмёрки.

Вячеслав Александрович вышел, увидел это и замер. Он снял очки, протёр, надел снова. Его лицо выражало глубочайшее научное недоумение, как у астронома, обнаружившего, что планеты пляшут танго. Он долго смотрел, потом вдруг… хмыкнул.

—Ветрено сегодня. Ассиметрично, но… живописно, — изрёк он и, к изумлению Анатолия, не стал снимать половики, даже не попытавшись восстановить прежний порядок.

Анатолий был в лёгком шоке. «Ты вносишь хаос!» — сказал он Пафнутию.

—Я вношу жизнь! — парировал тот, задумчиво тряхнув кудрями. — Видишь, твой Вячеслав Александрович не разозлился. Он просто увидел, что мир намного шире его правил. Это полезно!

Но главное развлечение для Пафнутия ждало впереди. Из открытой двери трапезной донёсся громкий, повелительный голос:

—Кто последний взял поварёшку и не положил на место?! Это безобразие! У меня всё по полочкам должно лежать, как в аптеке!

Это была повар трапезной, Лариса Владимировна. Высокая, статная женщина с грозным взглядом и такой же громкой, эмоциональной речью. Прихожане за глаза ласково называли её Фрекен Бок за её безупречный, но требовательный порядок на кухне.

Пафнутий заинтересованно полетел к трапезной. Лариса Владимировна как раз расставляла на столе только что испечённые пирожки с капустой — ровными рядами, как солдаты на параде, на идеальном расстоянии друг от друга.

«Вот это вызов! — подумал Пафнутий. — Пу-пу-пу. Тут нужен особый подход».

Он не стал ничего ронять или сдвигать. Вместо этого он выбрал самый красивый, самый румяный пирожок из третьего ряда и… сделал его чуть-чуть теплее. Не горячим, а именно тёплым, как будто его только что достали из печи.

Лариса Владимировна, проверяя очередность рядов, коснулась этого пирожка. И ахнула.

—Матерь Божья! Да этот пирожок… он тёплый! Сам по себе! — воскликнула она, округлив глаза. — Все остальные уже остыли. Как так?

Она подняла пирожок, повертела его в руках, потом невольно прижала к щеке. Суровые складки на её лице разгладились, а в глазах появилось детское изумление.

—Чудо-то какое… — прошептала она уже совсем другим, мягким голосом. — Прямо как в детстве, из печки…

И тогда она сделала нечто совершенно для себя нехарактерное. Она аккуратно отломила от тёплого пирожка кусочек и попробовала. Потом, не восстанавливая стройный ряд, поставила его обратно, но уже не солдатиком, а слегка наискосок, будто он присел отдохнуть.

— Пу-пу! — тихо фыркнул Пафнутий, довольный. Он не сломал порядок, а напомнил грозной тетушке о ее детстве и помог улыбнуться.

Перед отлётом Пафнутий совершил последний, прощальный жест. В лавке храма, где всё лежало по линеечке, он тихонько переставил две баночки с мёдом — гречишный и цветочный — местами. Не беда, пустяк. Но когда старушка-прихожанка, привыкшая брать цветочный справа, взяла гречишный и удивилась, продавец Ирина Николаевна улыбнулась и сказала: «Попробуйте новый вкус, может, понравится!» И старушка, попробовав, купила именно его.

Улетая, Пафнутий видел, как Анатолий сидит на своём месте, качая головой, но в его глазах светится некое задумчивое понимание. Пафнутий, полный впечатлений, тихо бубнил себе под нос: «Интересный визит… И с Фрекен Бок справился… Друг задумался... Надо будет торт принести…!»

А вернувшись домой, к своему краснокирпичному кораблю, Пафнутий с ходу устроил маленькое чудо: направил луч заката так, что он осветил одновременно и Никольский храм, и, вдалеке, купол храма Святых Новомучеников, будто соединив два дружественных берега одним золотым мостом. Он знал, что его визит не прошёл даром. Теперь и в царстве идеального порядка Анатолия поселилась крохотная, добрая трещинка, через которую могла проникать радость. А это, считал Пафнутий, глядя на свой мост из света и удовлетворённо бормоча «вот такое пу-пу-пу», и есть самая важная ангельская работа.

Глава 7. Как Пафнутий в кино снимался

Весть пронеслась по Никольскому храму быстрее, чем Пафнутий в порыве любопытства: приехала съёмочная группа! Для документального фильма «Маленькие святыни большого города». Режиссёр Татьяна, девушка с проницательным взглядом, и её муж Аркадий, оператор-универсал с бородой и неизменной кепкой, припарковали свою машину у шлагбаума храма.

Для ангела Пафнутия это было грандиознейшее событие. КИНО! Про ЕГО дом! «Пу-пу-пу! Я буду кинозвездой! Меня увидят все жители Волжского… ну, или хотя бы всего мира!» — ликовал он, выпуская облачко серебристых пузырьков восторга. Он тут же назначил себя главным ангелом-постановщиком и решил, что фильм будет скучным без его мистического присутствия в кадре.

Первым делом он попытался стать соавтором сценария. Когда Татьяна записывала интервью с отцом Евгением, Пафнутий устроился у батюшки за правым плечом и начал активно кивать в такт его словам, строить одобрительные лица и даже попытался подсказать мысль, прошептав её на ухо. Результат был неожиданным: отец Евгений вдруг прервался и почесал ухо. «Что-то в ухе защекотало, простите… Так вот, о чём я?» — смущённо сказал он. На плёнке это выглядело как милая человеческая минутка забывчивости. Пафнутий был в восторге: «Работает! Я — невидимый суфлёр!»

Но этого ему было мало. Он жаждал зрелищных кадров. Узнав, что будут снимать красивую панораму храма с квадрокоптера, Пафнутий загорелся идеей. «Великолепно! Я полечу рядом с коптером! Мы будем как два разведчика!» Когда аппарат с гудением взмыл в воздух, ангел гордо занял позицию слева от него, стараясь лететь в том же ритме и даже попытавшись синхронно повернуть. На земле Аркадий, глядя на экран монитора, хмурился: «Странно… у коптера сегодня какая-то рыскливость. И тень какая-то лишняя на кадре ложится. Не иначе, магнитные бури». Пафнутий, услышав это, обиженно надулся и отлетел прочь, случайно задев крылом за антенну дрона. На кадрах получился неожиданный и довольно артистичный вираж.

Кульминацией съёмок должен был стать вечерний перезвон колоколов. Татьяна задумала поэтичный кадр: звонарь Семен, силуэт на фоне заката, летящие в небо звуки колоколов... Пафнутий решил, что это его шанс. Он устроился прямо на самом большом колоколе, приняв эпическую позу «Ангел, внимающий звону». Он был уверен, что вибрация и его благоговейный образ сольются в нечто грандиозное.

И вот раздался первый удар. Громовое «БОМММ!» прокатилось по округе. Пафнутия, который не рассчитал акустику, сдуло с колокола, как пушинку. Неловко кувыркаясь, он упал прямиком в ветви вяза, что растет под колокольней, запутавшись крыльями в ветках. На земле Аркадий, снимавший крупно лицо звонаря, вдруг зафиксировал на его лице смену выражений: от сосредоточенности к легкому удивлению, а затем к едва сдерживаемой улыбке. Звонарь просто увидел, как дерево под колокольней вдруг закачалось и затрепетало сам по себе, будто в него вселился веселый дух. «Дух звона», — подумал он и улыбнулся. Этот непреднамеренно смешной и живой момент Татьяна потом назвала одним из лучших в фильме.

Потерпев фиаско с колоколом, Пафнутий переключился на звук. Он узнал, что Аркадий записывает «атмосферу» — природные звуки двора. Ангел решил добавить немного ангельской атмосферы. Пока микрофон ловил пение птиц и шорох листьев, Пафнутий подлетел к нему вплотную и начал громко вещать: «Пу-пу-пу… это территория радости…». На записи это проявилось как странный, мелодичный шёпот на фоне, который позже в монтаже все приняли за отдалённые голоса играющих детей или какой-то причудливый акустический эффект старого двора.

Но главный триумф ждал его в самом неожиданном месте — в подсобке, где Васидий Михайлович давал интервью о хозяйственных делах. Пафнутий, уже наученный горьким опытом, не лез в кадр. Он действовал тоньше. Пока завхоз рассказывал о том, как выбирал краску для забора, ангел незаметно поддел носком невидимой сандалии роликовую щётку, прислонённую к стене. Та медленно, почти танцуя, покатилась по полу и мягко упёрлась в ножку штатива. Камера чуть дрогнула.

—Основание плавает, — констатировал Аркадий, не отрывая глаз от видоискателя. — Но… смотрится как живой кадр, не статичный.

И тут Пафнутий,вдохновлённый, решился на авантюру. На полке за спиной Василия Михайловича стояла банка с надписью «Гвозди 60мм». Ангел сосредоточился и… аккуратно выстроил три гвоздя на крышке банки в виде стрелки, указывающей прямо на говорящего завхоза. Получилась такая трогательная и абсурдная «визуальная подсказка»: вот человек, вот его история, и даже гвозди слушают!

Оператор Аркадий,ведя камеру, невольно поймал этот момент. На просмотре сырого материала Татьяна указала на это пальцем: «Смотри! Это же гениально! Совершенно случайно, но как символично! Оставляем!»

Когда съёмки закончились и группа уехала, Пафнутий, уставший, но счастливый, сидел на колокольне. Сегодня он стал автором лучших «случайностей» фильма: загадочной тени коптера, смеющегося звонаря, шепчущего микрофона и говорящих гвоздей. А когда фильм показали, и прихожане, увидев эти моменты, стали переглядываться и говорить: «Это Пафнутий постарался. Это его почерк!», — ангел понял, что это лучшая награда. Он не попал в кадр. Он попал в историю. И, довольный, выпустил в ночное небо целый фейерверк тихих, радостных «Пу-пу-пу».

Глава 8. Ангельский совет

Каждый год, 26 декабря, когда над Волжским повисал легкий морозец и с неба начинал сыпаться первый по-настоящему праздничный снежок, ангелы-хранители всех семнадцати храмов города собирались на совет. Местом встречи по традиции выбирали территорию самого большого храма — собора Иоанна Богослова. Его величественные белые стены и сияющие купола под пушистым снегом выглядели особенно торжественно.

Пафнутий летел туда, переполненный важностью. Он был самым молодым на этом собрании и хранителем самого маленького храма, но это его не смущало. Он радовался снегу, который искрился на его невидимых ресницах, и предвкушал встречу. «Пу-пу-пу! Снова в гости!» — думал он, аккуратно приземляясь на верхушку высокой ивы у входа в собор, чтобы не наступить на идеально расчищенные дорожки.

Ангелы уже собрались, расположившись на карнизах и крыше. Двое главных — Иоанн, хранитель этого собора, и Василий, ангел не менее величественного храма Серафима Саровского, — восседали на каменных парапетах по разные стороны паперти. Между ними витала привычная, холодноватая аура соперничества, которая казалась ещё суровее на фоне морозного воздуха.

— В этом году, — начал Иоанн, и его голос звучал, как низкий удар колокола, — наш собор первым в городе завершил реставрацию крыши. На позолоту куполов ушло пять килограммов сусального золота.

—Весьма достойно, — отозвался Василий, и в его словах звенел лёд. — А мы установили новую систему отопления, которая позволяет поддерживать идеальную температуру для фресок. Иконопись дышит. Это — забота о вечном.

Дискуссия, как водится, зашла в тупик. Ангелы обсуждали тонны строительных материалов, киловатты энергии и квадратные метры отреставрированной площади. Пафнутий, сидя на иве и ловя ртом пушинки снега, слушал и чувствовал, как его внутреннее «пу-пу-пу» замирает. Всё было так серьёзно, монументально и… холодно. Как мраморный пол собора.

И тут спор скатился к предрождественским приготовлениям.

—Наша праздничная иллюминация, — произнес Иоанн, — состоит из десяти тысяч энергоэффективных светодиодов. Она видна даже из соседнего района.

—Мы делаем акцент на внутреннем убранстве, — парировал Василий. — Живая двадцатипятиметровая ель в центре храма и пятьсот хрустальных шаров, каждый освящён отдельно.

Пафнутий не выдержал. Он спрыгнул с ветки, и снег с неё осыпался на идеальную дорожку, оставив милое, неаккуратное пятно.

—Простите, — звонко сказал он, привлекая все взгляды, полные холодного удивления. — А… а на вашей огромной ёлке будут обычные, стеклянные шарики? Те, что поблёскивают, как мыльные пузыри?

Повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом падающего снега. Иоанн и Василий смотрели на него, как на диковинного снегиря, залетевшего на партийное собрание.

—При чём здесь качество шаров? — ледяно спросил Василий.

—Ну как же! — воскликнул Пафнутий. — Самые лучшие шарики — это те, что дети делают сами из цветной бумаги и фольги! Они кривые, смешные и очень-очень тёплые! В них же душа вложена!

Его аргумент был настолько прост и человечен, что поставил всех в тупик. Василий даже открыл рот, но из него лишь вырвалось облачко пара, похожее на маленькое недоуменное привидение.

А Пафнутий, вдохновлённый, спустился прямо в центр расчищенного двора, на пушистый, нетронутый снег.

—И вообще! — закричал он, размахивая крыльями и поднимая вихрь снежинок. — Как вы можете быть такими серьёзными? Или даже… хмурыми? Ведь скоро Рождество Христово! Он родился, чтобы жизнь победила! Радуйтесь же!

И, не долго думая, он плюхнулся спиной в мягкий снег. Все ангелы ахнули. Что он делает? Это же не по протоколу!

Но Пафнутий, смешно перебирая в воздухе крыльями и ногами, вывел в снегу идеальный силуэт — классического снежного ангела. Потом вскочил, аккуратно облетел своё творение и дунул на него. Снежный ангел слабо засветился изнутри мягким золотистым светом, будто в нём зажгли крошечную свечку.

Эффект был чудесным. Василий и Иоанн, забыв о споре, сошли со своих каменных тронов и загляделись на это простое, детское чудо посреди величественного двора. Ледяная серьёзность на их лицах начала таять, как иней на солнце.

—Он… прав, — произнёс старый ангел Тихоновского храма, и его голос прозвучал тепло. — Мы всё меряем килограммами и метрами. Забываем про душу.

—Бумажные шарики… — задумчиво сказал Иоанн, глядя на сияющий снежный силуэт. — В прошлом году одна девочка принесла в собор ангелочка из соломы. Мы его повесили… в кладовке. Надо будет достать.

—А у нас в трапезной, — вдруг признался Василий, и его голос потерял металлический отзвук, — пекут имбирные пряники в форме ангелов. Они… довольно улыбчивые.

Собрание продолжилось, но теперь ангелы говорили о тёплых вещах: о запахе хвои и воска, о радостных лицах на детских утренниках, о том, как тихо падает снег за высокими окнами во время всенощной. Пафнутий, отряхнувшись, снова устроился на ветке, сияя от счастья.

Когда совет подошёл к концу, к нему подлетел Иоанн.

—Пафнутий, — сказал он, и в его тоне появилась непривычная мягкость. — Твой снежный ангел… он, пожалуй, лучше всей нашей иллюминации. Приглашаю тебя и твоего батюшку на нашу рождественскую службу. Как гостей.

—И на наш праздничный концерт, — добавил Василий, парируя. — После него раздают те самые пряники.

Пафнутий летел домой, к своему маленькому краснокирпичному храму, оставляя в морозном воздухе искрящийся след из радостных «пу-пу-пу». Он не решил спор силой. Он просто напомнил всем о чуде, которое лежит у нас под ногами — стоит только присмотреться, а лучше — прилечь и помахать крыльями. А на дворе собора Иоанна Богослова до самого Рождества Христова светился необычный, но такой тёплый снежный ангел. А сторожа собора недоумевали, почему снег на этом месте не тает даже в оттепель.

Глава 9. Как Пафнутий в армии служил

Жизнь отца Евгения сделала неожиданный поворот. Ему, помимо Никольского храма, дали под окормление ещё один — храм святого благоверного князя Даниила Московского, что стоял на территории воинской части на самой окраине Волжского. Храм был новенький, пахнущий сосной и краской, построенный руками самих солдат за два года. Отец Евгений, получив благословение, впервые собирался туда на службу.

Пафнутий, узнав об этом, пришёл в состояние бурной активности. «Второй храм! Это же ответственность! Там всё новое, там солдаты! Надо помочь батюшке, пу-пу-пу!» — решил он и, не раздумывая, уселся на крышу батюшкиной машины, когда та тронулась в путь.

Армейский храм поразил его. Он был не таким ажурным, как Никольский, а солидным, крепким, из серго кирпича, и на его куполе сиял не просто крест, а крест, вписанный в стилизованную княжескую корону. Вокруг — плац, строгие казармы и запах, знакомый Пафнутию по больничному комплексу: дисциплины, металла и мужского пота. Но здесь была иная, особая энергия — не тревожная, а собранная.

Солдаты, молодые ребята с короткими стрижками, уже подтягивались к храму. Они вели себя уважительно, но с лёгкой неловкостью. И тут глаз Пафнутия, натренированный на наблюдениях, уловил деталь. Практически все они, подходя к дверям, забывали сделать одно простое действие — снять головные уборы. Кто-то заходил в пилотке, кто-то в ушанке, кто-то просто в капюшоне.

«Ой-ой-ой! — забеспокоился ангел. — Они же не со зла! Они просто не привыкли, не знают! Надо помочь, пока у этого храма не появится свой ангел. А вдруг он появится только тогда, когда всё тут наладится?»

Пафнутий понимал, что тут не подойдёт его обычный метод с солнечными зайчиками. Нужна была армейская четкость. Он придумал.

Когда очередной рослый солдат в шапке- ушанке направился к двери, Пафнутий сконцентрировался. Он не стал срывать шапку силой — это было бы некрасиво. Он просто… создал вокруг её края самый лёгкий, едва ощутимый сквознячок. Тот самый, что заставляет ёжиться и инстинктивно поправлять головной убор.

Солдат на полпути к дверям вдруг почувствовал, как морозный ветерок будто нырнул ему под ушанку и игриво лизнул ухо. Он автоматически, ещё не осознавая, снял шапку, чтобы поправить её, и только тогда, уже с шапкой в руках, переступил порог храма. «Странно, — подумал он. — Вроде ветра не было».

Пафнутий, довольный, переключился на следующего. С парнем в кепке он поступил иначе: сделал так, чтобы луч зимнего солнца, отразившись от начищенной пряжки ремня другого солдата, ударил тому прямо в глаза. Тот, щурясь, машинально снял кепку, чтобы прикрыть глаза рукой, и так и вошёл внутрь.

Третий, в капюшоне, почувствовал вдруг, как зазвенел нательный крестик под курткой — Пафнутий легонько дотронулся до него. Солдат остановился, на секунду задумавшись, и сам, без всякого ветра и бликов, стянул капюшон с головы, словно вспомнив что-то важное.

Отец Евгений, готовясь к службе, с удивлением и теплотой наблюдал, как молодые бойцы один за другим, уже у самых дверей, совершают это небольшое, но важное действие. Он ничего не говорил, но в его сердце росла надежда: «Будет толк. Хорошие мальчишки».

А Пафнутий, устроившись на кованом фонаре у входа, с чувством выполненного долга наблюдал за службой через открытую дверь. Он видел сосредоточенные лица солдат, слышал их, ещё неуверенные, но старательные голоса в молитве. И ему стало очень спокойно. Этот храм был сильным. Он был построен на крепком слове и трудовых руках. Свой ангел-хранитель у него, конечно, появится. Может, это будет строгий, но справедливый ангел-воин. А может, его «вырастят» сами эти ребята своей верой.

Но пока его не было, Пафнутий решил, что будет присматривать за этим местом. По-соседски. Заходить, помогать тихонько, чтобы шапки снимали, а в душах прорастало то самое семя — что сила не только в мускулах и дисциплине, но и в тихом слове перед иконой, в снятой у порога ушанке, в первом, ещё робком, «Господи, помилуй».

Он летел обратно домой, к своему любимому Никольскому храму, и думал: «Вот и хорошо. Теперь у батюшки два храма. И у меня… две заботы. Пу-пу-пу. Только вот в армии, наверное, кофе не варят… Жаль». Но он уже придумывал, как можно деликатно намекнуть отцу Евгению на идею с полевым самоваром для чаепитий после службы. Ведь территория радости, как выяснилось, может иметь и филиал. И этот филиал тоже нужно беречь.

Глава 10. Битва за территорию радости

В ту ночь с неба не падал мягкий снег, а лился ледяной, колючий дождь. Ветер выл так, будто старался вырвать кресты с куполов. Но настоящая буря бушевала не в небе, а в мире невидимом. Пафнутий, сидя на крыше своего краснокирпичного корабля, чувствовал это каждым перышком крыльев. Воздух сгустился, стал тяжёлым и горьким, как пепел. От больничного комплекса, со всех его корпусов, где царили страх, боль и отчаяние, катилась чёрная, липкая волна. Она состояла из тысяч мелких, шипящих сущностей — бесов уныния, тоски и злобы. Они жаждали задавить тот маленький, тёплый огонёк радости, что горел в самом центре их мрачного царства — Никольский храм.

Маленький воробьишка, ночевавший под карнизом, испуганно забился, чувствуя надвигающийся ужас. Пафнутий, сердце которого сжалось от предчувствия, бережно подхватил птичку и, прикрыв её крылом от злого ветра, подбросил вверх, туда, где ещё оставался чистый воздух. «Лети, дружок, далеко отсюда. Тебя не должно задеть», — прошептал он, и воробей, мелькнув алым пятнышком, скрылся в ночи.

«Территорию радости» они ненавидели больше всего. И теперь эта тьма двигалась прямо на него.

Пафнутий впервые в своей вечной жизни почувствовал настоящий, леденящий страх. Он был ангелом-хранителем, но до сих пор его оружием были солнечные зайчики, тёплые пироги и добрые шутки. А теперь на его дом надвигалась тьма. И он понял, что должен встать на его защиту. По-настоящему.

Из невидимых глубин его естества материализовался меч. Не пламенный и грозный, как на иконах Архангела Михаила, а лёгкий, из чистого света, почти хрустальный. Он дрожал в его руке. «нет, нельзя пугаться. Это мой храм!», — прокричал он себе и взлетел навстречу полчищам.

Первая же волна едва не сбила его с ног. Уныние обволакивало, как трясина, пытаясь потушить его внутренний свет. Шепотки: «Зачем стараться? Ничего не изменить. Ты один, ты слабый». Пафнутий отмахнулся мечом, и свет рассек тень, но на её место тут же накатывали новые и новые. Он бился, как отчаянный мальчишка, отступая к стене храма. Его крылья тяжелели, свет меча мерк. Он уже почти не слышал ничего — только свист тьмы и стук собственного сердца.

И тогда, когда ему казалось, что следующая волна накроет его с головой, позади раздался спокойный, твёрдый голос:

—Держись, брат. Ты не один!

Рядом с ним, плечом к плечу, материализовался ангел Анатолий. Его лицо, обычно такое невозмутимое, было сурово и собрано. А в его руке пылал огромный, грозный меч из белого пламени, освещающий ночь.

—Как… почему ты здесь? — выдохнул Пафнутий.

—Твой гонец-воробышек долетел, — коротко бросил Анатолий, отсекая мощным взмахом целый рой мелких бесов. — Ты думал, я позволю раздавить единственное место в городе, где можно выпить приличный кофе? С Богом!

Они встали спиной к спине. Пафнутий со своим лёгким, быстрым клинком отбивал атаки слева, полагаясь на интуицию и ту самую шаловливую непредсказуемость, что так бесила врага. Анатолий, мощный и неуклонный, как его храм, крошил тьму справа, его пламя испепеляло самые крупные и злобные тени. Они были идеальными союзниками: порядок и импровизация, пламя и свет. Они отступали шаг за шагом, но не пускали тьму к самым стенам храма.

Увы, силы были неравны. Волны тьмы, подпитываемые болью огромного больничного городка, казались бесконечными. Меч Пафнутия померк до тусклого свечения, крыло Анатолия было опалено чёрным пламенем. Надежда таяла. Пафнутий, из последних сил отбиваясь, подумал, что уже не увидит, как отец Евгений снова съест лимон вместо апельсина…

И в этот самый момент, когда тьма сомкнулась, чтобы сделать последний рывок, с неба обрушился свет.

Не луч, а целый светящийся клин. Пятнадцать лучей, сплетённых в грозное остриё. Во главе — Иоанн, ангел собора, с мечом, от которого звенел воздух. Справа — Василий, его пламя теперь горело в унисон с пламенем Анатолия. И все остальные: старый ангел кладбищенской церкви, строгий хранитель Георгиевского храма, тихий покровитель Тихоновского храма… Все семнадцать. Весь городской сонм.

— Кто смеет покушаться на одного из нас?! — прогремел голос Иоанна, и в нём не было и тени прежнего соперничества, только ярость и братство.

Клин ангельского воинства врезался в самую гущу тьмы. Это было не сражение, а изгнание. Свет, умноженный в семнадцать раз, разрывал чёрные тучи, как бумагу. Пламя испепеляло, чистое сияние растворяло тьму. Бесы уныния, не вынося такого мощного всплеска веры, надежды и — да, именно радости за своего собрата, обращались в прах с визгом.

Битва была короткой и сокрушительной. Последние клубы тьмы рассеялись, уползая обратно в тени больничных подвалов. Над Никольским храмом вновь засияли звёзды, а дождь превратился в мягкий, очищающий снег.

Пафнутий, едва держась на ногах, смотрел на своих собратьев. Его хрустальный меч растаял, но сердце горело ярче любого пламени.

—Спасибо, — прошептал он. — Я… я не думал…

—Молчи, — сказал Иоанн, но положил ему на плечо светящуюся длань. — Ты защищал не только свой храм. Ты защищал идею. Территорию радости. Это важно для нас всех. Просто мы иногда забываем.

—Теперь не забудем, — добавил Василий, туша пламя на своём мече.

Ангелы, обменявшись кивками, стали расходиться. Анатолий последним взглянул на Пафнутия.

—Не плохо сработали. Для начала. Теперь спи. Завтра тебе предстоит важная работа.

—Какая? — устало спросил Пафнутий.

—Дарить радость, — улыбнулся Анатолий. — Как же без этого? Это теперь наше общее дело.

Пафнутий остался один на крыше своего храма. Усталость валила с ног, но дух пел. Он посмотрел на спящий город, на огни больниц, на купола других храмов, и тихо, но очень уверенно сказал:

—Пу-пу-пу. Победили. Вместе.

И в эту ночь многие в городе, особенно в больничных палатах, спали необычайно спокойно, а утром проснулись с лёгким, необъяснимым чувством надежды где-то под сердцем. Территория радости устояла. И стала только сильнее.

Приложение. Ангельское Братство Волжского

1. Соборный храм Апостола Иоанна Богослова - ангел Иоанн. Мудрый, опытный, мыслит глобально, но иногда слишком системно.

2. Храм св. великомученицы Татианы- ангел Арсений Энергичный "менеджер по молодёжи". Обожает гаджеты и новые подходы.

3. Храм св. благоверного князя Александра Невского - ангел Лаврентий Суровый воин-аскет. Даже заварку для чая делает по уставу.

4. Храм равноапостольных Кирилла и Мефодия- ангел Софроний Учёный "архивариус". Знает все каноны наизусть.

5. Храм Новомучеников и Исповедников Церкви Русской - ангел Анатолий Друг Пафнутия. Перфекционист и ценитель безупречного порядка.

6. Храм Воскресения Христова - ангел Савва философ-оптимист. В каждой туче видит просвет.

7. Храм равноапостольных Константина и Елены- ангел Порфирий "Госплановец". Мыслит глобальными ангельскими программами.

8. Храм Патриарха Тихона- Ангел Тихон Главный "ревизор". Ходячий свод правил и уставов.

9. Храм св. праведного Алексия Мечёва- ангел Фаддей Уютный "семьянин". Эксперт по детским вопросам и пирогам.

10. Храм Святителя Луки Симферопольского - ангел Спиридон простой ангел, для которого нет неразрешимых проблем.

11. Храм преподобного Серафима Саровского- ангел Василий постоянный соперник Иоанна. Суров, но смягчился. Ценит тишину и мастерство.

12. Храм Рождества Христова - ангел Родион "Вечный ребёнок". Главный по праздникам и предвкушению чуда.

13. Храм преподобного Амвросия Оптинского- ангел Ярослав Мудрый "дипломат". Умеет примирить кого угодно.

14. Храм Царственных Страстотерпцев- ангел Никодим "Благородный хранитель". Следит за памятью, этикетом и высокой печалью.

15. Храм св. благоверного князя Димитрия Донского - ангел Марк Пылкий "защитник". Всегда готов к бою, иногда не разобрав цели.

16. Храм Святителя Николая Чудотворца - ангел ПАФНУТИЙ Наш герой. Главный по радости, непредсказуемости и "пу-пу-пу".

17. Храм Георгия Победоносца - ангел Константин "Командир". Уважает только силу, действие и результат.

Дорогие мои, конечно у истории ангела Пафнутия будет продолжение, а пока она пишется, вы можете присоединиться к моему телеграм каналу AXIOS- Территория Радости

Там много всего интересного!!!