Замерзший понедельник

Пролог

— Слушай, Катюша, мамочка быстро сбегает в магазин, ты посиди с братиком, а? — сказала мама, застегивая куртку и поправляя на бегу красные колготки. — Не будешь же его одного оставлять? И не балуйся, а то я тебе уши откручу!

Катя состроила гримасу. Ей было всего восемь, а «сидеть» с младенцем — это ж целый день!

— Вот тебе книжка, читай, — мама бросила на кровать толстенный сборник стихов Пушкина и, подмигнув, добавила: — И, конечно, никаких тебе мультиков!

Катя едва успела открыть рот, чтобы возразить, как мама уже стремительно выскочила из квартиры, захлопнув за собой дверь. Катя с досадой вздохнула. Опять этот Пушкин! Как же ей надоели эти бесконечные «муки» и «страдания», о которых он вечно пишет! Никогда не понимала его стихов, все эти метафоры и сравнения казались ей бессмысленными. Зато Катя без ума от мультиков, особенно от забавного Винни-Пуха с его вечными приключениями в поисках меда. Этот персонаж, с его простотой и добротой, был ей намного ближе, чем сложные и, казалось, непонятные душевные переживания Пушкина. Катя предпочитала яркие краски мультипликационного мира и веселые приключения героев. Она скосила взгляд на брата, мирно спящего в кроватке. «Может, быстренько искупаю его? — подумала Катя. — А потом и мультики посмотрю.»

Она взяла его на руки, и братик тут же заурчал от удовольствия.

— Ой, какой ты у меня хороший! — прошептала Катя, нежно целуя его в щечку. — Сейчас будем купаться.

Катя поставила ванну, набрала воды. Но почему-то вода оказалась не теплой, а как будто с печи!

— Надо чуть охладить, — решила она. И, не задумываясь, открыла кран с холодной водой. Но вода была еще горячее.

— Ой! — подумала Катя. — Наверное, просто кипяток еще не остыл.

Оставив брата в ванне, она ушла в комнату. — Ну что, пусть немного остынет, — решила она. — А я посмотрю «Ну, погоди!».

Мама вернулась домой через час. Ключи стукнули в замок, дверь отворилась.

— Катюша! — радостно прокричала мама, заходя в квартиру. — Как мой маленький сыночек?

Но в следующий момент она замерла, увидев какое-то красное пятно на полу и маленькое безжизненное тело в ванне.

— Катя! — закричала мама, сердце забилось в груди от ужаса.

— Что? — Катя выскочила из комнаты, ошеломленная. — Что произошло?

– Что ты натворила?! – мама не могла успокоиться. – Ты что, его сварить хотела?!

Катя не понимала. Слова мамы, пронзившие ее, как молния, не находили отклика в ее детском сознании. Она вглядывалась в красное лицо брата, еще недавно так радостно урчавшего на ее руках. Теперь его губы были сжаты, глаза закрыты. В пустых, расслабленных ручках еще лежала игрушка, подаренная мамой на его день рождения.

Мамин крик разорвал тишину квартиры, выплеснувшись на лестничную площадку. Соседи выбежали из квартир, ошарашенные шумом.

— Скорую! — кричала мама, схватившись за голову. — Скорую зовите! Он не дышит!

Катя стояла у ванны, как вкопанная. Всё вокруг кружилось. Она пыталась хоть что-то понять, но всё смешалось в какой-то кошмар. Приехавшие врачи пытались оживить мальчика, но всё было бесполезно. Врачи отошли, грустно качая головами.

Глава 1

Тем временем полицейский участок №5 получил сообщение о трагическом инциденте. Дежурный офицер, старший лейтенант Петров, принял звонок от матери, которая сообщила о смерти своего шестимесячного сына. На место происшествия немедленно выехала следственная группа, включающая в себя следователя, судмедэксперта и двух оперативников. По прибытии сотрудники полиции обнаружили тело младенца в ванной комнате. Были задокументированы все обстоятельства: горячая вода в ванне, отсутствие присмотра со стороны старшей сестры, Кати, и наличие травматических повреждений на теле ребенка, характерных для термических ожогов.

Катя, находившаяся в состоянии шока, дала свои показания. Её рассказ о том, как она оставила брата в ванне, чтобы посмотреть мультик, был зафиксирован. Были опрошены соседи, которые подтвердили, что мама ушла в магазин, оставив детей одних. По факту смерти младенца было возбуждено уголовное дело по статье «причинение смерти по неосторожности». Первоначальная версия следствия заключалась в том, что смерть ребенка наступила в результате халатности старшей сестры, которая не обеспечила должный присмотр. Судмедэкспертиза подтвердила, что причиной смерти стали обширные ожоги. Были определены степень и площадь поражения кожных покровов, а также возможная причина попадания в ванну с кипятком. Проводилось дознание, собирались доказательства. Дело получило широкий резонанс, вызвав общественное обсуждение.

Прошло 3 месяца...

Холодный снег за окном, как будто свидетель беды, всё засыпал, и стало тихо. Катя, совсем худенькая, стояла у окна, хоть и сломленная, но держалась, хотя ей было очень плохо. Её светлые волосы растрепались и прилипли к щекам. В одной тонкой рубашке она дрожала от холода, который пробрал до костей. В её глазах – тоска. Холод лез в душу, оставляя там пустоту и боль. Плечи у неё опустились от горя. Ей было так плохо, что каждая клеточка тела дрожала. За окном всё казалось далёким и чужим. Снег был такой белый и чистый, словно похоронный саван, на который кинули жизнь её брата, так внезапно оборвавшуюся. Каждая снежинка будто слеза. Миллионы ледяных кристалликов висели в воздухе, холодные и неподвижные, будто застывшие в плаче. И каждый порыв ветра казался упрёком судьбы.

Катя отошла от окна и быстро стала собирать вещи. Взяла пару свитеров, куртку, двести рублей из копилки, любимую заколку с котенком. Телефон решила не брать, чтобы её не нашли. Выключила свет на кухне и тихо закрыла дверь. В голове крутились одни и те же мысли: «Мне нужно уйти, я тут не выдержу, никто не поймёт». Она ни у кого не хотела просить совета или помощи.

На улице было холодно. Время: 15:43. Дата: 14 ноября 2000 года. Свежевыпавший снег хрустел под ногами. Хруст был единственным звуком, нарушающим тишину, кроме, возможно, едва слышного свиста ветра. Она шла без остановок, не оглядываясь. Не заходила ни к друзьям, не шла в полицию, не возвращалась домой за, возможно, забытыми вещами. Она не писала записок. Не оставила следов, по которым можно было бы быстро найти направление её движения. Прошла несколько улиц и свернула туда, где людей было мало. Дальше — только шаг за шагом. Эти улицы, возможно, были знакомы, а может, и нет.

Важен был сам факт их пересечения, ведущий к грани.

Через несколько часов её дома не оказалось. Мама пыталась дозвониться, но ответа не было, ведь телефон остался дома. Поиски не дали результата — к этому моменту она бесследно исчезла.

ЧУТЬ РАНЕЕ...

Все та же дата. Половина шестого вечера. Скрипнула дверь подъезда, а затем с тихим стуком закрылась. Этот звук, привычный и будничный, предвещал радостное событие: возвращение из школы Кати, её звонкий смех, щебетание, полное детских открытий. Но сегодня, в этот промозглый декабрьский вечер, когда за окнами сгущались сумерки, а редкие фонари лениво освещали мокрый асфальт, этот звук звучал как-то иначе. Тревожно.

Ольга Петровна, уставшая после долгого рабочего дня, стянула перчатки, чувствуя, как стынут пальцы. Шаги по лестнице казались непривычно громкими в этой нарастающей тишине. Обычно, ещё с середины пролета, она уже слышала звонкий голосок дочери, её восторженные крики: «Мама! Ты пришла!». Катя всегда выбегала навстречу, обнимала крепко и начинала нести поток новостей: про новую царапину на парте, про контрольную работу, про замысловатую постройку из конструктора, которую она сегодня возвела.

Но сегодня… Сегодня всё было иначе.

Дверь квартиры осталась приоткрытой. Ольга Петровна осторожно толкнула её. Из прихожей тянуло прохладой, не той уютной, домашней, а какой-то пустой, неуютной. Ольга Петровна позвала:

— Катюша! Доченька! Ты где?

Ответа не последовало. Сердце ёкнуло. В детской — никого. Постель нетронута. На тумбочке — пусто. В прихожей ни куртки, ни ботинок. Лишь приоткрытая дверь на кухню, где погашен свет. И ощущение сквозняка.

Ольга Петровна попыталась взять себя в руки. «Может, к подружке забежала? Или в магазин?» Но Катя никогда не уходила без предупреждения, тем более так поздно. Особенно после всего…

С каждой минутой нарастала тревога. Ольга Петровна стала обзванивать Катиных подруг. Никто её не видел. Телефоны подруг отвечали привычным гудком. Прошло ещё полчаса. Ольга Петровна, уже бледная, вновь взяла телефон. Пальцы дрожали, когда она набирала номер.

— Служба 02, слушаю вас, — прозвучал ровный, чуть усталый голос на другом конце.

— Здравствуйте! У меня… у меня пропала дочь. Катерина. Ей восемь лет.

— Понятно. Адрес, пожалуйста.

Ольга Петровна назвала адрес.

— ФИО, год рождения?

— Злобина Катерина Сергеевна, 1992 года рождения.

— Во что одета?

— Я… я точно не знаю. На ней была тонкая домашняя одежда, когда я уходила. Но её куртка бордового цвета пропала. И ботинки.

— Когда в последний раз видели?

— Сегодня. Утром. Когда я уходила на работу. Она была дома.

— Признаки волнения, слёзы, конфликты?

Ольга замялась. После трагедии с младшим сыном её, конечно, как будто подменили. Катя стала замкнутой, молчаливой. Но чтобы вот так…

— Она сильно переживает из-за потери брата. Всё это… ей тяжело. Но она не говорила, что хочет куда-то уйти.

— Описание примет, — голос оператора не выражал никакого сочувствия, только методичность.

— Рост низкий для своего возраста. Примерно метр двадцать. Телосложение худощавое, с выраженными ключицами и лопатками. Не пухлая, скорее жилистая. Волосы короткие, натурального русого цвета. Неяркие, немного тусклые. Лицо вытянутое и немного угловатое из-за худобы.

— Имеются особые приметы? Шрамы, татуировки, родинки?

— Нет.

— Есть ли у неё заболевания, требующие постоянного наблюдения, или психологические проблемы, о которых мы должны знать?

Ольга Петровна крепко сжала трубку. Психологические проблемы… А разве горе — это не психологическая проблема?

— Как я уже сказала она потеряла брата. Недавно.

— Понятно. Вы пытались связаться с её друзьями?

— Да. Никто её не видел.

— Есть подозрения, кто мог её похитить или оказать на неё давление?

— Нет! Конечно, нет! Я думаю, она сама ушла. Но куда? Я не знаю!

— Хорошо. Оперативная группа будет направлена по вашему адресу. Сообщите, если появятся новые сведения.

Разговор закончился. Ольга медленно опустила трубку. В груди — ледяной ком. Она взглянула на пустую Катину комнату. На подоконнике, за которым снег продолжал падать, лежала детская книжка. На развороте — картинка. Маленький мальчик, обнимающий сестру.

Через двадцать минут в дверь постучали. На пороге стояли двое мужчин в форме. Старший, с усталым лицом и строгим взглядом, представился:

— Старший лейтенант Сидоров. У вас пропала дочь?

Он вошел, огляделся. Ольга, запинаясь, повторила всё, что уже сказала оператору. Сидоров внимательно слушал, иногда задавая уточняющие вопросы.

— Четырнадцатого августа три месяца назад у вас погиб сын, верно? — спросил он, просматривая какие-то бумаги.

Ольга Петровна кивнула, не в силах говорить.

— Вы сказали, что причина смерти — обширные ожоги. Экспертиза подтвердила?

— Да.

— И следствие склонялось к халатности старшей сестры… — Сидоров поднял взгляд на Ольгу Петровну. — Ваш муж в курсе?

— Он… он в командировке. Его нет дома.

— Ясно. Вы уже осмотрели квартиру? Ничего подозрительного не обнаружили?

— Нет. Только… только то, что её нет.

— Есть ли у девочки какие-то места, где она могла бы спрятаться? У друзей, родственников, какие-то любимые места?

— Я уже звонила друзьям. Никто не видел. Родственники далеко.

Сидоров задумчиво потер подбородок.

— Трое суток — это уже серьёзно. Но три часа… Может, она просто решила прогуляться, замерзла и где-то укрылась?

— На улице — шесть часов вечера, мороз и снег! И телефон она не взяла! — голос Ольги Петровны сорвался.

— Понятно. Мы опросим соседей, посмотрим записи с камер, если есть. Но, Ольга Петровна, будьте готовы к разным вариантам. Дети… они такие. Особенно после такого. Я всё понимаю, — тихо сказал Сидоров. — Но мы сделаем всё, что в наших силах.

Он дал Ольге Петровне номер своего мобильного.

— Если что-то вспомните, сразу звоните. И постарайтесь успокоиться. Паника делу не поможет.

Полицейская машина, медленно отъезжая от дома, издавала ровный гул, который постепенно затих где-то за поворотом. Входная дверь хлопнула, и этот звук резко отпечатался в наступившей после ухода офицеров тишине. Ольга Петровна осталась одна.

Тишина, которая ранее была просто отсутствием чьих-либо голосов и шагов, теперь ощущалась как нечто тяжелое, давящее. Она чувствовала, как сжимается ее грудь, как учащается пульс, отдаваясь глухим стуком в ушах. Страх, до этого приглушенный присутствием других людей, теперь проявился во всей своей полноте: он вызывал дрожь в руках, холодный пот на висках и острое жжение в желудке. Она медленно подошла к окну. Ноги почти не слышно ступали по полу. Ольга Петровна прижалась ладонью к холодному стеклу. За ним снег валил крупными, плотными хлопьями, стеной закрывая обзор. Очертания соседних домов размылись, превратившись в неясные серые пятна, а уличные фонари выглядели как тусклые, расплывчатые пятна света. Видимость была почти нулевой, и казалось, что привычный мир снаружи исчез, поглощенный снежной бурей.

Где сейчас ее дочь? Неужели она находится где-то в этом морозе, под открытым небом, замерзает? Ольга Петровна представила себе ее, дрожащую, возможно, потерявшуюся. Кто мог силой увести ее? Или… или она сама ушла, потому что больше не могла выносить чего-то, что происходило в их жизни? Эта последняя мысль причиняла ей еще большую боль, чем страх за ее физическое состояние в снежную бурю.

Старший лейтенант Сидоров, несмотря на некоторую усталость, демонстрировал профессионализм. После ухода от Ольги Петровны он незамедлительно организовал первичные действия. Опрос соседей не дал ничего. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. «Она тихая девочка, не шумела», — вторили друг другу жильцы, пожимая плечами. Это было как раз то, что больше всего пугало — полное отсутствие следов. Проверка камер видеонаблюдения оказалась провалом. Камеры, установленные на доме, в подъезде или поблизости, действительно были, но ничего, кроме пустых улиц, заметаемых снегом, они не показали. Пока что.

—Подождите-ка, — пробормотал один из молодых сотрудников, склонившись над монитором. — Вот здесь, на записи с магазина напротив... около шести вечера. Двое мужиков. И с ними... похоже, девочка. Да, это она. В такой же бордовой куртке.

Лицо Сидорова стало жестче.

— Это не простая прогулка, значит, — констатировал он. —Приметы этих мужчин есть?

—Размыто, но... один пониже, другой повыше. Оба в темной одежде, капюшоны. Лиц не видно четко.

—Хреново, — выругался Сидоров. —Но уже хоть что-то. Немедленно передайте это в следственный комитет. И объявление в розыск!

Дело об исчезновении девочки, которой, как теперь стало ясно, занимался старший лейтенант Сидоров, было передано в следственный комитет. С этого момента первичные следственные действия, поиск свидетелей и сбор информации легли на плечи следователя этого ведомства. Через некоторое время, после всей бюрократической волокиты и перераспределения задач, в кабинет следователя Романа Ершова вошла Ольга Петровна. Немолодой мужчина, сидевший за массивным столом, даже не поднял головы. Он что-то сосредоточенно чиркал ручкой в папке, очевидно, изучая уже собранные материалы по делу её дочери.

— Называйте, что надо, — бросил он, не отрываясь от бумаг. — И без лишних соплей. Мое время — деньги, а ваши истерики денег не стоят.

Ольга Петровна глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь.

— Моя дочь, Катя... пропала.

— А я думал, вы пришли рассказать, как лучше сварить холодец, — Ершов наконец поднял взгляд. —Пропала, говорите? Ну-ну. Приметы?

— Вытянутое, немного угловатое лицо из-за худобы. Без особых примет. По одежде... была на ней бордовая куртка и ботинки. А, и заколка еще в виде котенка, да, — Ольга Петровна старалась говорить как можно ровнее.

— Бордовая куртка, ботинки. Отлично. Еще сто тысяч таких же по городу гуляет. Шрамы, тату, родинки?

— Нет.

— Заболевания, психологические проблемы?

— Я сказала... она переживает потерю брата. Недавно.

— Переживает, значит. Отлично. А я тут, значит, цветочки нюхаю. Муж где?

— В командировке.

— Командировка, значит. Всегда так. Дети пропадают, а папы в командировках. Сразу видно, кому тут больше всех надо. Записи с камер видели?

— Да. Там... там двое мужчин с ней были.

Ершов присвистнул.

— Ну, вот и славно! Уже не просто шальная душа загуляла. Мужики, значит, у вас приличные. Это уже не самоволка, а, как бы это помягче сказать, незаконное лишение свободы. Или что-то похуже. Вы, мать, откровенно говорите: кому она могла насолить? Или, может, сама кому-то насолила? Друзья, знакомые, враги, любовники?

— У нее нет врагов, у нее только брат погиб... — Ольга Петровна запнулась.

— Брат погиб, да. И вы, мать, тоже как-то не очень хорошо себя чувствуете, я вижу. Не бывает дыма без огня. Может, вы что-то недоговариваете? Потому что мне, знаете ли, некогда разгадывать ваши семейные ребусы. У меня работа. И она, поверьте, куда интереснее, чем слушать ваши всхлипывания.

Ершов встал, обходя стол.

— Вы, значит, сядьте тут. Подумайте еще раз. Все, что вы забыли, все, что вам кажется неважным — все может иметь значение. Если вспомните что-нибудь, сразу же звоните. И, ради всего святого, постарайтесь вести себя адекватно. Паника — это для слабаков.

Ершов проводил мать девочки взглядом, полным равнодушия, и едва дождавшись, пока дверь за ней закроется, откинулся на спинку кресла. — Истерики, сопли… Каждой твари по паре, — пробурчал он себе под нос, беззлобно, скорее по привычке. Тем не менее, детали, которые выцедил из этой «драматичной постановки», уже укладывались в голове в схему. Два мужика с девочкой. Вот это уже что-то, а не просто «пропала».

Он потянулся за трубкой внутреннего телефона.

— Маша, мне нужны записи со всех камер по маршруту передвижения этой... Кати, — голос Ершова был сухим, как осенний лист. — В частности, интересуют моменты, где она появилась с двумя мужчинами. Время максимального качества, ясного обзора лиц, если таковые есть. И побыстрее. У меня не бюро добрых услуг для отчаявшихся домохозяек. Если через час не будет первых зацепок, я сам приду к тебе в отдел и покажу, как надо работать.

Маша, привыкшая к тону следователя, лишь коротко ответила:

— Поняла, Роман Петрович.

Ершов встал, подошел к окну и бросил взгляд на серые крыши города. Бордовая куртка, ботинки... Шрамов нет, родинок нет. Зато есть два мужика. И это, мать, куда интереснее. Не бывает «просто пропала», когда рядом крутятся взрослые мужики. Его цинизм был щитом, но за ним скрывалась стальная логика. Дело перестало быть банальной «самоволкой».

Всего полтора часа спустя, на его столе появилась массивная папка. Она была тяжелой на ощупь, ее обложка из плотного картона слегка прогибалась под весом содержимого. Внутри, помимо десятков распечатанных стоп-кадров с камер видеонаблюдения, находились подробные отчеты и таблицы с данными, собранными аналитическим отделом. На большинстве снимков были видны две человеческие фигуры. Их изображения были размытыми, пикселизированными, что затрудняло идентификацию. Оба были в темной одежде, а капюшоны плотно надвинуты на головы, скрывая черты лица. Было очевидно, что они старались оставаться незамеченными. Несмотря на низкое качество изображений, аналитикам удалось восстановить и проследить их полный маршрут передвижения по городу. Это включало данные с уличных камер, информацию о передвижении общественного транспорта и даже записи с нескольких коммерческих учреждений. Самым ценным открытием стало то, что обе фигуры были зафиксированы внутренними камерами одного из кафе в центре города. Это произошло незадолго до того, как Катя направилась на свою встречу. Камеры в кафе, расположенные ближе к посетителям и с лучшим освещением, смогли запечатлеть их лица значительно четче. Хоть и не в идеальном качестве, но детали стали различимы. Изображения все еще имели некоторые шумы и нерезкости, однако они содержали достаточное количество характерных черт — форму носа, расположение глаз, общую структуру лица, чтобы система автоматического распознавания лиц могла приступить к поиску совпадений по базе данных.

— Вот это уже другое дело, — Ершов усмехнулся, глядя на экран монитора, где мелькали кадры с камер. — Что, джентльмены, решили прогуляться с несовершеннолетней?

Информация об именах и адресах нашлась оперативнее, чем он рассчитывал. Первое, что бросилось в глаза: эти двое не выглядели как закоренелые бандиты или рецидивисты с серьезным криминальным прошлым. Первый — Петр Гусев, сорокалетний мужчина без постоянного места работы, числившийся безработным. В его досье значилась лишь одна судимость за мелкое хулиганство, не представлявшее серьезной угрозы обществу. Второй — Олег Жуков, тридцати пяти лет, зарабатывающий на жизнь трудом грузчика. Его личное дело также содержало скудные сведения о криминальной активности: единственная запись о драке, произошедшей в баре.

Эти люди производили впечатление типичных представителей маргинальных слоев общества — с незначительными правонарушениями в прошлом и невысоким социальным положением. Однако, несмотря на их кажущуюся непримечательность и отсутствие серьезного криминального послужного списка, существовала вероятность того, что они могли быть замешаны в нечто гораздо более серьезное, чем просто мелкие правонарушения.

— Привезите мне их, — скомандовал Ершов оперативникам. — И неважно, чем они там заняты. Скажите, что я хочу с ними побеседовать. Без понятых.

Оперативники работали быстро. К вечеру того же дня Петр Гусев и Олег Жуков сидели в разных комнатах для допросов Следственного комитета. Ершов решил начать с Гусева — тот выглядел более податливым, менее наглым. Он вошел в комнату, даже не взглянув на Гусева, разложил перед собой какие-то бумаги.

— Ну что, Петенька, решил поиграть в доброго самаритянина? — Голос Ершова был ровным, но в нем чувствовалась скрытая угроза. Он поднял глаза, и Гусев вздрогнул. — Небось, думал, никто не увидит? У нас тут, Петя, город под колпаком. Каждое твоё мяуканье на камеру пишется.

Гусев заерзал.

— Я.. я не понял, о чем вы, товарищ следователь.

— Не понял? Давай я тебе поясню. Девочка, Катя. Пропала. Последний раз ее видели с тобой и твоим приятелем. Что, память отшибло? Или забыл, как это — тюремную баланду жрать?

— Нет-нет! Я помню! Мы... мы просто ей помогли. Она плакала, расстроенная была. Брат погиб, говорит. Ну, мы и решили... проводить.

— Проводить, значит, — Ершов демонстративно хмурился. — Какие вы, оказывается, рыцари без страха и упрёка. До куда проводили? И зачем?

— До дома! Честное слово, до самого подъезда! Она сказала, ей плохо, а мы... ну, мы ж не звери. Видим, ребенок в беде.

— Адрес.

Ершов наклонился вперед.

— Называй точный адрес, куда вы ее проводили, Петя. И не дай бог соврешь. У меня есть камеры со всех сторон, я знаю, куда вы шли. Но мне нужно знать, что ты мне сам скажешь.

Гусев, дрожащим голосом, назвал адрес: —Улица Мирная, дом 15, подъезд 3. Это был настоящий адрес Кати.

Ершов кивнул.

— Молодец. А теперь иди, подумай хорошенько, что еще ты забыл. Например, что вы там с ней делали по дороге.

Гусев, бледный как стена, поднялся, стараясь не смотреть в глаза следователя.

— Я.. я все сказал, Роман Петрович. Честное слово. Ничего такого не было.

— Исчезни. И смотри мне, Петенька, чтобы твой мобильник был включен. И не вздумай куда-то сбежать. А то знаешь, бывает, люди так хорошо «подумают», что аж потом не помнят, где находятся. У меня найдутся средства, чтобы освежить тебе память. И поверь, они будут гораздо менее приятными, чем наша милая беседа.

Гусев, дрожа, вышел из комнаты. Ершов дождался, пока за ним закроется дверь, затем нажал кнопку на внутренней связи.

— Маша, проверь адрес: Мирная 15, подъезд 3. Камеры там есть? Если нет, то откуда до него можно отследить маршрут. И пусть мне найдут, когда в этом доме последний раз фиксировали проезд или проход этих двух наших «самаритян». В частности, интересует после того, как они с Катей разошлись.

— Поняла, Роман Петрович, — донеслось из трубки.

Ершов откинулся на спинку стула, усмехнулся. «Брат погиб, значит. А может, Катя просто хотела от родителей сбежать, а эти двое, местные альфонсы или, хуже, охотники, подвернулись под горячую руку? Добрые люди. Такие люди в городе просто так не бродят, чтобы кому-то «помогать». Только если им самим с этого не капнет. Его мозг уже прокручивал сотни сценариев, каждый из которых был отвратительнее предыдущего. Он выудил из папки снимок Жукова. Тот выглядел более хитрым, менее поддающимся. С ним придется работать по-другому. Через десять минут Ершов уже сидел напротив Олега Жукова. Тот сидел нагло, почти расслабленно, с ехидной ухмылкой на лице.

— Ну что, Олег, или как тебя там, Жуков? Ты, поди, тоже герой-любовник, спасатель заблудших душ? Или у тебя на уме что-то посерьезнее?

— Я не понял, о чем вы, товарищ следователь, — Жуков попытался изобразить невинность, но его глаза выдавали напряжение.

— Не понял? Давай объясню на пальцах, раз голова у тебя, видимо для того, чтобы шапку носить, а не думать. Девочка, Катя. Пропала. Последний раз ее видели с тобой и твоим ручным пуделем Петей. И Петька уже рассказал, как вы, два ангела-хранителя, провожали ее домой.

Ершов наклонился вперед, его голос стал чуть тише, но при этом приобрел стальную жесткость.

— Только вот у меня один вопрос, Жуков. С какого это случая, два безработных урода с судимостью, вдруг стали такими добряками? А? Жалко стало? Или, может, вы ей там обещали что-то, а потом она сбежала? Рассказывай. И не вздумай мне врать. Я уже знаю, что вы с ней делали. Мне просто интересно, насколько ты готов быть честным до того, как я начну тебе напоминать о статьях. О похищении, совращении, может быть?

— Да ничего мы не делали! — Жуков дернулся. — Она плакала! Брат погиб! Мы просто проводили ее до дома! Клянусь!

— Брат погиб? — Ершов усмехнулся, его глаза сузились. — Какая драматичная история. А фамилия у брата не Ершов случайно была? Или, может, он лично мне письмо написал, чтобы вы Катюшку «проводили»? А? Ну-ка, расскажи мне, где она плакала, как сильно плакала, и почему, если у нее погиб брат, она не с родителями сидела, а шлялась по улицам, пока такие как вы, шакалы, не подобрали ее? Давай, Олег. Чем подробнее расскажешь, тем лучше для тебя самого. У меня времени нет на эти ваши театральные постановки. Есть факты. Есть записи. И есть ты, которого я сейчас либо оставлю в покое, либо засуну в самый глубокий карцер, пока там не вспомнишь всё до мельчайших деталей. Начиная с того, чем вы ее заманивали и заканчивая, тем, что вы с ней сделали после того, как «проводили до дома».

Ершов недобро улыбнулся, и Жуков почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он привык к наездам, но этот следователь был похож на хищника, который играет со своей жертвой, прежде чем прикончить.

— Значит, «брат погиб»? И ты, такой благородный, решил подставить свое плечо? Какое трогательное кино, Олег. Только вот в моем кино ты, скорее, в роли массовки, которую потом безжалостно пускают в расход. И еще раз спрашиваю: что вы с ней делали? Или тебя к батарее приковать, чтобы вспомнил, что слова «помогли» и «воспользовались» имеют немного разное значение?

Жуков судорожно сглотнул, его показная бравада рассыпалась на глазах.

— Да ничего! Клянусь, ничего! Она на лавочке сидела, плакала, прохожие мимо шли, всем плевать. А мы… мы подошли. Спросили, что случилось. Она сказала, брат… брат ее погиб. И она не хочет домой, не хочет родителям на глаза показываться такой… разбитой. А мы… мы сказали, что проводим.

— Проводили, значит, — Ершов выдержал паузу, его взгляд не отрывался от побледневшего лица Жукова. — И куда же вы, два рыцаря без страха и упрека, ее проводили? На Мирную, 15, подъезд 3, не так ли? Адресок, кстати, очень любопытный.

Жуков вздрогнул.

— Да… да, туда! Она сама сказала! Мирная, 15, третий подъезд. Мы довели ее до двери, даже кнопки звонка нажали… Она сказала, что дальше сама. Развернулась и ушла. Мы постояли немного, убедились, что никто не выходит, и пошли своей дорогой. Мы ни при чем! Она сама нас попросила!

Ершов откинулся на спинку стула, усмехнувшись.

— Так, так, так… Какие вы наблюдательные, однако. И даже убедились, что «никто не выходит». Какая забота, прямо до слез. Только вот какая штука, Олег… — Следователь резко подался вперед, его глаза сузились в опасные щелочки. — Адресок на Мирной, 15, подъезд 3, Кате не принадлежит. У неё другая прописка, и родители живут совсем в другом месте. Ты понял, что это значит?

Глаза Жукова расширились от ужаса.

— Что… что значит не принадлежит? Она сама… она нам сама этот адрес назвала! Клянусь!

— Значит, она, — Ершов презрительно махнул рукой, — вас, двух интеллектуалов, за нос водила. Какая досада, а? Мозги у вас, как я и думал не для того, чтобы их напрягать, а чтобы кепку носить. Она дала вам левый адрес, до которого вы ее, как два верных сторожевых пса, и довели. А потом, когда вы, радостные от своей «помощи», повернулись к ней спиной, она совершенно спокойно пошла в другом направлении. Туда, куда ей было нужно. Это, Олег, не Катя пропала от вас, это вы пропустили момент, когда она ускользнула от всех. И ты, и твой Петька, такие «добрые самаритяне», были просто декорацией. Пешками.

Ершов достал телефон и набрал номер.

— Маша? Твои «самаритяне» подтвердили адрес: Мирная, 15, подъезд 3. Камеры там были? Есть? Если нет, то откуда ближайшие? И мне нужно точно знать, где именно после того, как они с Катей разошлись у этого адреса, она повернула. Ищи по всему периметру. Откуда могла уйти девочка, которая только что «пришла домой»? Каждая закоулка, каждый черный ход. И найди мне тех, кто живет по Мирной, 15, подъезд 3. Мне очень хочется узнать, почему их адрес стал прикрытием для чужих маневров.

Он отключился, бросив на Жукова взгляд, полный презрения.

— Ну что, Олег, — голос Ершова вновь стал ледяным. — Вы, конечно, не похитили ее, но то, что вы тупоголовые, и позволили ей сбежать, используя вас как ширму, это факт. Теперь, когда выяснилось, что вы были невольными участниками ее маленького представления, у меня остался один вопрос. Катя вам ничего про другой адрес не говорила? Про кого-то, кто ее ждал? Или, может, вы видели, куда она пошла на самом деле после вашего «прощания»? И не вздумай мне опять врать, что ничего не видел. Я уже понял, что ты ценный свидетель, даже если мозг у тебя размером с горошину. Начинай вспоминать. Чем больше вспомнишь, тем быстрее отсюда выйдешь.

Жуков судорожно сглотнул, пытаясь выдавить из себя хоть что-то, что могло бы его спасти.

— Я… я не видел, правда! Она просто… развернулась и пошла куда-то. Мы даже не подумали, что что-то не так! Она же сказала, что домой пришла! Мы только убедились, что никто не выйдет, ну, чтобы ей не помешать… — он забормотал, отчаянно цепляясь за свою версию. — Про другой адрес… нет! Ничего! Клянусь, ничего!

Ершов лишь покачал головой с наигранным разочарованием.

— Ах, Олег, Олег… Ну прямо святая простота. Или, как я уже говорил, клиническая. Чую я, ты сейчас так стараешься «вспомнить», что у тебя мозги через уши лезут. Только толку…

В этот момент телефон Ершова снова зазвонил. Он взглянул на экран, прищурился и нажал на вызов, не отводя глаз от Жукова.

— Что там ещё, Маша? Надеюсь, ты не звонишь мне, чтобы предложить кофе.

В трубке послышался быстрый, деловой голос Маши. Ершов слушал, кивая, а затем на его лице появилась смесь досады и… какой-то кривой усмешки.

— Да вы что, серьёзно? — он растянул слова, насмешливо. — Мои кепки с горошинами вместо мозгов оказались чисты как слеза младенца? Ну надо же. Ты уверена? Дыхание проверила? В смысле, пробила их по всем возможным базам, включая базу на отсутствие интеллекта?

Маша что-то ответила.

— Понял. Значит, тупость — это единственное их преступление. Что ж, спасибо за оперативность. Продолжай копать по периметру Мирной, 15, и выясняй, кто там в этой квартире живёт.

Он отключился и бросил телефон на стол, вновь уставившись на Жукова. На этот раз в его взгляде читалось не презрение, а скорее брезгливость, как на муху, которая навязчиво жужжит.

— Ну что, Олег. Поздравляю. Ты и твой Петька оказались… бесполезными. Как два мешка с картошкой, которые просто стояли на дороге. Маша подтвердила: ты чист. Как асфальт после дождя, по которому проехала свинья, не оставив ни следа. Вы не похитители. Вы просто два… идиота, которыми Катя воспользовалась, чтобы сбросить хвост. Ничего нового вы мне не сказали, ничего не видели, ничего не слышали. Пустота. Глубокая и беспросветная!

Он кивнул в сторону двери.

— Вставай. Свободен. Иди отсюда. Только сначала посидишь полчасика в коридоре, чтобы я убедился, что твои гороховые мозги не придумают вдруг чего-нибудь гениального. И передай своему дружку, Петьке, — пусть радуется, что его умственное развитие спасло ему задницу. В другой раз, когда какая-нибудь девица попросит ее проводить «домой», включи голову. Если, конечно, у тебя там есть чем включать. А не думай, что за красивые глаза тебе что-то обломится. Катись. И помни: если вдруг твой гороховый мозг что-то вспомнит, чего мы не учли, чего я не смог выбить из тебя ни пряником, ни кнутом, жду звонка. Иначе следующая встреча будет уже не такой дружелюбной. Ясно?

Жуков, белый как стена, поднялся на ватных ногах.

— Да… да, ясно… Спасибо… — пробормотал он, спеша к двери.

Ершов проводил его взглядом, затем тяжело вздохнул и потянулся за своей кружкой с остывшим чаем.

— Чертовщина какая-то, — пробормотал он себе под нос. — Словно в воду канула. Но вода-то рано или поздно выплюнет. И тут-то мы её и поймаем. А этих двоих... пусть идут, не отвлекают от реальных проблем.

Глава 2

Ершов раздраженно потирал виски. Реальные проблемы. Вот именно. Обычно его «реальные проблемы» заключались в героической борьбе с дремотой над бесконечными отчетами и мучительным воздержанием от крепкого слова в адрес очередного, поразительно предсказуемого идиота из начальства. И эти проблемы, надо сказать, требовали куда больше умственных усилий, чем его прямые обязанности.

А его рабочие дела? Они не «раскручивались», а просто вываливались на стол готовыми, словно чья-то невидимая рука уже сделала всю работу. Банальщина в чистом виде. Классика жанра, так сказать, для тех, кто и понятия не имеет о «запутанных расследованиях». Муж зарезал жену — мотив очевиден до неприличия, орудие преступления валялось рядом, а подозреваемый уже сидел на кухне, посыпая голову пеплом и готовый подписать что угодно. Сосед обокрал соседа — ну, конечно, не какой-нибудь хитрый вор-рецидивист, а просто подвыпивший Пётр Иванович, который тут же проболтался всем дворовым бабкам. Подростки, решившие, что быть «гангстерами» — это круто — их «преступления» были столь же впечатляющи, как и их интеллект. Кража жевательной резинки и угрозы бутафорским пистолетом? Смешно даже упоминать.

Никаких загадок уровня «для детского сада», скорее, это были задачи, где ответ уже крупными буквами написан на обложке. Он даже не особо заморачивался, чтобы придать этому хоть какое-то значение или видимость «расследования». Просто машинально констатировал факты, собирал неопровержимые улики, которые, казалось, сами просились в руки, выбивал признания, потому что отрицать было бессмысленно — и все, дело закрыто. Вся его работа сводилась к унылой, предсказуемой до мельчайших деталей рутине, где исход был известен с самого начала. Детектив? Скорее, бюрократ-оформитель.

Но это? Катя. Пропавшая Катя. Исчезнувшая по собственному желанию. И не просто так, а с каким-то театральным представлением, с этими двумя гороховыми чучелами в главной роли. Ершов даже почувствовал, как что-то внутри скрипнуло. Это было не просто разочарование в деле, это было… раздражение от собственной неспособности сразу понять. Он, Роман Ершов, тот, кто видел людей насквозь, как рентген, сейчас сидел и тупо таращился в пустоту, пытаясь склеить обрывки бреда в хоть какую-то логичную картину.

— Ну, что за ерундень, — сплюнул он, обращаясь к потолку. — Маша говорит, она просто сбежала, чтобы «сбросить хвост». От кого? От родителей? От школьных задир? Или, может быть, от собственного горя? Брат, значит, погиб. Трагедия, конечно. Слезы, сопли, все дела. Но это не повод устраивать такой цирк! Не повод исчезать, как в фильме, заставляя весь отдел на уши вставать! Что она, думает, так решит свои проблемы? Убежать куда-то, спрятаться? Это же не отменяет того, что брат погиб, идиотина! Это просто добавляет головной боли всем остальным! Или это какой-то протест? Против чего? Против жизни, которая забрала у неё брата?

Ершов резко ударил кулаком по столешнице. От сильного толчка стола кружка с ещё тёплым чаем заметно подскочила, опасно дёрнувшись на краю. Такое поведение было совершенно нехарактерно для него. Ершов обычно отличался хладнокровием и сдержанностью. Мысль о том, что он мог вот так потерять самообладание и раздражаться из-за чьих-то подростковых выходок, казалась ему абсурдной и унизительной. Однако он понимал, что истинная причина его состояния крылась не в Кате, не в её действиях. Источник раздражения был в нём самом, в собственном, необъяснимом и глубоком недоумении, которое он никак не мог разгадать. Только её внезапное исчезновение умудрилось полностью дезориентировать следователя, нарушить привычный порядок мыслей и действий. Это заставило его почувствовать себя настолько некомпетентным, словно он был глупцом, совершенно неспособным справиться с очевидной, казалось бы, ситуацией. Стандартные, прямолинейные проблемы, которые обычно называл «детскими загадками», привык решать с поразительной лёгкостью, они никогда не вызывали у него никаких затруднений. Но вот эта конкретная «детская загадка» — исчезновение Кати — вдруг обернулась для него невероятно сложной и запутанной ситуацией, казавшейся неразрешимой, будто специально придуманной для того, чтобы поставить его в тупик. И это состояние — ощущение беспомощности и замешательства абсолютно его не устраивало. Ему это не нравилось. Совсем не нравилось.

— Чёрт, — прорычал он. — Значит, ты, Катя, решила сыграть в прятки с самим Романом Ершовым? Что ж, милая. Я это расцениваю как личное оскорбление. Ты думаешь, ты самая умная, раз смогла облапошить этих двух болванов? Посмотрим, чьи мозги окажутся гороховыми в конце. Твои, или, как некоторые тут думают, мои. Мирная, 15. Это единственная ниточка, за которую можно ухватиться. И если там окажется очередной тупик, я, клянусь, заставлю эту девицу пройти все круги ада, пока она не расколется. Пусть только появится. Она думает, что брат — это повод? Я ей покажу, что такое настоящий повод для проблем.

Дверь кабинета осторожно скрипнула, и на пороге возник лейтенант Серов Глеб. Он был мужчиной лет тридцати, с сильной, но не громоздкой фигурой. Его форма, хоть и безупречно чистая, сидела на нем свободно, без излишней натянутости; китель мог быть расстегнут, а воротник рубашки — чуть ослаблен, что придавало его облику определенную раскованность. В глазах, чуть прищуренных по внешним уголкам, виднелись тонкие морщинки, выдававшие привычку к улыбкам и внимательному наблюдению. Его появление было неспешным, без суеты, он держался свободно и уверенно. Сама его спокойная манера держаться, без напряженных плеч или резких движений, передавалась окружающим.

— Что, Глеб, прогулки по коридорам надоели? Или пришел понаблюдать, как старик Роман Петрович окончательно сойдет с ума от этой подростковой драмы?

Серов, ничуть не смутившись, вошел и прикрыл за собой дверь. Его манера держаться была настолько непринужденной, что казалось, он пришел на чай, а не на место преступления или к начальнику, который вот-вот взорвется.

— Что вы, Роман Алексе… Петрович! Наоборот, пришел учиться. У настоящего мастера своего дела, как говорится. А насчет сходить с ума… вы, кажется, слишком скромничаете. По-моему, вы сейчас просто на пике мыслительного процесса. Ищете, где та тонкая ниточка, за которую можно потянуть. Я вот тоже думаю, что за ерунда с этой Катей.

Серов подошел к столу и, словно по наитию, отодвинул чашку с чаем подальше от края, прежде чем Ершов успел снова стукнуть. Его глаза блеснули.

— Ерунда, говоришь? — Ершов криво усмехнулся. — Это не ерунда, Глеб. Это чистой воды издевательство. Пропала девочка, весь отдел на ушах, а она, видишь ли, решила поиграть в детективов. С этими чучелами, с этим «сбросить хвост». Да кто она такая, чтобы так умничать? Думает, если брат погиб, ей всё дозволено? Я понимаю, горе. Тяжело. Но это не повод устраивать цирк! Или она считает, что я тут, сидя на диване, должен телепатически угадать её замыслы?

Серов кивнул с видом глубочайшего понимания.

— Вы абсолютно правы, Роман Петрович. Уважения к нашей работе — ноль. И к вам лично, разумеется. Это ведь не просто дело, это уже какой-то вызов. В такой ситуации любой бы потерял самообладание. Но вы… вы же из этого даже что-то полезное извлечете, я уверен. Возможно, хочет показать, какая она особенная. А вы ей покажете, что особенным здесь может быть только ход ваших мыслей.

— Ход мыслей, — фыркнул Ершов, проводя рукой по волосам. — Она меня тут заставляет почувствовать себя... недоучкой. Обычные бандиты, воры, убийцы — все как по нотам. А тут — подросток, которая решила, что она сценарист. И я сижу, как истукан, пытаясь склеить её бредовый спектакль. Улица Мирная 15. Это единственное, что у меня есть. Полагаю, очередной тупик.

Глеб на мгновение задумался, а потом его лицо озарила широкая, обезоруживающая улыбка.

— Тупик? Нет, Роман Петрович. Для кого-то другого, быть может, да. Но не для вас. Для вас это скорее… пролог. Она думает, что запутала следы, но ведь это же элементарно! Чем больше она пытается напустить тумана, тем очевиднее, что за этим что-то скрывается. И это «что-то» вы непременно найдете. Девочка, скорее всего, очень гордится своей задумкой. Она рассчитывает, что её «гениальный план» сломает нам мозг. Но вы же не какой-нибудь там... рядовой опер. Вы Ершов.

Лейтенант Серов говорил так, словно сам верил в каждое слово, а его глаза при этом хитро поблескивали, оценивая реакцию начальника.

— Вот именно, не рядовой опер, — проворчал Ершов, но в его голосе уже не было прежней безнадежности. Слова Серова, пусть и чрезмерно льстивые, легли на нужную почву.

— Эта девочка думает, что мы будем бегать кругами, а она будет наблюдать, как мы пыхтим. А на самом деле, это всего лишь очередной шаг к тому, чтобы вы её... ну, как бы это сказать... сбросили с пьедестала.

Ершов усмехнулся так, будто только что вспомнил очень остроумный анекдот, и, не сдерживая язвительности, бросил:

— Ну что ж, Глеб, раз уж ты пришёл «учиться» — разъясни нам, мастер: как правильно вести себя за чаем, чтобы не запачкать галстук следователями и не спугнуть улики? Может, ещё какие курсы приписать к твоему расписанию — «Этикет для ловеласов»?

Серов не моргнул. Его улыбка только шире расплылась — ровно та, что привыкла рассеивать напряжение и натягивать доверие.

— Вежливость никогда не помешает, Роман Петрович, — сказал он спокойно. — Но гардероб тут ни при чём. Важнее — умение не поддаваться панике и не делать глупостей. А глупости, как правило, делают люди, у которых нет плана.

Ершов фыркнул, пододвинул к себе стопку бумаг и, разглядывая одну из фотографий, заговорил уже с привычной самодурской интонацией:

— План, говоришь? Вот-вот. У нас тут «план» из двух пунктов: 1) искать Катю, 2) объяснить семье, что «сбросить хвост» — это плохая идея в любом возрасте.

Серов кивнул и понизил голос, чтобы только его бархатный баритон был слышен:

– План неплохой, но не до конца продуман. Начнем давить напрямую – она сразу спрячется. Надо сделать так, чтобы сама нас к цели привела.

Ершов приподнял бровь:

– И как ты, кукловод, собираешься вытащить правду из восьмилетней девочки? Пирожками заманим? Или опять чай с уроками?

Серов усмехнулся:

– Пирожки не нужны. Но мы можем дать ей то, чего она жаждет – признание. Не унижение, а внимание к её таланту. Пусть думает, что это она нас ведет, а мы просто тихо ей помогаем. Небольшая похвала, маленькая победа – и она сама покажет, кто за всем этим стоит.

Ершов громко и сухо рассмеялся:

– Ага, мягкий подход. Запомню: мягко – значит победа? Я помню, как мы мягко брали троих на переулке – в итоге получили три разных приговора.

Серов с достоинством поднял голову, и в его голосе зазвучали ироничные нотки:

– Роман Петрович, ваши методы хороши там, где нужна сила и приказы. А тут нужен другой подход – психология. Вы режиссер для толпы, а я – актер второго плана. Мы делаем ваш спектакль реальным. Вы ведете дело, а я создаю нужную атмосферу.

Ершов скривился и хмыкнул.

– Атмосферу, значит? Ладно, давай теперь оставим твою атмосферу и перейдем к делу, Глеб. Что делать будем? Или ты только комплименты раздавать умеешь?

– Как скажете, Роман Петрович. Любой спектакль начинается с хорошего сценария. Исполнение – за мной.

Ершов фыркнул, взял бумаги и, глядя на фото, заговорил привычным командирским тоном.

– Вот именно, сценарий. Исполняй: обзвони всех родственников Кати, хоть до седьмого колена. Выясни всё. И главное – найди её отца. Он сейчас в командировке. Зачем ему прятать дочь? Ему-то что с этого? Звучит как бред, но других вариантов пока нет.

Серов чуть склонил голову.

– Отец – всегда интересный тип, Роман Петрович. Даже самый обычный. Иногда именно там скрывается самое интересное.

Ершов хмыкнул.

– Игра… Да тут полная неразбериха. Маша звонила: по всему району камеры на профилактике. Просто рай для тех, кто не хочет, чтобы его видели. Так что придется действовать вслепую. И спрос с тебя будет строгий, а не как обычно.

Серов даже не дрогнул, его улыбка осталась на месте.

– Тем интереснее, Роман Петрович. Когда нет лишних глаз, актерам приходится играть убедительнее. Будем искать улики. Иногда в тени больше правды, чем на свету. И да, вы правы, спросят с меня только за результат.

Ершов вздохнул.

– Ладно, философ. Результат… Звони, Глеб. Звони всем подряд. И найди этого отца. Если твоя психология не сработает, вернемся к старым методам.

– Погоди, – сказал Ершов, и в его голосе прозвучала насмешка, так раздражавшая Серова. – А может, сначала проверим камеры? Правда ли, что они на профилактике? Посмотрим логи, сверим время – вдруг там есть что-то полезное, а не только твои эти театральные штучки.

Серов нахмурился, быстро собрался с мыслями и ответил спокойно, но уверенно:

– Нет. Сначала отец Кати. Люди ошибаются, врут, придумывают. Технику можно обмануть, а человека можно заставить выдать себя. Искать надо там, где обманщики чувствуют себя в безопасности.

Ершов усмехнулся и начал перечислять термины, будто бросал их в Серова.

– Логи, бэкапы, время, маршруты камер – это не человеческий фактор, а точные цифры. Пока ты будешь говорить о душах и внутреннем мире, данные покажут, кто и когда был в нужном месте, и кто врет про командировки.

Серов отступил на шаг, в глазах вспыхнул гнев.

– Ты опять прячешься за цифрами, как за броней, – выпалил он, голос стал холодным. – Да, логи важны. Но, прежде чем делать выводы, надо понять, что движет человеком. Даже тот, кто отключает камеры, оставляет следы в поведении – желание внимания, страх разоблачения, неумение врать до конца. Ты называешь это человеческим фактором, а я – работой следователя.

Ершов фыркнул.

– Следы в поведении, ну-ну. Пока ты будешь изучать их эмоции, реальные улики уплывут.

– Тогда делай и то, и другое, – ответил Серов театральным голосом, – или перестань учить меня моей работе. Разбираться в людях – это тоже работа.

Наступила тишина. Ершов со своей иронией, Серов с гордым видом – никто не хотел уступать.

– Сначала камеры, – сказал Ершов наконец, уже без прежней насмешки. – Потом допрос. По порядку. И не выдумывай психологию, чтобы отлынивать от основной работы.

Серов посмотрел на него, прищурился и усмехнулся:

– По порядку, – тихо согласился он. – Но, если отец окажется невиновен – вспомни мой совет.

Он подошёл к дверям, отвернулся, чтобы не видеть выражение лица Ершова, собрал пальто и, хлопнув дверью сильнее обычного, бросил через плечо, почти шепотом:

— Язва…

Дверь захлопнулась. В кабинете наступила полная тишина; любые предыдущие звуки или разговоры прекратились. Ершов медленно и напряжённо улыбнулся. Он отчётливо ощущал удовлетворение от того, что его действия спровоцировали заметную реакцию у кого-то другого, и ему удалось нарушить чьё-то эмоциональное равновесие. Затем он отвернулся и вернулся к своей стопке документов. Довольный собой, Ершов быстро собрал папки под мышку и вышел из здания следственного комитета. На улице уже полдень давно уступил место раннему сумраку: небо было низкое и свинцовое, ветви голых деревьев скребли по серому своду, а морозный воздух резал щеки и струился паром изо рта прохожих. Снежная корка под ногами хрустела равномерно, как метроном, и вдалеке тянулся ряд хлипких фонарей, отбрасывавших тусклый янтарный свет на обледенелые стекла витрин — город был так же суров, как и люди в нём. Ветер приносил запах угля и редких кухонь; казалось, даже улицы держали интеллект в оцепенении, готовясь к ночи.

У входа в ведомство уже ждал Серов. Он был раздражён, на нём было тёмное пальто, а его губы были сжаты в подобие улыбки, которая не смягчала его сурового выражения. Глеб подал знак Ершову, тот кивнул, и двое спустились к припаркованной у обочины чёрной ГАЗ-24 Волги, которая принадлежала лейтенанту. Машина выглядела неприметно, но была явно функциональной; её внешний вид подчёркивал надёжность и отсутствие лишних деталей, ориентированных на удобство эксплуатации и повседневное использование.

В салоне было тепло, и это сразу приглушило зимнюю резкость. Ершов сел за руль и, заведя мотор, начал «кидаться» словами так, будто это было его любимое оружие.

— Ну что, Глеб, — сказал он, подмигивая, — нам тут рэп-батл не нужен: логи и так воют. Но если ты за отца так переживаешь, то ладно, поищем его по командировкам. Хотя, конечно, разговоры по душам лучше под чай и в тишине идут.

Серов молчал, смотрел в окно на эти серые дома. Молчит он умно: не дурак, а так задумал. Ершов болтал без умолку.

— Смотри, придём мы в дата-центр, а ты, — он наклонился, — начнёшь там краснеть и доказывать камерам, что они не всё видят. Представляешь, как можно отмазаться: извините, камера, я просто не так выглядел. Я бы это записал.

Серов молчит, только уголок рта дёрнулся — что-то на подобии улыбки. Ершов понял, что можно продолжать.

— Да ты у нас, Глеб, мастер на все руки: и драму поставишь, и речь толкнёшь, а потом ещё и виноватого найдёшь с отмазками в кармане. Смотри, операторшу не обай — нам же логи нужны будут.

Шутил он легко, остро, иногда задевало, но не грубо: Ершов умел поддеть. Серов слушал, но не реагировал — глаза ледяные, плечи прямые; всё слышит, обдумывает, но виду не показывает.

Ехать пару минут, и шутки Ершова сменились на рабочую тему: начал перечислять адреса, пути, связи, которые могли помочь скрыть недостачу видео. Иногда он отбрасывал насмешки и говорил прямо:

— Приедем — ты первый заходишь. Я за тобой, и как покажешь. Если что не так, я твой спектакль прикрою и вломлюсь по-серьёзному.

Серов кивнул и наконец сказал коротко и ясно:

— Давай по делу, Роман Петрович.

Ершов ухмыльнулся, как бы подтверждая, что добиться ответа от Серова — уже маленькая победа, и в этот момент их диалог снова тонко баловался между насмешкой и рабочим порядком. Машина скользнула по обледенелому асфальту, и в зеркалах пронеслись фонари — тусклые, ровные, будто аккорды перед сильной пристрелкой к общей мелодии расследования.

Они вошли через массивную металлическую дверь служебного входа, не отмеченную снаружи яркой вывеской. За большими, звуконепроницаемыми окнами центра обработки данных, выходящими на улицу, физически ощущалось и удерживалось внутри тепло, контрастирующее с прохладным воздухом снаружи. Изнутри доносился постоянный низкий гул мощных систем кондиционирования воздуха и равномерный, глубокий рокот тысяч работающих вентиляторов внутри серверных стоек. Сквозь прозрачное стекло окон можно было разглядеть бесконечные ряды оборудования, покрытые множеством тусклых, ритмично мигающих светодиодных индикаторов разных цветов. На стойке ресепшена, выполненной из светлого ламинированного ДСП, стояла простая пластиковая табличка с надписью «Приёмная». Рядом лежали четыре пустые керамические чашки с засохшими коричневыми следами кофе на дне. В воздухе ощущался сильный, специфический запах разогретой вчерашней еды — возможно, какой-то лапши быстрого приготовления или пиццы, оставленный кем-то во время позднего перекуса. За толстым звуконепроницаемым стеклом диспетчерской, отделявшей их от основного помещения, располагался длинный ряд рабочих станций с множеством мониторов. На одном из этих экранов быстро и, казалось, без видимой логики сменяли друг друга окна с прямыми видеопотоками, отображающими различные зоны центра данных. На соседнем мониторе были развернуты подробные таблицы и графики, показывающие текущее состояние сетевого оборудования: загрузку каналов, температуру серверов и активность данных.

Наумкин сидел лицом к экрану, но экран был вторичен: перед ним — коробка из-под шаурмы, крошки на клавиатуре и телефон, рядом лежал фломастер и пачка влажных салфеток. Рубашка была не заправлена, воротник помят; в ушах торчали проводные наушники. Когда дверь захлопнулась, он дернулся и коряво улыбнулся, смутно пытаясь привести в порядок видимость бодрствования.

Ершов первым прошёл к стойке, расправив пальто, как платок перед сценой.

— Чёрт возьми, — сказал он, оглядывая комнату, — у нас тут архив моды «постапокалипсис после обеда». Наумкин? — громко, раскатисто. — Фёдор Наумкин, кажется. А не Наумкейн какой-нибудь? Как у тебя с расписанием? Ты у нас по 30 минут в день работаешь?

Наумкин ерзнул, вытащил наушник и пробормотал:

— Ну типа да... я тут, — слова прилипали к губам, — я, ну, смотрю камеры, слежу. Техработы же были сегодня, с трёх начались... ну с - с третьего... с трёх дня, и типа до одиннадцати вечера примерно, да.

Ершов усмехнулся, как человек, который уже нарыл в этой фразе дырку.

— «Типа» и «примерно», — повторил он, — чудесная спецификация. А можно, Фёдор, точнее? Бывает, люди понимают время как цепочку событий: «в три», «в шесть», «когда отключили свет в подъезде». Нам нужно понять, во сколько именно камера Мирная — Ленина перестала записывать.

Наумкин потянулся к салфетке, постоянно отвлекаясь на телефон — в нём мигали сообщения. Он тер руки по краям стола, слова у него путались, он мялся, изредка вставлял паразиты:

— Ну, — «в общем», — я пришёл, значит, в — в двенадцать дня, делал — ну, смотрел, настраивал... там обновление системы пошло. Ребята от подрядчика приходили, что-то трогали. Я за ними следил, но у меня ещё звонки были, ну... от жены, от мамы, вот. А, и в пять я — типа — уехал на час, ну, по делу. Возвращался. И как‑то к вечеру, в общем, всё казалось нормальным. Техработы были с 15:00, ну и закончили, где‑то в 23:00, по идее.

Серов подошёл медленней, улыбка у него была мягкая, но в голосе по-прежнему был лёд:

— «По идее» — это в протокол не попадает, Фёдор. Послуга вопросов простая: у тебя есть журнал доступа, логи перезапусков и план работ от подрядчика. Дай мне их. Без «типа», без «в общем».

Он положил ладонь на клавиатуру спокойным, владевшим жестом — был момент, когда в его манере появлялась игра. Наумкин дернулся.

— Ну я.. они там, — начал он, указывая на стол, но слова не складывались в последовательность, — я могу поискать, но сейчас телефон, я вам их потом... и вообще, я вроде бы смотрел.

Ершов отпил воздуха сарказма и прошёлся по деталям:

— Хорошо. Допустим, ты смотрел. У нас есть целая улица с камерами — Мирная — Ленина. В одно время на них была чёрная дыра. Ты это видел или нет? Или у тебя они просто поели шаурму и ушли в отпуск?

Наумкин покраснел, заикание участилось; он с трудом выпалил:

— Я не... я же сказал — обновление. Может, один из модулей упал. Там… там же и у подрядчика были какие‑то... правки. Я, ну, не программист я прям.

Ершов откинулся на спинку стула:

— Ты не программист, ты видел, что записи нет. Это — твоя работа. Лог доступа покажет, кто заходил и когда. Или ты предпочитаешь, чтобы я пришёл к тебе домой и спросил твою шаурму вежливо?

Серов тихо улыбнулся и добавил:

— Фёдор, ты от кого зависим? Кто пришёл в центр «с 15:00 до 23:00»? И кто уехал в пять? Скажи прямо, — он смазал углы вопроса лёгкой флиртующей интонацией, которую Наумкин явно не ожидал. — Кто был твоим «подрядчиком»?

От слов Серовых Наумкину стало не по себе; он сунул руки в волосы, взгляд метнулся к двери — видна была панель резервного питания и серверная дверь, что слегка приоткрыта.

— Там, — проговорил наконец Наумкин, голос дрожал, — менеджер какой‑то, типа Серёга, мы его Серёгой зовём, и ещё один парень — Илья. Они приходили с ноутами, ковырялись. Я подпишу журнал, — он с трудом оторвался от монитора, — но, честно, я не вёл времени... я мог и поспать немного, да.

Ершов хмыкнул:

— Сон — это новая форма техработ. Замечательно. Давайте так: вы оба — вы, Фёдор — не уходите с рабочего места. Нам нужен полный дамп логов, копия видеоархива и список посетителей за сегодня до утра. Я, может, и могу подождать, но мне не нравится ждать. Ты понял?

Наумкин кивнул, уже не создавая видимости уверенности. Серов, не теряя грации, закрывал круг:

— И ещё, — сказал он, улыбаясь хитро, — если ты чего‑то скрываешь, лучше скажи сейчас. Я обещаю, я человек с чувством юмора, но у меня очень плохое чувство юмора ко лжи.

Когда они взяли у Наумкина доступ к терминалу, логи открывались с задержкой — метки времени и записи выглядели сухо, но в них проглядывали дырки: один из серверов показал разрыв в 20:12—21:03, другой — внезапный выход наружного IP‑подключения в 20:12. На экране мигнул диск с пометкой «резервное копирование — ошибка».

Ершов посмотрел в монитор, потом на Наумкина, и его губы растянулись в улыбке, которая была скорее ножом, чем шуткой:

— Видишь? — сказал он. — Что-то нам не сходится с «техработами с трёх до одиннадцати». Либо твой подрядчик много знает о рестайлинге правды, либо у нас гость обедал на твоём сервере.

Серов же спокойно взял список команд для создания образа диска и уже мысленно планировал, кто из их ребят сегодня остаётся в серверной, а кто пойдёт оформлять документы и связываться с подрядчиком. Тут же начал всем названивать. Они действовали быстро: закрыть доступ, снять образ, уведомить начальство и поставить Наумкина под держание до выяснения.

В этот момент, когда Ершов уже прикидывал, сколько часов ему придётся выбивать из Фёдора информацию, Наумкин вдруг встрепенулся.

— Да нет же, господа! Никто не виноват! — выдохнул он, хватаясь за край стола. — Я вспомнил, точно! Камеры… они же действительно были на плановом техобслуживании! Об этом знало руководство, и ещё… ещё один человек.

Серов уже заканчивал отдавать распоряжения по телефону, когда услышал это. Он повернулся, перевёл внимание с Наумкина, а затем сосредоточился на Ершове, который нахмурился, не веря ни единому слову.

— Ну, это мы проверим, Фёдор, — усмехнулся Ершов. — Если ты, конечно, не решил переквалифицироваться в писатели-фантасты. Кто ещё, кроме руководства, был посвящён в эти твои «плановые работы»? Детальный список участников, пожалуйста, с координатами и образцом почерка.

Наумкин побледнел. Серов, завершив звонок, сделал шаг назад, давая понять, что его часть работы здесь закончена. Он заметил нервного Наумкина и цепкого Ершова, и в его глазах блеснул огонёк.

— Я подпишу всё, что нужно, — Наумкин снова сунул руки в волосы. — Но этот человек… он такой… внешне выглядит развязанно и беспокойно, даже страшно выглядит можно сказать, с синяками под глазами. Он… он, вероятно, подслушал или рылся в бумагах руководства. Появлялся этот человек пару раз у нас в центре, зовут вроде… не помню.

Ершов фыркнул.

— «Не помню» — отличная фамилия, Фёдор. И очень удобная.

Серов, не сказав ни слова, вышел из центра и сел в свою машину. Тронувшись с места, Глеб улыбнулся, глядя в зеркало заднего вида, где виднелась суетящаяся фигура Ершова.

— Дурак ты, Роман… Опять не там ищешь улики по делу пропавшей Кати Злобиной.

Ершов же остался, сверля Наумкина пронзительным взглядом. Когда сотрудники вышли из кабинета, забирая оборудование, Федор, воспользовавшись моментом, тихо, почти шёпотом, обратился к Ершову, лихорадочно оглядываясь по сторонам.

— Он… этот человек… он не просто подслушал. Мне кажется даже, что-то сделал, что-то… доломал. Пришёл, когда все уже ушли, незадолго до того, как вы приехали. Он не должен был быть здесь явно…

Глава 3

Ершов склонился к Наумкину, в его глазах блеснул хищный огонек, несмотря на показное равнодушие. Он выслушал шёпот, не меняясь в лице.

— Ладно, Фёдор, — произнёс Ершов, выпрямляясь. — На что мне догадки простого смертного, тем более такого, как ты. Но должен признать, они, черт возьми, весьма интересные. Однако мне нужны доказательства, а не обычные догадки. И уж тем более не твои фантазии, придуманные от страха получить по мягкому месту. Думай, Фёдор, думай. А если не вспомнишь ничего конкретного, меняй на себя.

Он развернулся и, не оглядываясь, покинул центр. Выйдя на улицу, Ершов тут же ощутил колкий удар морозного воздуха. Новое похолодание пришло в городок быстро и без предупреждения. Первой мыслью было догнать Серова, но машина Глеба уже исчезла. Роман остановился на краю обледеневшего тротуара.

— Ну, сволочь! — рявкнул Ершов в пустоту, клубы пара вырвались изо рта. — Вот же Глебка, чертов ловелас! Бросил меня, как будто я какой-то там… бродяга с автовокзала! И это в такой мороз! Семь бед — один ответ, Серов, чтоб тебя кондрашка хватила!

Ругаясь себе под нос глухими, отрывистыми ругательствами, Роман Ершов двинулся вперед. Улицы маленького городка уже тонули в предвечерней синеве, постепенно сгущающейся в густую чернильную тьму. Под тяжелыми зимними ботинками громко скрипел плотный, уже обледенелый снег, укрывший все вокруг толстым слоем. Редкие, тусклые уличные фонари с характерными оранжевыми натриевыми лампами отбрасывали неровные желтые круги на заснеженные тротуары и обочины. Сквозь это пятнистое освещение иногда пробивались слабые, чуть желтоватые отблески фар проезжающих стареньких «Жигулей», «Москвичей» или потрепанных «Волг» — их было немного.

Магазины, те немногие, что здесь были — обычно это были небольшие «Продукты» или «Хозтовары» с обшарпанными вывесками, кое-где еще нарисованными от руки, — уже закрыли свои двери на тяжелые засовы. Витрины, сквозь пыльное стекло которых днём едва просматривались скудные товары, потухли, и лишь кое-где на них остались блеклые объявления, написанные от руки, или наклеенные распечатки из интернета, еще не ставшие повсеместными.

Только в окнах жилых домов горел свет — не просто тёплые квадраты, а живые прямоугольники желтоватого света, сквозь которые порой угадывались силуэты людей, мелькали мерцающие экраны старых ламповых телевизоров с ЭЛТ или синий свет компьютерных мониторов, появившихся лишь в немногих квартирах. За этими окнами чувствовалась привычная, размеренная жизнь. Кто-то уже, наверное, ужинал, глядя новости по ОРТ или РТР, кто-то укладывал детей спать под чтение сказок или кассеты с мультфильмами. А кто-то, возможно, и сам завалился в продавленную кровать, накрывшись толстым одеялом, готовясь к завтрашнему рабочему дню на местном заводе или в администрации, думая о предстоящем отчете или наряде.

И только он, Роман Ершов, плотно запакованный в старое, но теплое пальто, шёл пешком, в одиночестве, проклиная и

пронизывающий мороз, и этого чертового Серова, и, конечно же, пропавшую без вести Катю Злобину.

— Дурак Глебка, — бормотал Ершов, кутаясь в воротник пальто. — Вечно этот атлет бежит куда-то, а потом удивляется, почему его шуточки никто не ценит. Умник. Думает, если он такой хитрый, то все вокруг идиоты. Ну-ну, посмотрим, кто кого перехитрит в этот раз. А пока… Злобина, Злобина. Какой же идиот тут рылся, что так всё запутал? Если этот Наумкин не врёт, то у нас появился новый персонаж. А значит, придётся поработать. И желательно, чтобы эти ноги привели к чему-то стоящему, а не к очередной тупиковой ветви. Иначе я из Фёдора выбью не только информацию, но и все зубы.

Мысли его метались от злости на пронизывающий холод, к досаде, на собственное бессилие. Он прокручивал в голове какую-то несправедливость, или, быть может, просто злился на весь мир, что заставил его мёрзнуть. Городок, казалось, уснул. Лишь в некоторых окнах мерцал тусклый свет или синеватое пятно телевизора с выпуклым экраном, напоминая, что жизнь здесь течёт, пока он мёрзнет и бесится. Наконец, спустя, как ему казалось, невыносимо долгое время, Ершов добрался до своего дома. С грохотом распахнув тяжёлую, обшарпанную дверь с исцарапанным домофоном, Ершов влетел в холодный, пропахший сыростью подъезд. Тусклая лампочка под потолком на первом этаже еле освещала облупившиеся стены. Он почти добежал до своей квартиры на третьем этаже, нервно провернул тяжёлый ригельный ключ в советском замке, и буквально ввалился внутрь. Захлопнув за собой скрипучую деревянную дверь, обклеенную потёртой искусственной кожей, он почувствовал, как спадает напряжение. Сбросив мокрое от снежной крупы драповое пальто и тяжёлые, видавшие виды ботинки на толстой подошве, Роман плюхнулся на продавленный диван, обитый выцветшим гобеленом. В углу комнаты, на тумбочке, пылился старенький кассетный магнитофон, рядом с ним — телефон с дисковым набором номера. Он ощущал, как пульсирует в висках от холода и злости.

— Семь бед — один ответ, Глеб Серов, — прорычал он в темноту комнаты, пытаясь нащупать пульт от телевизора. — Посмотрим, кто тут кого проведет.

Утро следующего дня для Глеба Серова началось с лёгкой улыбки. Он проснулся рано, задолго до звонка будильника, полностью выспавшийся и довольный. За окном всё ещё царил мороз, рисуя причудливые узоры на стеклопакетах, но в его тёплой квартире это лишь добавляло уюта. В кухне тихо играло радио, транслируя утренние новости и поп-музыку, которая ещё недавно звучала на кассетах, но теперь уже активно перебиралась на CD. Приняв бодрящий душ, Глеб неспешно позавтракал — пара бутербродов с колбасой и кружка крепкого растворимого кофе, аромат которого приятно наполнил небольшую кухню. На столе лежал вчерашний выпуск «Коммерсанта», аккуратно сложенный. Никакой спешки. Он неторопливо оделся, тщательно выбирая свежую, отглаженную рубашку и тёмный костюм. Каждое движение было размеренным и целенаправленным. В его голове уже сложился чёткий, пошаговый план. Роман Ершов в этом плане был лишь одним из элементов сложной схемы, человеком, которого предстояло использовать в своих целях, а затем безжалостно устранить или полностью нейтрализовать. В прихожей, на тумбочке, рядом с пейджером, ждал свой час его старый кнопочный телефон с длинным шнуром, подключенный к городской линии. Все должно было пройти идеально.

— Роман Петрович, — хмыкнул он, глядя на своё отражение в зеркале и поправляя воротник рубашки. — Вы, конечно, специалист по грязной работе, но иногда нужен и тонкий подход. Коим вы, увы, не обладаете. Что ж, пришло моё время немного «разгрести» ваши «успехи».

Через полчаса Серов уже сидел в приёмной полковника Некрасова. Кабинет самого полковника был образцом строгого порядка и функциональности. Просторный стол из тёмного дерева был безупречно чист, на нём стояли только самые необходимые предметы: стационарный телефон, настольная лампа с направленным светом, пресс-папье и подставка для ручек. Никаких личных фотографий, сувениров или других отвлекающих деталей. На массивных стеллажах вдоль одной из стен аккуратными, ровными стопками лежали многочисленные папки, очевидно, разложенные по номерам дел или датам, что говорило о тщательно продуманной системе хранения документов. Общая цветовая гамма комнаты была сдержанной — оттенки серого, коричневого, тёмно-зелёного, подобранные скорее из практических соображений, нежели эстетических. Каждый предмет мебели, от простых офисных кресел до металлических картотечных шкафов, имел чёткое утилитарное назначение, подчёркивая рабочую, сосредоточенную атмосферу.

Михаил Васильевич Некрасов был человеком с обширным опытом и принципиальными взглядами на работу, закалённым десятилетиями в сыскной деятельности. Он был ветераном следствия, чьё имя вызывало уважение даже у самых закоренелых преступников, которые знали его как неумолимого и неподкупного профессионала, неизменно добивающегося результатов. Его крайняя наблюдательность позволяла ему замечать мельчайшие детали в поведении человека — изменения выражения лица, интонации, жестов, что помогало выявлять ложь даже в самых изощрённых показаниях. Некрасов не выносил суеты, пустой болтовни или отступлений от темы, предпочитая конкретные факты, точные данные и логически выстроенные аргументы, переходя сразу к сути дела.

Секретарша пригласила Глеба войти.

— Доброе утро, Михаил Васильевич, — бодро начал Серов, входя и закрывая за собой дверь.

Некрасов, сидя за массивным столом, с легкой досадой оторвался от бумаг, небрежно толкнув их в сторону, словно они мешали ему сосредоточиться.

— Серов. Садитесь, не тяните. Ну? Что там такое? В чем срочность?

— Дело в Кате Злобиной, Михаил Васильевич, — Глеб занял стул напротив, приняв серьёзный вид. — Я по поводу Романа Ершова и его участия в расследовании.

Полковник мрачно кивнул, нервно сдвинув брови, показывая, что слушает внимательно, но, кажется, с предчувствием беды.

— У меня складывается впечатление, что Роман Петрович, при всём моём к нему уважении, зашёл в тупик. Он, безусловно, мастер своего дела, когда речь идёт о.. ну, скажем так, неформальных методах дознания. Но в данном случае, это скорее вредит, чем помогает.

— Конкретнее, Серов, — голос Некрасова был ровным, безэмоциональным, но в этой ровности сквозило такое давление, что лейтенанту стало не по себе, требовательным. — Что вы имеете в виду?

— Его последние изыскания, Михаил Васильевич, — Глеб слегка развёл руками. — Только вчера он имел «продуктивную» беседу с неким Наумкиным. Результат? Пачка догадок, ничем не подкреплённых, основанных на страхе обывателя. И, как выразился Роман Петрович, «фантазии, придуманные от страха получить по мягкому месту». Вы же знаете Ершова: ему нужны не просто свидетельства, ему нужны... чистосердечные, если так можно выразиться. А для этого порой он готов перейти определённые границы. Его методы, Михаил Васильевич, хороши, когда нужно выбить дурь из закоренелого бандита, — продолжил Глеб, легко переходя на доверительный тон. — Но Катя Злобина... она не из этой лиги. К ней нужен совсем другой подход. Тонкий. Психологический, а не физиологический. Ершов же, похоже, готов допрашивать не только свидетелей, но и стены. И в итоге мы получим что? Ещё больше запутанных показаний, противоречий и, простите, головной боли. Он не справляется, Михаил Васильевич. Он буксует, теряет время и, что самое главное, компрометирует само расследование своим... своеобразным напором. Вместо того, чтобы искать улики, он создаёт информационный шум, который только отвлекает.

Некрасов внимательно слушал, пытаясь уловить хоть каплю фальши. Но Глеб был спокоен и убедителен.

— Я же предлагаю взглянуть на дело под другим углом, — Серов слегка подался вперёд. — У меня есть наработки, есть несколько зацепок, которые Ершов, возможно, из-за своей специфики, упустил. Я готов взяться за это дело. Считаю, что смогу сдвинуть его с мёртвой точки, и принести вам не «фантазии», а конкретные факты. Роман Петрович, безусловно, ценный кадр, но здесь его талант, увы, бесполезен. Он лишь порождает пустые догадки, основанные на его личном ощущении «чутья», которое в этом деле его явно подводит.

Полковник откинулся на спинку кресла, задумчиво постукивая пальцами по столу.

— Вы уверены, Серов? — голос Некрасова был сухим. — Роман Петрович не тот человек, кого легко обойти. И его методы, как вы выразились, своеобразны. Я, конечно, не настаиваю, но иногда бывают крайне эффективны.

— Я уверен, Михаил Васильевич, — без промедления ответил Глеб. — В данном конкретном случае, его методы — это якорь, а не двигатель. Мне нужен шанс, чтобы доказать это. Я не ищу лёгких путей, но и бессмысленно молотить воду в ступе, когда можно использовать более изящный инструмент, не вижу смысла.

Некрасов некоторое время молчал, обдумывая услышанное. Он ценил Ершова, но факты, которые приводил Серов, звучали логично и убедительно. Ветеран сыска не мог позволить делу буксовать из-за личных амбиций или методов отдельных сотрудников. Ему нужны были результаты, а не бесконечные «чистосердечные» выбитые из перепуганных обывателей.

— Хорошо, Серов, — наконец произнёс полковник. — Я готов дать вам этот шанс. Но учтите, Катя Злобина — не та девочка, с которой можно заиграться. Мне нужны результаты. Не догадки, не домыслы, а чистые факты. И в кратчайшие сроки. Если вы не справитесь, дело вернётся Ершову, и тогда вам придётся объясняться не только со мной, но и с ним. А он, как вы знаете, объясняться не любит. Вы осознаёте ответственность?

Глеб Серов просиял. Легкая улыбка тронула его губы.

— Более чем, Михаил Васильевич. Обещаю, вы не пожалеете о своём решении. Я не подведу.

Полковник просто кивнул. Всё, вопрос закрыт. Теперь Серов должен показать, на что способен.

Лейтенант вышел от Некрасова с лёгкой, но довольной ухмылкой. В коридоре чуть не врезался в Романа Петровича Ершова. Тот стоял у кулера, тяжело дышал и мял пустой стаканчик. Вид у Ершова был мрачный, как будто он ждал неприятностей.

— О, Роман Петрович, какие люди! А я как раз к вам собирался, — Серов изобразил легкое удивление, хотя прекрасно знал, что полковник уже должен был вызвать Ершова, чтобы сообщить пренеприятнейшие известия.

Ершов искоса взглянул на него, не скрывая раздражения.

— Надеюсь, не с очередными своими психологическими изысканиями? У меня сейчас нервы не на тех частотах, чтобы воспринимать твои флюиды. И так уже, похоже, информационный шум дошёл до высших инстанций.

Глеб позволил своей улыбке стать чуть шире.

— Ну, почему же. Некрасов Михаил Васильевич как раз высоко оценил мои изыскания. И, знаете, Роман Петрович, он пришёл к выводу, что дело Кати Злобиной требует, цитирую, «именно такого подхода». — Серов выдержал паузу, наслаждаясь медленно нарастающим напряжением в воздухе. — Так что, могу вас поздравить. Вы теперь свободны от этой головной боли.

Ершов замер. Стаканчик хрустнул в его руке.

— Что ты несёшь, Серов? Свободен от чего? Ты, инфантильная дихотомия без практического применения, ты хоть соображаешь, что говоришь? — Его голос начал наливаться злобой. — Дело Кати Злобиной — моё!

— Было вашим, — поправил Глеб, сохраняя показное спокойствие. — Теперь оно моё. Полковник счёл, что ваш подход слишком... первобытен для такого деликатного расследования. И, простите, Михаил Васильевич был, мягко говоря, разочарован вашим... информационным шумом вместо улик.

Тут Ершова прорвало. Он отбросил смятый стаканчик и подался вперёд, глаза его метали молнии.

— Ах ты, эмпирический казуист! Ты, с твоими спекулятивными дедукциями и ассоциативным мышлением! Полковник разочарован? Да он разочарован в виктимологическом потенциале твоей пустой башки! Ты у нас, Глеб, специалист по релятивистским теориям в криминалистике: где фактов нет, там мы их ищем в своих фантазиях! Или, может, ты решил применить свою судебную психологию на мне, чтобы я сам тебе дело отдал? Забудь! Ты даже в баллистике отношений со мной не смыслишь, думаешь, я так просто сдамся? Твоя дактилоскопическая память, похоже, тоже дала сбой!

Серов слегка склонил голову, слушая поток изощренных ругательств, основанных на профессиональной терминологии. Глеб прекрасно знал, что Ершову сейчас нужно было выпустить пар. Он выдерживал его напор без личных обид, а скорее с интересом наблюдая за чужой яростью, как за лабораторным экспериментом.

— Ну что, профайлер по пустому месту? Молчишь? Ты лишь демагог, который умеет красиво говорить, но не копать! Твои методы — это энцефалограмма пустоты!

Глеб наконец отклеился от стены, к которой прислонился, пока Ершов извергал свой словесный вулкан. Он медленно подошел к нему, почти вплотную.

— Роман Петрович, вы так много умных слов выучили, пока я работал над зацепками, которые вы упустили, — тон Серова был спокоен, но в нем проскальзывала опасная сталь. — Позвольте дать вам экспертную оценку вашего поведения: оно прекрасно иллюстрирует, почему Некрасов принял такое решение. Ваши методы, как вы сами выразились, своеобразны, но сейчас они выглядят как агония потерявшего добычу хищника. А если говорить о профайле... я лучше буду профайлером по пустому месту, чем баллистиком, который не видит, куда летят его собственные пули. Вы компрометируете расследование, а я буду его спасать.

Ершов опешил, его лицо исказилось от ярости, но он не сразу смог найти ответ, настолько Серов выбил его из колеи. Ещё вчера этот лейтенант старательно делал вид, что прислушивается к его советам, а сегодня открыто бросает вызов, да ещё и с такой ехидной, неопровержимой логикой.

— Ты… ты, Серов, совсем от своей когнитивной дисфункции поехал?! — наконец прохрипел Ершов, подаваясь вперёд, так что их лица оказались на пугающе близком расстоянии. — Баллистик не видит, куда летят его пули? А ты, значит, у нас теперь главный по траекториям чужих карьер, да? Ты со своими зацепками сейчас до того дозацепишься, что сам вылетишь из системы, как нерелевантный элемент! Мои методы, говоришь, первобытны? Да мои первобытные методы распутывали такие узлы, о которых твоим психологическим изысканиям даже не снилось! Или ты, может, решил применить на мне свою теорию конфликта, чтобы я сам тебе дело на блюдечке принёс? Забудь! Ты ещё не видел настоящей агонии, Глеб.

Серов не отступил ни на дюйм, остро и оценивающе препарируя каждое слово Ершова. Уголки его губ едва заметно дрогнули.

— Роман Петрович, если для вас конфликт — это агония, то я бы рекомендовал пересмотреть вашу квалификацию по стрессоустойчивости. И дело мне никто на блюдечке не принесёт, его мне передали, что, согласитесь, совершенно меняет вектор интерпретации. А что касается узлов… похоже, Катя Злобина стала тем самым узлом, который вы не смогли развязать, а лишь затянули ещё туже. Ирония, не правда ли? — Глеб слегка наклонил голову. — Но не переживайте, я умею работать с первобытными материалами.

Ершов задохнулся от возмущения, его лицо побагровело. Он понял, что дальнейший спор бесполезен, а Серов лишь наслаждается его реакцией. Сплюнув почти себе под ноги, он резко развернулся и, не оглядываясь, широким шагом пошёл прочь по коридору, тяжело дыша. Его силуэт исчез за поворотом.

Серов остался стоять у кулера, его улыбка стала шире. Он знал, что посеял не просто семена раздора, а целый сад злорадства. Глеб вытащил из кармана телефон, и его пальцы заплясали по экрану.

— Алло, Антон? Ты не поверишь, что я сейчас слышал… Нет, не так. Ты просто должен знать, почему Некрасов так резко поменял решение по делу Злобиной. Говорят, Ершов там такое устроил, чуть ли не истерика. Михаил Васильевич, вроде, прямым текстом сказал, что Роман Петрович своими «информационными шумами» только всё испортил и теперь расследование просто тонет…

Глеб не спеша шёл по коридору, периодически останавливаясь, чтобы поделиться новостями с коллегами, случайно встречавшимися на пути. В его пересказах Ершов представал нервным, некомпетентным и почти параноиком, который от отчаяния бросался на тех, кто пытался навести порядок в его хаосе. Он говорил это с лёгким недоумением, будто искренне сочувствуя, но каждая фраза была тщательно подобрана, чтобы бить точно по больному, подрывая авторитет Романа Петровича и создавая вокруг него ореол сумасбродного старика, потерявшего хватку. Информация мгновенно разлеталась по этажам, искажаясь и обрастая новыми, более «убедительными» подробностями. Ершов, ещё не успевший дойти до своего кабинета, уже стал объектом сочувственных или, напротив, насмешливых перешёптываний. И сам Глеб Серов, с его циничной усмешкой, ничуть не чувствовал угрызений совести. Это была просто часть стратегии — демонстрация того, что его психологические изыскания имели весьма практическое применение. Применение, которое Ершов, по всей видимости, так и не смог спрогнозировать.

Следователь ворвался в свой кабинет, с силой захлопнув дверь, отчего штукатурка над дверным косяком предательски осыпалась. Он тяжело рухнул в кресло, стиснув зубы и пытаясь унять клокочущий внутри гнев. Серов… этот выскочка… Ирония, значит? Да он сам станет иронией судьбы, когда Ершов до него доберётся. Не успел Роман Петрович толком перевести дух, как дверь снова распахнулась, и на пороге возник Сергей Палыч, держа в руках стопку каких-то бумаг. Бегло оглядев побагровевшее лицо Ершова, он ехидно усмехнулся.

— Ого, Роман Петрович! А вы не приболели, случайно? Лицо такое… насыщенное, как будто чернила красной ручки выпили, — начал Сергей Палыч, проходя вглубь кабинета и небрежно бросая бумаги на стол. — Или вы просто решили, что пятница — отличный день для демонстрации… кхм… своего детского поведения? Ну, вроде как, если Некрасов не даёт конфетку, надо ногами потопать и закричать?

Ершов скрипнул зубами, но быстро взял себя в руки, облачая ярость в привычную ехидну.

— А ты, Палыч, прям светоч педагогики, я погляжу? Тоже решил поучаствовать в цирке? Ну, давай, не томи. Что там ещё про меня по углам шепчут? Что я, старый пень, совсем рассудком тронулся и теперь на голубей с криками кидаюсь?

Сергей Палыч покачал головой, нарочито сочувственно поджимая губы.

— Про голубей не слышал, но про информационные шумы и истерику у кулера уже, кажется, и наш кот Семён в подвале знает. Михаил Васильевич, говорят, чуть не поседел от ваших художеств. Теперь вот обсуждают, что вам, Роман Петрович, осталось только дела по пропавшим кошкам и собакам доверять, и то с поводком. Вдруг вы на хозяев наброситесь? — Он ухмыльнулся. — Ну, или просто перепутаете их с очередным узлом, который не развязать.

Ершов резко подался вперёд, сжимая кулаки.

— Так, хорош петросянить! Я тебе не концертный зал, Палыч. Скажи-ка мне лучше, кто этот талантливый режиссёр, который так виртуозно слухи запускает? Весь этаж, говоришь, гудит? И кто там самый громкий колокол?

Сергей Палыч невинно развёл руками.

— Ну, Роман Петрович, это же целый радиоканал, можно сказать! Началось, говорят, с Елизаветы Павловны, нашей незаменимой. Она у нас что пылесос — всё втягивает, да ещё и с подробностями выдувает. Ей, значит, Антон Евгеньевич рассказал, сам, видать, наслушался. А Антон-то Евгеньевич у нас мальчик не промах, но до Серова ему далеко. Так что, как вы понимаете, корни тянутся от нашего молодого гения. А уж я… — Сергей Палыч широко улыбнулся. — Я, грешным делом, тоже пару раз за сегодняшний день пару-тройку-десяток коллег просветил. Чтобы уж все были в курсе, так сказать, последних новостей. Для полноты картины.

Ершов снова побагровел до кончиков ушей. Серов. Так он и знал. Этот циничный зверь решил поиграть в психолога? Что ж, Роман Петрович покажет ему, кто здесь настоящий зверь, а кто — всего лишь напыщенный кролик, возомнивший себя волком.

— Серов… — прохрипел Ершов. — Значит, Серов? Ну что ж, Палыч. Спасибо, что доложил. Передай своему Серову, что агония — это не для меня. Это для тех, кто не умеет считать до трёх. А я считать умею. И этот его «сад злорадства» скоро зарастёт таким бурьяном, что Серов сам в нём утонет, как в болоте.

Сергей Палыч, удовлетворённо ухмыляясь, покинул кабинет Ершова, оставив за собой почти осязаемый шлейф ехидства и сплетен. Ершов медленно выдохнул, чувствуя, как его внутренний котёл вот-вот взорвётся. Серов. Так он и знал. Этот выскочка не просто распускал слухи — он откровенно играл с ним, провоцируя, выбивая из колеи. Что ж, Роман Петрович, возможно, и стар, но хватка у него по-прежнему железная. Он не позволит какому-то молокососу превратить себя в посмешище.

Ершов крепко стиснул зубы. В результате этого напряжения, крупные жевательные мышцы, расположенные на его скулах, отчётливо выпятились, делая контуры его лица более угловатыми и жёсткими. Он двигался быстрым шагом, ноги энергично переставлялись по коридору. Тело было слегка наклонено вперёд, а руки чуть прижаты к бокам, что усиливало впечатление спешки, пока он направлялся прямо к кабинету Серова. В тот же момент, боковым зрением, Ершов уловил движение. Неподалёку от кабинета Серова, в проходе, ведущем к мужской уборной, он увидел фигуру человека, которого в окружении называли «молодым гением». Этот человек двигался поспешно, быстро скрывшись за дверным проёмом, ведущим в туалетную комнату, стараясь пройти незамеченным.

Его губы растянулись в тонкую, неширокую линию. Уголки рта приподнялись, но не так, чтобы показать искреннюю радость. Это было выражение самодовольства и предвкушения. Верхняя губа чуть оттянулась, открывая часть верхних зубов, что придавало его лицу жёсткое, расчётливое выражение. Не дожидаясь ни секунды, Ершов выставил вперёд руку и решительно толкнул массивную деревянную дверь кабинета Серова, которая поддалась с лёгким скрипом, открываясь внутрь.

Кабинет Серова был ну очень строгий и пустой. Стены просто белые, ни одной картинки. Посредине – обычный такой стол, как в офисе, светлый, из ДСП или металла, но матовый. На столе ничего лишнего: компьютер, клавиатура, планшет, мышь и блокнотик с ручкой. Слева папки с бумагами ровненько лежат. Кресло чёрное, на колёсиках, блестит хромом. Лампа на гибкой ножке. У двери – ведро для мусора, тоже металлическое. У стены шкаф серый. На полу линолеум светлый, без рисунка и блестит чистотой. Никаких фотографий, сувениров – вообще ничего личного. Как будто всё прячет.

Да тут как в морге, - буркнул Ершов, осматриваясь. — Сейчас мы тут бардак устроим, чтоб ты почувствовал, что ты натворил, сопляк.

Он быстро всё провернул. Достал большой пакет, который принёс с собой. Потом сгрёб со стола Серова всё подряд: планшет дорогой, ручку, бумаги аккуратные — и в пакет. Пакет под стол засунул, чтоб не видно было. Из своего старого портфеля, видавшего виды, Ершов достал всякую чушь. И вот что появилось на столе: детский ноутбук, пластиковый, яркий, а на кнопках рожицы нарисованы. Потом коробка с восковыми карандашами, вместо нормальных ручек. Следом стопка цветной бумаги. На каждом листе какие-то каракули и детские рисунки: солнце, домик косой, человечек кривой. И вместо кружки с логотипом компании «Синтон» – поильник жёлтый с утёнком. А на монитор прилепил бумажку, на которой коряво написано: Мама говорит, я талант!

Ершов отошёл, смотрит на это всё. Идиотизм? Полный! Унизительно? Ещё бы!

Потом кинул на стол резиновую свинью, которая визжит, если на неё нажать. И быстро вышел из кабинета. Он слышал шаги Серова, возвращающегося из уборной. Вот тебе, получай!

Серов едва успел сделать несколько шагов по коридору, как его окликнули. На пути к кабинету он столкнулся с полковником Некрасовым, чья фигура, облаченная в безупречно отутюженный мундир, невольно вызывала уважение.

— Глеб, как раз тебя ищу, — гулко произнес Некрасов. — Мне бы хотелось получить хоть какой-то предварительный отчет по делу Кольцова. Насколько я помню, оно было достаточно срочным, и я доверил его тебе три дня назад. Есть продвижения?

Серов, уже предвкушая, как Ершов обливается холодным потом, пытаясь восстановить порядок в своей карьере, довольно усмехнулся. — Да, полковник, есть, разумеется. Как раз собирался вас... Он не успел договорить. Открыв дверь своего кабинета, замер на пороге. Вся его обычная самоуверенность мгновенно улетучилась, сменившись оцепенением. Вместо привычного делового порядка, стол представлял собой абсурдную инсталляцию. Ярко-желтый поильник с утенком, детский ноутбук со смайликами, стопки измаранных каракулями листов и целая пачка восковых мелков — все это кричало о каком-то безумном детском утреннике. На мониторе Серова красовался стикер с ироничной фразой. И, как последний аккорд этого хаоса, на столе лежал резиновый поросенок. Серов чувствовал, как румянец стыда заливает его лицо, а подсознание истошно вопило, что он стал объектом самой изысканной и унизительной шутки в своей карьере.

Некрасов, стоявший за спиной Серова, первое мгновение просто молча смотрел. Брови медленно поползли вверх, а уголки губ дернулись, словно он пытался сдержать смех, который никак не мог найти выход. Затем лицо постепенно начало багроветь. Медленно, но, верно, в его глазах разгорался огонь чистой, незамутненной ярости. Он перевел взгляд с детских принадлежностей на застывшего в ступоре Серова.

— Это... что вообще такое, Серов?! — заорал полковник, так что аж стены задрожали. Голос у него, как гром гремел. — Дело Кольцова, я спрашиваю! Дело горит, а ты тут что устроил? Детский сад какой-то! Ты думаешь, эти твои... эти клоунские штучки убийцу найдут, что ли?!

Серов дар речи потерял. Рот открыл, глаза вытаращил – не мог поверить, что такое вообще возможно. Конечно, он понимал, что над ним подшучивать любят, но чтобы вот так, да ещё от нового, получается, врага – этого он никак не ожидал.

— Я тебе что сказал? Работать! – полковник, похоже, ещё больше взъелся. — А ты тут сидишь, в игрушки играешь, солнышки рисуешь! Ты где, в яслях, что ли? Или у тебя мозги совсем расплавились? Сейчас проверим!

И тут Некрасов, не дав Серову даже слова сказать, как рванёт к нему! В руках у полковника пачка бумаг толстенная – он её, видимо, непроизвольно держал. И вот этой пачкой как даст Глебу по голове! Серов аж подскочил от неожиданности, даже закрыться не успел. Первый удар пришёлся по затылку, потом по макушке, а дальше Некрасов просто с яростью начал колотить его этими бумагами, страницы во все стороны полетели. Битьё, конечно, не то, чтобы очень болезненное было, скорее обидное до жути. А полковник всё рычал, как зверь какой-то.

— Серов! Да у тебя, кажется, хронический недостаток мозгов! Иначе я не могу объяснить этот балаган, – процедил Некрасов с презрением, словно Серов – грязь какая-то. — Что это за бред ты тут навыдумывал? Где ты этого начитался? В дешёвых романах? Или это твой внутренний голос тебе нашептал? Слушай сюда внимательно! Твоя задача – выполнять приказы, ясно? А не вот эту... эту чепуху тут придумывать! Чтобы вся эта дурь из головы выветрилась! И чтобы осталась только служба, понятное дело? Дошло?! Или тебе нужно ещё раз объяснить, что такое субординация?!

Некрасов замолчал, тяжело дыша. Видно было, что он еле сдерживается. Грудь ходила ходуном, но голос стал тише, хотя и холоднее.

— Я тебе что, должен повторять одно и то же по сто раз? Ты вообще соображаешь, где находишься? Это тебе не кружок рисования, это – уголовный розыск! Тут люди работают, а не фантазируют. Если ты не в состоянии нормально выполнять свои обязанности, то, может, тебе стоит подумать о смене работы? Может, тебе лучше в цирк пойти, клоуном? Там, глядишь, и пригодишься с такими талантами. А пока ты носишь погоны, изволь соблюдать дисциплину и делать то, что тебе говорят. И чтобы я больше не видел этой самодеятельности. Понял меня?

— Запомни, Серов, это последний раз, когда я тебе что-либо доверил. И последний раз, когда вообще обращаюсь к тебе. Для меня ты больше не существуешь. А теперь... убирайся! И чтобы к утру здесь был идеальный порядок, а на столе — готовый отчет по Кольцову. И про Катю Злобину не забудь. Иначе я сам тебя уберу отсюда. Навсегда.

Тишина придавила Серова, когда шаги полковника Некрасова затихли за поворотом коридора. В висках стучало так сильно, словно кто-то бил в барабан, но эта боль была ничем по сравнению с тем, как Серов себя чувстовал. Он ощутил, как позор подступает к горлу. Провел рукой по затылку и нащупал в волосах клочки бумаги. Краска стыда схлынула с лица, уступая место злости. Челюсти сами собой сжались. Несмотря на все произошедшее, Серов не мог не признать, как тонко всё было сделано. Это был не обычный розыгрыш, а хорошо спланированная акция.

Под подозрением был только Ершов. А кто еще способен на такие выходки? И это он называет местью?

Серов принялся за уборку, начав со стола. Раскиданные бумаги, рисунки с солнышками, прилипшие к волосам обрывки — все говорило о диверсии. Он собирал каждый смятый лист, каждый клочок, ставший частью этого спектакля. Под столом он нашел мешок с мусором, куда было скинуто все со стола. Лейтенант чуть не пропустил его — настолько хорошо он был спрятан. Внутри, вперемешку, лежали отчеты, заметки, ручки, планшет — всё, что должно было быть на столе. Серов сжал кулаки, почувствовав, как его переполняет злость. Он вернул вещи на стол, расставляя их с маниакальной точностью.

Наконец, Глеб уселся за стол и начал крутить в руках карандаш. Лёгкая улыбка тронула его губы, словно ничего и не произошло.

В кабинет постучали, а затем вошла секретарша Некрасова, Нина, держа в руках папку.

— Серов, тут кое-что для тебя, — сказала она, бросая папку на стол. — Дело Кати Злобиной. Восемь лет, пропала около недели назад. Полиция ищет, но пока безуспешно. Михаил Васильевич сказал, ты хочешь этим заняться.

Глеб открыл папку и быстро просмотрел первые страницы.

— Отлично! То, что нужно. Погружаюсь с головой. Надеюсь, это будет поинтереснее, чем перекладывать бумажки. Что с отцом, Сергеем Злобиным? В рапорте написано, что был в командировке. Совпадение?

Нина кивнула.

— Да. Вернулся сегодня утром. Дал показания, но ничего особенного. Он в шоке, конечно.

— В шоке? — Серов усмехнулся. — Это мы еще посмотрим. У меня есть ощущение, что его командировка — самое интересное в этом деле. Организуйте его визит ко мне как можно скорее. Хочу побеседовать с ним лично. Без посторонних. Скажите, что у меня есть вопросы, которые не могут ждать.

Нина тяжело вздохнула. Она знала, что значит пара вопросов от Серова. Это может затянуться на часы, вытаскивая из человека детали, которые он и сам забыл.

— Ладно, Глеб. Сделаю. Но будь осторожен. Он только что потерял ребёнка.

Серов кивнул, не отрываясь от документов.

— Буду спокоен. Но для правды иногда нужны жертвы. Особенно от тех, кто не думает, что попадёт под подозрение. И особенно, когда дело касается пропавшего ребёнка. А теперь, прошу прощения, у меня тут начинается маленькое представление. А я не люблю, когда актёры опаздывают.

Вскоре в кабинет вошла секретарша Некрасова, ведя за собой Сергея Злобина. Вид у него был хуже, чем представлял Серов. Лицо осунулось, глаза красные и опухшие от слез или бессонных ночей, плечи опущены. Он выглядел как воплощение горя и усталости.

— Сергей Петрович Злобин, — представила его Нина. — Глеб Олегович хотел с вами поговорить.

Злобин молча кивнул. Нина быстро вышла, закрыв за собой дверь. В кабинете повисла тяжёлая тишина. Серов не торопился, давая Злобину время освоиться, а себе — внимательно изучить нового «актёра».

— Присаживайтесь, Сергей Петрович, — наконец мягко произнёс Серов, указывая на стул напротив. Голос его был ровным, без привычной иронии, лишь намёк на сочувствие. — Мне очень жаль, что приходится тревожить вас в такой момент. Но время, увы, не на нашей стороне.

Злобин тяжело опустился на стул. Он поднял на Серова усталые, полные боли глаза.

— Что вы хотите знать? Я уже всё рассказал полиции. Я был в командировке. Я вернулся, а Кати нет. Это... это кошмар.

Серов внимательно смотрел на него. Ни тени сумасшедшего горя, ни вспышки гнева, лишь измождённость.

— Я понимаю ваше состояние, Сергей Петрович. И именно поэтому мне нужно убедиться, что мы не упустим ни малейшей детали. Ваша командировка… Вы можете рассказать о ней подробнее? Маршрут, цели, с кем встречались?

Злобин прикрыл глаза, словно вспоминая.

— Командировка была в Казань. По рабочим вопросам, там у нас крупный контракт завис. Я уехал в прошлый понедельник утром, вернулся сегодня утром. Встречался с представителями фирмы «Технострой». Пробыл там почти неделю.

Серов кивнул, что-то помечая в своём блокноте.

— Выезжали ли вы из города во время командировки? Может быть, к родственникам, друзьям?

— Нет. Я был полностью занят работой. От гостиницы до офиса, потом обратно. Никуда не отлучался, кроме как по делам.

Глеб откинулся на спинку кресла. Он сделался более проницательным и менее сочувственным.

— Сергей Петрович, я не сомневаюсь в вашей любви к дочери. Но, к сожалению, в моей практике встречались случаи, когда самые близкие люди оказывались... не теми, кем казались. Ваше алиби выглядит безупречно. Почти слишком безупречно.

Злобин резко поднял голову, в его глазах промелькнула искра обиды.

— Что вы хотите этим сказать? Что я лгу? Я потерял ребёнка! Думаете, я способен на такое?

— Я думаю, что в состоянии шока или отчаяния люди способны на многое. И на ложь тоже, чтобы защитить себя или кого-то ещё, — голос Серова стал жёстче. — У вас были какие-то проблемы с Катей? Может быть, она сбежала из дома раньше? Конфликты в школе?

— Нет! Катя была прекрасной девочкой! Немного замкнутой, может быть, но… никогда никаких серьёзных проблем.

— А между вами и Катей? Может быть, вы ссорились незадолго до вашего отъезда? Или, возможно, вы вообще не хотели ехать в эту командировку? Может, это был способ избежать чего-то? — Серов почти незаметно наклонился вперёд. — Давайте представим, что вы оказались в безвыходной ситуации, Сергей Петрович. И ваша командировка — это идеальное прикрытие.

Злобин поморщился, сжимая кулаки. Он порылся во внутреннем кармане пиджака и достал свёрнутые бумаги.

— Вот. Я взял их с собой, чтобы показать полицейским. Проездные документы — билеты на поезд туда и обратно. И вот, квитанция из гостиницы, где я проживал. С отметками о заселении и выселении. И даже пара чеков из кафе рядом с офисом, где мы обедали. Думаю, это докажет, что я действительно был в Казани.

Серов взял документы, его пальцы ловко развернули их. Он просмотрел билеты, даты, время отправления и прибытия. Затем внимательно изучил гостиничную квитанцию — название отеля, даты проживания, сумма. Несколько чеков из кафе с указанием даты и времени. Всё выглядело безупречно. Все даты и время совпали с рассказом Злобина.

На мгновение на лице Серова мелькнуло едва заметное разочарование. Его «стойкое ощущение» столкнулось с неопровержимыми доказательствами. Серов сложил документы. Его лицо снова приобрело равнодушное, почти скучающее выражение, скрывающее внутреннюю борьбу. Его «стойкое ощущение», этот тревожный звоночек в подсознании, столкнулось с абсолютной, документально подтвержденной реальностью.

— Что ж, Сергей Петрович, ваши доказательства исчерпывающие. Пока у меня к вам вопросов нет. Вы можете идти. Если что-то вспомните, пожалуйста, свяжитесь со мной.

Злобин поднялся, выглядя опустошенным. Он кивнул и вышел, оставив Серова наедине с его непонятными ощущениями и кипой бумаг. Алиби было железным, но что-то в Злобине всё равно не давало покоя. Эта измождённость без истинного, разрывающего душу горя... Или он просто слишком хорошо себя контролировал?

Прошла неделя. Затем ещё одна. Дело Кати Злобиной, казалось, замерло, погребенное под ворохом допросов и отчетов, не содержащих ничего. Полиция прочесала окрестности, допросила соседей, школьных друзей, учителей. Ничего. Ни зацепок, ни свидетелей, ни даже намёка на то, куда могла исчезнуть девочка. Ощущение безысходности витало в воздухе отдела. Серов, поначалу полный решимости, всё чаще ловил себя на том, что механически перелистывает уже изученные досье. Он был уверен, что где-то есть та самая, единственная деталь, но найти её не удавалось.

Дверь его кабинета распахнулась без стука, почти сорвавшись с петель. На пороге стояла женщина средних лет, чьё лицо было искажено смесью отчаяния и ярости. Это была Ольга Петровна, мать Кати. Её глаза горели, а волосы были растрёпаны так, словно она только что пробежала марафон.

— Что происходит, лейтенант Серов?! Прошло уже две недели! ДВЕ НЕДЕЛИ! И что?! Ничего! Ни единой зацепки! Моего ребёнка нет, а вы тут чаи гоняете?!

Серов невозмутимо поднял взгляд от своих бумаг.

— Присядьте, Ольга Петровна. Двери у нас крепкие, но, если вы будете их выбивать, мне придётся выбивать средства на ремонт, а бюджет и без того трещит по швам.

Ольга Петровна проигнорировала его замечание, сделав несколько шагов вперёд и уперев руки в бока.

— Вы обвинили моего мужа, её отца! Вы же сами видели его алиби! И что дальше? Где улики? Где хоть что-то?! Никто не видел, никто не слышал, ничего не найдено! Это же немыслимо! Или вы просто не ищете?!

Серов стал задумчиво поигрывать ручкой. На его лице мелькнула лёгкая, почти незаметная улыбка.

— Ольга Петровна, если бы отсутствие улик означало отсутствие работы, мы бы все здесь уже давно в отпуск ушли. Мы не «чаи гоняем», а анализируем данные, перепроверяем факты и пытаемся найти логику там, где её, на первый взгляд, нет. И поверьте, мы искали. Каждое дерево в радиусе пяти километров, каждый куст, каждый подозрительный след.

— И что?! — не унималась она. — Пусто! Вы сказали, что у вас есть «стойкое ощущение» насчёт Сергея! И что это ощущение дало? Ничего! Вы застряли!

Серов поднял одну бровь, его глаза блеснули цинизмом.

— Мои «стойкие ощущения», Ольга Петровна, это не судебные доказательства, а скорее… внутренний компас, который иногда приходится калибровать в зависимости от меняющейся местности. Ваш муж оказался, к моему личному сожалению, обладателем безупречного алиби. В наше время даже преступники иногда умудряются думать на два шага вперед, прискорбно, не правда ли?

Он сделал паузу.

— Но раз уж вы пришли, значит, вы тоже, как и я, не верите в абсолютное «ничего». Может быть, вы могли бы помочь мне откалибровать этот компас? Что-то необычное заметили? Любая мелочь, которая могла бы показаться несущественной? Иногда самые большие тайны прячутся в самых маленьких деталях, которые мы по привычке игнорируем. Особенно когда дело касается… хм… семейных отношений.

Глава 4

Неделя тянулась ужасно медленно. Но беда пришла неожиданно сверху. Серов не выдержал и, видя, что всё застряло, решил действовать по-своему, жёстче. Ночью он подкинул в папку с проверками фальшивую расписку с подделанной от руки подписью. Там было короткое свидетельство: «Видел, как Ершов уводил ребёнка из парка, когда тот пропал». Расписка была на бланке, похожем на те, что в районном реестре показаний, с печатью, которую он откуда-то снял. Ещё подбросил страницу из трудовой книжки с упоминанием командировки Ершова в это время. Выглядело небрежно, но правдоподобно.

Утром Серов пошёл прямо к полковнику Некрасову. Он держал в руках ту самую папку, а на лице у него играло выражение, полагающееся человеку, который приносит «неожиданную новость».

— Полковник, — прошипел он тихо, — у меня есть материал. Я считаю, что это не просто совпадение. Ершов и есть наш основной подозреваемый.

Некрасов, мужчина строгий, с привычкой держать паузу перед решением, принял документы, прочитал, нахмурился. Вся их служба помнила Ершова: он был жёсток, резок, но результативен. Сомнение — дорогое для руководителя слово. Однако в 2000‑м, с общественным настроем и с риском громкого скандала, полковник не мог позволить себе пустить слухи на самотёк.

— Ты уверен, Серов? — спросил он холодно. — Если это неправда и об этом, кто узнает — будем иметь дело не с похищением, а с подлогом доков у нас в части. Нам это не нужно.

Серов отделался лёгким намёком на улыбку:

— Полковник, я уверен. Но если это ошибка, нужно дать человеку шанс объясниться. Пусть он ведёт расследование по делу, — тихо добавил он, — и одновременно мы организуем внутреннюю проверку.

Решение вышло странным и точным одновременно: формально недоверие было брошено в адрес Ершова, но практически — дело возвращалось к нему. Так можно было и «поставить в рамку» подозрения, и дать шанс «самому очиститься» — публично доказать свою непричастность. Некрасов, отказываясь от резкого наказания прямо сейчас, отдал приказ: дело передать Ершову под условием внутренней проверки и наглядного контроля. Если обвинение подтвердится, то меры будут самые строгие.

Информированная обстановка быстро достигла ушей отдела. У входа в кабинет Ершова стоял не только конверт с бумагами, но и слухи: теперь он не просто следователь, а человек, против которого направлен внутренний прицел.

Роман принял папку, внимательно взглянул на подделку. Его губы искривились в привычной, едко‑циничной улыбке.

— Отлично, — сказал он сухо, — видимо, кто‑то испугался, что я слишком близко подобрался к правде. Судя по всему, Серову так понравился мой сюрприз, что решил вот так просто сдаться. Что ж, ребята, давайте устроим им шоу: я докажу, что способен отмыть не только руки, но и честь.

Так, без криков и истерик в коридоре. Ершов смекнул: бурные эмоции – плохой советчик в таком деле.

Итак, что он сделал в первую очередь? Задокументировал каждую подброшенную бумажку и отправил на экспертизу. Параллельно попросил своего адвоката из отдела проверить его алиби на дни, когда всё случилось. А во-вторых, начал своё собственное расследование, не доверяя слепо официальной версии. Он понимал: тот, кто подложил улики, наверняка рассчитывал на его панику. Паника – их козырь. А его – железное спокойствие.

Ершов честно признался себе: надо выяснить, кому и зачем понадобилось подставить следователя. В плане действий первым делом стояло: проверить происхождение бумаги и печати. Бумага с водяным знаком, вроде бы стандартная для районной канцелярии, но вот сами оттиски – совсем не то. Кто-то явно старался, но схалтурил: печать поставлена как-то грубо, не профессионально. Уже что-то.

Потом – сопоставить почерк. Он отнёс бумаги эксперту-почерковеду, и тот подтвердил: подпись – фальшивка. Но кто её нарисовал? Надо искать того, кто пытался подражать его почерку. Подделка, кстати, довольно неумелая. Скорее всего, дело рук второго плана, исполнителей, а не самого заказчика.

Далее – просмотреть журнал выдачи бланков и печатей по отделу. Там должно быть зафиксировано, кто брал печать и когда её вернул. Время должно совпадать с ночным окном, когда доступ в здание был только у избранных. Интересно, у кого ключи?

Параллельно надо узнать, кто имел доступ к личным документам Серова в последнее время. Коллеги, кто заходил к нему в кабинет, кто мог знать о его планах.

Когда эксперты подтвердили, что подпись поддельная и с печатью не всё гладко, Ершов расплылся в широкой улыбке. И сделал ещё один ход: велел незаметно проследить за Серовым. Не как за врагом, а скорее, как любопытный приятель. Ведь тот, кто подстраивает, часто нервно следит за результатом.

А Серов, тем временем, считал, что победил. Ему казалось, что он ловко подкинул документ и убедил полковника. Но не учёл одну важную деталь: привычку Ершова обращать внимание не только на кричащие улики, но и на то, о чём они молчат. Эти мелочи Ершов собирал по крупицам, как охотник, готовящийся к решающему выстрелу.

Ночь у Ершова выдалась короткой: нужно было дописать план действий. Разослал распоряжения через доверенных людей: допросить тех, кто выдавал печати, найти записи с камер у входа, посмотреть, кто ходил ночью, проверить звонки охранника в ту ночь. В то время, хоть и рулили бумаги, информацию выдавали люди.

Перед тем как уйти, Ершов загнул плечи, посмотрел в окно, стекло которого было запотевшим от разницы температур и местами тронутым кружевными узорами мороза. Прижав ладонь к холодной поверхности, он отыскал незамерзший участок и посмотрел наружу. Город внизу был погружен в глубокий сумрак, лишь кое-где прорезаемый мутными пятнами света от одиноких уличных фонарей, которые мерцали, окруженные влажными, туманными ореолами. Небо было свинцово-серым, почти черным, и казалось таким низким, что можно было дотронуться. Редкие, но крупные хлопья снега медленно опускались, кружась в танце под слабым светом, оседая на припорошенных крышах соседних зданий и на голых, корявых ветвях деревьев, которые беспомощно царапали бледную мглу. Ветер завывал где-то далеко, но его ледяное дыхание чувствовалось даже здесь, сквозь толстое стекло. От этого вида, пронизанного зимней тоской и безмолвием, потянуло морозом даже внутри кабинета, заставляя его еще глубже втянуть голову в плечи. Он тихо пробормотал себе под нос, почти шутливо, но с легким оттенком усталости:

— Ну что ж, Глеб, давай посмотрим кто здесь на самом деле ребёнок.

Он знал: если ему удастся разоблачить подлог — ответ будет жёстким. Не только для репутации Серовa, но и для тех, кто стоял за ним. А если нет — придётся платить по счетам. Однако было и другое знание: подложный след часто ведёт прямо к тем, кто его подстроил.

Ершов взял папку под мышку, еще раз пробежал глазами список поручений и уже собирался выключить свет, когда в дверном проёме возникла Елизавета Петровна с ведром и тряпкой. Она замерла, увидев его, и тут же расплылась в своём фирменном, чуть назойливом, но тёплом выражении:

— Ой, да вы как живой, хоть бы и в забытьях, ахах... Слышу-вижу: мол, полковник сказал, что вы не в форме, мол, лучше дело передать другому. Сами подумайте, что люди себе придумают, — она заговорщицки понизила голос, но тут же добавила шепотом. — Но что вы! Я вам верю, вы своё знаете, Романыч.

Ершов хмыкнул, отложил папку на край стола и глянул на женщину с той едкой любезностью, что делал его узнаваемым:

— Спасибо, Лиза. Ценю. Особенно за веру — она нынче редка, как честный следователь.

Елизавета Петровна залилась тихим смешком, явно довольная комплиментом, который, впрочем, не лишал ее языка остроты.

— Ой, Романыч, да что там! Я про вас всегда хорошее слово скажу, хоть и болтают языки без костей, что вы нынче не в духе. А вот про Злобиных слыхали? Это ж беда какая, я вам скажу! Катька ихняя, восемь годков всего, а пропала! Месяц уже скоро, как от родного дома след простыл. А ведь недавно братика своего потеряла, бедолага. Вот и пошла, говорят, вечерком куда-то, тихонько так... Мать ее, Злобина, все убивается, да и соседи тоже. Худощавая такая девочка, говорит, была, в курточке бордовой. Бордовой! Или красной? Неважно. Цвет опасности, я вам скажу, Романыч. А пропала-то где? В нашем самом таком... неблагополучном районе, который вы, Романыч, ох как не любите! Полиция-то там, конечно, крутится, да только толку, говорят, чуть. Вот беда-то...

Ершов замер. Отставив папку, он уставился на Елизавету Петровну. Катя Злобина. Восемь лет. Месяц назад. Вечерком. Худощавая, в бордовой куртке. Неблагополучный район. Потеряла брата. Эта информация, такие детали… они не должны были быть доступны уборщице. Ни одной уборщице на свете. Это были оперативные данные, которые держались под замком, чтобы не поднимать панику и не вредить следствию.

— Ну-ка, Лиза, присядь на секунду. Или встань, как тебе удобнее с ведром, — голос Ершова был ровным, но в нем прорезались те стальные нотки, что заставляли содрогаться даже видавших виды бандитов. Он слегка подался вперед, опираясь на край стола. — Расскажи мне, откуда ты знаешь про Катю Злобину такие детали? Бордовая куртка, братик, неблагополучный район... Я, знаешь ли, не каждого эксперта на такое подпишу. И, между прочим, эта информация не для общественного пользования. Если, конечно, ты не решила сменить профессию с клининга на криминалистику. Может, у нас уборщицы теперь в курсе всех оперативных сводок? Я думал, это удел людей с погонами, а не со швабрами.

Елизавета Петровна побледнела, опустила ведро, и на ее лице застыло выражение пойманной школьницы. Она начала нервно переминаться с ноги на ногу, теребя край платка.

— Ой, Романыч, да что вы так... прямо-таки? Неужто я чего плохого сделала? Это ж.. это ж мне братец мой младшенький рассказал! Он, сами знаете, вездесущий, да и то и дело про камеры что-то говорил. Работает тут неподалеку, ну, по делам своим, так и услышал от кого-то, что вы, мол, за эту Катеньку болеть будете, потому что вы у нас ого-го! Ну, и мне по секрету, по доброте душевной, чтобы я за вас не волновалась. Он же не со зла, Романыч, просто...

Она замолкла, нервно сглотнув, словно поняла, что уже сказала слишком много.

— Братец, значит, — прошипел он сквозь зубы. — А где этот братец у нас, Лиза, работает, что ему такие подробности доступны? И откуда он знает, что это именно я буду «болеть» за чужую девочку? Это, Лиза, не бабкины сплетни, это информация, которая только у весьма ограниченного круга лиц. Если, конечно, ваш братец не работает шваброй в оперативном отделе.

Он усмехнулся, но смех этот был сухим и острым, как бритва.

— Ну что ж, Лиза. Передайте своему братцу, что он очень вовремя решил поболтать. И что теперь у меня есть не только Глеб Серов, который пытался подбросить мне дохлую кошку под дверь, но и вы с вашим вездесущим родственником. А ведь Серов, он парень умный, хитер до чертиков. И тут ваш братец, который «тут неподалеку работает» и знает, «кто за кого болеет» ... Неужели вы думаете, что я не свяжу эти два, с позволения сказать, события? Или, может, вы с Глебом заодно решили поиграть в детективов? А ну-ка, Лиза, выкладывай все, что знаешь про брата и его «источники». И чтобы без этих ваших «по доброте душевной» и «чтобы не волновалась». У меня уже голова кругом от этих реверансов. Говори, как на духу, или я тебе такую доброту души организую, что ты сама за себя волноваться начнешь. Поняла, Петровна?

— Нет, Романыч, не могу я! — Елизавета Петровна замотала головой, ее лицо было белее мела. — Он же мне братик, родная кровь! Ну, не скажу я вам, где он работает, и все тут! Ни за что! Вы же его… вы же его…

Она не договорила, но страх, плескавшийся в ее глазах, был красноречивее любых слов. Она нервно опустила голову, продолжая теребить платок.

Ершов потер виски, пытаясь унять накатившее раздражение.

— Понятно. Значит, братец важнее, чем закон, чем пропавший ребенок, чем… моя нервная система. Ладно, Лиза. Только вот что я тебе скажу. Когда твоя доброта душевная доведет до беды не только тебя, но и твоего вездесущего братика, вот тогда вспомнишь мои слова. И не пытайся потом жаловаться, что не предупреждал. У меня на благотворительность времени нет.

Он резко поднялся, схватил папку.

— А теперь, Петровна, можешь продолжить свою архиважную миссию по отмыванию пола. Мне на это смотреть уже просто невмоготу. Я так понимаю, твоя «оперативная сводка» на сегодня исчерпана.

Не дожидаясь ответа, Ершов почти вылетел из кабинета, оставив побледневшую Елизавету Петровну в полном ступоре. У самого порога он едва не столкнулся с ней. Она явно нервничала. Из-за того, что она доставала из кармана своего синего халата запасные ключи от кабинета, ее рука неловко выскользнула из глубины материи, и в тот же миг на кафельный пол с тихим стуком упала крохотная, почти игрушечная заколка — миниатюрный, эмалированный котенок. Ершов инстинктивно притормозил. На мгновение это показалось ему странным — зачем уборщице такая вещица? А разве это не та самая, что была у Кати? Он нагнулся, поднял заколку. Теплая от руки женщины, она уместилась на ладони. Помолчав, он лишь бросил короткое: «Потом заберу» и, демонстративно достав из внутреннего кармана маленький зип-пакетик, аккуратно опустил туда котенка, запечатав его. Улика.

Елизавета Павловна лишь молча кивнула, проглотив ком в горле, а Ершов, уже не оглядываясь, поспешил прочь. Вечер он провел в мрачных размышлениях, прокручивая в голове весь этот абсурд: теперь уже не только вездесущий братец и Серов с его дохлой кошкой, но и эта уборщица с ее кошачьей заколкой... Все это складывалось в какой-то пазл, детали которого упорно не желали вставать на свои места.

На следующее утро Ершов шел по коридору, все еще бурля после вчерашнего. И тут, как по заказу мироздания, из-за поворота показался Серов. Походка его была неторопливой, даже какой-то обдуманной, словно каждый шаг требовал внутренней санкции. Не спешил он никогда, и в этом был свой ритм, свой непоколебимый порядок, которому следовал неукоснительно. Плечи были немного ссутулены, голова чуть склонена вперед — не от слабости или усталости, но так, будто постоянно что-то обдумывал, прислушиваясь к внутреннему голосу или пытаясь уловить нечто, невидимое другим. Он не смотрел под ноги, но и не разглядывал стены, ни на чём не задерживаясь. Это была не усталость, нет, но скорее знание, лишающее вещи остроты новизны. Лицо его оставалось спокойным, почти безразличным. Казалось, он нес на себе невидимый груз, который не тяготил его, но делал его существование более основательным или, вернее сказать, веским.

И в этот самый момент, когда их взгляды встретились, Ершов, чье внимание лишь на долю секунды задержалось на Серове, уловил мельчайшую деталь. Тонкий, почти невесомый волосок. Светлый, будто выцветшая на солнце прядь, оттенка, что колеблется между русым и золотистым. Он был один, едва заметный, прилипший к темной, шерстяной ткани пиджака лейтенанта Серова, ровно на его плече. Контраст был разителен, заставляя этот одинокий волосок бросаться в глаза.

В груди Ершова что-то резко оборвалось. Дыхание на долю секунды замерло, и волна странного, холодного предчувствия накрыла его. Образ возник мгновенно, без предупреждения, с четкостью, которую давали лишь глубоко запрятанные, мучительные воспоминания. Катя Злобина. Ее волосы по рассказу матери были именно такого цвета. Это был тот самый оттенок. Ни на тон светлее, ни на тон темнее.

Сознание отчаянно сопротивлялось этой мысли, которая нагло ворвалась в его упорядоченный мир. Это было немыслимо. Совершенно невозможно. Но его глаза, против воли, снова и снова возвращались к волоску на плече, и каждое это возвращение лишь укрепляло в нем жуткую, неумолимую догадку. Не может быть, — твердил он себе, пытаясь отогнать внезапно подступившую слабость. А если может?

Ершов мгновенно изменил тактику. На лице расцвела его фирменная, до зубовного скрежета фальшивая улыбка.

— Глебушка! Мой, прости господи, дорогой! Я тебя, конечно, не искал, но ты всегда так внезапно появляешься. Долго ли, коротко ли — а вот и встреча. Ну, как тебе мой маленький перформанс? Оценил? Или ты решил, что это мой фирменный жест, в знак самой крепкой, подельнической дружбы?

Он шагнул к Серову, широко раскинув руки, для братских объятий. Серов, мгновенно напрягшись, отреагировал на Ершова так, будто тот был прокаженной чумой.

— О, Романыч. Какие люди к нам пожаловали. Без конвоя, заметьте. А я уж было подумал, вы в мой скромный кабинет путь забыли. Или, что хуже, решили, что можете себе позволить игнорировать приглашения. Насчет сюрприза? Ты, Романыч, как всегда, проницателен. Что до твоего личного благополучия... мы здесь о твоем правовом статусе печемся. Твоя порывистость, вижу, выдает либо глубокую тоску, либо... осознание всей тяжести предстоящего допроса. Или это инстинктивное желание напоследок прижаться к тому, кто еще может помочь облегчить твою участь? Пока мы тут не пришли к окончательным выводам, разумеется.

Серов попытался отстраниться, но Ершов уже был рядом. Он крепко, по-медвежьи, сжал плечи лейтенанта, одной рукой притворно хлопая его по спине, а другой, почти незаметно, проворно снимая тот самый русый волос с пиджака.

— Глебушка, ты себя-то не забыл, часом? Какие враги? Тут и без врагов хватало, чтобы разобраться. А «почти братья» ... Это мощно. Я бы сказал, скорее, ты сам себе брат по несчастью, причем самый старший. За свой рассудок, Глеб, переживать? Ну, это уже вопрос к специалистам совсем другого профиля. А вот если кошек дохлых начнешь подбрасывать под дверь моего кабинета — это уже статья. И мне, знаешь ли, докладывать придется. Вся эта бюрократия — дело нудное, но необходимое, чтобы твои подвиги имели надлежащую форму. Так что, может, лучше ты с нами побеседуешь, пока совсем уж не одичал в рамках Уголовного кодекса?

Ершов отпустил Серова, слегка оттолкнув его от себя. В ладони, сжатой в кулак, лежал крошечный, но такой важный волос.

Серов, недовольно поправляя помятый пиджак, скривился.

— Ну вот, Романыч, теперь я, кажется, знаю, что такое «испанский стыд». От твоих объятий даже пиджак помялся. Имей в виду, такие нежности только к хорошему не приводят. И кстати, за мой рассудок можешь не волноваться. Он у меня, в отличие от некоторых, работает как часы, а не как отбойный молоток. А вот тебе бы не помешало провериться.

Две улики. Два разных человека. Не уж то Серов и есть младший брат Елизаветы Павловны? Если утверждать, что они родственники, то почему фамилии разные? Тем более, если учитывать тот факт, что Елизавета Петровна не замужем и не меняла фамилию. Пока рано еще что-то предполагать.

Ершов не стал тянуть. Пару шагов по коридору, и он уже в кабинете полковника Некрасова, хлопнул дверью так, что на столах задребезжали ручки. На ладони у него — аккуратно свернутый платок с волосом, на губах — его фирменная, чуть колкая усмешка.

— Товарищ полковник, — начал он, — докладываю: имеется новое вещественное доказательство. С плеча Серова Глеба изъят волосок. Визуально — русый, по предварительной оценке, имеет сходство с волосами потерпевшей Злобиной Екатерины. Ходатайствую о немедленном назначении комплексной биологической экспертизы, в том числе ДНК-анализа, по изъятому образцу. Для получения сравнительных образцов необходимо связаться с матерью потерпевшей, гражданкой Злобиной Ольгой Петровной, и запросить любой личный предмет Екатерины, пригодный для забора биологического материала — например, расческу, заколку или резинку для волос.

Некрасов, уставший так, что вся собранность слетела к черту, с нетерпением отметил платок и часы, а затем швырнул бумаги в стопку.

— Документируй. Документируй всё по форме, — сказал он сухо. — Протокол изъятия, понятые, опечатка, отметки времени. Никаких самодельных «экспресс‑исследований» на коридоре. Мы отправляем пробу официально, с уведомлением криминалистики и с выдачей номера заявки. И — ни слова в прессу до результата. Понял?

— Понял, — ответил Ершов. — Всё будет по бумаге и с печатью. Попрошу ещё одного эксперта при приёме пробы: контроль цепочки хранения. И прошу формально оформить ограничение доступа к кабинету Серова. Пока экспертиза не выдаст заключение, пусть его вещи будут под опись.

Полковник нахмурился, но неуверенно кивнул: юридическая сторона была верна — защита от возможных манипуляций.

— Вызовете Ольгу Петровну немедленно, — распорядился он. — Пусть привезёт личную вещицу и документ, подтверждающий её родство с девочкой. Без формальностей и забот о безопасности ничего не отправим.

Когда Ершов, понимая всю критичность момента, закончил фиксировать свои распоряжения, он сразу же приступил к четкому распределению задач, чтобы обеспечить соблюдение всех процессуальных норм и целостность доказательств.

Итак, оформление протокола изъятия. Двум следователям было поручено незамедлительно приступить к оформлению протокола изъятия. Подчеркнуто: каждый шаг, каждое движение в процессе изъятия платка должно быть детально зафиксировано, с указанием точного места обнаружения, способа упаковки и обеспечения целостности улик. Это фундамент доказательной базы и любые неточности в ней могут подорвать все дальнейшие усилия. Еще двоим сотрудникам предписывалось обеспечить немедленную и безопасную доставку платка в криминалистическую лабораторию. Особое внимание — обеспечению неприкосновенности вещественного доказательства: упаковка должна быть герметичной, опечатанной, и на всем пути следования целостность ее должна быть гарантирована. Один из сотрудников получил задание связаться с Ольгой Петровной. Задача заключалась не только в том, чтобы запросить, но и четко объяснить необходимость предоставления любой личной вещи ребенка — это требуется для получения образца ДНК, свободного от возможного внешнего загрязнения, для последующего сравнения с обнаруженными следами. Также требовалось привезти документ, удостоверяющий личность, для надлежащей идентификации и процессуального оформления. Двое других сотрудников были оставлены у кабинета Серова. Их функция — пресечь любой несанкционированный доступ к помещению до момента его официального опечатывания. Целью является сохранить неизменным состояние потенциального места происшествия или хранения улик, исключив возможность уничтожения или привнесения посторонних предметов. Самые же строгие и принципиальные указания Ершов дал относительно присутствия понятых и использования пломб. Он настаивал на том, что все действия по изъятию и упаковке должны происходить на виду у незаинтересованных свидетелей, понятых, чьи подписи придадут процедуре неоспоримую юридическую силу. Каждая упаковка, каждый контейнер должен быть надлежащим образом опломбирован, с указанием даты, времени и подписей участников. Он не зря подчеркнул: любая, даже малейшая, процедурная оплошность, отсутствие должной фиксации или несоблюдение протокола создадут лазейки для защиты. На суде, если он состоится, придется доказывать не только сами факты, но и то, что мы делали свою работу без единого нарушения, обеспечивая полную прозрачность и легитимность каждого шага. Позже, оправдываться за промахи в процедуре будет гораздо сложнее, чем изначально сделать все правильно.

— И ещё, полковник, — добавил он, чуть саркастично, но деловито, — пусть в журнале пропусков отчитаются все, кто сегодня заходил в кабинет Серова и в мой. Никаких «я видел, но не помню», — я хочу фамилии и время. Мы исключим человеческую забывчивость.

Дело было щекотливым. Каждое слово, каждая бумага могли решить его исход. Некрасов отдал чёткий приказ: немедленно приступить к оформлению и действовать строго по протоколу. Ершов, не теряя ни минуты, направился к выходу, по пути отдавая устные распоряжения — чётко и без промедления. Затем он взял платок, аккуратно поместил его в опечатанный конверт, подписал сопроводительный протокол. Одному из оперативников было приказано немедленно доставить вещдок в криминалистическую лабораторию под строгую расписку.

— И ещё, — сказал он тихо, глядя полковнику в глаза, — прошу осторожности. Если это совпадение, то мы должны это доказать, а не громко навешать ярлыки. А если совпадение не подтвердится — будем искать, кто подбрасывает улики. Мне кажется, у нас слишком много талантливых лжецов в одном здании.

Некрасов кивнул.

— Так, значит... иного пути нет? — Ладно... действуйте. Только держите меня в курсе каждые два часа.

Ершов вышел из кабинета, в руке упаковка с уликой. В коридоре мелькнули фигуры — люди, уже готовые к работе.

Ольга Петровна пришла точно в срок, бледная, но с достоинством. В руках у неё была маленькая прозрачная сумочка, а в ней старенькая, потрёпанная расчёска с несколькими русыми волосками, бережно завёрнутая в чистый носовой платок.

— Роман Петрович, — голос её дрогнул, — это Катина… самая любимая. Ею она расчёсывалась каждый день.

Ершов, оценив её вид, усмехнулся краешком губ.

— Вот и славно, Ольга Петровна. Без лишних сантиментов и причитаний. Чем проще, тем надёжнее. Спасибо за оперативность.

Он распорядился оформить всё по протоколу: понятые, детальное описание расчёски, отметки времени. Сам, не отрываясь, наблюдал, как аккуратно, в стерильный пакет, извлекают несколько волосков, как потом их, вместе с тем, что снял с плеча Серова, запечатывают и отправляют в лабораторию.

— Два дня, Ольга Петровна, — сказал Ершов, подписывая последнюю бумагу. — Если всё пойдёт как по маслу, то через два дня у нас будет официальное заключение. А до тех пор, прошу вас, никакой самодеятельности. Идите домой, отдохните. Звонок мой будет единственным разрешённым информатором.

Два рабочих дня тянулись медленно, без видимого прогресса. Ершов, конечно, не сидел сложа руки: допрашивал свидетелей, тщательно выстраивал схемы передвижений, но все мысли неизменно возвращались к тому единственному волосу. Телефон оставался единственной надеждой, и Ершов постоянно на него поглядывал, ожидая звонка из лаборатории. Полковник Некрасов выглядел измотанным, но держался стойко. Раз в два часа он получал от Ершова скупые отчёты — без прорывов.

На исходе второго дня, когда Ершов уже собирался выключить свет в кабинете, раздался звонок. Долгожданный. Голос криминалиста был сухим и официальным. Деловой.

— Роман Петрович, результаты по делу Злобиной. Волос, изъятый с плеча Серова Глеба Олеговича, имеет 99.9% совпадения с предоставленным образцом биологического материала Кати Злобиной. Генетический профиль идентичен.

Ершов почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Он медленно опустил трубку, глядя в одну точку.

— Ну что ж, Серов, — пробормотал он себе под нос, и в его голосе прозвучала злая насмешка. — Похоже, у нас тут не только умники.

Он поднялся, подошёл к окну и несколько минут смотрел на город. Потом резко повернулся, схватил телефон и набрал номер Некрасова.

— Полковник, приехали. Стопроцентное попадание. Волос наш. Катин. С плеча Серова.

В трубке повисла короткая пауза.

— Понял. Что дальше?

— Дальше? — усмехнулся Ершов. — А дальше у нас очень интересная беседа с Глебом. В этот раз ему придётся отшучиваться не только от меня, но и от генетики. Пусть он готовится. Я его запрашиваю к себе в кабинет. Официально. И пусть попробует не прийти.

Некрасов только крякнул в ответ.

Ершов, не теряя времени, отдал распоряжение вызвать Глеба Серова.

— Только, пожалуйста, без лишнего пафоса, — добавил он своему помощнику. — Пусть зайдет, как на огонёк. На чашку чая. Я лично хочу лицезреть его реакцию на этот... подарок судьбы. И подготовьте видеофиксацию. На всякий случай. Наш Глеб любит не только рассуждать, но и отрицать. А генетика, знаешь ли, упрямая наука.

Глеб Серов вошёл в кабинет Ершова небрежной, почти театральной походкой, на лице блуждала та самая, знаменитая его усмешка, что всегда появлялась, когда он чувствовал себя в своей тарелке или, наоборот, когда пытался убедить в этом других. В руках он сжимал папку с документами, словно зашёл по пути на какую-то важную встречу.

— Роман Петрович, — произнёс он, чуть склонив голову, — какая честь. Наконец-то вы нашли время для нас, скромных тружеников. А я уж было подумал, что дознание стало настолько увлекательным, что вы про нас, смертных, забыли.

Кабинет, казалось, пропитался запахом застарелой пыли и невидимого напряжения. Ершов, человек с лицом, на котором каждая морщина хранила историю нераскрытого преступления, не столько развалился в кресле за столом, сколько осел, приняв позу окаменевшего хищника. Пальцы, сцепившиеся в замок, выдавали не расслабленность, но жесткий контроль, привычку к долгим часам ожидания. В нем читалась почти физическая брезгливость, словно Серов был не просто фигурантом, а чем-то неотмываемым, въевшимся в ткань этого дела.

На холодном, полированном до блеска столе, который сейчас служил центром их безмолвной дуэли, лежали улики. Аккуратно разложенные на ослепительно белом листе бумаги, чтобы каждая деталь была видна и ничто не ускользнуло — они выглядели как анатомические препараты. Два стерильных пакета. В одном — густая прядь тёмно-русых волосков, спутавшаяся в неаккуратный клубок, вырванная второпях. Её объем и оттенок были вполне определёнными. Рядом, в другом, таком же безупречно прозрачном зип-локе, покоился один-единственный волосок, тонкий, почти невесомый, но пронзительно контрастный. Он был чуть светлее, почти пепельный, и его одиночество на белом фоне кричало о своей исключительности.

В углу черный глаз камеры бесстрастно жужжал, фиксируя каждый нервный тик, едва уловимый вздох и взгляд между Ершовым и Серовым. Она была бездушным судьей, записывающим историю, которая вот-вот должна была размотаться здесь, в этой комнате, где два пакета с волосками лежали, ожидая своего часа, чтобы рассказать свою жуткую правду. В воздухе повисла тяжелая тишина, сквозившая невысказанными обвинениями и неотвратимостью предстоящего вердикта.

— О, Глеб Олегович, — протянул Ершов в предвкушении пытки. — О вас я никогда не забываю. Особенно когда вы обещаете нам такие… сюрпризы. Присаживайтесь, не стесняйтесь. Чай, как вы любите, крепкий.

Серов опустился на стул напротив, сосредоточившись на пакетах на столе.

— Сюрпризов ожидать? Вы меня интригуете, Роман Петрович. Надеюсь, это не очередная ваша попытка заманить меня в свои сети для дружеской беседы о моральных устоях общества? Знаете, я сейчас настолько погружен в работу, что на эти ваши философские экзерсисы у меня просто нет времени. Да и у вас, кажется, его не должно быть. Катя Злобина, если мне не изменяет память, всё ещё…

Ершов резко перебил его, ударив ладонью по столу. Не сильно, но достаточно, чтобы Серов вздрогнул.

— Заткнись, Глеб. И не смей упоминать её имя всуе, пока мы не закончим. А теперь ближе к делу.

Он взял один из пакетов, в котором был волос с плеча Серова.

— Знаете, ваш организм иногда бывает слишком откровенным. Особенно когда оставляет вот такие, скажем так, весточки.

Серов прищурился.

— Вы о волосах? Роман Петрович, я, конечно, тот ещё ловелас, но, чтобы допрашивать меня по поводу моей личной гигиены? Это уже перебор. У каждого мужчины хоть раз в жизни выпадал волос. У меня, например, их целая копна, между прочим.

Ершов усмехнулся, продемонстрировав все зубы.

— Ах, целая копна? Какая удача. Вот только этот, конкретный, Глеб Сергеевич, он особенный. Он с вашего, мать его, плеча. Волос… Злобиной.

Слова повисли в воздухе. Серов побледнел, но лишь на мгновение. Его губы дрогнули, пытаясь изобразить смех, но вышло жалко.

— Катин? С моего плеча? Роман Петрович, вы меня с кем-то путаете. Или у вас там в лаборатории завелись свои… креативщики. Может, Катина собака на меня чихнула? Ну необязательно Катина, конечно.

Серов усмехнулся.

— Или… вы сами мне его подбросили, чтобы потом потешаться? Ваш почерк, знаете ли, слишком узнаваем. И еще, если вдруг не знали, у меня жена русая. Вполне может быть, что волос принадлежит ей.

— Знаешь, что узнаваемо, Глеб Сергеевич? — голос Ершова понизился, стал угрожающим. — Девяносто девять и девять процентов, Серов. Генетический профиль идентичен. Это не Катина собака, не моя шутка и не твоя жена, это волос Злобиной! И он был на тебе, когда мы тебя допрашивали. Не надо тут сказки про белого бычка.

Наступила пауза. Серов сидел неподвижно, его глаза бегали по столу, затем остановились на Ершове. В них мелькнуло что-то похожее на панику, но все же быстро взял себя в руки.

— Хорошо, Роман Петрович, — выдохнул он. — Раз уж вы так настаиваете на этом… доказательстве. Раз уж вы так торопитесь повесить всех собак на первого встречного. Да, я знаю про Катю Злобину. И про это дело я знаю намного больше, чем вы можете себе представить. И про то, как вы, Роман Петрович, и отец девочки, полковник Некрасов, изо всех сил пытаетесь замаскировать истинный след.

Ершов замер. Такая наглость ошеломила его, но лишь на секунду.

— Что ты несёшь, подонок? — процедил он сквозь зубы.

— Не подонок, Роман Петрович, а осведомленный свидетель. И, в отличие от вас, я не пытаюсь из набора фактов слепить удобную для начальства, или, что ещё хуже, для себя лично, картинку. Вы же не слепы, верно? Или отцовская скорбь затмила вам глаза, что вы готовы наступить на горло правде? Катя ведь не была образцом невинности, не так ли? И этот её… образ жизни… он многим был поперёк горла.

Ершов резко подался вперед, его глаза сузились.

— Стой. Не смей. Ты грязный интриган, Глеб, и пытаешься сейчас вывернуть все наизнанку, чтобы спасти свою шкуру. Какой, к черту, образ жизни? Или ты совсем потерял берега? Это ты, с твоим волоском, был на месте преступления, а не её… «образ жизни».

— О, мой волосок, как вы изволили выразиться, Роман Петрович.

Серов изобразил показное возмущение.

— Это лишь крохотная ниточка. А вы, как всегда, так спешите навязать мне роль главного злодея, что даже не замечаете весь клубок. Этот «клубок», как вы помните, я уже пытался распутать, когда в последний раз мы с вами беседовали на тему Кати. Только вы тогда предпочли заткнуть мне рот, вместо того чтобы слушать. А зря. Ведь тогда вы упустили одну весьма пикантную деталь… не я один был там, Роман Петрович. Нас там было трое. И я далеко не центральная фигура в этом балагане.

Ершов ударил кулаком по столу, на этот раз сильнее, так что пакеты с волосами подпрыгнули.

— Трое? Трое, говоришь? Да кто третий? Ты, Некрасов и я, что ли? Ты совсем с катушек съехал? Или ты мне сейчас будешь рассказывать про призраков, которые, как и твой несуществующий здравый смысл, являются лишь плодом твоей извращенной фантазии? Назови имена, Глеб!

Серов медленно, смакуя каждую букву, произнес:

— Терпение, Роман Петрович. Терпение — добродетель. И я не собираюсь выкладывать вам все карты на стол, пока вы не перестанете смотреть на меня как на единственного козла отпущения. А тот, кто действительно должен был бы отвечать за Катю, сейчас… очень удобно прячется за вашей спиной, и за моей. И, как ни странно, этот человек… имеет прямое отношение к вашему драгоценному «следствию». Только не он один, как я уже сказал. Нас трое, Роман Петрович. А вы так упорно пытаетесь нашу троицу замаскировать, что даже самому себе врать начали. И это уже не про моральные устои, как вы любите, а про очень серьезную уголовщину.

Глава 5

Серов подался вперед, нахмурившись.

— И раз уж вы так жаждете имен, Роман Петрович… Что ж, одно я вам назову. Вы ее прекрасно знаете. Наша вездесущая Елизавета Павловна. Уборщица. И, как можно изволить выразиться, по совместительству, главная городская сплетница. Весьма, надо сказать, осведомленная.

Ершов недоверчиво хмыкнул, скривив губы в презрительной усмешке.

— Лизка? Уборщица? Ты что, совсем с дуба рухнул, Глеб? Ты мне эту старую клячу в сообщницы записываешь? Может, еще и кота Катькиного приплетешь? Он, знаешь ли, тоже иногда на место преступления заглядывал, за колбасой.

Серов с легкой, почти незаметной усмешкой покачал головой.

— Не спешите с выводами, Роман Петрович. Елизавета Павловна — это лишь вершина айсберга. Она видела и слышала то, что вам бы и в самом безумном сне не приснилось. А что до третьего… Ох, вот тут вы действительно разочаруетесь. До глубины души. Человек, на которого вы даже подумать не могли бы. Его имя… поверьте, Роман Петрович, оно вам очень не понравится. Настолько, что вы, возможно, пожалеете, что когда-либо задавали этот вопрос. Это, между прочим, ее младший брат. И поверьте, его влияние в этом городе… гораздо шире, чем может показаться на первый взгляд. Настолько шире, что вы сами его и «замаскировали», как я уже говорил, не желая видеть очевидное. Сможет ли он сдаться следствию? Вопрос весьма интригующий.

Ершов вскочил, опрокинув стул с грохотом. В его глазах полыхал гнев. Он уже не пытался сдерживаться.

— Хватит! У нас не работают однофамильцы или родственники. Довольно этих идиотских игр и намеков, Глеб! Брат уборщицы?! Ты мне сейчас будешь рассказывать про заговор домохозяек и сантехников? Я тебе даю последнюю возможность назвать имя! СЕЙЧАС ЖЕ! Иначе я тебе такой допрос устрою, что ты Катю вместе со всеми котами и собаками вспомнишь!

Серов лишь пожал плечами, его лицо вновь приняло маску циничной невозмутимости, хотя в глазах плясали бесенята.

— Терпение, Роман Петрович. Терпение — добродетель, особенно когда речь идет о таких… неожиданных открытиях. Я ведь предупредил, что разочаруетесь. А имя… имя подождет. Пока вы не будете готовы его услышать. И принять.

Ершов задохнулся от ярости, его лицо побагровело. Он указал пальцем на Серова.

— Ладно, Глеб, ты сам напросился! Мое терпение лопнуло, гражданин! Твои эти «откровения» и «догадки» мне порядком осточертели, понял?! Ты мне тут не цирк устраиваешь, а следствию мешаешь! Убрать его! И под конвой! Немедленно препроводить гражданина в изолятор временного содержания! И чтоб глаз с него не спускали! Никаких, слышите, никаких контактов! Обеспечить полную изоляцию! А мне… А мне немедленно доставьте сюда Елизавету Павловну! Пусть эта ваша осведомленная особа или как ее там, «сплетница»! — выложит все, что видела и слышала! Все! Пока ее братец, этот ваш фигурант, где-то в тени от следствия бегает! Шевелитесь! Живей! Исполнять!

Не прошло и десяти минут, как в кабинет ввели Елизавету Павловну. Женщина лет пятидесяти пяти, с пышной химией на голове, в синем рабочем халате, поверх которого был повязан цветастый фартук. Она не выглядела испуганной, скорее, недовольной и весьма любопытной.

— Ну вот, привели! А я-то думала, за что так срочно? Может, кто-то опять мусор не вынес и мне теперь отчитываться? Или, не дай бог, замок в подвале заело? — начала она без предисловий, оглядывая кабинет, словно оценивая чистоту углов. — Ой, Роман Петрович, здравствуйте! А что это у вас тут стул опрокинут? Нервишки шалят, небось? Или кто-то так разозлил? Не Глебка ли, часом? Он ведь мастак выводить из себя, царство ему небесное, когда он так шутит…

Ершов с грохотом опустил кулак на стол.

— Замолчите, Елизавета Павловна! Хватит вашей болтовни! Здесь вам не базар и не лавочка у подъезда! Речь идет о жизни и смерти! О Кате Злобиной, если вы понимаете, о чем я!

Лицо Елизаветы Павловны на мгновение осунулось.

— Ой, Катенька! Бедненькая! Да что ж с ней приключилось-то?

— Хватит! — перебил ее Ершов. — Вы прекрасно знаете, что с ней приключилось! Или делаете вид! А мы, Елизавета Павловна, не дураки. Сплетни сплетнями, а факты — это факты! Вот, полюбуйтесь!

Он кинул на стол маленький, ярко-розовый пластмассовый зажим для волос в виде котенка. Тот самый, с которым Катя Злобина почти никогда не расставалась.

— Знаете, что это? И откуда это взялось у вас, Елизавета Павловна? Из кармана вашего халата, между прочим! Рассказывайте, как эта девчоночья цацка там оказалась? Или вы, может, в детские игрушки играете, когда никто не видит?

Елизавета Павловна недоверчиво посмотрела на заколку, затем на Ершова, и наконец, ее лицо приняло выражение глубокого возмущения.

— Ой, да это ж я ее неделю назад, а может и две, у фонтана на площади подобрала! Она там валялась, сияла на солнце. Думала, детская, ну и положила в карман, чтобы не потерялась. Авось, хозяйка найдется. Я ведь не знала, чья она! Да и мало ли, сколько детей на площади гуляет! Вон, та же Светка из пятой квартиры, ее мелкая тоже с такой же бегала, только голубой! Вы же помните, Роман Петрович, как та Светкина дочка постоянно все роняла? Я ведь ей еще говорила: «Светлана, присмотри за своим чадом, а то так и потеряешь что-нибудь ценное!»

Она махнула рукой.

— Да я ее и не вынимала из кармана, все забывала спросить, чья это. Всегда хотела вернуть, только вот… ну, Катю-то теперь… Ой, горе какое! И вы думаете, я, старая бабка, ребенка…, да вы что, с ума сошли?! Ей-богу! Вы же меня знаете, Роман Петрович, я мухи не обижу! А тут такое… — Елизавета Павловна всплеснула руками, на ее химической укладке нервно подпрыгнули несколько локонов. — Это ж надо такое выдумать!

— Мухи не обидите, говорите? Ну да, ну да. Зато языком мелете так, что уши вянут, а порой и головы отваливаются. Не дураки же мы, Елизавета Павловна, чтобы верить в сказки про «нашла, подобрала, забыла». Это вам не девяносто пятый год на рынке, где можно было все на авось списать. Это, дорогая моя, двухтысячные, и у нас тут серьезные дяди работают. И если вы не признаетесь, кто за вами стоит, кто вам эту «забывчивость» организовал, то из-под ареста домой вы сегодня не попадете! Понятно? Или мне повторить, чтобы до вашей, простите за грубость, мозговой химиотерапии дошло?

Елизавета Павловна подскочила, ее лицо побагровело от возмущения.

— Из-под ареста?! Да вы что?! Да у меня дома кошка! Мурка моя! Ее кто кормить будет?! Да она ж без меня и дня не проживет! Я вам говорю, Роман Петрович, если с моей Мурочкой что-нибудь случится, я вас прокляну до седьмого колена! Вы хоть понимаете, что говорите?! Это ж животина! У нее душа невинная! А вы… арест! Да вы просто так не имеете права!

Ершов саркастически хмыкнул, пропустив мимо ушей ее проклятия и заботу о кошке.

— О, как трогательно! Мурочка, значит. Бедняжка. Ну, так, может, попросите своего младшего братца, о котором вы так прилежно умалчиваете, присмотреть за вашей «душой невинной»? Или он только по чужим квартирам ныкаться мастак? А может, этот ваш братец — это наш бывший лейтенант Серов и есть? А? Глебка, который вечно везде свои любопытные уши сует и потом умничает? Он у вас, поди, такой же болтун, только с мозгами? А? Что молчите, сплетница? Неужто и правда этот циничный филин ваш родственник? Да уж, тогда понятно, откуда у вас такая тяга к... «открытиям».

Елизавета Павловна продолжала метать громы и молнии, пока двое молодых оперативников вежливо, но непреклонно выводили ее из кабинета.

— Да вы что творите, изверги! Да гори вы синим пламенем! Мою Мурочку я вам не прощу! Будет вам на том свете! Вон, та же Катька, небось, вам за такую подставу спасибо скажет! Но я-то при чем?! Я вам говорю, это не я!

Ершов отмахнулся, словно от назойливой мухи, которую его собеседница, по ее же словам, «не обидит».

— Ведите, ведите. И про Мурочку, главное, не забудьте. А лучше, сообщите ее «братцу», пусть он ей кошачьи сливки покупает. Если, конечно, сам к тому моменту не окажется в клетке, как канарейка.

Кабинет опустел. Ершов откинулся на спинку стула, потер виски. Эта бабка, с ее бесконечным трепом и не менее бесконечными отмазками, вымотала его почище, чем тройной допрос матерого рецидивиста.

«Братец-невидимка», Серов, Катькина заколка, Мурочка... Какая-то безумная карусель. И ведь ясно, как божий день, что бабка темнит. Но не дура же, чтобы самой в такое ввязываться. Уж слишком много совпадений, слишком много «случайных находок». Кто-то ей явно мозги пудрит. Или, скорее, использует ее болтливую натуру в своих целях. Серов? Глебка, вездесущий Глебка? Ну уж нет, он слишком умен, чтобы так открыто светиться через подобную болтунью. Хотя... его цинизм вполне мог бы подтолкнуть к такой игре. Но, черт возьми, зачем?

Ершов поднялся. Надо переговорить с Некрасовым. Тот мужик хоть и бюрократ, но головой соображал. Может, у него какие-то сведения есть, которые все это безумие свяжут воедино.

Он вышел из кабинета и направился по коридору к приемной полковника. Светлые стены, скрипящие порой половицы, запах старой бумаги и дешевого кофе — обыденность УВД двухтысячного года.

Секретарша Некрасова, Нина Павловна, дама лет сорока с перманентом и вечно поджатыми губами, сидела за своим столом, уткнувшись в какие-то бумаги. Ее обычно строгий вид был слегка растерян.

— Нина Павловна, полковник на месте? — Ершов бросил свой обычный, слегка пренебрежительный взгляд.

Женщина подняла глаза, и Ершов сразу понял, что что-то не так. Обычно она щебетала о том, что «Роман Петрович, к полковнику только по записи», или «он сейчас на совещании», но сегодня ее голос был непривычно приглушенным.

— Роман Петрович... Вы не слышали?

Ершов сдвинул брови.

— Что именно, Нина Павловна? Что у вас опять закончился чай в буфете?

Секретарша тяжело вздохнула.

— Нет полковника Некрасова... его уволили. Сегодня утром.

Ершов замер.

— Уволили? За что? Он же на днях только...

— За поддельный диплом, сдал его кто-то, — прошептала Нина Павловна. — Оказалось, он якобы закончил какой-то там юридический институт в провинции, а там такого ВУЗа вообще не было. Или не заканчивал, или еще что... В общем, сказали, что диплом поддельный. И сразу настояли на заявлении по собственному. Без разговоров.

Ершов почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он стоял, ошарашенный, с широко раскрытыми глазами.

— Поддельный... диплом? Да быть такого не может! Некрасов? Да он же всю свою сознательную жизнь здесь! Как такое вообще... Это же не какая-нибудь мелкая сошка с рынка, а целый полковник! Кто? Кто мог такое провернуть? И главное, зачем?!

Кабинет Некрасова выглядел как вытесняемый кем‑то чужим механизм — папки разбросаны, поручни письменного стола покрыты пылью, шкафы приоткрыты. В обычные дни здесь царил порядок, выточенный годами службы: ничто не валялось, каждый документ имел своё место. Сейчас же беспорядок кричал о панике или о торопливой прочистке чего‑то важного.

Вдруг его внимание остановилось на ковре под столом. Несколько светлых пятнышек, почти незаметных на тусклом ворсе. Ершов присел на корточки, забыв о своем обычном презрении к чужой грязи. Это были волосы. Множество тонких, почти невесомых волосков светло-русого цвета. Он аккуратно подцепил один пальцами. Его тут же кольнуло неприятное предчувствие.

— Ну, здрасте, приехали. Какая прелесть, — пробормотал он себе под нос, рассматривая волосок. — Точно такой же цвет, точно такая же структура.

Ершов моментально вспомнил, что именно такого цвета были волосы у пропавшей Кати. И, что еще важнее, именно такие же волоски, принадлежащие Кате, были обнаружены на плече Серова, когда того задерживали. Много. Подозрительно много, чтобы быть просто случайностью. Он поднялся, его лицо стало жестким. Холодок, пробежавший по спине после новости об уходе Некрасова, теперь превратился в ледяной укол. Это уже не просто странности. Это система. И кто-то очень умело все это раскручивает.

— Значит, Некрасова, видите ли, «уволили». А перед этим тут устроили погром. И оставили мне, как любезный подарочек, целую кучу волос пропавшей девочки. Или это Некрасов оставил? Или кто-то другой? Да что за чертовщина происходит?!

Ершов достал из внутреннего кармана маленький полиэтиленовый пакетик для улик. Аккуратно, стараясь не повредить, он собрал несколько волосков с ковра и положил их в пакетик.

В этот момент, словно по заказу мирового хаоса, на поясе Ершова затренькал допотопный Siemens C35i. Он выругался про себя, выхватывая трубку. В другое время бы просто проигнорировал, но служба есть служба.

— На связи, — бросил он в трубку, не скрывая раздражения.

— Товарищ следователь, — раздался немного испуганный голос дежурного, — тут звонок поступил... Ленина, дом тринадцать, квартира шестьдесят пять. Пожилой гражданин Жуков Евгений жалуется на шум. Соседи, говорит, гитару после одиннадцати вечера бренчат. И на звонки в дверь не реагируют.

Ершов закатил глаза. Вот это «важное» дело! В то время, как тут рассыпается карьера полковника и всплывают улики по делу о пропаже ребенка, ему предлагают заняться «кошачьими серенадами».

— Значит, Жуков Евгений, говоришь? — процедил Ершов.

— Неужто господину Жукову Евгению на склоне лет захотелось приобщиться к искусству? Или соседи ему классику хэви-метала разучивают? Слушай, дежурный, передай патрулю, что у нас тут не филармония, а отделение милиции. Пусть съездят, объяснят этим «музыкантам», что «Вавилон-5» уже закончился, и пора спать. Если дверь не открывают, пусть побеседуют с участковым. А мне тут, знаешь ли, не до ночных концертов. Тут у нас, кажется, целый оркестр по фальшивым дипломам и исчезнувшим девочкам играет.

Ершов швырнул допотопный Siemens на стол, тот отскочил и глухо ударился о папку с надписью «Совершенно секретно». Он сплюнул сквозь зубы.

— Вот так, значит. Пока одни тут расследуют, другие под одеялом от гитары прячутся, — пробурчал он, потирая виски. — Никому до настоящих дел нет. Только до своих кошачьих серенад.

Он резко повернулся к секретарше, которая до этого момента застыла посреди кабинета, видимо, не решаясь уйти или остаться. Ее круглое лицо выражало смесь испуга и любопытства.

— Ну, что стоишь, как статуя свободы, на тебя тут никто не смотрит! — рявкнул Ершов, махнув рукой в сторону двери. — Собирай свои кульки и проваливай. Тут сейчас такие дяди приедут, что тебе и не снилось. Стерильность нужна, понимаешь? А то потом выяснится, что ты своими маникюрными ножницами тут что-то подправила или, чего доброго, отпечатки свои оставила. Иди, кофе лучше себе сделай, нервы поправь. А то трясешься, как лист осиновый.

Секретарша, подхватив сумочку, бросилась прочь, чуть не врезавшись в косяк. Ершов лишь хмыкнул. Он подошел к окну и выглянул на тусклую, серую улицу. Ну, где их черти носят? А ведь каждая минута на счету. Некрасов, Серов… Цепочка выстраивалась. Сначала шум, потом погром, потом увольнение. А теперь вот эта девочка. Волосы. И все это здесь, в этом кабинете, который еще вчера был символом власти и порядка. Теперь он больше походил на декорации к спектаклю «Большой Передел».

Наконец, послышались шаги. Дверь распахнулась, и в кабинет вошли двое мужчин в синих комбинезонах с большими кейсами. За ними проследовал молодой лейтенант, ответственный за координацию.

— Следователь Ершов, криминалистическая группа прибыла, как вы и заказывали, — доложил он, нервно теребя воротник.

— Наконец-то, — проворчал Ершов, — А я уж думал, вы заблудились в трех соснах, пока эти гитаристы весь город разбудили. Давайте, ребята, работаем. Кабинет бывшего полковника, все, что найдете — на учет. Особое внимание — стол и ковер. Тут, кажется, недавно осыпался кто-то с очень необычной прической.

Один из криминалистов, кряжистый мужик лет сорока, по прозвищу «Клык» за свой характерный прикус, методично обрабатывал поверхность стола специальным порошком. Его напарник уже осматривал книжные полки. Спустя несколько минут Клык выпрямился, потирая затылок.

— Товарищ следователь… тут такое дело, — начал он, указывая на многочисленные отпечатки, проявившиеся на темной полировке. — Пальчики, как говорится, везде. Что самое странное отпечатков полковника нет. Вот эти… — он обвел кончиком пальца несколько отчетливых узоров. — По предварительным данным, принадлежат они некоему лейтенанту Серову.

Ершов подошел ближе, его язвительная ухмылка сползла с лица, сменяясь жесткой гримасой.

— Серов, значит, — проговорил он низким голосом, — И что, он тут дирижировал оркестром? Или искал ноты для своей арии? Так, ну-ка, давай все это фиксируй, да поскорее. Ищите все, что могло бы указать на то, что он тут не чаи распивал, а что-то… подкидывал. Или искал. Уж очень его тут много, словно он специально метил территорию. Или просто неаккуратный такой, разиня. В любом случае, это нам как бальзам на душу. — Он потер подбородок.

— Значит, не просто погром устроили, а еще и следы Серова оставили. Как-то это уж больно удобно… Нам на блюдечке с голубой каемочкой подали называется. Вот же хитрецы. Думают, мы тут лаптем щи хлебаем.

— Товарищ следователь, — чуть помедлив, произнес Клык, — а вас не смутил тот факт, что кабинет принадлежал полковнику Некрасову, а отпечатки в нем найдены только Серова?

Ершов демонстративно закатил глаза, словно его только что удостоили вопроса о смысле бытия.

— Ох, Клык, Клык… — протянул он с преувеличенной снисходительностью. — Ты у нас, я смотрю, сегодня в образе проницательного мыслителя? Или тебе кажется, что полковник Некрасов должен был лично расписаться на каждой пылинке в своем кабинете, чтобы ты потом его по музеям выставлял? Ты еще спроси, почему тут нет отпечатков Чингисхана или, прости Господи, Деда Мороза! Ну, конечно, только Серов. Или ты ждал, что эти… художники… будут тут целый вернисаж отпечатков устраивать, чтобы нам было из чего выбирать?

Ершов скрестил руки на груди, сверля криминалиста взглядом.

— Это же, мой дорогой, азбука криминального мира. Когда хотят, чтобы мы пошли по определенному следу, нам его заботливо подносят. Вот и Серов тут, как яблоко раздора, кинули нам. Думаешь, они такие простофили, что случайно тут наследили, а мы, значит, такие умные, что сразу раскусили? Нет, Клык, они хитрые, но считают нас полными идиотами. Потому и подкинули этого Серова, как кость собаке. Им кажется, мы тут в лаптях ходим и березовым соком умываемся. А мы что? А мы возьмем их Серова и развернем его так, что им мало не покажется. Так что, давай, не отвлекайся на эти «смутило-не смутило», а лучше поищи, что они не хотели, чтобы мы нашли. Что тут, кроме этого, вашего Серова, еще могло быть? Поверхность стола обработал? Отлично. Теперь посмотри под ним. И вот этого своего коллегу, — Ершов кивнул в сторону второго криминалиста, который все еще осматривал книжные полки, — пусть не только Достоевского с полки смахивает, но и под каждой книгой проверит. Может, там закладка с адресом, а может, и вовсе, тайник для бриллиантов.

Ершов, не дожидаясь ответа, махнул рукой в сторону криминалиста у книжных полок.

— Ну-ка, не спи там, Достоевский! Ищи, говорю, а не медитируй над корешками.

Клык тем временем, подчиняясь приказу, опустился на колени и принялся внимательно осматривать нижнюю часть массивного стола. Спустя минуту он выпрямился.

— Под столом чисто, товарищ следователь. Ничего подозрительного.

В этот момент из-за книжных полок послышался голос второго криминалиста.

— Товарищ следователь! Кажется, я кое-что нашел!

Ершов мгновенно повернулся к нему.

— Ну что там, неужели забытую заначку с коньяком нашел? Или, может, все-таки тайник с компроматом?

Криминалист осторожно извлек из-за корешков толстых юридических томов небольшой, обтянутый кожей ежедневник. Он протянул его Ершову.

— Ежедневник полковника Некрасова.

Ершов взял ежедневник, брезгливо перевернул его в руках.

— Что там, полковник свои мечты и чаяния записывал? Или, не дай бог, стихи?

Он пробежался по страницам.

— А, ну-ка, посмотрим… «Прием пищи — один раз в день». О, да наш полковник, видать, на особой диете сидел. Или просто жмот, на еде экономил. Небось, один раз на день и ел, чтобы потом жаловаться на продовольственное снабжение.

Он перелистнул страницу, его гримаса стала еще жестче.

— Отбой — час ночи. Подъем — 6:40 утра. Что это, Клык, график ночного сторожа? Или он лунатизмом страдал? Или, что вероятнее, наш герой просто не любил тратить время на сон, все думал, как бы ему еще пару звезд на погоны нацепить. Впрочем, и этого хватит, чтобы любой нормальный человек от недосыпа свихнулся. Удивительно, как он вообще без кофеина дожил до сорока.

Ершов провел пальцем по следующей строчке.

— И на этом… все? Это, Клык, не распорядок дня, это какой-то манифест бездельника! Или наш полковник был настолько серым кардиналом, что боялся даже сам себе расписать, что делал между 6:40 и 1:00 ночи? А может, он просто инопланетянин и ему не нужны никакие распорядки, кроме как раз в день подзарядиться от сети. В любом случае, это нам не просто так подкинули. Или полковник Некрасов был настолько скучной личностью, что у него в жизни ничего, кроме сна и еды, не происходило. Или… он что-то скрывал. И довольно умело.

Ершов с недовольством отшвырнул ежедневник, но вдруг ему в глаза бросились каракули на одной из последних страниц. Он снова притянул его к себе, морщась.

— А это что за шифровка? Неужто полковник шифровальщиком подрабатывал? Или просто пытался нарисовать, как выглядит его совесть?

Он прищурился, разглядывая хаотичные на первый взгляд значки.

— «Am, Dm, G, C…» — прочитал он вслух, кривя рот. — Это что еще за чепуха? Ноты, что ли? Идиотизм какой-то. Полковник, значит, на диете сидит, не спит, ночами, видимо, над гитарой потеет? Ну, это уже тянет на полноценный диагноз.

Его палец снова скользнул по строчкам, и тут глаза Ершова слегка расширились. Он будто вспомнил что-то, резко стукнув себя по лбу ладонью.

— Черт возьми! Ну, я же говорил, что у меня чутье на идиотизм!

Его голос понизился, стал каким-то вкрадчивым, будто он говорил сам с собой, но достаточно громко, чтобы услышали оба криминалиста.

— Кажется, товарищ следователь Ершов только что получил очередное подтверждение, что даже самые скучные люди могут оказаться самыми большими сюрпризами. Буквально час назад звоночек поступил. На Ленина 13. Пожилой товарищ, Жуков Евгений, жаловался на шум. После одиннадцати вечера, говорит, из соседней квартиры, шестьдесят пятой, постоянно доносится душераздира… то есть, игра на гитаре. Дверь не открывают, на звонки не реагируют, хоть ты там ложись и помирай от грохота. Уважаемый Евгений, — думаю я тогда, — терпения вам, и держитесь. Ведь творческие натуры, они такие, им плевать на чужой покой.

Ершов усмехнулся, посмотрев на ежедневник.

— А теперь вот, товарищи криминалисты, посмотрите на эту книжицу. Аккорды, понимаешь ли. Да, Клык, Достоевский, так вот и запишите: возможно, наш полковник Некрасов, этот мастер диет и недосыпа, по совместительству был еще и ночным виртуозом. И, что уже совсем интересно, жил он, скорее всего, именно там, на Ленина, тринадцать, в квартире шестьдесят пять.

Глава 6

— Ну что, записали? Полковник-виртуоз. Красиво звучит. Идиотизм, конечно, но красиво. А вы тут пока попейте чайку, подумайте о смысле жизни, может, даже роман какой-нибудь наваяете про этого гитариста-душегуба. А я, пожалуй, навещу нашу музыкальную шкатулку. Только, бога ради, не трогайте ничего, пока я не вернусь, а то потом ищите свищи ветра в чистом поле. И не вздумайте без меня там ничего ломать. Я сам.

Ершов, не дожидаясь ответа или каких-либо вопросов, подхватил из своего кабинета пальто и, что-то буркнув про нерасторопность молодежи и необходимость лично все контролировать даже самые очевидные вещи, выскочил из кабинета. Криминалисты лишь переглянулись, и в их привычных выражениях читалась обреченная усталость.

Ровно через двадцать минут «УАЗ-Патриот», теперь уже уверенно державший городской темп, вырулил на улицу Ленина. Стандартный набор для любого спального района: сначала пара кирпичных трехэтажек, потом сменяющие их серые четырехэтажки. И вот он объект. Типовая пятиэтажка «хрущевской» постройки. Такие дома стоят по всей стране сотнями тысяч, как безмолвные свидетели эпохи, но этот конкретный экземпляр нес на себе отпечаток особого безразличия. Старенькая, да. Обшарпанная — даже это слабо сказано. Фасад, когда-то оштукатуренный, теперь местами был выщерблен до голого кирпича, словно кожа, с которой содрали слой эпидермиса. Асфальт перед подъездами не просто выщерблен, он представлял собой крошащееся месиво из выбоин и заплаток, пережившее не одну зиму и не одно равнодушие коммунальных служб. Ни тебе клумб, ни мало-мальски ухоженных скамеек. Здание всем своим видом демонстрировало, что ему абсолютно наплевать на тех, кто в нём живёт, и на то, что происходит за его серыми стенами. А детектив с опытом знал: там, где царит такое безразличие среды, человеческие драмы обретают особую, ничем не прикрытую остроту.

Ершов остановился у третьего подъезда. Заглушил двигатель. Наступила тишина, прерываемая лишь отдалённым городским шумом, эхом собственных мыслей и едва различимым скрипом старых, давно не смазанных петель из глубины этого равнодушного дома. Начинается.

Входная дверь подъезда оказалась, как водится, запертой, но стоило ему позвонить к соседям, как сразу на звонок ответила сердитая старушка из соседней квартиры.

— Кого вам? Чего стучите, как слон? — проворчала она, выслушивая Ершова с подозрением, будто к ней в квартиру очередной цыган ломится.

— Гражданка, это следователь Ершов, — процедил он. — Мне в шестьдесят пятую.

Старушка, кряхтя, открыла дверь.

— Опять эта шестьдесят пятая! — пробормотала она. — То гитара по ночам, то теперь вот, говорят, потолок у соседей потек. Ну, конечно, живут, как свиньи!

Ершов лишь махнул рукой, не удостоив ее комментарием — время терять на разговор он не любил, и, перешагнув порог, пошел вверх по лестнице, минуя облупившиеся стены и едва светящие лампочки, освещавшие путь больше по памяти, чем по факту. На пятом этаже, прямо у двери с номером «65», его уже поджидал сюрприз.

У квартиры стояли два мужика в синих рабочих комбинезонах, с озадаченными лицами. Один, с внушительным брюхом и помятым лицом, держал в руках разводной ключ, другой, помоложе, нервно теребил кепку, очевидно, не зная, куда деть руки.

— А это что за парад водопроводчиков? — Ершов остановился, уперев руки в бока, оценивая их пригодность к сельскохозяйственным работам. — Вы тут за кем стоите? За чужим имуществом?

Старший сантехник крякнул.

— Здравия желаем, товарищ… — он запнулся, не зная, как обратиться к этому наглому типу с погонами.

— Товарищ, который не любит ждать, — поправил Ершов, скривив губы в своей фирменной усмешке. — Так что за повод для вашего тут присутствия? И почему не работаете? Столбы подпираете?

— Да вот, прорыв, — начал молодой, явно испытывая дискомфорт. — Из квартиры снизу, шестьдесят второй, звонили. Говорят, потолок течет. По всей видимости, труба лопнула в этой, шестьдесят пятой. Но хозяин не открывает. Мы уже и звонили, и стучали… Глухо. С утра торчим.

Ершов кивнул, обдумывая услышанное.

— Значит, не только на гитаре играть горазд был полковник Некрасов, — пробормотал он себе под нос. — И в бассейн превращать квартиру соседям. Ладно, не стоять же тут до морковкина заговенья, пока вся эта пятиэтажка не поплывет. Если хозяин на звонки не реагирует, значит, он либо глухой, либо… ну, вы поняли. Либо уже не хозяин. Будем ломать. Вы, хлопцы, хоть умеете что-то, кроме как краны крутить? Или гвозди забивать, куда не просят?

Старший сантехник, немного опешив от такого напора, но привыкший к причудам начальства и обстоятельствам, когда обычные методы не работают, решительно кивнул.

— Дверь крепкая, — заметил он, оценивая старую деревянную конструкцию с облупившейся краской. — Но выбить можно. С нами инструмент.

Даже с инструментом дверь поддалась не сразу. Сантехники кряхтели, упирались плечами, их лом глухо стучал по старой древесине, с каждым ударом отрывая клочья потрескавшейся краски. Ершов, сложив руки на груди, наблюдал за их потугами с выражением заядлого театрала, оценивающего посредственное представление.

— Что, хлопцы, — наконец произнес он, когда старший, с багровым лицом, вытер пот со лба, — совсем от рук отбились? Или полковник Некрасов тут свою дверь на совесть делал, не то, что водопровод? Я смотрю, вы ломом машете, как шваброй, а толку — как от козла молока. Давайте живее, у меня время — не резиновое.

Пристыженные сантехники удвоили усилия. С треском и грохотом, поддавшись еще нескольким мощным ударам, дверная коробка треснула, и дверь с противным скрипом распахнулась внутрь.

Ершов, не теряя ни секунды, рванул в дверной проём, а за ним, немного помедлив, семенили наши водопроводчики. Едва они оказались в коридоре, Романа Петровича передёрнуло от жуткой вони, ударившей в нос. Это было что-то вроде спертого воздуха, гнилья, немного сладкого и чего-то от животного, аж в горле засаднило. Влажность стояла такая, что на стенах виднелись тёмные разводы плесени.

— Ну, вот тебе и потоп, — пробормотал Ершов, машинально закрывая нос рукой. — Кажется, полковник Некрасов тут не только рыбок держит, но и целый зоопарк развёл. Или что-то намного хуже. Пахнет так, словно кого-то прикончили и забыли убрать. Видел я квартиры, где жизнь просачивалась сквозь пальцы, оставляя после себя болото из мусора и разбитых надежд. Эта не исключение. Едва вошёл, и сразу этот знакомый запах — пыль, старый алкоголь и что-то гнилое, как чья-то совесть.

Слабый свет из коридора освещал только пару метров, дальше царил полумрак, в котором тени плясали свой жуткий танец. На стенах с выцветшими обоями рисовались жуткие картины — обои словно устали от всего увиденного. Пол, покрытый слоем грязи, был завален слоем всякого барахла из чьей-то сломанной жизни. Пластиковые осколки, обёртки от дешёвых конфет, старые газеты. Пустые бутылки валялись то тут, то там. Мелкий мусор, чеки, какие-то бумажки — всё это как карта чьего-то падения. Ничего необычного.

Ершова, с его стальными нервами, было трудно чем-то удивить. Это всего лишь ещё одна страница в бесконечной истории городской тоски. Он уже хотел сделать шаг дальше, как вдруг услышал звук. Сначала это был тихий писк. Потом он становился всё громче. Тихий стон превратился в хриплый всхлип, а потом в пронзительный крик, режущий воздух. Это был крик отчаяния, полон боли и безысходности, который мог принадлежать только беззащитному существу. Детский плач. Из дальней комнаты. И в этот момент стало плевать на вонь, пыль и мусор. Этот звук бил прямо в грудь, заставляя действовать. Немедленно.

— А это ещё кто тут поёт? — нахмурился Ершов, резко развернувшись к источнику звука, где, по идее, должна быть спальня или детская. — Некрасов, ты решил добавить детский плач в свой репертуар, пока соседей заливаете? Или потолок у кого заплакал?

Смешок быстро исчез с его лица, сменившись серьёзным выражением. Он указал водопроводчикам в сторону туалета.

— Вы, парни, займитесь делом. Найдите, где прорвало трубу, и заткните её. Иначе вся коммуналка пойдёт ко дну. А я посмотрю, кто тут у нас плачет. И что это за запах, будто у полковника Некрасова вся тушёнка протухла. Шевелитесь! Вы чего встали? Это не экскурсия.

Ершов перешагнул порог комнаты. Полумрак еле-еле рассеивала мрак, выхватывая из темноты маленькую фигурку, сидящую на полу, обхватив колени руками. Это была девочка, Катя Злобина, в тоненькой рубашке, вся в синяках, с потрескавшимися губами. Её глаза, запавшие и полные ужаса, смотрели прямо на Ершова. Рядом лежала скомканная бордовая куртка — та самая, в которой, по словам матери, Катя ушла из дома. И ещё вещички, которые взяла с собой при побеге.

— Ну, вот тебе и картина маслом, — пробормотал Ершов, окидывая взглядом комнату, а потом снова посмотрел на девчонку. — Так ты решила найти нового папу в лице полковника Некрасова, да? Или он тут устроил какое-то реалити-шоу? Как ты до такого докатилась?

Ершов сделал шаг вперёд.

— Эй, «специалисты по сантехнике», — крикнул он, не оборачиваясь. — Хватит там столбом стоять! Один — бегом к телефону. Если Некрасов его в унитаз не спустил, ищите стационарный. Звоните в милицию и в скорую. Адрес: такой-то, квартира Некрасова. Скажите, тут не просто трубу прорвало, а целый «детский сюрприз». А второй — стой тут у двери. И ничего не трогай! Чтоб потом не говорили, что мы тут следы заметали, пока людоед где-то гуляет. Живо!

Водопроводчики, ошарашенные увиденным, бросились выполнять приказ. Один из них, молодой и бледный, начал судорожно шарить по карманам, вспомнив про мобильник, но потом остановился — в 2000-м мобильники ещё не у всех были, а в чужой квартире связь могла не ловить. Второй прислонился к дверному косяку, стараясь не смотреть на девочку.

Ершов присел на корточки в нескольких шагах от Кати, стараясь не пугать её. Его тон стал немного тише, но остался грубым.

— Ну что, Катенька, — сказал он, глядя ей в глаза. — Не бойся. Я пока не кусаюсь. А вот кто тебя довёл до такого — тот ответит по полной. Скажи мне, где полковник Некрасов? Он тебя тут держал? Или ты к нему сама пришла, а он тебя накормить забыл? Холодно тебе? Наверное, голодная, как волк?

Девочка слабо кивнула. Мысли спутались, она металась взглядом по сторонам в поисках помощи. Из горла вырвался всхлип, переходящий в плач.

— Ну-ну, не реви. Хватит тут сопли пускать. Расплачешься тут, Некрасов не простит. Прекрати.

Ершов поднялся.

— Ага, значит, ты в этой самой куртке и ушла. А он, мерзавец, тебя тут запер. Ну, погоди, полковник. Если это твоих лап дело, я тебе не только водопровод перекрою, но и кислород. Не надейся, что тебе это так просто сойдёт с рук. И не волнуйся, за еду сегодня платить точно не придётся. Я, конечно, не «Красный Крест», но такого я не выдержу. Где там эти «пожарные»?

Он сделал шаг в сторону, чтобы не пугать Катю, и начал медленно обходить комнату. В углу лежала сломанная гитара. Одна струна порвана, дека пробита, гриф сломан.

— Ну что, полковник, — пробормотал Ершов себе под нос, наклонившись над инструментом. — Музыкальная карьера не задалась? Или ты вместо гитары решил использовать ее для наказания? Наверное, струны тебе заели, или ты с еë помощью решил заменить дирижёрскую палочку. Видать, нервишки шалят, когда детей взаперти держишь. В общем, весело тут у вас, хоть стой, хоть падай.

Он выпрямился. Влажный воздух становился всё более тяжёлым и удушливым. Ершов двинулся дальше. Запах гнили усиливался. Это был не просто запах протухшей рыбы. Он отшатнулся от покосившегося шкафа, дверца которого приоткрылась, и увидел тёмный провал между стеной и диваном.

Там, в полумраке, лежали два маленьких тела. Бледные, как и Катя, с запавшими глазами. Один мальчик лежал скрючившись, словно пытался спрятаться. Второй, постарше, уткнулся лицом в пол, и на его спине виднелись синие следы. Безжизненные, они были самым жутким дополнением к этой картине.

Ершов замер.

— Мать честная… или не мать, — прошептал он, голос стал неожиданно тихим, но от этого еще более страшным. — Вот тебе и голодные игры, Катенька. А я-то думал, полковник только на тебе экономил. Значит, не только девочка. И не только голодные. Вы там, «пожарные»! — рявкнул он, поворачиваясь к оцепеневшим сантехникам, его голос загремел в затхлой тишине. — Быстро! Быстрее! Второй раз говорю! Тот, что к телефону рвался — звони снова! И в милицию, и в скорую! Адрес тот же, квартира Некрасова! Скажи им, что тут целый детский сад обнаружился, и не только живые. Скажи, пусть сразу криминалистов шлют, опергруппу по убийствам! И морг на колесах пусть заказывают, потому что тут не один пассажир, а полный экипаж Титаника! Живо, я сказал! За такого «гостя» Некрасов ответит по всей строгости закона. А за этих… — Ершов кивнул в сторону мертвых мальчиков, — …за этих он будет гореть синим пламенем.

Сантехники, до этого пребывавшие в ступоре, увидев тела, теперь метались, как побитые собаки. Молодой, бледный, трясущимися руками снова набрал номер, пытаясь докричаться до оператора, его голос дрожал. Второй, седой и видавший виды, попятился к двери. Ершов стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди. Наблюдая за безжизненными фигурками, он не пытался скрыть своего отвращения. Это было уже не просто дело, это была личная вендетта.

Полчаса казались вечностью. За стенами квартиры послышались отдаленные сирены, затем топот ног по лестнице. Вскоре дверной проем заполнили люди в форме. Первым вошел крепкий капитан милиции лет сорока, за ним — оперативники и специалисты, которые должны были заняться осмотром места преступления.

Сантехники, бледные как мел, тут же бросились к ближайшему к ним милиционеру, наперебой объясняясь.

— Жалобы были, снизу! — затараторил молодой. — Квартира не открывала… Соседи сказали, что давно хозяина не видели… А потом… потом он пришел! — он ткнул дрожащим пальцем в Ершова. — Следователь Ершов. Он сказал ломать…, и мы сломали… А там…

Его напарник только кивал, не в силах вымолвить ни слова, указывая на тела.

Ершов, скрестивший руки на груди, отвернулся от мертвых детей, чтобы поприветствовать прибывших.

— Ну что, господа хорошие, пожаловали, — произнес он, обращаясь к капитану. — Не дождались, пока тут все само собой рассосется? Или пробку на пробке нашли? Это я про ваш «пожарный» расчет говорю. Могли бы и быстрее, тут вам не шахматный турнир. Я, конечно, понимаю, пробки по пути, светофоры, но тут, как видите, совсем другая категория.

Капитан, кивнув своим подчиненным, чтобы те приступали к осмотру, повернулся к Ершову.

— Следователь Ершов, правильно? — голос его был ровным, безэмоциональным. — Доложите обстановку.

— Обстановка, капитан, такая, что хуже не придумаешь, — Ершов указал подбородок в сторону дивана. — Это, конечно, не прорыв трубы, хотя вода тут тоже есть. Но главная проблема, как вы уже могли заметить, не в потопе. Слева от дивана эти двое. Мальчишки. Один совсем кроха, второй постарше. Мертвые. А вот там, — он кивнул в сторону Кати, которая все так же сидела на полу, прижавшись к стене, — девочка. Живая, пока. Но ей, судя по всему, тоже досталось по полной программе. Выглядит, как призрак. Голодная. Запертая. Как и эти двое, похоже.

Капитан подошёл к старому, продавленному дивану и присел рядом на корточки. Он внимательно разглядывал крошечные тельца, лежащие без движения. Лицо у него и без того было не самое приветливое, а тут совсем помрачнело.

— Так, криминалисты уже осматривают всё, — сказал он, не поднимая головы. — Оцепите место. Никого не впускать и не выпускать! Свидетелей – всех опросить по полной программе. И врачей! Где врачи? Ей срочно нужна помощь!

— Врачей мы вызвали сразу же, это и так понятно, — ответил Ершов, стоявший чуть поодаль. — Но ты учти, капитан, что здесь могут быть и ещё, так сказать, гости. И не надо мне говорить, мол, это несчастный случай или какое-то трагическое совпадение. Здесь кто-то очень сильно постарался, и это, похоже, дело рук нашего старого знакомого. Если бы я ставил деньги, поставил бы на полковника Некрасова. Этот тип, как мы знаем, с радостью ломал людям жизни, а особенно любил издеваться над детьми.

В этот момент появились двое врачей скорой помощи. Они тут же направились к девочке, которая сжалась в комочек, глядя на них с испугом. Фельдшер аккуратно, стараясь успокоить, осмотрел её, проверил пульс и реакцию зрачков на свет. Девочка молчала, но всей своей позой показывала, что пережила жуткий стресс. Минут через пять ей сделали укол успокоительного. Завернув в одеяло, её бережно вынесли на носилках.

— Ну, хоть одну душу вытащили, — пробормотал Ершов. — Надеюсь, она хоть что-то вспомнит и расскажет. Ладно, вернёмся к нашим… к тем, кому уже не поможешь.

В это время один из криминалистов, молодой парень с очень серьёзным лицом, закончил осмотр тел.

— Капитан, у меня есть кое-какая информация, — доложил он. — По одежде и некоторым приметам, которые совпадают с ориентировками… Похоже, это те самые мальчики, которых искали почти полгода назад! Двое… их ещё называли плащевыми, из-за одежды. У нас есть все записи.

В комнате повисла тишина. Полгода поисков и надежд – и вот, такой печальный конец. Ершов криво усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья.

— Ну, что я говорил, капитан? Некрасов не разменивался по мелочам. Полгода… Держать детей взаперти столько времени… Он просто свихнулся. И это только цветочки, я уверен!

Капитан впрямился и отдал приказ:

— Прочесать всю квартиру! Абсолютно каждый уголок! И самое важное: где Некрасов? Этот хозяин должен быть где-то рядом. Или он тоже решил испариться?

Оперативники тут же принялись осматривать все комнаты без исключения. Сантехники, немного придя в себя после увиденного, давали показания милиционеру, подробно рассказывая, как попали в эту квартиру.

Ершов стоял, прислонившись к дверному косяку, и наблюдал за происходящим.

— Ищите, ищите, господа, — сказал он с ироничной ухмылкой. — Может, он за плинтус спрятался или в шкафу, среди своих скелетов. У таких типов всегда есть свои секретные места, хорошо замаскированные.

Через несколько минут из дальней комнаты послышался крик:

— Нашли! Ванная! Дверь заперта изнутри!

Ершов оживился.

— Заперта, говорите? — протянул он. — Ну, церемониться не будем. Демократия – это, конечно, хорошо, но не в таких ситуациях. Особенно когда нас ждут подобные сюрпризы.

Капитан и несколько оперативников рванули к ванной. Раздался громкий удар – дверь не выдержала напора. Из ванной комнаты пахнуло сыростью и плесенью.

На дне ванны сидел мужчина. Он был в одном нижнем белье, грязный и взъерошенный. Глаза его беспокойно бегали по сторонам. Это был Некрасов. Он выглядел измождённым и напуганным, как загнанный зверь.

Ершов зашёл в ванную.

— А вот и наш дорогой гость, собственной персоной, — сказал он, скрестив руки на груди. — Что, полковник? Наверное, думали, мы вас найдём в тёплой постели с чашечкой утреннего кофе? А тут такой поворот судьбы. Похоже, карма настигла вас в самом чистом месте. Как долго прятались? Стыдно стало, или просто на свежий воздух не тянуло после всех этих игр? Хотя, судя по всему, вы и так не любитель свежего воздуха. Вам больше нравится ломать чужие жизни. Наверное, вода в трубах вам приятнее, чем детские крики? Что ж, теперь у вас будет много времени подумать об этом в другом месте.

Некрасов попытался заговорить, но из его горла вырвался лишь хрип. Он закашлялся, уставившись на Ершова мутным взглядом.

— Не стоит перенапрягаться, полковник, — отмахнулся Ершов. — Все ответы вы дадите там, где нужно.

Некрасов дрожал от холода и страха. Он не сопротивлялся, когда его вытащили из ванны, накинули на плечи грязный плед и повели к выходу. Он шёл, спотыкаясь, и хрипло дышал, не пытаясь ничего сказать.

Ершов, прислонившись к косяку, смотрел на него с видом кукловода, который, наконец-то, дождался выхода своего главного актёра.

— Ну, вот и финал представления, — пробормотал он, когда Некрасова протащили мимо. — Отправляйте его в место назначения. А то он там ещё кого-нибудь в своём филиале ада прячет. Ему, видимо, там больше нравится.

Капитан, вытерев со лба пот, подошел к Ершову.

— С ним будут работать. Выясним все детали. Главное – он жив.

— Жив – это хорошо, — усмехнулся Ершов. — Нам ведь нужны показания. Хотя, глядя на него, я сомневаюсь, что он сейчас сможет связать хоть два слова. Скорее, будет выть на луну. Раньше был полковником, а сейчас… Кто бы мог подумать? Я думал, его карьера закончится на взятке или подделке документов, что у него и так неплохо получалось. Все эти годы он обманывал всех с поддельным дипломом.

В глубине души Ершов не мог избавиться от гнетущего чувства. Он уже знал Некрасова как человека амбициозного и лицемерного, позорно уволенного за фальшивый диплом, но, чтобы до такой степени… Способность к хладнокровному убийству, да еще и такая изощренная жестокость, не вязались с образом прожженного аппаратчика, которым Некрасов был раньше. От поддельных бумажек до реальной крови — пропасть казалась слишком широкой. Или, возможно, это просто была маска, под которой скрывался настоящий монстр, ждавший своего часа?

Ершов окинул взглядом разгромленную квартиру, тела мальчиков, суетящихся оперативников.

— Что ж, господа, — произнес он громко, чтобы его услышали все, — осмотрите всё тщательно. Каждый уголок. Особенно обратите внимание на… особые детали. А то наш полковник, он ведь любитель всяких сокровищ. Кто знает, вдруг решил последовать примеру небезызвестного Спесивцева? Тот тоже любил коллекционировать людей. Держал у себя, не всегда в живом виде. Интересно, наш Некрасов хотел превзойти его? Или просто искал себе новое хобби после того, как его выперли за фальшивые корочки? Видать, решил, что если уж обманывать, то по-крупному, с размахом. А уж теперь, я гарантирую, все тайны из него выжмут. До последней капли. И, думаю, ни одного диплома ему уже не понадобится.

Некрасова доставили в одно из подвальных помещений РУБОПа. Он сидел на железном стуле, прикованный к кольцу в полу, обмотанный казенным одеялом, которое, казалось, лишь усиливало его дрожь. В тусклом свете одинокой лампочки лицо пойманного зверя выглядело опухшим и серым, глаза беспокойно бегали по стенам, не фокусируясь ни на чем.

Дверь распахнулась, и на пороге появился Ершов. Он неторопливо вошел, заметил Некрасова, затем сел напротив, выставив ноги на стол и наклонившись вперед.

— Ну, что, полковник? Присели? — начал Ершов без всяких предисловий. — Замерзли, я смотрю. А в ванне-то, небось, было теплее? Или вы предпочитали ледяную воду для острых ощущений? Хотя, с вашими-то хобби, уже ничему не удивлюсь. Знаете, я вот думал, каким бы вопросом начать нашу такую… душещипательную беседу. Решил не ходить вокруг да около. У меня тут есть одна записка. Катя Злобина. Восемь лет. Пропала четырнадцатого ноября. Знакомая история? Или вы у нас страдаете амнезией по выбору?

Некрасов попытался поднять взгляд, но его голова тяжело упала на грудь. Он издал нечленораздельный стон.

— Что-то вы неразговорчивы, — Ершов усмехнулся, его голос стал жестче. — Ну да ничего, мы это исправим. Вам, полковник, ведь всегда было важно, чтобы вас слушали. Правда, тогда вы предпочитали читать лекции о чести и долге, имея фальшивый диплом в кармане и, как теперь выясняется, еще кое-что поинтереснее за пазухой. А теперь вот, слушаем вас. Так что там с Катей? Я не требую лекции, полковник. Мне нужна история. Как это было? От первого лица, так сказать. Не стесняйтесь, расскажите все подробности. Где вы ее нашли? Как заманили? В какую из своих… коллекций ее поместили?

Некрасов снова издал хриплый звук, его тело содрогнулось. Он пытался что-то выдавить, но изо рта вырывался лишь сухой кашель.

— А-а-а, ну-ну, не напрягайтесь, — Ершов махнул рукой. — Дышите глубже. Мы никуда не торопимся. У нас с вами впереди много-много времени. Вот только, учтите, полковник, чем быстрее вы все расскажете, тем меньше… неудобств испытаете. А то я ведь могу начать гадать сам. Например, что вы решили, будто с поддельным дипломом уже не так интересно, и пора переходить на более «живой» материал. Что, думали, никто не заметит? Или вы настолько привыкли, что вам все с рук сходит? Мол, полковник, он же бывший, ему можно. Ну, теперь-то, вижу, вы осознали свою… ошибку в расчетах.

Ершов встал, обошел стол, остановившись прямо перед Некрасовым.

— Так вот, четырнадцатое ноября. Восемь лет. Катя Злобина. Рассказывайте, полковник. Все, до последней мелочи. Мне не интересно, почему вы это сделали — это выяснят другие люди, более… понимающие. Вроде психиатра. Мне интересно, как. Шаг за шагом. Небось, у вас целый сценарий был, как у любого уважающего себя афериста? Или вы действовали по наитию, как… как хищник на охоте? Давайте, не молчите. Ведь вы так любили говорить. Расскажите, как вы из бывших полковников, позорно уволенных, превратились в.. ну, назовем это «искателем приключений» для самых маленьких. И не вздумайте сказать, что не помните. Ваша память, я уверен, еще очень крепкая, когда речь идет о ваших… поступках.

Глава 7

Я шёл по улице Ленина, руки засунул в карманы старого пальто. Ноябрьский воздух обжигал лёгкие – промозглый, с запахом бензина и дешёвых сигарет. Темно как в погребе. Город будто вытянулся вдоль дороги, и в то же время сжался вокруг меня. В окнах домов тускло светили редкие огоньки, похожие на глаза старых кошек. У тёмных подъездов собирались компании людей, перебрасывались парой фраз и тут же исчезали в общей городской какофонии. Четырнадцатое ноября, 2000 год. Зима нагрянула неожиданно рано, деревья покрылись толстым слоем инея, словно город нахлобучил шапку из пены и блеска.

Возвращался я с работы, и что-то тяготило меня изнутри. Не тяжёлая сумка, а необходимость кое-что сделать. Работа у меня была такая, да и жизнь научила – приходилось. Надо было утрясти одно дельце с Серовым. Он мне был очень нужен, и я отлично понимал, что просто деньгами тут не отделаешься. В голове всё просчитано по пунктам: кто с кем, кому что говорить, кто и на что закроет глаза. Всё это не в новинку, но эти мысли терзали, точно старые раны.

Подходя к своему подъезду, увидел его. Серов стоял у входа, дымил сигаретой и тихо с кем-то говорил, активно жестикулируя, словно не хотел, чтобы его слышали. Рядом стояла девчушка, лет семи-восьми. Она будто бы сторонилась, смотрела на снежинки, которые падали ей на ладошку. Одета была в лёгкую курточку, явно не по погоде. И вдруг… в голову пришла идея. Меня будто кто-то за горло схватил. Мысль простая и холодная как лёд. Свидетель. Она не появилась, как продуманный план, а пронеслась в голове, как молния, в которой либо всё сойдётся, либо рассыплется в прах.

Позвонил своей сестре, Елизавете Петровне. Она работала уборщицей в нашем офисе. Довольно пожилая женщина, на которую никто не обращал внимания, просто местная сплетница. Попросил её выйти с покупками и как бы невзначай предложить девочке помочь донести сумки, чтобы увести её подальше от Серова. Она не задавала вопросов, просто вышла и сделала всё, как я просил: заговорила с Катей, предложила проводить до дома. Взяла её за руку и увела к себе, ещё и предложила чай попить, чтобы согреться. Катя, ничего не подозревая, согласилась и пошла с ней. Я наблюдал за ними из-за угла, пока они заходили в подъезд. Заманить ребёнка в чужую квартиру, да ещё и к незнакомому мужчине – тут нужен определённый талант и, конечно, доверие. А у неё это получилось на раз-два. Моя сестра – кремень. Катя, доверчиво протянув ей ладошку, исчезла в подъезде. Через минуту я уже стоял у своей двери, открывал её ключом.

В квартире Катя сначала осматривалась с любопытством. Внимательно изучала прихожую, снимала лёгкую куртку, которая, как я отметил, явно не годилась для поздней осени. Елизавета Петровна возилась на кухне, ставила чайник.

– Вот, Катенька, сейчас согреешься, чайку горячего выпьешь, говорила она приторно ласковым голосом.

Я же снял пальто и прошёл в комнату. Там, в полумраке, сидели двое мальчишек. Худые, бледные, глаза огромные от страха и непонимания. Они сидели как парализованные, только изредка поворачивали головы на скрип двери или какой-нибудь шорох.

Уже второй месяц вожусь с этими двумя экземплярами. Их родители давно у меня на примете из-за одного непростого дела. Их дети в деле Серова – совсем некстати, даже если они и не хотели лезть в это. Так что пришлось мне их пока убрать с дороги. Зато их дети кое для чего сгодятся. Они что-то вроде инструмента для осуществления моего дьявольского плана. Калечить их я не собираюсь, по крайней мере, своими руками. Их жалкие тельца и тихий животный ужас должны стать своего рода зеркалом, которое заставит потерять рассудок одного маленького и совсем невинного ребёнка.

Елизавета Петровна привела Катю в комнату. Девочка замерла на пороге, увидев мальчишек. Глаза стали ещё больше.

– А это кто? – шёпотом спросила она, дёргая сестру за рукав. Петровна, как я и велел, только пожала плечами.

– Это, Катенька, дети дяди Миши. Они просто немного приболели.

Я кивнул, подтверждая её слова. Говорят же: чем проще ложь, тем охотнее в неё верят.

Несколько дней я старался вообще не вылезать из дома. На работу тем более нельзя – сразу бы сдали. Мой потрёпанный вид и то, как я помешался на своём... ну, назовём это проекте, сразу бы меня выдало. Полковник Некрасов, известный всем своей собранностью и точностью, не может заявиться в отдел с безумным взглядом маньяка. Я соврал, что подхватил какой-то вирус, которым тогда полгорода болело. Первое время Катя жутко боялась, но ещё держалась. Пыталась заговорить с мальчиками, узнать, как их зовут. А те только смотрят в ответ стеклянными глазами. Елизавета Петровна приносила нам еду: мне как обычно, мальчикам – минимум, чтобы не сдохли, а Кате… Кате почти ничего не давали. Ты не голодная, Катенька. Буквально недавно же ела! – приговаривала Елизавета Петровна. Или: у тебя животик болит, тебе пока нельзя ничего кушать. Девчонка плакала, умоляла поесть. Но чем дольше это длилось, тем меньше она плакала, и всё больше смотрела на этих мальчишек. Её, конечно, иногда кормили, но по строгому расписанию, которое я записал себе в блокнот.

Ещё почти каждый вечер я брал в руки гитару. Это моя страсть, мой личный ритуал. Десять лет, каждый день по несколько часов, перебирал струны. Мои старания принесли плоды. Игра на гитаре мне дала нечто гораздо более ценное, чем музыка. За долгие годы тренировок кончики моих пальцев стёрлись. Подушечек с уникальными отпечатками, по которым можно было бы меня найти, почти не осталось. Как же это, кстати, не правда ли? Природа сама позаботилась о моей безопасности. А может, я неосознанно на протяжении многих лет готовил себе пути для отступления? Каждый вечер я играл Кате. Мелодии были грустными, тягучими. Они становились фоном для её голодания, для медленного погружения в пучину отчаяния.

Итак, Ершов, слушаете внимательно. Я вижу по вашему лицу, по тому, как ваши пальцы нервно перебирают ручку на столе, что вы ждали этих слов. Вы всегда их ждёте, но не всегда понимаете. Приготовьтесь.

Вы до сих пор не можете понять, как я, полковник Некрасов, человек, который славится своей педантичностью и холодным рассудком, мог так долго водить вас за нос. Вы обыскивали каждый уголок, копали, перебирали бумаги, допрашивали свидетелей, а я в это время сидел за стенкой или проходил мимо вашего кабинета, будто бы желая всем доброго утра. Мои глаза, как вам казалось, излучали отстранённый холод, а на самом деле были полны странной, почти ощутимой увлечённости, которая, по идее, всем должна была быть очевидна. Должна была, но, к сожалению, этого никто не заметил.

Скажем простым языком, моя затворническая жизнь, о которой вы слышали буквально пару фраз, длилась целую вечность. Это была не обычная хандра, а настоящее помешательство на самом себе. Каждое утро смотрел на себя в зеркало и наблюдал за каждым движением лица и за тем, как предательски расширяются зрачки, когда думал о том, что творится за стеной. Моё нормальное лицо, которое я носил годами, дало трещину. И вот тут появился Серов. Да, тот самый. Вы удивитесь, но я рассказал ему всё как есть. Не от слабости, Ершов, ни в коем случае. Просто так надо было. А Серов – он не просто интересуется психологией обывателя, он настоящий эксперт в этой области. Его наблюдения, его умение анализировать без всякой морали, оказались как нельзя кстати. Помню, как позвонил ему, когда мой проект был почти завершён. Всё выложил как на духу: про мальчиков, про Катьку, про свою цель. Он молча слушал, не перебивал. Спрашивал не про мораль или закон, а про детали: Сколько она уже не ест? Как у неё взгляд меняется? А сам ты как себя чувствуешь? Именно Серов подсказал мне, как не спалиться. Он сказал, что скрываться – это не значит ничего не показывать, а уметь правильно играть свою роль.

– Полковник, – сказал он, – вы слишком зажаты.

Спина прямая как палка, глаза не моргают. Люди всегда ищут подвох, не в том, что ничего не происходит, а в том, что что-то не так. Как раньше прикрывался работой, но теперь это бы меня выдало с потрохами. Расслабьтесь немного, – советовал он. – Хоть раз улыбнитесь, даже если совсем не хочется. Пусть рука на столе лежит как-то по-свободнее. А взгляд пусть мечется по сторонам, а не сверлит, будто у голодного волка. И самое главное – зрачки. Их нужно контролировать. Смотрите на что-то мелкое, когда понимаете, что сейчас взорвётесь. Это был настоящий мастер-класс, Ершов. Я тренировался перед зеркалом, как актёр перед премьерой, пытался снова стать нормальным. Когда вернулся на работу после эпидемии, я мог спокойно смотреть вам в глаза, и никто ни о чём не догадывался. Походка стала чуть мягче, голос – спокойнее. Вы, Ершов, опытный следователь, всегда считали, что людей насквозь видите. Но вы видели только то, что снаружи. Вы бы никогда не обратили внимания, как человек держит руки во время разговора. А у меня они часто лежали на столе ладонями вниз, будто я со всеми честен и открыт. Или, когда стоял, чуть наклонял голову – вроде бы внимательно слушаю, а мне вообще всё равно. А зрачки – это вообще отдельная история. Думаете, я бы дал слабину? Сестра была моей марионеткой. Идеальной. Наивная, доверчивая, всегда готова помочь, ни о чём не подозревает. В 2000 году, когда люди ещё верили друг другу и сосед мог попросить соли без задней мысли, это работало безотказно. Сказки про временные трудности, про переезд – она верила всему без вопросов. Те мальчишки, которых вы искали и так и не смогли найти, были первыми. Пробный заход. Лиза, как дурочка, открывала им дверь моей квартиры, а потом уходила довольная, что сделала доброе дело. Никто их не похищал, Ершов. Они сами приходили, думали, что нужна помощь. Ну, а дальше начинался мой проект. Да, именно проект, а не просто ковыряние в грязной квартире, а настоящее исследование возможностей человеческого мозга. Я не собирался никого убивать или мучить ради забавы. Не псих, а созидатель. Хотел создать человека, которого ничто не сломает. Не бездушного робота, а совсем другой тип личности, с полностью переделанной психикой. Без прошлого: без плохих воспоминаний, глупых привязанностей, страхов, даже без понимания, что такое потерять. Я хотел, чтобы он сам решал, кто он, и с чьей помощью. Да, в моём лице, с одной чёткой целью. Вместо смешных эмоций у него будет только логика и польза. Страх – просто инстинкт, без всякой паники. Сочувствие – осознание последствий. Разные моральные дилеммы, которые мучают всех обычных людей, его не беспокоили бы, потому что у него будут мои ценности, которые никто не сможет изменить. Просто выживший – это скучно и неинтересно. Иначе зачем вообще жить в этом мире? А вот идеал, собранный заново, идеально подогнанный под каждую ситуацию – это уже интересно. Ведь он тогда станет моим творением. Я хотел лично узнать, насколько глубоко можно копаться в чужом мозге. Очистить, а потом собрать заново. Первые попытки – только начало. Я понял, как всё можно быстро сломать. Как быстро люди сдаются, если теряют смысл существования. Они натолкнули меня на мысль, как сделать наоборот – создать того, кто никогда не сдастся. Потому что ему больше нечего терять, кроме самой цели, которую я для него придумал.

В итоге ничего не вышло. Провал. Это слово висит в воздухе, как пуля над головой. И результаты это подтверждают. Это не просто неудача, это полный крах, падение с такой высоты, что просто страшно себе представить. Я старался, но мало ли, чего я там старался. И вот, когда все надежды испарились, когда даже в себя перестал верить, что-то во мне надломилось. Эту историю мог бы рассказать мой старый инструмент, если бы не его печальный конец. Послышался жуткий хруст, когда я в отчаянии разбил его о стол. На нем появилась огромная трещина, а струны лопнули с громким визгом. Это был акт вандализма, направленный против самого себя, отражение моего внутреннего падения. Я всегда знал, если человек ничего не может сделать, он начинает всё рушить вокруг. Потом я принялся всё искать. Искать свой ежедневник. В итоге – бесполезно. И тут меня будто током ударило. Забыл его на работе. Мелочь, но в моей нынешней ситуации – это катастрофа. Там все мои грехи записаны. И вот тут опасность пришла извне. Последний акт комедии – побег. Не в полицию, а в ванную. Заперся на ключ и ждал. Чего? Нового приступа тоски.

Ну, вот, собственно, и вся история, Ершов. Больше рассказывать нечего.

Глава 8

Следователь Ершов, выслушав рассказ полковника Некрасова, сидел в тишине, переваривая услышанное. Он не мог поверить в то, что только что услышал. Нечто темное, жуткое и, на первый взгляд, абсолютно безумное — но то, что он слышал, не оставляло места для сомнений. Некрасов оказался мастером манипуляций, и его эгоцентричный монолог не оставлял ему выбора, как лишь взглянуть на него с презрением.

— Ну да, конечно. Тебе бы не хватило, так сказать, «фантазии» для нормальной жизни. Прямо исследователь-психолог, со всеми этими экспериментами на детях. Зачем пытаться понять, сколько можно переломить в человеке? Ты что, полагаешь, что это вообще возможно, не убив того, кого ломать собираешься? А ещё, самое смешное, ты как-то уверенно заявляешь, что не маньяк. Серьёзно? По мне так у тебя диагноз прописан прямо в твоих словах.

Ершов хмыкнул, насмешливо покачав головой.

— Ты целый полковник, а у тебя проблемы не просто с психикой, а с элементарным пониманием того, что происходит вокруг! Ты вел себя как маленький ребенок, только со стороны выглядел как жестокий человек. Серьезно, полковник, ты ведь даже не осознаешь, на что ты способен. Мальчиков ты использовал как инструмент для своих извращенных экспериментов, а свою сестру Лизу ты как пешку в своей грязной игре. Тебе, наверное, совсем не стало стыдно, да?

Он встал, подошел к окну и взглянул на улицу, где падал снег.

— Ты рассказывал мне, как строил психику ребенка, разрушая ее, и как себе воображал, что создаешь «нового человека». Но знаешь, что я тебе скажу, Некрасов? Это не проект, это… безумие. Думал, что все так просто — сломать личность и собрать ее заново, да? А что ты создал на самом деле? Пару травмированных детей, которых сломал еще до того, как они успели понять, что происходит. И ты называешь это «созиданием»? Ты был бы прав, если бы понимал одно простое правило: человек не играется с психикой другого, а пытается защитить его. Но, однако, этого не понял. Ты думал, что если разрушаешь, то создаешь. Но, видишь ли, разрушение всегда возвращается. Твоя игра с человеческими жизнями привела тебя к краху. Ты ведь этого не заметил, правда? Всё это время считал себя умным, а в итоге стал просто палачом собственной души.

Ершов подошел к столу, сделал паузу и добавил:

— В следующий раз, когда тебе захочется «проектировать» чьи-то жизни, задумайся о том, что оставишь за собой. Я вот, например, не собираюсь жить в мире, где люди с таким же презрением относятся к другим. Твое преступление не в том, что ты «проектировал» людей, а в том, что не видел в них людей.

Он резко повернулся и направился к двери, не произнося больше ни слова.

Назначили судебное разбирательство на следующий день. Ранним утром, ровно в 9 утра, строгое здание городского суда уже было готово к приему участников процесса. Пасмурное небо за окнами лишь подчеркивало официальную и несколько угрюмую атмосферу. У входа дежурили сотрудники службы судебных приставов, внимательно осматривая каждого входящего. Вскоре к служебному входу подъехал спецтранспорт. Из него, в сопровождении конвойных, вышли подсудимые: бывший полковник Некрасов, его старшая сестра Елизавета Петровна и бывший лейтенант Серов. Все трое были одеты в обычную гражданскую одежду, аккуратную, но без каких-либо излишеств. Их лица не выражали ни паники, ни покорности, лишь сосредоточенность и некоторую усталость. Они молча прошли через контрольный пункт, подчиняясь указаниям конвоя, и были препровождены в специально отведенное для подсудимых помещение, а затем в зал судебных заседаний № 3.

Зал был стандартным: приподнятое судейское место с гербом на стене, чуть ниже — стол секретаря. Справа от судьи располагался стол государственного обвинителя, слева — места для защитников, которые в данном случае оставались пустыми. Для подсудимых была предусмотрена скамья, отгороженная невысоким барьером. Несколько рядов скамей для публики пустовали — процесс был закрытым для широкого освещения.

Когда все заняли свои места, секретарь судебного заседания, молодая женщина в строгом костюме, поднялась и объявила: — Прошу всех встать! Суд идет!

В зал вошел председательствующий судья — мужчина средних лет в черной мантии. Он спокойно и размеренно прошел к своему месту, занял его, и секретарь объявила:

— Прошу садиться.

Прокурор поставил перед судом перечень инкриминируемых деяний: незаконное лишение свободы несовершеннолетних, причинение тяжкого вреда здоровью, взяточничество и умышленное убийство двух несовершеннолетних. Государственное обвинение опиралось на материалы следствия: протоколы выемки, медицинские и судебно‑медицинские экспертизы, результаты криминалистических исследований, показания потерпевших и свидетелей, записи телефонных переговоров и протоколы допросов. Экспертизы установили причины смерти двух детей и наличие следов длительного воздействия на психику и здоровье пострадавших.

Свидетельские показания давали родители, соседи, сотрудники медицинских учреждений и социальные работники. Показания Лизы и Серова в ходе следствия содержали противоречия; протоколы допросов отражали попытки пояснить причастность и степень вовлечённости каждого из обвиняемых. Психологи подтверждали наличие у оставшихся в живых детей тяжёлых психологических травм и рекомендовали комплексную реабилитацию.

Суд проверил доказательственную базу, заслушал экспертов и свидетелей, изучил криминалистические материалы. По результатам рассмотрения суд признал, что собранные доказательства подтверждают предъявленные обвинения в полном объёме.

Приговор был оглашён в тот же день. Суд признал Некрасова виновным по всем основным пунктам обвинения, в том числе в умышленном убийстве двух несовершеннолетних, и назначил наказание в виде длительного лишения свободы с отбыванием в учреждении строгого режима. Серов признан соучастником, ему назначено реальное лишение свободы со сроком, меньшим, чем у организатора, с отбыванием в исправительном учреждении общего режима. Елизавета Петровна признана виновной в соучастии в незаконном лишении свободы и причинении вреда здоровью несовершеннолетних; суд назначил ей меру наказания в виде лишения свободы с учётом смягчающих обстоятельств и возможностью отбывания в учреждении общего режима. Суд также обязал ответчиков возместить расходы на медицинскую и психологическую реабилитацию пострадавшим и передать материалы в компетентные органы для решения вопросов социальной поддержки семей.

После оглашения приговора материалы дела направили в органы исполнения наказаний. Пострадавшие были переданы под надзор социальных служб и начали получать комплексную реабилитационную помощь. В органах, работавших по делу, начались служебные проверки по факту нарушения процедур и возможных упущений. Решение суда подлежит обжалованию в установленном законом порядке; суд дал срок на подачу апелляций.

Ершов присутствовал на оглашении приговора. Его реакция оставалась сдержанной и точной: он зафиксировал, что правовое решение принято, и на контроле следствия остаются вопросы по реабилитации пострадавших и дополнительным проверкам причастности третьих лиц. Дальнейшие исполнительные и социальные меры были переданы в соответствующие инстанции.

— Ну вот, процессуальный фарс завершен. Суд, демонстрируя минимальную адекватность, вынес решение. Хотя, признаться, я ожидал большего логического апломба от этого юридического паноптикума. Некрасов, центральный элемент этой деструктивной схемы, получил свое — вполне предсказуемо. Долгое заключение в строгом режиме — это, безусловно, перманентная изоляция для индивида с ярко выраженной девиантностью. Он, конечно, титан в своем роде, но и для титанов есть свои пределы экзистенции в нашем обществе.

Ершов скривился, словно проглотил что-то горькое.

— А вот Серов, этот субъект, типичный эпигон, которому не хватило ни ума, ни проницательности, чтобы не вляпаться по уши. Отбывать ему в общем режиме — самое то для среднестатистического интеллектуального ничтожества. Он всего лишь катализатор чужих преступлений, без собственной самодостаточной воли. А Елизавета Петровна... о, Елизавета Петровна! Она оказывается сводная сестра Некрасова, поэтому фамилии разные. Ежова. Эта особь продемонстрировала недюжинную способность к ментальной атрофии, раз не смогла оценить всю гравитацию содеянного. Смягчающие обстоятельства для соучастницы, которая способствовала перманентной травматизации детей? Вероятно, суд учел её критическую неспособность к стратегическому мышлению. Детский сад, ей-богу, а не уголовное дело!

Ершов сосредоточился на папке с документами.

— Служебные проверки... Это же обычная имитация бурной деятельности. Показуха для плебса. Найдут какого-нибудь маргинала, которому можно вменить несоблюдение должностных инструкций, и дело с концом. Никакой системной ревизии, только точечные репрессии для сохранения видимости благополучия. Апелляции? Будут, разумеется. Каждый индивидуум с завышенной самооценкой считает себя жертвой системной ошибки. Пусть тратят время на бесплодное оспаривание неоспоримого. Это их конституционное право на самообман. Ну, а мне что? Мне свое. Вот еще одно «дело» благополучно закрыто, можно сказать, положено в карман. Не то чтобы совсем без усилий, конечно. Пришлось поднапрячься, чтобы весь этот спектакль выглядел... убедительно. Но, как видите, я добился своего. А это, поверьте, дорогого стоит. Для меня, по крайней мере.

Личный дневник

Запись от 15 ноября 2000 года

Сегодня, глядя на Катю, я видел не просто девочку, а собственное отражение. Иронично, но именно ее невинность подтолкнула меня к переосмыслению своего начала. Сколько ей там? Шесть? Семь? Моей матери было сорок, когда я появился на свет. Сорок лет безнадежной борьбы, сорок лет обманутых ожиданий, растоптанных моим отцом, который просто ушел к другой. Он оставил ее без средств, с одним ребенком и перспективой второго. Я был последней надеждой? Нет. Я был ошибкой. Неудачей, которую пришлось нести. Не запланированной частью ее жизни, а кривой нотой в уже искалеченной партитуре.

Я помню этот запах. Стойкий, едкий запах фабричного дыма, въевшийся в каждую нить ее одежды, в волосы, в кожу. И запах йода — от неизбежных, вечных порезов и ссадин на руках, полученных на конвейере. Она пропадала на кухне, потом на заводе, изнуряя себя до изнеможения. Вечерами, под единственной тусклой лампочкой, чертила свои планы на будущее. Не для нас, не для меня. Исключительно для себя. Это была ее отчаянная, звериная воля к выживанию, а для меня — доказательство моей полной ненужности. Я был фоном борьбы своей матери. Был лишь помехой, которую она вынуждена была тащить за собой. Мое существование не входило в ее планы.

Такое детство не знало сказок на ночь. Была тишина. Не было игр во дворе с другими детьми. Было наблюдение. Я видел их смех, их объятия с матерями. Моя мать не была нежной. Она не могла позволить себе эту роскошь, или, что вернее, не хотела. Ее единственной целью было выжить и, возможно, выбраться из этой нищеты. Мое существование было второстепенным. Я рано усвоил: эмоции — это слабость. Но как долго человек сможет не проявлять их или, что еще хуже для меня поддаваться? Непозволительная роскошь, которую наша семья не могла себе позволить. Я не получил заботу, и потому не научился ее принимать. Мне не дали ничего, кроме факта моего рождения и осознания того, что я обуза.

Они сделали меня таким. Хладнокровным. Расчетливым. Тем, кто видит в людях только их функцию или их слабости. Потому что именно так смотрели на меня. Ее имя — Катя. Она еще не знает, что такое пустота, но я ее знаю. Эта вещь сформировала меня, легла в основу моей личности.

Запись от 18 ноября 2000 года.

Школа... это было для меня как отлаженный механизм. Единственное место, где я хоть что-то контролировал. Там все было понятно: вот правила, вот что будет, если их нарушишь. И оценки! Все просто: выучил, рассказал, как надо – получил свою пятерку. И это была не прихоть учителя, а реальный результат. Дома же – полный бардак. Вечные придирки, не пойми из-за чего, даже в самых обычных вещах никакой логики. Там все время как на иголках, никогда не знаешь, что будет дальше.

Назвали это синдромом отличника. Психолог школьный, из поликлиники, так сказал. В те годы, наверное, считали это чем-то ненормальным, надо лечить. Он думал, что у меня болезнь, а я думал – это выход. Мой инструмент. Единственный способ не свихнуться. Это была моя броня. Если я лучший, ко мне не прикопаешься. Нельзя сказать, что я чего-то не умею, выкинуть меня как сломанную вещь. Нельзя во мне разочароваться, потому что не давал надежды никому. Я должен был быть идеальным, чтобы не повторить судьбу матери. С ее вечными проблемами, и тем, как она ко мне относилась – то ли ей все равно, то ли я ей противен.

Друзья? А зачем они мне? Одноклассники думают только о вещах, музыке западной... Мне это все казалось таким мелким. Все эти собрания, пионерские сборы – показуха одна, надо участвовать, но толку ноль. Я лучше книжку почитаю. Там все понятно. Особенно детективы любил. Логика, все по полочкам. А люди... это как куча переменных, которые не угадаешь. Не знаешь, чего от них ждать, опасные и всегда готовы сделать больно. Я не мог себе позволить быть таким же. Чувства мне не нужны, нужен контроль. И я его получу.

Запись от 20 ноября 2000 года.

Стоило сегодня увидеть Лизу и её странное общение с ребёнком, как меня откинуло в прошлое. Лет мне было тридцать. Успех за спиной, карьера в гору, все хвалят, но внутри — пустота. Как в детстве. Без эмоций, без привязанностей. Я был как хорошо отлаженная машина, которую все уважают, но смысла в ней нет. Может, и не было никогда. Делал всё правильно, решения принимал логичные. Достиг всего, чего от меня ждали, а радости — ноль. И зачем всё это? Это даже не кризис.

И тут вдруг появляется Лиза. Не просто так, а как гром среди ясного неба — моя сводная сестра. Она вообще не вписывалась в мои планы, а наоборот, рушила их к чертям, грозя вытащить наружу мой тщательно скрываемый провал и все тайны. Поначалу я её вообще не понимал. Списал бы её взгляд, прямой и оценивающий, на юношеский максимализм, на отсутствие опыта, если бы не знал, что ей сорок. Сорок лет, представляете? И не скажешь — ни намёка на усталость, ни попыток выглядеть моложе. Просто... крепкая такая. Спокойная. В простенькой, но чистой форме уборщицы, которая идеально вписалась в наш офис, стала его частью, но осталась чужой для всех, кроме меня. И ещё что-то такое ехидное в ней было, даже торжествующее, что меня передёргивало. Как будто видела все мои попытки казаться безразличным, мою стену, за которой я прятал наше родство. А то, что она теперь у нас работала уборщицей, было как мина замедленного действия под моей задницей. Меньше всего я хотел, чтобы кто-то про это узнал.

И эта её привычка... ставить перед фактом. Помню, как она притащила мне гитару и сказала: «Тебе нужно что-то, что будет звучать, Миша».

Я тогда подумал, что это пустая трата времени. Но потом... первое прикосновение к струнам. Коряво. Фальшиво. Больно пальцам. Мозоли. И вот я уже играю ноты. Это был процесс, который не нужно было обдумывать. Он заполнил ту пустоту внутри, которую не могли заполнить ни логика, ни цифры, ни похвалы. Это был мой провал в системе. И этот же провал, в конце концов, стал моей ахиллесовой пятой. Моим концом.

Запись от 23 ноября 2000 года.

В общем, всё идёт как я и думал. Катя вроде бы перестроилась: больше не плачет, просто молча наблюдает за всем. Видно, что она вымотана и морально, и физически. Детский ужас ушёл, теперь смотрит как-то отстранённо, просто фиксирует всё вокруг. Как будто перенимает состояние мальчиков, становится их эхом, отражает то, как они ломаются.

А то, что Ершов считает меня бесчувственным, — это просто я строго следую плану. Никаких эмоций, только дисциплина. И моя «изоляция» нужна, чтобы ничего не повлияло на чистоту эксперимента.

Я не садист, просто хочу создать новый тип человека — того, кто сможет жить без всяких там социальных связей и эмоций, кого ничем не проймёшь. Для этого я разбираю и собираю сознание заново, как хирург.

Мальчики оказались неплохой тренировкой. Оказалось, что психику людей можно легко сломать, разрушить привычки, подавить волю и изменить реакцию на боль и страх. То, что они отказались от себя прежних, доказывает, что метод работает. Теперь Катя — следующий шаг. Она тут не просто объект, а ещё и помогает процессу идти быстрее. Через неё я буду изучать, как всё работает, чтобы улучшить свои методы. Серову такое и не снилось. Всё идёт к тому, что получится создать нового человека, сильного и свободного от слабостей. И пути назад уже нет.

Запись от 26 ноября 2000 года.

Звонок Серову… До сих пор помню — аж озноб пробирает. Никогда никого ни о чем не просил. Никогда! Считал это ниже себя, это вообще не вписывалось в мои принципы. Но тут… рука сама потянулась к телефону. Хоть и противно было до жути, но инстинкт самосохранения взял верх.

Ты был рядом с ним, Ершов. Вот же гадство! Слышал, как ты там что-то бурчал на фоне. Пришлось опять выкручиваться, как обычно. Только сейчас дело было не в победе, а в том, чтобы хоть что-то спасти. Даже не знаю, что именно.

Голос у меня, как всегда, был спокойный, но внутри все тряслось. Казалось, вот-вот потеряю контроль. Мерзко до ужаса! Просил помощи. У Серова. У человека без принципов, но который понимает людей, как никто другой. Он сразу все понял. Ему не надо ничего объяснять. Дай только факты, голые цифры — к этому все привыкли, кто со мной работал.

И он приехал. Я видел его выражение лица, когда он посмотрел на нее. Катя… Или то, что от нее осталось. Он ничего не сказал, просто смотрел.

Девочка сидит в спальне, все в той же позе. В глазах… ничего нет. Не плачет, не смотрит. Просто смотрит в пустоту. Одни пустые глазницы, бездонные колодцы с болью, которую я ей причинил. Моя идея сработала слишком хорошо.

Серов наклонился. Что он там увидел? Подтверждение, что я полный идиот? Или что-то новое, интересное для него? Не знаю. Впервые не понимаю, что у Серова в голове. И от этого мне страшно.

Запись от 1 декабря 2000 года.

Двое мальчиков умерли от голода. Лиза долго не появлялась дома. Это всё сломало мою систему. То, что я называл «экспериментом», перестало быть данными. Это стало катастрофой, и я понял это сразу и ясно.

Я признаю: моя методика привела к их гибели. Никто и ничто не перекроет эту вину. Я действовал и допустил необратимое. Потеря контроля вновь вызвала внутренний разлом. То, что раньше работало как механизм саморегуляции, перестало работать. Я потерял способность управлять собой и ситуацией. В тот момент у меня не осталось ресурсов ни для анализа, ни для беспристрастной оценки. Была только пустота и паника. Я сломал и гитару. Инструмент перестал быть моим убежищем. Он стал напоминанием о моих ошибках и о том, что я допустил.

Зачем я это пишу? Пытаюсь понять собственные мотивы. Пытаюсь ещё раз пройти по шагам, чтобы увидеть, где именно произошёл сдвиг от анализа к жестокости. Но никакой разбор не отменит факта смерти детей. Любая логика превращается в оправдание, если её цель — скрыть правду.

Я не маньяк в том смысле, как это принято понимать. Я человек, который принёс вред, рассчитывая на рационализацию. Писать это тяжело. Я прекращаю.