Тенистые поля

Глава 1. Альпийский Блюз для Мертвеца

Снег шёл уже третий день. Не яростная русская метель, что заметёт по самые крыши и заставит мужиков откапываться, матеря зиму и начальство одинаково громко, а тихий, вежливый, почти извиняющийся швейцарский снежок. Он падал медленно, неохотно, словно нехотя припудривая черепичные крыши сонного городка, зажатого меж двух озёр и острозубых, словно драконьи клыки, альпийских пиков. Городок мог зваться Тун, Интерлакен или Цюрих – я не удосужился запомнить. Имена менялись, декорации становились то открыточно-пасторальными, то удушливо-гранитными, а суть оставалась прежней: я ждал. Ждал, когда Центр решит, что делать с Максимом Волковым, человеком, который видел слишком много – от оживших голливудских идолов и лавкрафтовской гнили в Инсмуте до адептов Хаоса и разумных мечей в норвежских фьордах.

После Швеции, после Гейнора и безумного альбиноса Зенита, после ледяного дыхания чего-то запредельного, чему не было места в мире станков, пятилеток и даже в мире пушек и бомб, – хотелось тишины. Не этой, альпийской, напичканной тревогой и запахом чужой, равнодушной войны за перевалом, а той, настоящей. Дома. Где её тоже не было. Я сидел в холле небольшого, но респектабельного отеля «Бельвю». Мой нынешний паспорт принадлежал Ларсу Гундерсону, неприметному шведскому коммерсанту, якобы приехавшему сюда поправить расшатанное северной зимой здоровье. Легенда была тонкой, как первый лёд на Неве, но для короткого пребывания в этой тихой заводи годилась.

Я лениво помешивал ложечкой в чашке с чем-то горячим, что местные называли кофе и что по степени отвратительности могло поспорить даже с нью-йоркской бурдой. Чертовски отвратительный кофе. Эта мысль стала уже чем-то вроде якоря, цепляющего меня за реальность, за легенду Джека Стоуна, которая всё больше срасталась с моей собственной кожей. Взгляд скользнул по заснеженной улице за окном, по редким прохожим, спешащим укрыться от промозглой сырости… И замер. Замер, наткнувшись на фигуру, которой здесь, в сердце нейтральной Швейцарии, не должно было быть от слова «совсем».

Невысокий, безукоризненно одетый мужчина лет сорока с небольшим, с умными, холодными глазами и лицом, которое могло принадлежать бухгалтеру или профессору математики, но никак не тому, кем он был на самом деле. Рядом с ним – два типа характерной нью-йоркской внешности: один – высокий, щеголеватый красавчик с хищной улыбкой и беспокойными глазами, другой – коренастый, мрачный, с приплюснутым носом и тяжёлыми кулаками. Они стряхивали снег с дорогих пальто у входа в мой отель. Лео Ротштейн. И его верные цепные псы – Бенни «Щёголь» Розентреттер и Луи «Кастет» Шапиро. Глава еврейской мафии Нью-Йорка собственной персоной. Здесь. Моё сердце пропустило удар. Такого поворота не предвидел бы и сам Лавкрафт в своих самых безумных кошмарах.

Ротштейн поднял голову, его взгляд встретился с моим через стекло. Секунда узнавания. Никакого удивления на его лице, только быстрая, цепкая оценка и мелькнувший в глубине глаз холодный расчёт. Он что-то коротко бросил своим спутникам и решительно толкнул дверь отеля. Колокольчик над дверью звякнул как-то особенно тревожно. Его шаги по ковру холла были бесшумны, но я чувствовал их приближение каждой клеткой. Он остановился у моего столика.

– Джек Стоун, – голос Ротштейна был тихим, почти вкрадчивым, но с той стальной ноткой, от которой у мелких сошек в Бруклине дрожали коленки. – Или мне следует называть вас… Ларс Гундерсон?

Он кивнул на мой паспорт, лежавший на краю стола. Чёрт. Явно навёл справки. Его люди, Бенни и Луи, застыли у входа, озирая холл.

– Какими судьбами в этих краях, мистер Стоун? Мир тесен, не правда ли?

– Отдыхаю, мистер Ротштейн, – мой голос прозвучал ровно, привычная маска Джека Стоуна легла на лицо. – Здоровье поправляю. Воздух здесь, говорят, целебный.

Я мысленно выругался. Гундерсон – коммерсант, а не частный детектив. Прокол. Или Ротштейн уже знал больше, чем показывал?

– Здоровье – это хорошо, – Ротштейн усмехнулся одними губами. – Особенно когда вокруг столько желающих его испортить.

Он сел на стул напротив без приглашения. Бенни и Луи подошли ближе, встав поодаль, но так, чтобы контролировать меня и зал.

– У меня тоже дело, мистер Стоун. Дело, для которого мне нужен человек вроде вас. Человек, который умеет решать проблемы. Нестандартно.

Я молчал, ожидая. Внутренний голос Максима Волкова уже бил тревогу. Связь с мафией – это прямой путь к провалу. Но Джек Стоун, циничный частник, мог бы заинтересоваться.

– Смотря какие проблемы, мистер Ротштейн. И какая цена вопроса.

Ротштейн наклонился ближе, его голос понизился до шёпота. Сталь в нём смешалась с плохо скрытой болью и яростью. – Моя семья. И не только мать, Стоун. Они давят на всю семью.

Он вздохнул, звук получился рваным, почти сдавленным.

– Моя мать... Старуха моя там, Джек. В Германии. Одна. Отец умер ещё до войны... А сестра моя, Рут, и её муж … не важно кто… они в Англии. Он не последний человек, занимает кое-какую должность… имеет доступ… понимаешь? Неважно где, важно – что доступ. И эти ублюдки… нацисты… они пронюхали. И нашли мою мать. Упрятали её туда, в этот проклятый лагерь. «Шаттенфельд». Говорят, где-то в Баварии. Они связались с Рут. Показали доказательства, что мать жива. Пока жива. И поставили условие.

Его кулаки сжались так, что костяшки побелели.

– Они не хотят денег, Стоун! Им насрать на мои миллионы! Им нужен муж Рут… вернее, его должность. Чтобы он работал на них. Сливал информацию. Стал их шпионом здесь, в Америке! А мать – заложница. Гарантия его лояльности Рейху. Если он откажется… мать… её просто уничтожат. Если узнают о его связях с нацистами… ему трибунал. Рут связалась со смой. Она в отчаянии. Дэвид… её муж согласился тянуть время, но это петля на шее у всей семьи.

Он посмотрел мне прямо в глаза. Холодный расчёт боролся с отчаянием.

– Я не могу обратиться к властям. Не могу выкупить её. Мои обычные методы здесь бессильны. Мне нужно вытащить мать. Любой ценой, Стоун. Вырвать её из их лап, чтобы у них не осталось рычага давления. Это единственный способ спасти и её, и сестру, и Дэвида от предательства или трибунала. Мне нужен лучший. Мне нужен тот, кто не боится запачкать руки и пройти туда, куда другие не сунутся. Мне нужен Джек Стоун. Я плачу миллион. Долларов. Наличными. Плюс любые расходы.

Миллион долларов. За освобождение пожилой еврейки из нацистского концлагеря. Советский разведчик, нанятый американским мафиози для рейда на объект в Третьем Рейхе. Ирония судьбы? Или очередная гримаса Хаоса, с которым я столкнулся в Швеции? Это было безумие. Чистое, дистиллированное безумие. Прямое нарушение всех мыслимых инструкций. Провал легенды был почти гарантирован. Но… вытащить женщину из пасти Рейха? Пусть даже по заказу гангстера? Мог ли я отказаться? Имел ли я право отказаться, пока Центр молчал, а мир вокруг сходил с ума? В памяти всплыло лицо моей собственной жены… Её редкие, украденные у войны улыбки во время наших тайных встреч… Мысль о том, что она тоже могла бы оказаться там… Это решило всё.

Я медленно кивнул. Маска Джека Стоуна вернулась на место, скрывая мысли Максима Волкова.

– Хорошо, Ротштейн. Я берусь. Но условия мои. Первое: полная информация по лагерю, что у вас есть. Второе: никакой самодеятельности с вашей стороны, пока я не скажу. Третье: ваши ребята, – я кивнул на Бенни и Луи, которые напряжённо следили за нашим разговором, – работают только по моим командам в этой операции. Их самовольство может стоить жизни вашей матери. И четвёртое: оплата – половина сейчас, половина – когда ваша мать будет в безопасности за пределами Рейха.

Ротштейн секунду смотрел на меня, его холодные глаза словно взвешивали каждое моё слово. Затем его губы снова скривились в подобии улыбки. Он протянул руку через столик.

– Идёт, Стоун. Добро пожаловать в дело.

Его рукопожатие было крепким, как стальной капкан. Невозможный союз был заключён под тихий шёпот падающего снега и равнодушным взглядом Альп. Я заказал ещё один кофе. Он точно будет чертовски отвратительным. Но теперь это уже не имело значения. Началась новая игра.

Глава 2. Карты, Тени и Гориллы в Альпах

Разговор в холле отеля был неизбежным злом, прелюдией. Для серьёзных дел требовалась иная обстановка. Ротштейн, похоже, думал так же. Он кивком подозвал своих «секретарей», и через пару минут мы уже поднимались в бесшумном лифте в его люкс на последнем этаже. Бенни «Щёголь» насвистывал какой-то бродвейский мотивчик, нервно поправляя безупречный узел галстука. Луи «Кастет», наоборот, молчал, как скала, его тяжёлый взгляд буравил мою спину. В их присутствии воздух становился гуще, словно в дешёвой забегаловке после драки. Люди Ротштейна. Порода, которую я хорошо изучил за годы в Штатах: смесь уличной наглости, звериной преданности боссу и готовности разбить череп за косой взгляд или неосторожное слово. И как я должен был с этими штурмовать нацистский концлагерь? Максим Волков во мне содрогнулся от этой мысли, но Джек Стоун лишь криво усмехнулся про себя. За миллион долларов можно и с гориллами поработать. Главное – держать их на коротком поводке.

Люкс Ротштейна был обставлен с показной роскошью, контрастирующей с военной аскезой Европы за окном. Дорогая мебель, толстые ковры, на столике – початая бутылка французского коньяка и серебряное ведёрко со льдом. Цивилизация, мать её. Или её вульгарная имитация для тех, у кого слишком много денег и слишком мало вкуса.

– Итак, Стоун, – Ротштейн жестом указал мне на глубокое кожаное кресло, а сам сел напротив, сложив руки на коленях. Бенни и Луи остались стоять у двери, как два гранитных истукана. – Половина – сейчас.

Бенни достал из внутреннего кармана пиджака пухлый конверт и с лёгким поклоном положил его на стол передо мной. Я не стал пересчитывать. Во-первых, не в моих правилах светить интересом к деньгам. Во-вторых, Ротштейн был не из тех, кто обманывает в таких вещах – по крайней мере, пока ты ему нужен. Кинуть он мог позже, когда дело сделано. Это был его стиль. Я просто кивнул и убрал конверт в карман плаща.

– Теперь информация, – сказал я, глядя прямо в холодные глаза гангстера. – Всё, что у вас есть на «Шаттенфельд». Местоположение, примерный план, численность и состав охраны, режим, любые сведения о внутренних порядках. Слухи, донесения, обрывки писем – всё годится для начала.

Ротштейн поморщился, словно от зубной боли.

– Информации… кот наплакал, Стоун. Если бы было иначе, я бы, возможно, и не искал вас. Это чёртова дыра. – Он взял со стола тонкую папку. – Вот. Всё, что удалось нарыть моим людям в Европе. Говорят, лагерь разбили недавно, в прошлом году, где-то в предгорьях Баварии, к юго-востоку от Мюнхена. Какая-то старая каменоломня или что-то вроде того. Место глухое.

Он раскрыл папку. Там было несколько листков с машинописным текстом на немецком и английском – явно переводы каких-то донесений или показаний беженцев, прошедших через швейцарскую границу. Несколько нечётких фотографий издалека, на которых можно было различить лишь колючую проволоку и какие-то бараки на фоне лесистого склона. И грубый, от руки нарисованный план, больше похожий на детские каракули.

– Охрана, как я говорил. Немцы, конечно, эсэсовцы. Но много вспомогательных – эти… хиви. Украинцы, латыши, эстонцы… Говорят, звери. Хуже немцев. Любят показать свою власть. – Ротштейн постучал пальцем по плану. – Вроде бы два периметра проволоки, вышки по углам. Главный вход здесь. Внутри – бараки для заключённых, администрация, карцер… Ходят слухи про подземные штольни от старой каменоломни, где держат «особых» или заставляют работать. Может, она там…

Он осёкся.

Я внимательно изучал бумаги. Информация была скудной, обрывочной, часто противоречивой. Обычный «туман войны», щедро сдобренный паникой и слухами. Доверять этому можно было лишь с большой осторожностью. План – не более чем предположение. Фотографии бесполезны. Сведения об охране… могли быть правдой. Использование коллаборационистов в охране лагерей было обычной практикой немцев. И то, что они часто отличались особой жестокостью, – тоже. Пытались выслужиться перед новыми хозяевами. Или просто давали выход накопившейся злобе.

– Этого мало, Ротштейн, – сказал я, отодвигая папку. – Это направление для поиска, не более. Нужна точная карта местности. Нужны свежие данные по охране – расписание смены караулов, маршруты патрулей, расположение постов, вооружение. Нужен план самого лагеря, реальный, а не этот рисунок. Нужно знать, где именно держат вашу мать. В общем бараке? В штольне? В лазарете?

Ротштейн развёл руками.

– Я же сказал, Стоун. Если бы у меня всё это было… Мои люди могут достать оружие, транспорт, фальшивые документы. Могут заткнуть рот кому надо или сломать ноги. Бенни – мастер по замкам и сейфам. Луи… ну, Луи хорош в убеждении. Но мы не разведчики. Достать такую информацию из сердца Рейха… Это ваша работа. За неё я и плачу.

Я кивнул. Он был прав. Гангстеры могли обеспечить силовое прикрытие, логистику на определённом уровне, но не квалифицированную разведку. Это придётся делать самому. Максим Волков встрепенулся. Задача обретала знакомые черты: сбор данных, рекогносцировка, планирование операции. Только вот поддержки Центра не было. Ни ресурсов, ни связи, ни страховки. Я был один. Ну, если не считать двух гангстеров за спиной и их босса напротив, который смотрел на меня с напряжённым ожиданием.

– Хорошо, – сказал я. – Значит, первый этап – рекогносцировка. Мне нужно подобраться к лагерю как можно ближе. Осмотреть местность, изучить подступы, понаблюдать за охраной. Для этого мне понадобятся документы. Надёжные. Немецкие. И транспорт. Машина, которую не жалко будет бросить. И кое-какое снаряжение. Бинокль, фотоаппарат с хорошей оптикой, возможно, что-то для ночной работы. Сможете организовать? Быстро и тихо.

Бенни шагнул вперёд.

– Документы сделаем, мистер Стоун. Любые. Будут как настоящие, комар носа не подточит. Машину найдём. Снаряжение тоже. Швейцария – страна чудес, если знать, где искать. Дайте пару дней.

– У вас один день, Бенни, – отрезал я. – Время не ждёт. И машина нужна неприметная, не какой-нибудь кадиллак. Фольксваген какой-нибудь или «Опель». Что касается вас, Луи…

Я повернулся к громиле.

– …пока сидите тихо. Вместе с боссом. Никаких контактов, никаких прогулок по городу. Вы здесь слишком заметны. Будете нужны – я скажу.

Луи недовольно засопел, но Ротштейн опередил его ответ:

– Как скажете, Стоун. Мы будем ждать здесь. Но не затягивайте. Каждый день там… – он снова осёкся, но я понял. Каждый день там мог стать для его матери последним.

Я поднялся.

– Я свяжусь с вами завтра вечером. Будьте готовы.

Выходя из номера под тяжёлым взглядом Луи, я думал о предстоящем. Бавария. «Шаттенфельд». В логово зверя. Без поддержки, без связи, полагаясь лишь на себя, сомнительные документы от гангстеров и их же кровавые деньги в кармане. Достоевский, вероятно, одобрил бы такой сюжет. Вопрос был лишь в том, какой финал он бы для него написал. И совпадёт ли он с тем, который нужен мне. И Ротштейну. И той неизвестной мне пожилой женщине, застрявшей в Поле Теней из-за упрямства и любви к могиле мужа.

Глава 3. Предгорья Теней

Вечером следующего дня Бенни «Щёголь» появился на пороге моего номера. Он был один и протянул мне плотный бумажный пакет и автомобильный ключ.

– Всё как заказывали, мистер Стоун, – прошептал он, озираясь по коридору. – Документы, оптика, деньги на расходы. Машина внизу, серый «Опель Кадетт». Номера местные, баварские. Бумаги на машину тоже там.

Я проверил содержимое пакета. Немецкий паспорт (Kennkarte) и водительское удостоверение (Führerschein) на имя Ганса Мюллера, инспектора по качеству лесоматериалов из Мюнхена. Выглядели на удивление подлинными. Фото – моё, видимо, вчерашнее, сделанное незаметно. Плюс – толстая пачка рейхсмарок и бинокль «Цейсс» в кожаном футляре.

– Оружие? – мой вопрос был почти рефлекторным. Джек Стоун без пушки – нонсенс.

Бенни отрицательно качнул головой.

– Босс не советует. Слишком опасно сейчас в Рейхе со стволом без формы. Контроль. Если прижмёт – импровизируйте. Или найдёте что-то на месте. Луи тоже не поедет, останется с боссом здесь. Так что вы там один, мистер Стоун.

Я молча кивнул. Ожидаемо. Гангстеры были готовы платить и обеспечивать логистику на своей территории или в нейтральной зоне, но посылать своих людей на верную смерть в логово врага, да ещё и без чёткого плана и без силовой поддержки, Ротштейн не станет. Луи был ему нужен здесь, как гарантия безопасности и рычаг влияния. А Бенни… Бенни был полезен как организатор и мастер подделок, но вряд ли он годился для диверсионной работы на территории Рейха. Так что да, я буду один. Джек Стоун. Или, точнее, Максим Волков в шкуре Ганса Мюллера.

Мои мысли, однако, были далеко не только о задании Ротштейна. Да, я взял его деньги, я согласился на его условия. Легенда Джека Стоуна это позволяла, даже требовала. Но Максим Волков не мог просто так отправиться спасать одну женщину, пусть даже и мать человека, который платил миллион, игнорируя при этом сам факт существования лагеря – этой раковой опухоли на теле Европы. «Шаттенфельд». Поле Теней. Сколько их там, этих теней? Сотни? Тысячи? Обречённых, забытых, лишённых имён и будущего? Просто так пройти мимо я не мог. Не имел права.

Я спрятал документы и деньги. Бинокль повесил на шею под плащ.

– Хорошо, Бенни. Передай боссу, что я выезжаю немедленно. Связь – по моему возвращению. Пусть ждёт и не делает глупостей. Особенно Луи пусть держит на привязи.

Бенни понимающе кивнул, его скользкая улыбка на миг стала почти человеческой.

– Удачи, мистер Стоун. Она вам понадобится.

Он выскользнул из номера так же тихо, как и появился.

Через полчаса старенький «Опель», урча двигателем, уже катил по заснеженным дорогам прочь от благополучного швейцарского городка, унося меня на восток, в сторону границы, в сторону Баварии, в сторону «Шаттенфельда» – Поля Теней. Руки уверенно лежали на руле, но мысли были далеко. Там, впереди, меня ждала не просто опасная рекогносцировка. Там была чужая мать, которую нужно было спасти по контракту. И там были сотни, может, тысячи других – безымянных, брошенных, обречённых. Мог ли я просто выполнить условия сделки и уехать? Максим Волков внутри меня знал ответ. И этот ответ делал предстоящую поездку ещё мрачнее и опаснее. Я ехал не просто за информацией для гангстера. Я ехал в самое сердце тьмы, и что я там найду, и как смогу с этим жить потом – оставалось только гадать. Дорога петляла между заснеженных холмов, уводя всё дальше от мира людей в предгорья царства теней.

Глава 4. Тишина перед Бурей

Переход границы прошёл на удивление гладко, почти буднично. Люди Ротштейна знали своё дело. Пара хмурых типов в неприметной одежде встретили меня на лесной дороге недалеко от границы, проводили по заснеженной тропе, где пахло сырой землёй и хвоей, к другому автомобилю – точно такому же серому «Опелю», но уже с баварскими номерами. Короткий кивок, никаких лишних слов. Мои швейцарские провожатые растворились в предрассветных сумерках так же тихо, как и появились. Контрабандная тропа, отлаженная годами для переправки товаров, денег, а теперь, видимо, и людей. Мафия была интернациональна в своих методах.

Дороги Баварии встретили меня хмурым небом и промозглым ветром. Сельская местность выглядела мирно, почти идиллически, если не обращать внимания на редкие военные патрули на перекрёстках и лица местных жителей – усталые, настороженные, замкнутые. Война чувствовалась не в грохоте орудий, а в этой гнетущей тишине, в напряжённом ожидании, в том, как люди старались не встречаться взглядами. Ганс Мюллер, инспектор по качеству, был здесь чужаком, несмотря на безупречные документы и легенду. Каждый мой шаг, каждое слово могли быть под пристальным вниманием.

Я ехал не спеша, изображая деловитого служащего, иногда останавливаясь у лесопилок или в небольших деревеньках, задавая невинные вопросы о качестве древесины или дорогах. На самом деле я изучал карты, которые мне передал Бенни вместе с документами – детальные топографические карты района, предположительно окружавшего «Шаттенфельд». Место, указанное Ротштейном, находилось в глухом предгорном районе, в стороне от основных дорог. Леса, скалы, пара заброшенных деревушек – идеальное место, чтобы спрятать что-то… или кого-то.

Ближе к вечеру я нашёл неприметный гастхоф в маленьком городке километрах в тридцати от предполагаемого местоположения лагеря. Названия городков сливались в одно – какой-нибудь Оберкирхен или Нидерфельд. Главное – здесь была комната, скудный ужин из картошки и капусты, и возможность перевести дух перед завтрашней вылазкой. Хозяин гастхофа, пожилой баварец с обвисшими усами и подозрительными глазками, долго изучал мои документы, но в итоге выдал ключ. В такие времена любой постоялец с пачкой рейхсмарок был лучше, чем пустая комната.

Поднявшись к себе, я запер дверь и первым делом подошёл к окну. Вид на мощёную площадь, тусклый фонарь, безлюдно. Я разложил на столе карты. Информация Ротштейна указывала на район старых каменоломен у подножия горы с непроизносимым местным названием. На карте это место было отмечено как заброшенное. Никаких обозначений лагеря, разумеется, не было. Но рельеф местности давал пищу для размышлений. Несколько дорог вели в ту сторону, но все они заканчивались тупиками или терялись в лесу. Подступы были ограничены. Идеально для изоляции.

Я снова и снова перебирал в уме детали. Охрана – немцы и коллаборационисты. Это плохо. Последние часто отличались непредсказуемой жестокостью и рвением. Два периметра проволоки, вышки. Стандартно. Штольни? Это могло быть ключом. Или ловушкой. Где держат мать Ротштейна, Софью? Пожилая женщина… В общем бараке? Вряд ли она выдержит там долго. Лазарет? Или действительно, в какой-то отдельной зоне, возможно, в тех самых штольнях, если слухи верны?

И главный вопрос, который сверлил мозг Максима Волкова, пока Джек Стоун методично изучал карты: что я буду делать, когда найду её? Если найду. Просто схватить и бежать, бросив остальных? Внутренний голос, тот самый, что заставлял меня идти наперекор инструкциям в Берлине или Орегоне, когда на кону была не только моя жизнь, но и что-то большее, кричал: «Нет!» Я видел лица узников Бухенвальда на фотографиях в сводках Центра. Я знал, что там происходит. Даже если «Шаттенфельд» меньше и «не так известен», суть одна – это фабрика смерти и страданий.

Спасение матери Ротштейна – это была бы капля в море. Да, капля жизни, за которую стоило бороться. Но море… Море осталось бы таким же чёрным и бездонным. Нет, моя задача здесь шире. Узнать как можно больше. Запомнить, зарисовать, сфотографировать. Собрать данные, которые могли бы пригодиться Центру. Которые могли бы, когда-нибудь, помочь остановить этот ад. А если подвернётся возможность помочь кому-то ещё? Хотя бы одному? Максим Волков обязан был попытаться. Ганс Мюллер должен был это обеспечить. Джек Стоун – просто прикрыть. Чёртов клубок из трёх личностей в одной голове. Иногда мне казалось, что Достоевский писал своих героев с натуры… возможно, даже с кого-то вроде меня, заброшенного судьбой и Центром в самый эпицентр безумия двадцатого века.

Рано утром, ещё до рассвета, я покинул гастхоф. Старый «Опель» завёлся неохотно, чихая и кашляя на морозе, но всё же завёлся. Я направил его по самой глухой дороге, ведущей в сторону каменоломен. Снег здесь лежал нетронутым, лишь кое-где виднелись старые следы телеги или, возможно, грузовика. Ехать приходилось медленно, осторожно, чтобы не застрять и не привлекать лишнего внимания. Чем дальше я углублялся в лес, тем плотнее смыкались деревья, а горы нависали всё ближе, создавая ощущение западни.

Оставив машину в густом ельнике, тщательно замаскировав её ветками, я двинулся дальше пешком. Воздух был ледяным и неподвижным. Тишина стояла такая, что слышно было, как хрустит снег под моими сапогами и как гулко бьётся собственное сердце. Я достал бинокль и компас. Шёл осторожно, след в след, стараясь не оставлять лишних отметин, петляя между деревьями, используя естественные укрытия. Инстинкты разведчика, отточенные годами, работали автоматически.

Через пару часов я вышел на склон холма, с которого открывался вид на долину впереди. То, что я увидел, заставило меня замереть и медленно поднести к глазам бинокль. Там, внизу, у подножия скалистого обрыва, действительно раскинулся лагерь. «Шаттенфельд». Поле Теней оправдывало своё название. Даже под серым зимним небом это место излучало ауру безнадёжности и страдания.

Двойной ряд колючей проволоки, тускло поблёскивающей на свету. Сторожевые вышки по углам периметра, на каждой – фигурка часового с винтовкой и пулемётное гнездо. Главные ворота с массивной караулкой. Несколько длинных приземистых бараков, выстроенных в ровные ряды. Отдельно – здание администрации, чуть побольше и покрепче, с флагштоком, на котором безвольно повис флаг со свастикой. Чуть в стороне виднелся вход в скалу – тёмный зев, вероятно, та самая штольня старой каменоломни. Перед входом суетились какие-то фигурки – видимо, работающие узники под присмотром охранников.

Охраны было много. Гораздо больше, чем я ожидал для лагеря такого размера. Я насчитал около дюжины часовых только на видимых постах и патрулирующих вдоль периметра. Одежда была разной. Чёрная форма СС мелькала у администрации и ворот. Но большинство охранников вдоль проволоки и у штольни были одеты в серо-зелёную полевую форму или даже в подобие гражданской одежды с повязками на рукавах. Те самые коллаборационисты, о которых говорил Ротштейн. Их движения были резкими, позы – напряжёнными. Даже издалека чувствовалась их нервозность и жестокость. Время от времени до моих ушей доносились отрывки лающих команд на смеси немецкого, украинского и, кажется, какого-то прибалтийского языка.

Я методично сканировал лагерь биноклем, отмечая на клочке бумаги (позже сожгу) расположение ключевых объектов, посты охраны, возможные «слепые зоны». Дымок из трубы одного из бараков мог указывать на лазарет. Или на кухню. Или на помещение охраны. Вход в штольню выглядел особенно зловеще. Что там могло быть? Каторжные работы? Место для пыток? Или тайник для чего-то или кого-то важного? Софья Ротштейн… могла ли она быть там? Старая, больная женщина в ледяной штольне… Сердце сжалось от этой мысли.

Нужно было подобраться ближе. Осмотреть периметр с разных сторон, поискать слабые места. Возможно, ручей, уходящий под проволоку? Или участок леса, подходящий вплотную к ограде? Но приближаться было смертельно опасно. Местность вокруг лагеря была открытой, вырубленной. Любое движение могло быть замечено с вышек.

Я провёл на наблюдательном пункте несколько часов, пока не начало темнеть. Замёрз как собака, но сделал несколько важных наблюдений. Смена караулов происходила чётко по расписанию. Патрули ходили по определённым маршрутам. Реакция на любой шум или движение за периметром была мгновенной – часовые тут же вскидывали винтовки. Ночью, судя по прожекторам на вышках, освещение было сильным. Пробраться незамеченным будет чертовски трудно. Почти невозможно. Особенно одному.

Возвращаясь к машине уже в полной темноте, я чувствовал не только холод и усталость, но и тяжёлое предчувствие. «Шаттенфельд» был крепким орешком. Нахрапом его не взять. Нужен был хитроумный план. И, возможно, помощь изнутри. Но откуда её взять? А главное – даже если удастся вытащить мать Ротштейна, как быть с остальными? Мысли об этом не отпускали, ложась ледяным грузом на душу. Тишина в лесу перед бурей казалась оглушительной.

Глава 5. Разговор в Тишине и Тени

Обратная дорога до швейцарской границы и дальше, до сонного городка с отелем «Бельвю», показалась мне бесконечно длинной. Образы «Шаттенфельда» стояли перед глазами: колючая проволока, вышки, чёрные мундиры СС, серые шинели охранников-коллаборационистов, безликие фигурки узников у входа в зловещую штольню. Поле Теней. И я должен был не просто заглянуть в эту преисподнюю, но и вернуть оттуда душу. Одну душу. По контракту. Мысль об этом жгла хуже ледяного ветра Баварии.

В отеле меня ждали. Ротштейн, казалось, не спал всё это время. Он сидел в том же кресле в своём люксе, только бутылка коньяка на столике была уже почти пуста. Бенни «Щёголь» нервно мерил шагами комнату, а Луи «Кастет» неподвижно застыл у окна, глядя на падающий снег с таким видом, будто собирался выбить ему все стёкла одним ударом. Напряжение в комнате можно было резать ножом. Моё появление заставило всех троих замереть.

– Ну? – голос Ротштейна был хриплым от усталости и коньяка. В его глазах плескалась отчаянная надежда, смешанная со страхом услышать худшее. – Вы нашли его? Вы видели… её?

Я устало опустился в кресло напротив. Снял плащ, под которым обнаружился потёртый пиджак Ганса Мюллера. Из внутреннего кармана я достал сложенный вчетверо листок бумаги – тот самый, с моими заметками. Разгладил его на столе. Рисунок был грубым, схематичным, но для меня он был красноречивее любых слов.

– Лагерь я нашёл, Ротштейн. «Шаттенфельд». В той самой долине у старых каменоломен. – Я ткнул пальцем в свой набросок. – Вот примерная схема. Два периметра проволоки, вышки по углам, патрули, караулка у ворот, администрация. Вход в штольню здесь. Всё как в ваших обрывочных сведениях, только… хуже. Гораздо хуже.

Я коротко, без эмоций, изложил увиденное. Численность охраны – минимум полсотни штыков только на внешнем периметре, включая эсэсовцев и этих… добровольных помощников из Прибалтики и Украины, которые, судя по всему, отличаются особой жестокостью. Сильное освещение ночью. Открытая местность вокруг. Реакция на любое движение извне – мгновенная.

– Пробраться туда незамеченным, чтобы просто вытащить одного человека, – я посмотрел Ротштейну прямо в глаза, – это чистое самоубийство. Шансов почти ноль. Вас или убьют на подходе, или схватят. А если даже чудом удастся проникнуть внутрь… как найти её? В каком она бараке? Или в штольне? Или в карцере? Как вывести её через два кольца охраны, мимо патрулей и часовых на вышках? Она пожилая женщина, Ротштейн. Она не сможет бежать, драться, ползти по-пластунски под проволокой.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Бенни перестал ходить и замер с бледным лицом. Луи у окна медленно повернул голову, его глаза-буравчики впились в меня. Ротштейн сидел неподвижно, глядя на мою схему, его лицо превратилось в серую маску. Надежда в его глазах гасла, уступая место тупому отчаянию.

– Но… должен же быть способ! – выдавил он наконец. – Деньги… у меня есть деньги! Может, подкупить кого-то? Охранника? Начальника?

– Подкупить эсэсовца? – криво усмехнулся я под маской Джека Стоуна. – Или одного из этих латышей, которые мечтают выслужиться перед немцами? Сомневаюсь. Скорее всего, они возьмут ваши деньги и тут же сдадут вас гестапо. Или просто пристрелят и деньги заберут себе. Риск слишком велик. Любая ошибка – и ваша мать погибнет. И мы вместе с ней, если сунемся туда без подготовки.

Ротштейн уронил голову на руки. Я видел, как дрожат его плечи. Великий и ужасный Лео Ротштейн, державший в страхе половину Нью-Йорка, сейчас был просто сломленным человеком, бессильным спасти собственную мать. Картина была почти трогательной, если бы не реки крови, которые были на руках этого человека. Максим Волков во мне не испытывал к нему жалости, только глухую неприязнь к этому миру кривых зеркал, где гангстеры могли покупать жизни, а честные люди гнили в лагерях. Но дело было не в Ротштейне. Дело было в той женщине. И в тысячах других.

– Нужен другой подход, – сказал я тихо, но твёрдо. – Не штурм. Не подкуп в лоб. Нужна информация. Точная. Изнутри.

Ротштейн поднял голову.

– Изнутри? Как?

– Нужно знать точное местоположение вашей матери в лагере. Её состояние. Режим дня, если он там вообще есть. Распорядок охраны именно в той зоне, где она находится. Возможно, найти кого-то из персонала – врача, обслугу, может быть, даже кого-то из заключённых, кто может передать весточку или помочь в нужный момент. – Я намеренно расширял круг задач, выводя разговор за рамки спасения одной только Софьи Ротштейн. Максим Волков искал лазейку для своей истинной миссии.

Бенни оживился.

– Контакт? В концлагере? Мистер Стоун, это… это же невозможно!

– Трудно, Бенни, но не невозможно, – возразил я. – Вокруг лагеря есть жизнь. Деревни. Лесопилки. Возможно, кто-то из местных работает на лагерь по вольному найму? Или поставляет туда что-то? Может быть, есть подполье? Сопротивление? Или просто люди, готовые помочь за деньги или из ненависти к нацистам? Нужно искать. Осторожно. Через слухи, через третьи руки. Или…

Я сделал паузу, обдумывая рискованный вариант.

– …или внедрить кого-то внутрь под видом заключённого. Или завербовать кого-то из младшего персонала.

Ротштейн смотрел на меня с новым интересом. Отчаяние в его глазах сменилось знакомым хищным блеском расчёта.

– Вы думаете, это реально? Завербовать охранника? Украинца какого-нибудь?

– Рискованно. Но возможно. Они наёмники. Может, кого-то удастся соблазнить деньгами? Или шантажом? Нужно узнать о них больше. Кто они, откуда, есть ли у них слабости? – Я снова возвращался к необходимости сбора информации. – Этот лагерь – не просто тюрьма. Скорее всего, он выполняет какую-то функцию. Каменоломня? Принудительный труд? Может, там есть какое-то производство? Если узнать больше о его экономике, можно найти и уязвимые места.

– Хорошо, Стоун, – Ротштейн принял решение. – Действуйте. Ищите контакт. Ищите информацию. Деньги – не проблема. Связи… у меня есть кое-кто в Мюнхене, могут помочь с некоторыми вещами, если понадобится. Но действуйте быстро. Время… время уходит.

Я кивнул. Разговор был окончен. Я снова взял на себя инициативу, направив операцию в нужное мне русло. Русло сбора разведданных, которое, возможно, даст шанс не только матери Ротштейна, но и другим. Теперь предстояло самое сложное: найти эту ниточку, ведущую внутрь Поля Теней. Задача казалась невыполнимой. Но я должен был попытаться.

Глава 6. Нити в Паутине

Следующие несколько дней превратились в тягучую, серую рутину ожидания и осторожных поисков. Пока Ротштейн нервно курил сигару за сигарой в своём швейцарском люксе, а его верные гориллы отсиживались там же, я курсировал по баварским предгорьям под личиной всё того же Ганса Мюллера. «Опель» наматывал километры по заснеженным дорогам, а я – круги вокруг «Шаттенфельда», пытаясь нащупать хоть какую-то ниточку, ведущую внутрь.

Я не лез на рожон. Понимал, что любой неосторожный шаг может привести к провалу и гибели не только моей, но и той, кого я взялся спасти, да и надежд других узников. Поэтому действовал методом «мягкого проникновения»: слушал разговоры в гастхофах и пивных, наблюдал за людьми, заводил непринуждённые беседы с лесорубами, крестьянами, мелкими торговцами. Спрашивал о работе, о жизни, о войне… Старался уловить любой намёк, любое неосторожное слово, касающееся лагеря.

Люди были настороже. Слово «лагерь» произносили шёпотом или не произносили вовсе, предпочитая уклончивые фразы вроде «там, за горой» или «у старой каменоломни». Чувствовался страх. Страх перед властями, перед соседями, перед неизвестностью. Но иногда, особенно после пары кружек пива, языки развязывались. Я узнал, что лагерь действительно снабжается некоторыми продуктами из ближайших деревень – в основном картошкой, капустой, иногда молоком. Поставки осуществлялись под строгим контролем, но сам факт контактов внешнего мира с лагерем уже был зацепкой.

Ещё я услышал глухие слухи о побегах. Редких, отчаянных, почти всегда заканчивающихся трагически – беглецов ловили и показательно казнили. Но сам факт того, что кто-то пытался, говорил о том, что система не была абсолютно непроницаемой. Возможно, кто-то из охраны был не так бдителен? Или кто-то из местных тайно помогал? Или это были просто легенды, рождённые отчаянием?

Пару раз я видел грузовики, выезжавшие из ворот «Шаттенфельда». Они были загружены камнем – видимо, добытым в той самой штольне. Куда они везли этот камень? На какую-то стройку? Или это было лишь прикрытие для чего-то другого? На одном из грузовиков я заметил водителя – немолодого мужчину в гражданской одежде, с усталым, измождённым лицом. Вольнонаёмный? Или заключённый, допущенный до такой работы? Нужно было узнать больше.

Максим Волков внутри меня методично собирал эти крупицы информации, складывая их в мозаику. Джек Стоун задавал нужные вопросы, улыбался нужным людям, пил пиво в прокуренных забегаловках. Ганс Мюллер аккуратно вёл путевые заметки о качестве древесины, чтобы легенда не трещала по швам. Три человека в одном теле, ведущие опасную игру в самом сердце вражеской территории. А где-то там, в Поле Теней, ждала Софья Ротштейн. И тысячи других. Часы тикали неумолимо.

Прорыв случился неожиданно, как это часто бывает в нашем деле. В одном из трактиров небольшого городка я разговорился со стариком-лесничим, который после третьей кружки разоткровенничался о недавнем происшествии. Несколько дней назад в его обходе, недалеко от запретной зоны вокруг лагеря, он нашёл труп. Молодой парень, латыш, судя по всему. В форме охранника «Шаттенфельда». Но убит не пулей. Заколот чем-то острым, вроде заточки. И карманы вывернуты.

Местная полиция и гестапо приезжали, всё обнюхали, но тело быстро убрали, дело замяли. Официальная версия – несчастный случай, напоролся на сук. Но старик качал головой: «Какой сук? Чистая работа, ножом. И чего он там один делал, в лесу? Не иначе как с кем-то встречался. Или бежал».

Эта история зацепила меня. Охранник-латыш, убитый заточкой, дело пытаются замять… Что он делал в лесу? С кем встречался? Или от кого бежал? Не был ли он тем самым «слабым звеном», которое я искал? И кто его убил? Другой охранник? Или кто-то извне? Или… изнутри?

Я решил рискнуть. Используя связи Ротштейна в Мюнхене (пришлось задействовать Бенни как связного через границу – короткая, нервная поездка туда и обратно), я запустил «удочку». Через третьи руки, через подкупных чиновников и мелких уголовников, я попытался узнать имя убитого латыша и любые подробности его службы в «Шаттенфельде». Информация стоила денег, и немалых, но Ротштейн велел не экономить.

Через два дня ответ пришёл. Убитого звали Янис Круминьш. Молодой парень, завербованный в Латвии под обещания хорошей службы и пайка. В лагере служил недавно, характеризовался как «ненадёжный, склонный к пьянству и контактам с местным населением». За несколько дней до смерти его видели в городке, где он пытался продать какие-то вещи – возможно, украденные у заключённых. И самое интересное – у него была девушка. Местная. Дочка мельника с хутора неподалёку от лагеря.

Вот она. Ниточка. Хрупкая, опасная, но ниточка. Девушка убитого охранника-коллаборанта. Что она могла знать? Была ли она в курсе его дел? Видела ли она его перед смертью? И можно ли к ней подобраться, не вызвав подозрений? Это был мой следующий шаг. Опасный шаг на минном поле.

Глава 7. Разговор у Мельничного Жернова

Хутор мельника стоял на отшибе, у небольшой речки, что петляла между холмами и терялась в лесу, ведущем к «Шаттенфельду». Старая водяная мельница, казалось, дремала под снежной шапкой, её огромное колесо обледенело и застыло. Рядом – крепкий каменный дом, сараи, небольшой скотный двор. Идиллическая картинка сельской Баварии, если бы не гнетущая близость лагеря теней и недавняя смерть, витавшая над этим местом незримым облаком.

Я подъехал на своём «Опеле» не к самому дому, а оставил машину на дороге, метрах в трёхстах, и пошёл пешком, изображая заблудившегося путника или коммивояжёра. Легенду я придумал на ходу: ищу такой-то хутор, где якобы должны были заготовить для меня партию досок, но вот заблудился в этих проклятых дорогах. Примитивно, но для короткого контакта сойдёт. Главное – не вызывать подозрений и найти повод завязать разговор.

Из трубы дома шёл дымок. Во дворе лаяла собака – большой лохматый пёс на цепи, явно не дружелюбный. Когда я подошёл к калитке, на крыльцо вышел хозяин – сам мельник. Высокий, суровый мужчина лет пятидесяти, с обветренным лицом и недоверчивым взглядом из-под густых бровей. В руках он держал топор – не для угрозы, просто, видимо, колол дрова.

– Что угодно, герр? – голос его был таким же крепким и нелюбезным, как и он сам. Собака заходилась лаем.

Я снял шляпу, изображая вежливого городского жителя, попавшего в затруднительное положение. Изложил свою незамысловатую легенду про заблудившуюся машину и поиски нужного хутора. Мельник слушал молча, не выказывая ни сочувствия, ни желания помочь.

– Такого хутора здесь нет, – буркнул он. – И досок у нас никто не заказывал. Езжайте дальше, в городок, там спросите.

Он явно хотел от меня избавиться. Но я не мог уйти просто так. Мне нужна была его дочь.

– Понимаю, герр мельник, извините за беспокойство, – я постарался придать голосу сочувственные нотки. – Но, может быть, ваша дочь дома? Фройляйн Эльза? Я слышал в городе… ну, знаете, разные слухи ходят… про того охранника, Яниса… Мне просто по-человечески жаль девушку, если это правда. Такая беда…

Упоминание имени Яниса и явный намёк на слухи заставили мельника напрячься. Его глаза сузились. Он шагнул ко мне ближе, собака зарычала ещё громче.

– А вам какое дело до моей дочери и до того латыша? Вы кто такой будете? Полиция? Гестапо?

– Что вы, что вы! – Я поспешно поднял руки в примирительном жесте. – Просто… я сам не местный, инспектор Мюллер из Мюнхена, проверяю поставки леса. В трактире услышал разговор… Говорили, беда случилась с парнем фройляйн Эльзы. Чисто по-человечески спросил. Мало ли, может, помощь какая нужна? Времена нынче тяжёлые.

Я намеренно выглядел немного простодушным, любопытным, но не угрожающим. Расчёт был на то, что мельник скорее поверит в обывательское любопытство, чем заподозрит что-то серьёзное. К тому же упоминание Мюнхена и должности инспектора должно было придать мне веса.

Мельник смерил меня долгим, тяжёлым взглядом. Видимо, решал, что опаснее – прогнать потенциально влиятельного человека из Мюнхена или рискнуть и позволить ему поговорить с дочерью.

– Помощь ей не нужна, – проворчал он наконец, но топор опустил. – Сидит в своей комнате, воет целыми днями. Беда с этими девками… Я же говорил ей – не связывайся ты с этими… солдатами! Добром это не кончится. Не послушала…

– Отец! Не надо! – раздался с крыльца девичий голос. На пороге стояла девушка лет двадцати. Бледная, заплаканная, с тёмными кругами под глазами, но красивая какой-то хрупкой, надломленной красотой. Светлые волосы выбились из-под платка. Это была она. Эльза. – Не слушайте его, герр… Он зол на Яниса. А Янис… он не был плохим!

Она смотрела на меня с вызовом и страхом одновременно. Мельник только махнул рукой и отошёл в сторону, давая понять, что умывает руки.

– Фройляйн Эльза? – мягко спросил я. – Герр Мюллер. Я случайно узнал о вашем горе… Примите мои соболезнования. Я не хотел вас беспокоить, просто…

– Что вы хотите? – спросила она прямо, глядя мне в глаза. Во взгляде её читалась не только боль, но и какая-то затаённая решимость. – Если вы из полиции, то я уже всё сказала. Я ничего не знаю о том, что случилось. Он ушёл от меня вечером… весёлый… а утром его нашли. Всё.

– Я не из полиции, фройляйн, – сказал я так же тихо. – И я верю, что вы не знаете, что случилось. Но, может быть, вы знаете почему? Янис… он ничего вам не говорил? Не жаловался? Не боялся чего-нибудь? У него были враги? Долги? Может, он собирался… уехать?

Я задавал вопросы осторожно, наблюдая за её реакцией. Она колебалась. Недоверие боролось в ней с желанием выговориться, поделиться своим горем и, возможно, своими подозрениями.

– Враги… – она горько усмехнулась. – Да кто его там любил? Эти эсэсовцы смотрели на него как на грязь. Другие охранники, земляки его, – завидовали, что у него девушка местная есть. А он… он хотел уйти оттуда. Давно хотел. Говорил, что это не работа, а ад. Что он не может больше смотреть на то, что там творится…

Сердце у меня ёкнуло. Вот оно. Первое подтверждение того, что даже среди охранников были те, кто не выдерживал.

– Уйти? Куда? – спросил я как можно небрежнее.

Эльза посмотрела на отца, который хмуро наблюдал за нами издалека, потом снова на меня. Она понизила голос до шёпота.

– Он хотел бежать. Со мной. Говорил, что достал немного денег… продал кое-что… Хотел, чтобы мы уехали в Швейцарию. В тот вечер, когда… когда его убили… он должен был прийти ко мне с планом. Сказать, когда и как. Но он не пришёл. А утром… утром сказали, что его нашли в лесу.

Бежать. Собирал деньги. Пытался что-то продать. Был убит перед самым побегом. Картина начинала проясняться. Янис Круминьш не просто так оказался в лесу. Вероятно, его убили те, кто узнал о его планах. Или те, у кого он украл или пытался продать краденое. Возможно, другие охранники.

– Он говорил, что продал? Кому? – спросил я быстро.

– Не знаю… Какие-то вещи… заключённых, наверное. Он говорил, что это ужасно, но другого выхода нет, нужны деньги на побег. Может, кому-то из своих предложил? Или местным? Я не знаю! – Она снова заплакала, закрыв лицо руками.

Информация была скудной, но ценной. Янис не был простым коллаборантом. Он был человеком на грани, пытавшимся вырваться из системы, и поплатившимся за это жизнью. Его смерть не была случайной. И, возможно, она была связана не только с деньгами, но и с тем, что он знал.

– Спасибо, фройляйн Эльза, – сказал я мягко. – Вы мне очень помогли. Берегите себя.

Я не стал больше её расспрашивать, чтобы не спугнуть и не вызвать подозрений у её отца. Развернулся и пошёл к машине, чувствуя на спине два тяжёлых взгляда – мельника и его дочери.

Уезжая от хутора, я знал, что моя следующая цель – найти тех, с кем контактировал Янис перед смертью. Тех, кому он пытался продать краденое. Или тех, кто мог позавидовать ему или бояться его побега. Поиск сужался. Но и опасность возрастала. Я подбирался всё ближе к гнойнику под названием «Шаттенфельд». И чувствовал, что паутина вокруг меня начинает сгущаться.

Глава 8. Тени в Трактире

Информация, полученная от Эльзы, была одновременно и обнадёживающей, и тревожной. Янис Круминьш был не просто винтиком в машине смерти, он пытался из неё вырваться. Это давало надежду на то, что и другие могут быть не так монолитны в своей преданности Рейху. Но его убийство показывало, насколько опасны такие попытки и как быстро система избавляется от ненадёжных элементов.

Моей следующей задачей было найти тех, с кем Янис контактировал в последние дни. Тех, кому он пытался продать краденое. Эльза упомянула, что его видели в городке незадолго до смерти. Логично было предположить, что он искал покупателей именно там, в местных трактирах или среди мелких дельцов.

Я снова вернулся в городок, где располагался мой временный штаб – гастхоф с подозрительным хозяином. На этот раз моей целью были самые злачные места – пивные на окраине, где собирались работяги, сомнительные типы и, возможно, те самые охранники из лагеря в увольнении, ища забвения в дешёвом шнапсе и пиве. Под личиной Ганса Мюллера, уставшего от лесной инспекции и ищущего компании, я начал своё погружение в местный «андерграунд».

Трактир «У Хромого Вольфа» был именно таким местом. Прокуренный, полутёмный зал, липкие столы, кислый запах дешёвого пива и пота. Публика соответствующая: несколько местных работяг, угрюмо цедящих пиво, пара подозрительных личностей в потёртых пиджаках, обсуждающих что-то шёпотом в углу, и – то, что мне было нужно – трое мужчин в серо-зелёной форме охранников. Судя по акценту, с которым они громко требовали ещё шнапса, это были не немцы. Земляки Яниса? Или украинцы? Сложно было разобрать на слух.

Я сел за столик неподалёку, заказал пива и изобразил скучающего командировочного. Слушал обрывки разговоров, наблюдал. Охранники пили много и шумно, явно чувствуя себя хозяевами положения в этом захолустье. Они обсуждали службу, ругали начальство (за глаза, разумеется), жаловались на холод и скуку, хвастались своей властью над заключёнными. Мерзкие, пустые разговоры людей, дорвавшихся до малой власти и упивающихся ею. Имени Яниса они не упоминали.

Я решил действовать осторожно. Дождавшись момента, когда один из охранников, самый молодой и самый пьяный, шатаясь, направился к выходу (видимо, по нужде), я «случайно» поднялся одновременно с ним и столкнулся в узком коридорчике у туалета.

– Ох, простите, герр… – пробормотал я, изображая лёгкое опьянение.

Он отмахнулся, едва не упав.

– Смотри, куда прёшь, штатский! – прорычал он с сильным акцентом, в котором я теперь отчётливо узнал прибалтийские нотки. Латыш. Или эстонец.

– Виноват, виноват, – заискивающе улыбнулся я. – Выпьешь со мной? Вижу, ты служивый, уважаю. Я тут в командировке, скучно одному. Ганс Мюллер, из Мюнхена.

Он смерил меня мутным взглядом. Упоминание Мюнхена и предложение выпить подействовали. Он слегка выпрямился.

– Угощаешь? Ну, давай. Айварс я. – Он протянул мне липкую от пива руку.

Мы вернулись в зал. Я подозвал хозяйку и заказал ещё шнапса для моего нового знакомого. Его приятели посмотрели на нас с любопытством, но ничего не сказали. Я сел рядом с Айварсом, подливая ему шнапса и изображая дружелюбного, слегка подвыпившего собутыльника. Разговор пошёл легче. Айварс жаловался на службу, на немцев, на холод, на всё подряд. Типичный нытик, ищущий сочувствия и халявной выпивки.

Постепенно, слово за слово, я подвёл разговор к недавним событиям.

– Слышал тут, в городке болтают… беда какая-то случилась с одним из ваших? Латыш вроде тоже? Убили его, говорят… Правда?

Айварс помрачнел. Глаза его забегали.

– А тебе что за дело? – спросил он подозрительно.

– Да так… жалко парня. Молодой ведь, наверное, был. Здесь, в чужой стране… Я сам не местный, понимаю. Говорят, он… ну… пытался как-то подзаработать? Вещички какие-то продавал? Может, из-за этого?

Я внимательно следил за его реакцией. Айварс отвёл взгляд, нервно крутя в руках рюмку.

– Янис… дурак он был, – пробормотал он наконец. – Лез не в своё дело. И болтал много. Я ему говорил – сиди тихо, служи, не высовывайся. Нет же… Герой нашёлся. И с девкой этой связался…

– Так из-за девки, думаешь? – подкинул я новую версию.

Айварс зло сплюнул на пол.

– Из-за неё тоже. И из-за языка своего поганого. И из-за того, что лез, куда не просят! – Он залпом выпил шнапс. – Хватит об этом! Давай лучше выпьем!

Я понял, что дальше напрямую расспрашивать опасно. Но кое-что я уже уловил. Айварс знал Яниса. Недолюбливал его. И, возможно, знал больше, чем говорил, о причинах его смерти. Фраза «лез не в своё дело» и «болтал много» могли быть ключом. О чём болтал Янис? И куда он лез?

Я решил не давить на Айварса сразу. Вместо этого я продолжал изображать добродушного собутыльника, подливал ему шнапса, травил байки про Мюнхен, про свою работу инспектора. Расчёт был на то, что алкоголь и моё кажущееся дружелюбие развяжут ему язык ещё больше. Я заказал ещё выпивки и закуски, демонстрируя, что денег не жалею. Товарищи Айварса за соседним столом поглядывали на нас с завистью, но вмешиваться не решались – видимо, мой статус «человека из Мюнхена» и моя щедрость производили на них впечатление.

План сработал. Через полчаса Айварс уже откровенно плыл, его речь стала путаной, но и более откровенной. Он снова вернулся к Янису, на этот раз без моего прямого вопроса.

–…а Янка-то, придурок… он ведь что удумал… Не просто шмотки толкнуть хотел. Он же… фотки какие-то нашёл. У одной… важной шишки. В бараке том… особом. Где эти… ну… из которых деньги тянут. – Он осёкся, испуганно оглянулся, понизил голос до пьяного шёпота. – Он думал шантажировать… или продать кому подороже. Придурок! Говорил же ему – не лезь! Пришьют! Вот и пришили…

Мои уши горели. Фотографии? Важная шишка? Особый барак? Деньги тянут? Это была уже не просто информация – это была бомба! Похоже, предварительные сведения подтверждались: «Шаттенфельд» оказался не фабрикой смерти. Такие тоже существовали в системе Рейха – места, где собирали людей, которых по разным причинам было выгоднее использовать. Учёные, специалисты, носители ценной информации, богатые евреи или родственники влиятельных лиц за границей – их держали в относительной изоляции, используя для принудительного труда, исследований или, как в этом случае, для циничного шантажа и вымогательства.

– Фотографии? Какие фотографии? – спросил я как можно спокойнее, подливая Айварсу ещё. – Интересно девки пляшут… Что ж там за шишка такая была?

Но Айварс уже выдохся. Он замотал головой, отмахнулся от рюмки.

– Не знаю… не знаю я ничего… – пробормотал он, уставившись в стол. – Всё это слухи… Янис брехал много, когда напьётся… Отстань, герр Мюллер… Голова болит…

Я понял, что больше из него сегодня не вытянуть. Да и не стоило. Он сказал достаточно. Возможно, даже слишком много для собственной безопасности. Его приятели за соседним столом уже косились на нас с откровенным подозрением. Пора было сматываться.

Я расплатился с хозяйкой, оставив щедрые чаевые, похлопал пьяного Айварса по плечу («Держись, служивый! Ещё встретимся!») и вышел из трактира «У Хромого Вольфа» на морозный воздух. Голова гудела от дешёвого шнапса и обилия информации.

Особый барак. Шантаж. Фотографии. Важные заключённые. Это полностью меняло картину. Теперь убийство Яниса выглядело не просто как результат пьяной ссоры или кражи. Это могло быть частью куда более крупной и грязной игры, идущей внутри лагеря. И, возможно, Софья Ротштейн была пешкой в этой игре?

Я вернулся в свой гастхоф другим человеком. Теперь у меня был не просто план рекогносцировки и неясная надежда на контакт. У меня была конкретная цель: узнать больше об «особом бараке», о системе шантажа и о тех фотографиях, которые стоили Янису Круминьшу жизни. И, возможно, найти способ использовать эту информацию не только для спасения матери Ротштейна, но и для удара по всей этой прогнившей системе «Шаттенфельда». Максим Волков почувствовал, как азарт разведчика заглушает усталость и сомнения Джека Стоуна. Игра становилась по-настоящему интересной. И смертельно опасной.

Глава 9. Призраки Особого Барака

Информация, выуженная из пьяного латыша Айварса, не давала мне покоя. Особый барак. Шантаж «важных» заключённых. Фотографии. Это были не просто слухи, это пахло большой игрой, в которой могли быть замешаны не только рядовые охранники, но и начальство лагеря, а может, и кто-то выше. И Софья Ротштейн, мать миллионера, идеально вписывалась в категорию «важных» заключённых, из которых можно тянуть деньги.

Теперь моей главной задачей было подтвердить существование этого «особого барака» и узнать о нём как можно больше. Где он находится? Кто там содержится? Кто отвечает за этот «бизнес»? И какое отношение ко всему этому имели фотографии, найденные Янисом?

Возвращаться к Айварсу было опасно. Он мог протрезветь и понять, что сболтнул лишнего, или его могли предупредить приятели. Нужно было искать другие пути. Я решил снова сосредоточиться на наблюдении за самим лагерем, но уже с учётом новой информации. Если существует «особый барак», он должен как-то выделяться. Может быть, усиленной охраной? Или отдельным расположением? Или особым режимом?

Следующие два дня я провёл на своих наблюдательных пунктах в лесу, на склонах холмов, окружающих «Шаттенфельд». Снова холод, неподвижность, напряжённое вглядывание в тусклую жизнь лагеря через цейсовские линзы. Но теперь я смотрел иначе. Я искал аномалии.

И я их нашёл. Один из бараков, расположенный несколько на отшибе от остальных, ближе к зданию администрации и подальше от входа в штольню, действительно выглядел иначе. Во-первых, вокруг него было что-то вроде внутреннего дворика, обнесённого дополнительной невысокой изгородью из колючей проволоки – не такой мощной, как внешний периметр, но всё же создающей барьер. Во-вторых, окна этого барака были не просто зарешечены, но и как будто закрашены или заколочены изнутри – света в них почти не было видно. В-третьих, охрана возле него была иной. Здесь не было видно разношёрстных коллаборационистов в серо-зелёной форме. Периметр этого барака патрулировали исключительно эсэсовцы. Их было немного, двое-трое одновременно, но держались они подчёркнуто строго, не позволяя никому – ни другим охранникам, ни случайным рабочим из заключённых – приближаться к зданию.

Несколько раз в день к бараку подъезжал небольшой крытый грузовичок. Из него выносили какие-то контейнеры (еда? медикаменты?) и заносили внутрь. Иногда из барака выводили под конвоем одного-двух человек в полосатой робе, но выглядели они иначе, чем те измождённые фигуры, что я видел у штольни. Эти были бледные, исхудавшие, но держались прямее, их одежда казалась чище. Куда их вели? Возможно, на допросы в администрацию? Или на встречу с кем-то? Через некоторое время их так же под конвоем возвращали обратно. Никаких признаков массовых работ или передвижений вокруг этого барака не наблюдалось. Он жил своей, изолированной, таинственной жизнью.

Это был он. «Особый барак». Логово, где держали «ценных» узников. И, скорее всего, именно там находилась Софья Ротштейн.

Наблюдение подтвердило слова Айварса и дало мне цель. Но как подобраться ближе? Как узнать, что происходит внутри? Как найти Софью? Мысль о фотографиях не давала покоя. Что на них могло быть? Компромат на кого-то из начальства лагеря? Доказательства их махинаций? Или что-то, связанное с самими заключёнными? Если Янис пытался их продать или использовать для шантажа, значит, они представляли реальную ценность. И опасность. Возможно, тот, кто их искал, не остановился на убийстве Яниса?

Внезапная идея мелькнула в голове. Что, если я сам попробую сыграть роль покупателя этих фотографий? Если пустить слух – осторожно, через третьи руки, через те же каналы, по которым я искал информацию о Янисе, – что некий состоятельный человек из нейтральной страны (например, тот же Ларс Гундерсон или новый персонаж) готов заплатить большие деньги за компрометирующие материалы на руководство «Шаттенфельда»? Это был рискованный блеф. Но он мог сработать. Мог вывести меня на тех, кто был замешан в этой истории. Либо на убийц Яниса, либо на кого-то ещё, кто мог владеть информацией.

Я решил рискнуть. Вернувшись в городок, я нашёл способ передать зашифрованное сообщение Бенни через одного из контрабандистов, с которым наладил хрупкий контакт. Сообщение было коротким: «Нужна новая легенда. Швейцарский бизнесмен, интересующийся произведениями искусства и… деликатными бумагами. И запустить слух в Мюнхене и здесь: щедрая награда за информацию о пропавших фотографиях из Шаттенфельда».

Теперь оставалось ждать. Ждать, пока Бенни сделает свою работу, и ждать, пока на мою наживку кто-нибудь клюнет. Время снова замедлило свой бег, превратившись в вязкое, тревожное ожидание. Я сидел в своей комнате в гастхофе, чистил несуществующее оружие Ганса Мюллера и смотрел на карту «Шаттенфельда», где теперь был чётко обведён карандашом один барак. Особый барак. Место, где держали призраков прошлого и, возможно, ключ к будущему.

Глава 10. Наживка в Мутной Воде

Ожидание тянулось, как резина. Я сидел в своём гастхофе, изображая скучающего Ганса Мюллера, и пытался не выдать своего нетерпения. Информация о «швейцарском бизнесмене», ищущем «деликатные бумаги» из «Шаттенфельда», была запущена через мюнхенские контакты Ротштейна. Теперь оставалось только ждать, кто и как на неё отреагирует.

Реакция Ротштейна не заставила себя ждать. Через день после моей шифровки Бенни снова материализовался на пороге моего номера, бледный и взволнованный.

– Мистер Стоун, босс вне себя! Какой ещё швейцарский бизнесмен? Какие фотографии? Вы что задумали? Он велел вам сосредоточиться на спасении матери, а не играть в свои игры!

Я жестом указал Бенни на стул и налил ему шнапса из своей бутылки. Руки у него слегка дрожали.

– Успокойся, Бенни. И передай боссу, чтобы тоже успокоился и доверился мне. Прямой путь к его матери заказан. Лагерь – крепость. Единственный шанс – найти трещину в стене. Я её ищу. Информация о «особом бараке» и этих фотографиях – это возможная трещина. Убитый латыш Янис, похоже, наткнулся на что-то важное и пытался это продать. Может быть, это связано с матерью твоего босса? Может, её тоже шантажируют? Мне нужно это выяснить. Моя игра – это и его игра тоже. Только так у нас есть шанс.

Бенни выпил шнапс залпом, немного приходя в себя. Он был умён и, в отличие от Луи, способен был оценить логику моих действий.

– Но это опасно, мистер Стоун! Если они поймут, что вы ищете…

– Они не поймут, – прервал я его. – Для них я буду просто покупателем компромата. Богатый чудак из нейтральной страны. Кстати, о легенде. Готова?

Бенни кивнул, доставая из кармана новые документы.

– Готова. Паспорт на имя Эмиля Циммера, гражданина Швейцарии, антиквара из Цюриха. К нему прилагаются бумаги из банка, подтверждающие солидный счёт, и рекомендации от пары известных (и давно умерших) коллекционеров. Легенда – ищет редкие иконы и предметы искусства, которые могли быть конфискованы нацистами и осесть в частных руках или даже… в таких местах, как «Шаттенфельд». Ну, и попутно интересуется «любопытными документами». Думаю, сработает. Выглядит достаточно эксцентрично, чтобы объяснить интерес к рискованным сделкам.

Документы были выполнены безукоризненно. Бенни определённо был мастером своего дела. Я сменил паспорт Ганса Мюллера на паспорт Эмиля Циммера. Образ пришлось тоже слегка подкорректировать: чуть более дорогая (хотя и неброская) одежда, очки в тонкой оправе для солидности, манеры – подчёркнуто вежливые, немного отстранённые, как у человека, привыкшего к миру искусства и больших денег, но не чуждого лёгкому авантюризму.

– Хорошо, Бенни. Возвращайся к боссу. Передай ему мои слова. И пусть ждёт. Как только что-то появится – я дам знать. А пока – сидеть тихо. Особенно Луи. – Я посмотрел ему в глаза. – Любая неосторожность сейчас – и всё полетит к чертям. Понял?

Бенни кивнул уже увереннее.

– Понял, мистер Стоун. Будьте осторожны.

Он исчез так же незаметно, как и появился, оставив меня наедине с новой личиной, старыми проблемами и тягучим ожиданием. Я снова стал тенью, призраком в этом баварском захолустье. Теперь я был Эмиль Циммер, швейцарский антиквар, охотящийся за призрачными фотографиями. Я забросил наживку в мутную воду «Шаттенфельда» и его окрестностей. Оставалось ждать, какая рыба на неё клюнет. Хищная щука из СС? Скользкий угорь из числа охранников-коллаборационистов? Или какая-нибудь мелкая плотва, случайно завладевшая опасной тайной?

Дни тянулись медленно. Я продолжал изображать антиквара, посещал местные церквушки, осматривал старые надгробия на кладбищах, заглядывал в лавки старьёвщиков, расспрашивая о старинных иконах или серебре. Естественно, всё это было прикрытием. Мои уши были настроены на другое – на любые слухи, намёки, перешёптывания, связанные с лагерем, с убитым Янисом или с «деликатными бумагами». Я стал завсегдатаем тех же пивных, где встречал Айварса, но вёл себя иначе – сдержанно, отстранённо, но с заметной аурой денег, которая должна была привлечь нужных людей.

И вот, на третий день ожидания, это случилось.

Глава 11. Рыба моей Мечты

Это случилось в том самом трактире «У Хромого Вольфа», где я впервые разговорил Айварса. Я сидел за своим обычным столиком в углу, медленно потягивая пиво и рассеянно листая какой-то старый журнал. Ко мне подошёл человек. Невысокий, щуплый, в потрёпанном пальто, с бегающими глазками и нервной улыбкой. Я видел его здесь и раньше – один из тех мутных типов, что ошиваются на окраинах городка, перебиваясь случайными заработками и мелкими делишками.

– Герр Циммер? – спросил он заискивающе, почти шёпотом. Я поднял на него глаза, изображая лёгкое удивление и настороженность.

– Да. А вы?

– Меня зовут Курт, – он нервно огляделся по сторонам, прежде чем продолжить ещё тише. – Я слышал… ну, люди говорят… что вы интересуетесь разными… необычными вещами? Бумагами?

Я отложил журнал, внимательно глядя на него. Адреналин начал тихонько стучать в висках, но внешне я оставался невозмутимым Эмилем Циммером.

– Возможно. Смотря что за бумаги, Курт. И насколько они подлинные. Я коллекционер, меня интересуют редкие и ценные экземпляры. Особенно если они имеют… историческое значение.

Курт снова огляделся и наклонился ближе. От него пахло дешёвым табаком и страхом.

– У меня… то есть, не у меня, а у одного человека… есть кое-что. Очень интересное. Касается… ну… того места за горой. – Он кивнул в сторону «Шаттенфельда». – Фотографии. Про которые вы, может быть, слышали? Тот парень, латыш… Янис… он их нашёл.

Сердце пропустило удар, но я сохранял маску скучающего коллекционера.

– Фотографии? Да, что-то такое до меня долетало. Слухи… Говорят, тот латыш дорого заплатил за своё любопытство. Вы уверены, что эти фотографии – не выдумка? И что они у вашего… знакомого?

Курт закивал так рьяно, что его редкие волосы растрепались.

– Не выдумка, герр Циммер, точно вам говорю! Тот человек… он их видел! Янис ему показывал, хотел продать. Но они не договорились о цене, а потом… ну… Яниса не стало. А фотографии остались. У этого человека. Он… он готов их продать. Если цена будет хорошей. Он слышал, что вы… щедрый господин.

Я сделал вид, что размышляю. Информация была слишком хороша, чтобы быть правдой. Это могло быть ловушкой. Курт мог быть просто наживкой, подосланной кем-то из охраны или даже гестапо, чтобы выявить интересующихся. Но мог говорить и правду. Если Янис действительно пытался продать фотографии, то вполне мог обратиться к кому-то вроде Курта или его «знакомого» – мелким спекулянтам, которые могли бы найти покупателя.

– Щедрость зависит от товара, Курт, – сказал я ровно. – Что на этих фотографиях? И кто этот ваш «знакомый»? Я не покупаю кота в мешке у неизвестных людей.

Курт снова замялся, его глазки забегали ещё быстрее.

– Ну… там… говорят, важные люди. Из лагеря. Начальство. В нехорошем виде. С… с заключёнными. С женщинами… Вы понимаете. Компромат. А кто мой знакомый… он не хочет светиться. Он боится. Очень боится. После того, что с Янисом случилось… Он предлагает встретиться. Без имён. Он покажет вам одну фотографию. Если вас устроит – договоритесь о цене за остальные.

Компромат на начальство лагеря. С женщинами-заключёнными. Это объясняло многое. И то, почему Янис считал, что на этом можно заработать. И то, почему его могли убить те, кто был на этих фото или кто боялся огласки. Это была именно та трещина в стене, которую я искал. Но риск ловушки оставался.

– Где и когда? – спросил я, принимая решение рискнуть.

– Завтра ночью. У старой часовни на перекрёстке дорог, что ведёт к лесничеству. В полночь. Приходите один. И с деньгами. Он хочет аванс, если вы решите брать всё. Пять тысяч марок.

Старая часовня. Полночь. Один. С деньгами. Классический сценарий для засады. Но другого пути у меня не было. Нужно было идти.

– Хорошо, Курт. Я буду там. Один. Передай своему знакомому – если это ловушка, он об этом сильно пожалеет. У меня тоже есть… знакомые. Влиятельные.

Я видел, как страх в глазах Курта усилился. Возможно, моя скрытая угроза подействовала. Он торопливо кивнул и почти бегом ретировался из трактира. Я остался один, глядя в кружку с остывшим пивом. Наживка сработала. Завтра ночью мне предстояла встреча с неизвестностью. Возможно, с разгадкой тайны «Шаттенфельда». А возможно – со своей собственной смертью.

Глава 12. Ночь у Старой Часовни

Ночь была чернильно-чёрной, безлунной. Холодный ветер завывал меж голых деревьев, неся с собой колючую снежную крошку. Старая часовня на перекрёстке лесных дорог выглядела как зловещий призрак из сказок братьев Гримм – тёмная, полуразрушенная, с пустыми глазницами окон. Идеальное место для тайной встречи. Или для засады.

Я добрался сюда пешком, оставив «Опель» в лесу, в паре километров отсюда. Шёл осторожно, стараясь держаться в тени, прислушиваясь к каждому шороху. Оружия у меня по-прежнему не было, если не считать хорошего охотничьего ножа в сапоге и тяжёлого металлического фонарика, который в случае чего мог сойти за кастет. Маловато против возможной засады, но приходилось исходить из того, что есть. В кармане лежала пачка рейхсмарок – те самые пять тысяч для аванса. Приманка.

Я подошёл к часовне. В тени полуразрушенной стены стояла фигура. Не Курт. Этот был выше, плотнее. Закутан в тёмное пальто, лицо скрыто тенью от шляпы.

Фигура сделала шаг мне навстречу. Рука в кармане пальто – наверняка с оружием.

– Герр Циммер? – голос был низким, хриплым. Незнакомым.

– Он самый, – ответил я, останавливаясь в паре шагов. Рука моя тоже была в кармане, сжимала фонарик. – Вы – тот самый человек с… товаром?

Человек молча кивнул. Он не представился. Имени Курта не упоминал. Деловая встреча теней.

– Говорят, вы интересуетесь фотографиями. Теми, что нашёл латыш.

– Интересуюсь, если они того стоят, – ответил я так же холодно. – У вас есть что показать? Или мы будем просто мёрзнуть здесь до утра?

Он помедлил секунду, словно оценивая меня или прислушиваясь к ночным звукам. Затем медленно вынул руку из кармана. Оружия в ней не было. Вместо этого он держал небольшую фотографию. Протянул её мне.

Я взял фото. Лунный свет, пробившийся сквозь рваные тучи, позволил рассмотреть изображение. Оно было нечётким, сделанным, видимо, дешёвой камерой и в плохих условиях, но суть была ясна. И отвратительна.

На фотографии был запечатлён мужчина в форме гауптшарфюрера СС – высокий, с жёстким, надменным лицом, которое показалось мне смутно знакомым (возможно, видел его издалека во время наблюдения за лагерем?). Он стоял в какой-то комнате, похожей на кабинет, и обнимал за талию молодую женщину. Женщина была обнажена, на лице её застыла гримаса страха и отвращения. На руке у неё виднелся лагерный номер. Заключённая.

К горлу подкатила тошнота, но я заставил себя сохранить невозмутимое выражение лица. Эмиль Циммер, циничный коллекционер «пикантных» материалов.

– Любопытно, – проронил я, возвращая фотографию. – Не шедевр фотоискусства, но сюжет… имеет определённую ценность. Это одна из тех самых, что нашёл Янис?

Незнакомец снова кивнул.

– Одна из. Есть и другие. Поинтереснее. Этот, – он ткнул пальцем в сторону фото, – не самая крупная рыба там.

Значит, компромат был не только на этого гауптшарфюрера. Возможно, на всё руководство лагеря? И кто же тогда этот незнакомец? Откуда у него эти фото? Он был сообщником Яниса? Или его убийцей, забравшим «наследство»?

– Сколько вы хотите за всю коллекцию? – спросил я прямо. – Двадцать тысяч, – назвал он сумму, не моргнув глазом. – Рейхсмарок. Половина – сейчас, как договаривались через Курта. Остальное – когда получите весь пакет.

Пять тысяч сейчас, пятнадцать потом. Крупная сумма по тем временам. Он явно знал цену своему товару. Или блефовал.

– Пять тысяч за одну эту карточку и обещания? – я усмехнулся. – Я похож на идиота? Откуда я знаю, что у вас есть остальное? И что вы не исчезнете с моим авансом?

Он снова полез в карман. На этот раз я напрягся сильнее, но он достал лишь ещё одну фотографию. Протянул мне.

– Вот. Ещё одна. В залог. Бесплатно. Остальные получите после передачи второй половины суммы. Завтра. В это же время, здесь же.

Я взял вторую фотографию. Эта была ещё более мерзкой. Тот же эсэсовец и ещё двое охранников (один из них был похож на того самого пьяного Айварса, с которым я пил в трактире!) издевались над несколькими истощёнными заключёнными, мужчинами и женщинами.

Я не стал пристально разглядывать её при свете луны, а сунул её в карман вместе с первой.

– Допустим, – сказал я после паузы. – Допустим, я вам верю.

Я достал из другого кармана пачку денег, приготовленную для аванса.

– Вот пять тысяч.

Незнакомец быстро, почти выхватил деньги, пересчитал их ловкими пальцами и убрал во внутренний карман.

– Завтра. Полночь. Здесь же. Остальные пятнадцать тысяч. И вы получите пакет. Не опаздывайте. И приходите один. Если кто-то будет с вами… сделки не будет. И пеняйте на себя.

Он развернулся и быстро, почти бесшумно, растворился в ночной тьме, не дав мне возможности задать ещё хоть один вопрос или попытаться рассмотреть его получше. Я остался один у старой часовни, сжимая в кармане две грязные фотографии и чувствуя ледяной холод, который шёл не только от ночного ветра, но и от предчувствия большой беды.

Глава 13. Танец с Тенями

Возвращение к машине и поездка обратно в гастхоф прошли как в тумане. Я действовал на автопилоте, разум был занят анализом прошедшей встречи и взвешиванием рисков. Незнакомец у часовни… Кто он? Охранник? Местный уголовник? Кто-то из администрации лагеря, решивший подзаработать на чужом горе и страхе? Его уверенность, сумма, которую он запросил, то, как он исчез – всё говорило о том, что это не случайный человек. Он знал правила игры.

Поднявшись в свою комнату и тщательно заперев дверь, я первым делом достал обе фотографии. Теперь, при свете тусклой лампы, я мог рассмотреть их во всех омерзительных подробностях. Первая – гауптшарфюрер СС и обнажённая заключённая. Вторая, которую я мельком видел у часовни, была ещё страшнее. На ней тот же эсэсовец и двое охранников-коллаборационистов (один из них действительно был очень похож на пьяницу Айварса из трактира!) издевались над группой полуживых, истощённых узников – мужчин и женщин – в каком-то грязном подвале, возможно, в той самой штольне. Это было документальное свидетельство садизма и полного разложения тех, кто служил в «Шаттенфельде».

Фотографии обжигали пальцы. Это был мощный компромат. Достаточный, чтобы уничтожить карьеру, а может, и жизнь этого гауптшарфюрера и его подручных. Но как это использовать? Передать Ротштейну? Он мог бы попытаться шантажировать лагерное начальство, чтобы вытащить мать. Но это был бы крайне рискованный путь. Нацисты не любят, когда их шантажируют. Они могли просто убить и шантажиста, и объект шантажа, и всех свидетелей.

Передать в Центр? Да, эта информация была бы ценной. Но связи с Центром не было. И пока я её восстановлю (если вообще смогу), может быть слишком поздно.

Идти завтра на вторую встречу? Это была самая очевидная ловушка. Скорее всего, вместо пакета с остальными фотографиями меня будет ждать засада. Те, кто стоял за этим «продавцом» (или сам продавец), захотят получить остальные деньги и избавиться от опасного свидетеля и покупателя. Но… что если это не ловушка? Что если незнакомец действительно просто хотел продать компромат и исчезнуть? Тогда у меня в руках окажется весь пакет. Оружие, которое можно было бы использовать.

Максим Волков просчитывал варианты. Риск был огромен в любом случае. Но отступать было нельзя. Я зашёл слишком далеко. И дело было уже не только в матери Ротштейна. Этот «особый барак», система шантажа, садизм охраны – всё это требовало вмешательства. Я не мог просто уехать, даже если бы захотел.

Решение пришло само собой, как единственно возможное в этой ситуации. Я пойду на встречу. Но я пойду не один. Пришло время задействовать «союзников». Бенни и Луи, сидящие без дела в швейцарском отеле, наконец-то понадобятся. Их навыки – умение Бенни вскрывать замки и обезвреживать ловушки, и грубая сила Луи для нейтрализации возможной засады – могли стать решающими.

Я снова нашёл способ связаться с Бенни через своего контрабандиста-связного. Шифровка была короткой: «Встреча завтра полночь, старая часовня. Нужна поддержка. Оба. Прибыть заранее, скрытно. Действовать по моему сигналу». Сигналом должен был стать свет моего фонарика – три коротких вспышки.

Теперь оставалось ждать. И готовиться к ночи, которая могла стать последней. Я спрятал фотографии в надёжное место. Проверил нож. Фонарик. Снова и снова прокручивал в голове план действий на случай разных сценариев. Засада? Отход с боем? Успешная сделка? Побег «продавца»? Я должен был быть готов ко всему. Танец с тенями в Поле Теней вступал в свою решающую фазу.

Глава 14. Полночь Расплаты

Ночь была точной копией предыдущей – тёмной, ветреной, холодной. Я снова шёл к старой часовне, но на этот раз чувствовал себя увереннее. Не потому, что опасность уменьшилась – скорее наоборот, она ощущалась почти физически, висела в воздухе, как статическое электричество перед грозой. А потому, что я был не один.

Где-то там, в темноте, среди замёрзших деревьев и полуразрушенных стен старого кладбища, окружавшего часовню, притаились Бенни «Щёголь» и Луи «Кастет». Я не видел их, но знал, что они там. Профессионализм гангстеров Ротштейна в таких делах не вызывал сомнений. Они умели быть тенями, когда это было нужно. Моя задача была – подойти к часовне, начать встречу и, если что-то пойдёт не так, дать сигнал. Три коротких вспышки фонарика.

Я подошёл к условленному месту. Фигура в тёмном пальто уже ждала меня в тени стены. Тот же человек, что и вчера. Он стоял неподвижно, как статуя.

– Герр Циммер, – голос его прозвучал так же хрипло и безжизненно. – Вы пунктуальны. Деньги принесли?

– Пятнадцать тысяч. Как договаривались, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и деловито. – А вы принесли товар? Весь пакет?

Он кивнул. Медленно поднял руку и показал мне объёмистый свёрток, обёрнутый в тёмную вощёную бумагу. – Всё здесь. Как и обещал. Сначала деньги.

Я сделал шаг вперёд, доставая из внутреннего кармана пачку банкнот. Вторую руку я держал наготове, сжимая фонарик. Я внимательно осматривался по сторонам, пытаясь уловить любое подозрительное движение в окружающей темноте. Пока было тихо. Слишком тихо.

Я протянул деньги. Он – пакет. В момент, когда наши руки почти соприкоснулись, из темноты за часовней раздался приглушённый выстрел. Фигура напротив меня дёрнулась, выронила пакет и мешком осела на землю. Ловушка! Но не для меня. Для него.

Я инстинктивно отпрянул в тень, одновременно трижды мигнув фонариком в сторону кладбища. Из темноты тут же вынырнули две фигуры. Луи «Кастет», двигаясь с неожиданной для его габаритов быстротой, рванул к тому месту, откуда стреляли. Бенни «Щёголь» метнулся ко мне и упавшему пакету.

Раздался ещё один выстрел, но уже не приглушённый, а резкий, пистолетный – видимо, Луи вступил в бой. Потом короткий вскрик, звук удара, и стало тихо.

Бенни тем временем уже подобрал пакет с фотографиями. Я склонился над человеком, который пытался мне их продать. Пуля попала ему в грудь. Он был мёртв. Внезапно я понял, где я видел это лицо раньше – мельком, при наблюдении за лагерем. Это был один из охранников СС из администрации!

– Готово, мистер Стоун, – пропыхтел подошедший Луи. Пистолет в его руке дымился после выстрела (значит, второй выстрел был его – он ответил на огонь). – Там, за углом, двое лежали. Тоже из лагерной публики, похоже. Пытались устроить засаду. На вас или на него, – он кивнул на мёртвого эсэсовца, – не знаю. Теперь уже не спросишь.

Глава 15. Компромат в Руках

Ночь отступила, оставив после себя лишь стылый предрассветный туман и пакет с грязными тайнами «Шаттенфельда» у меня в руках.

Мы вернулись к месту, где оставили «Опель», уже под утро. Бенни и Луи нервно курили в темноте.

Дорога обратно в Швейцарию прошла быстрее. Переход границы с помощью людей Ротштейна снова был чётким и будничным. Когда мы наконец добрались до отеля «Бельвю», Ротштейн уже ждал нас в своём люксе. Вид у него был измученный, но глаза горели нетерпением.

– Стоун! Ну?! – выпалил он, едва я переступил порог. Луи и Бенни скромно встали у стены. Я молча положил свёрток на стол перед ним.

– Вот. То, что вы хотели. Компромат на руководство вашего «Шаттенфельда». Точнее, на одного из главных садистов там – гауптшарфюрера по фамилии Крюгер, судя по всему, и его подручных.

Ротштейн дрожащими руками развернул пакет. Там было около дюжины фотографий, одна отвратительнее другой. Издевательства над заключёнными, оргии с участием охраны и узниц, сцены неприкрытого садизма. Документальные свидетельства ада. Ротштейн быстро просмотрел их, его лицо становилось всё мрачнее. Он искал что-то или кого-то конкретного.

– Моя мать… Её здесь нет? – спросил он глухо, когда закончил просмотр.

– Нет, – подтвердил я. – Эти фото, похоже, касаются в основном самого Крюгера и его развлечений. Тот, кто их продавал (вероятно, подчинённый Крюгера, решивший сыграть свою игру), возможно, не имел доступа ко всем тайнам «особого барака». Но это всё равно мощное оружие. Этот Крюгер, судя по моим наблюдениям, – шишка в лагере. Возможно, начальник охраны или комендант «особого барака». Если прижать его…

Ротштейн поднял на меня тяжёлый взгляд. В его глазах боролись отвращение к увиденному и холодный расчёт гангстера.

– Прижать? Как? Шантажировать его? Напрямую? Вы же сами говорили – это смертельно опасно!

– Напрямую – да, опасно, – согласился я. – Но можно действовать иначе. Использовать эти фото не для прямого шантажа, а как… ключ. Как способ создать хаос внутри лагеря. Посеять панику среди охраны. Заставить их грызться между собой. И в этой суматохе попытаться провести операцию по спасению.

Я изложил свой план, который созрел у меня по дороге обратно. План был дерзким и рискованным, но он давал шанс не только вытащить Софью Ротштейн, но и нанести удар по лагерю в целом.

Распространение компромата: Нужно было сделать копии фотографий. Одну-две подбросить в администрацию лагеря так, чтобы они попали к начальству выше Крюгера (если таковое имелось). Это вызовет внутреннее недоверие. Если история выплывет наружу, гестапо могло начать собственное расследование, куда более глубокое и опасное, чем любые ведомственные разборки. В СС и вообще в верхушке Рейха ценили порядок и эффективность, особенно в такой чувствительной сфере, как система концлагерей – это должна была быть идеально смазанная машина. Любой скандал, тем более такой грязный, бил по этой эффективности. Кроме того, не стоило забывать о вечных интригах и подсиживаниях внутри нацистской элиты – конкуренты Крюгера или его начальников с радостью ухватились бы за такой компромат, чтобы утопить соперника. Поэтому распространение таких фото было смертельно опасно для тех, кто на них изображён, и для их покровителей.

Посев паники среди охраны: Другие копии подбросить самим охранникам-коллаборационистам, особенно тем, кто был на фото с Крюгером (как тот же Айварс). Дать им понять, что их «подвиги» задокументированы и скоро станут известны начальству или даже гестапо. Это вызовет страх, панику, возможно, попытки бегства или предательства.

Отвлекающий манёвр: Пока в лагере будет царить хаос, провести отвлекающий манёвр – небольшой взрыв или пожар в дальней части лагеря, чтобы оттянуть на себя основную часть охраны.

Спасательная группа: В этот момент небольшая, хорошо подготовленная группа (я, Бенни с его навыками взломщика и, возможно, Луи как силовое прикрытие) должна будет проникнуть в «особый барак», найти Софью Ротштейн и быстро вывести её через заранее подготовленный путь отхода (возможно, через брешь в проволоке или используя ту же штольню, если удастся её разведать).

Эвакуация: Уход под прикрытием продолжающегося хаоса и встреча с транспортом Ротштейна за пределами зоны поиска.

План был сложным, требовал идеальной координации, точного расчёта времени и доли везения. Но он был основан на психологическом давлении и использовании внутренних противоречий врага – классика шпионской работы. Максим Волков одобрял.

Ротштейн слушал меня внимательно, его гангстерский мозг быстро просчитывал риски и шансы.

– Хаос… паника… отвлекающий манёвр… – пробормотал он. – Звучит безумно. Но… возможно, это единственный шанс. Вы уверены, что сможете это провернуть, Стоун? Проникнуть внутрь, найти её, вывести?

– Уверенности нет ни в чём, Ротштейн, – ответил я честно. – Но это лучший план из тех, что у нас есть. Он даёт нам преимущество внезапности и использует их же грязь против них самих. Но мне нужна будет ваша полная поддержка. Деньги на подготовку – взрывчатка, специальное снаряжение. Надёжные люди для отвлекающего манёвра и транспорта. И ваше слово, что Бенни и Луи будут подчиняться мне беспрекословно во время операции.

Ротштейн посмотрел на своих людей, потом снова на меня. В его глазах мелькнула решимость.

– Вы получите всё, что нужно, Стоун. Всё. Только верните мне мать. Живой.

– Я сделаю всё возможное, – сказал я. Хотя про себя подумал, что постараюсь сделать гораздо больше. Спасти не только его мать, но и ударить по этому аду так, чтобы он зашатался.

Новый этап операции начался. Подготовка к финальному акту в Поле Теней.

Глава 16. Тикающий Часовой Механизм

План был утверждён. Следующие несколько дней превратились в лихорадочную гонку со временем. Пока Ротштейн задействовал свои европейские связи для поиска взрывчатки, надёжного транспорта и людей для отвлекающего манёвра (на эту роль решено было привлечь проверенных контрабандистов, которые ненавидели нацистов и хорошо знали местные тропы), я вместе с Бенни и Луи готовился к основной части операции.

Бенни оказался бесценным помощником. Используя предоставленные Ротштейном средства, он раздобыл в подпольном мире Цюриха или Женевы необходимое снаряжение: кусачки для проволоки, набор отмычек, компактную рацию для связи между группами (рискованно, но необходимо), пару пистолетов с глушителями и даже несколько дымовых шашек. Он также сумел сделать качественные фотокопии компрометирующих снимков – наша главная психологическая бомба.

Луи в основном молчал, чистил оружие и мрачно кивал на мои инструкции. Его задача была проста и понятна – силовое прикрытие во время проникновения и отхода. Он был похож на заряженный дробовик – молчит, пока не нажмут на курок, но выстрел будет сокрушительным. Я надеялся, что до стрельбы не дойдёт, но иметь Луи за спиной было определённо спокойнее, чем без него.

Параллельно я дорабатывал план проникновения. Изучал сделанные мной фотографии лагеря, карты местности, пытаясь найти оптимальный маршрут к «особому бараку». Самым слабым местом казался участок периметра с тыльной стороны лагеря, примыкающий к лесу и скалам. Там было меньше патрулей, и ночная тень была гуще. Оттуда, под прикрытием отвлекающего манёвра на противоположном конце лагеря, мы должны были прорезать проволоку и двигаться к цели.

Мы разработали систему сигналов, пути отхода, место встречи с транспортом. Бенни должен был идти первым, обезвреживая возможные сигнальные растяжки и вскрывая замки на пути к бараку. Я – следом, контролируя обстановку. Луи – замыкающим, прикрывая тыл.

Информация о том, где именно в «особом бараке» находится Софья Ротштейн, у нас по-прежнему не было. Это было самое слабое место плана. Нам придётся импровизировать на месте, быстро осматривать помещения, надеясь на удачу или на то, что паника, вызванная подброшенными фотографиями и взрывом, создаст достаточно суматохи.

Оставалось подготовить и «разослать» компромат. Мы решили сделать это за день до основной операции. Одну копию Бенни должен был незаметно подбросить в почтовый ящик для внутренней корреспонденции в ближайшем городке, адресовав её коменданту лагеря (или его заместителю – тому, кто стоял НАД Крюгером). Другие копии, с пометками типа «Скоро за тобой придут!» или «Гестапо всё знает!», предстояло как-то передать или подкинуть самим охранникам-коллаборационистам, фигурирующим на фото. Возможно, через того же Курта или других мелких сошек, которые могли иметь доступ к лагерю или его персоналу. Это была самая рискованная часть подготовительного этапа.

Время уходило. Часовой механизм был запущен. Каждый день промедления увеличивал риск для Софьи Ротштейн и для всей нашей операции. Напряжение росло. Скоро Поле Теней должно было взорваться.

Глава 17. Искры во Тьме

День «Д» минус один. Напряжение достигло пика. Бенни, под видом набожного туриста, сумел незаметно опустить письмо с копией самых «безобидных» (если так можно выразиться) фотографий и анонимным доносом на Крюгера в почтовый ящик, откуда корреспонденция отправлялась в администрацию «Шаттенфельда». Первая искра была брошена в пороховую бочку внутреннего расследования.

Сложнее было с передачей компромата самим охранникам. Прямой контакт был исключён. Мы использовали Курта, того самого перепуганного посредника. За щедрую плату (и под недвусмысленной угрозой со стороны Луи, если что-то пойдёт не так) он согласился передать запечатанные конверты с фотографиями и угрожающими записками своим «контактам» среди младшего персонала лагеря или их собутыльников в городке. Была ли гарантия, что конверты дойдут до адресатов – того же Айварса и его дружков с фото? Нет. Но мы рассчитывали на панику и слухи, которые должны были поползти по лагерю, даже если сами фото перехватят. Вторая искра была зажжена.

Вечером того же дня группа контрабандистов, нанятых Ротштейном, под покровом темноты выдвинулась к дальней, северо-восточной части лагеря. Их задачей было устроить взрыв и пожар у старых складов или мастерских – что-то достаточно громкое и яркое, чтобы отвлечь на себя максимум внимания охраны, но не задеть жилые бараки. Они должны были действовать точно по времени, через час после полуночи, когда мы уже будем на подходе к «особому бараку».

И вот настала ночь операции. Снова холод, ветер и тьма. Мы втроём – я, Бенни и Луи – подбирались к южному, самому глухому участку периметра. Одетые во всё тёмное, с лицами, зачернёнными сажей, мы двигались бесшумно, как призраки. Луи нёс на спине рюкзак со взрывчаткой для отвлекающего манёвра (контрабандисты должны были использовать свою), а также тяжёлые кусачки для проволоки. Бенни – свои инструменты и пистолет с глушителем. У меня – рация для связи с группой отвлечения (на приём) и пистолет.

Мы залегли в нескольких десятках метров от колючей проволоки, в густых зарослях. Часы на руке показывали без четверти час. Время тянулось мучительно медленно. Я всматривался в темноту лагеря. Признаков тревоги пока не было. Лишь тусклый свет прожекторов и одинокие фигуры часовых на вышках. Сработали ли наши «искры»? Началась ли паника внутри? Или нас ждала готовая засада? Ответов не было. Оставалось только ждать условленного сигнала – взрыва на том конце лагеря. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен на том берегу Рейна. Финальный акт начинался.

Глава 18. Прорыв в Сердце Тьмы

Хаос был нашим союзником. Пока внимание охраны было приковано к пожару и взрыву на севере лагеря, мы действовали быстро и слаженно. Луи мощными кусачками перекусил толстую проволоку внешнего периметра, затем внутреннего. Образовался узкий лаз.

Бенни скользнул в проход первым, за ним – я, Луи прикрывал.

Наша цель – «особый барак» – была впереди. У входа стояли два эсэсовца-охранника. Они нервно смотрели в сторону пожара.

Луи двинулся вперёд, бесшумный, как пантера. Через мгновение оба эсэсовца беззвучно обмякли, сползая на землю. Луи умел работать быстро и чисто, не оставляя следов и не поднимая шума.

Путь к двери «особого барака» был свободен. Бенни тут же метнулся к замку, доставая свои инструменты. Замок был крепким, немецкой работы, но для пальцев Бенни это была лишь очередная головоломка.

Через минуту послышался тихий щелчок. Дверь поддалась, открывая за собой тёмный коридор. Изнутри пахнуло затхлостью, страхом и лекарствами. Бенни шагнул внутрь, за ним – я, Луи остался снаружи, прикрывать вход и следить за обстановкой.

Коридор был тускло освещён редкими лампочками. Вдоль стен тянулись двери – видимо, в камеры или комнаты для заключённых. Стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь отдалённым воем сирены снаружи.

Нам нужно было найти Софью Ротштейн. Но как? Осматривать каждую камеру? Это займёт слишком много времени. Бенни указал на дверь в конце коридора, отличавшуюся от остальных – более массивную, с табличкой Lazarett.

Я кивнул. Это был наш лучший шанс. Мы двинулись к двери лазарета, прислушиваясь к каждому звуку. Бенни снова приготовил свои отмычки.

Замок на двери лазарета поддался Бенни ещё быстрее. Он осторожно приоткрыл дверь, заглядывая внутрь. Сделал мне знак – чисто.

Мы вошли. Небольшое помещение, несколько коек, запах медикаментов и болезни был здесь сильнее. На одной из коек лежала пожилая женщина с седыми волосами, исхудавшая, бледная, но во взгляде её угадывалась былая воля.

Глава 19. Обретение и Утрата

Женщина подняла голову. В полумраке лазарета трудно было разглядеть её черты, но я сразу понял – это она. Софья Ротштейн. В глазах её, несмотря на усталость и боль, мелькнул проблеск ума и настороженности. Она что-то прохрипела, пытаясь приподняться на локте.

– Тише, тихо, фрау Ротштейн, – прошептал Бенни, шагнув вперёд и опускаясь на колено рядом с койкой. – Мы свои. Мы пришли за вами.

Софья всмотрелась в лицо Бенни, потом перевела взгляд на меня. В её глазах мелькнуло недоверие, смешанное с надеждой.

– Кто вы? Откуда вы меня знаете?

– Мы от вашего сына, Лео, – ответил я, говоря тихо и отчётливо. – Он прислал нас, чтобы вытащить вас отсюда. Меня зовут Стоун. Это Бенни. Нам некогда объяснять. Нам нужно уходить. Сейчас же.

Софья слушала, не перебивая. В глазах её медленно гасла настороженность, уступая место изумлению.

– Лео… мой Лео? Он… он знает, где я? И послал вас… сюда? Это… невозможно…

– Возможно, фрау Ротштейн, – прервал её Бенни. – Очень даже возможно. Поверьте нам. Ваша жизнь сейчас зависит от скорости. Вы сможете идти?

Софья попыталась сесть на койке, застонала от боли.

– Ноги… не слушаются… Слаба я совсем…

– Ничего, мы поможем, – сказал я. – Бенни, подними её. Аккуратно.

Бенни бережно помог Софье сесть, затем подхватил под руки и поднял на ноги. Она оказалась совсем лёгкой, словно птица. Её ноги дрожали, она едва держалась.

– Осторожно, – прошептал я. – Держитесь за меня.

Я подставил ей плечо, и мы медленно двинулись к выходу из лазарета. Бенни шёл впереди, проверяя коридор. Луи оставался у дверей, сканируя пространство перед бараком. Напряжение нарастало с каждой секундой. Мы были внутри логова зверя, и любое неосторожное движение могло стоить нам всего.

Мы вышли из лазарета и двинулись по коридору к выходу из барака. Тишина вокруг казалась зловещей. Вой сирены стих, отдалённый пожар, видимо, пошёл на спад. Внимание охраны могло переключиться на «особый барак».

Внезапно в конце коридора показалась фигура. Охранник СС. Он шёл к нам навстречу, что-то крича на немецком. Заметил нас.

– Стой! Кто такие? Что вы здесь делаете?!

Он выхватил пистолет.

Всё произошло молниеносно. Бенни оттолкнул меня и Софью в сторону, сам бросился вперёд. Раздался короткий хлопок выстрела – пистолет с глушителем Бенни сработал безупречно. Эсэсовец дёрнулся, выронил пистолет и рухнул на пол. Тишина снова на мгновение повисла в коридоре.

– Бежим! – скомандовал Бенни, подхватывая меня за руку. Луи уже был внутри, прикрывая нас сзади.

Мы выскочили из барака, вытаскивая полуживую Софью. Луи прикрывал наш отход, отстреливаясь от нескольких охранников, выбежавших из соседнего здания. Завязалась короткая, яростная перестрелка. Пули свистели вокруг, рикошетя от стен барака.

– К проволоке! – крикнул я, указывая направление. – Быстрее!

Мы бежали, пригибаясь, волоча за собой Софью. Ноги заплетались, дышать становилось всё труднее. За спиной раздавались крики, выстрелы, лай собак. Погоня началась.

Добежав до бреши в проволоке, мы протиснули Софью в пролом. Бенни и Луи следовали за нами, отстреливаясь от преследователей. Выскочив из-за ограждения, мы оказались в лесу. Темнота и деревья на миг укрыли нас от врагов.

– Туда! – показал я направление, ориентируясь по компасу и звёздам. – К точке эвакуации! Быстрее!

Мы бежали сквозь лес, продираясь сквозь заросли кустарника, спотыкаясь о корни деревьев, волоча за собой обессилевшую Софью. Погоня дышала нам в спину. Лай собак становился всё ближе.

– Луи, задержи их! – крикнул я, обернувшись.

Луи кивнул, отстегнул от рюкзака дымовую шашку, выдернул кольцо и бросил её в сторону преследователей. Лес окутался густым клубом дыма, на время скрывая наш отход.

Мы продолжали бежать, пока не выбились из сил. Наконец, добрались до условленного места встречи. Там нас уже ждал грузовик с затемнёнными фарами. За рулём сидел один из контрабандистов, нанятых Ротштейном.

– Фрау Ротштейн? – спросил он, увидев нас. – Скорее, в кузов!

Мы помогли Софье забраться в грузовик, сами забрались следом. Контрабандист тут же сорвал с места, машина рванулась вперёд, унося нас прочь от «Шаттенфельда», прочь от Поля Теней. Погоня осталась позади, в дыму и хаосе. Операция, казалось, удалась. Но что нас ждало впереди? И какую цену придётся заплатить за этот отчаянный прорыв в сердце тьмы?

Глава 20. Горький Привкус Свободы

Грузовик нёсся сквозь ночь, подпрыгивая на ухабах лесной дороги. В тесном, пахнущем бензином и пылью кузове царил полумрак и тяжёлое молчание. Единственным звуком был сдавленный кашель Софьи Ротштейн, укутанной в брезент, да нервное дыхание Луи «Кастета», который сидел у заднего борта, сжимая в руках свой пистолет и неотрывно глядя во тьму, оставшуюся позади. Бенни сидел рядом с Софьей, пытаясь подбодрить её тихим шёпотом, но она, кажется, не реагировала, погружённая в свои мысли или просто слишком слабая.

Я сидел напротив, прислонившись спиной к холодному металлу. Тело гудело от усталости и пережитого напряжения, но мозг работал лихорадочно. Мы вырвались. Выполнили первую часть контракта – Софья была с нами, живая. Но побег из «Шаттенфельда» был только началом. Впереди – опасный путь к границе, а потом – развязка этой странной сделки с Ротштейном. И что делать дальше?

Операция прошла почти по плану. Хаос, посеянный нами, сработал. Крюгер и его банда, скорее всего, сейчас рвут и мечут, пытаясь замести следы и одновременно найти виновных. Гестапо наверняка уже взяло дело под свой контроль. Сеть погони стягивается. Каждая минута промедления приближала нас к опасности.

Максим Волков внутри меня испытывал смешанные чувства. Удовлетворение от удара по нацистской гадине, от спасения хотя бы одной жизни из этого ада. Но и горечь. Горечь от того, что сотни, тысячи других остались там, в Поле Теней. Горечь от того, что пришлось использовать методы и деньги гангстера, действовать в союзе с людьми вроде Луи, чьи руки по локоть в крови. Я посмотрел на фотографии, лежавшие теперь в надёжном внутреннем кармане. Мерзкие свидетельства преступлений. Мощное оружие. Но как им распорядиться? Отдать Ротштейну? Он заплатил за них, но станет ли он использовать их во благо, или просто уберёт подальше, чтобы не мешали его делам? Оставить себе? Передать в Центр? Эта информация была бы бесценна. Но когда ещё появится возможность связаться с Москвой? И смогу ли я объяснить происхождение этих снимков и своего союза с мафией?

Джек Стоун цинично усмехнулся бы моим терзаниям. Дело сделано, клиент (почти) доволен, деньги (половина) получены. Что ещё нужно частному детективу? Забыть и двигаться дальше. Но Максим Волков не мог забыть. Образы «Шаттенфельда» ещё долго будут преследовать его.

Грузовик замедлил ход и свернул с дороги на едва заметную тропу, углубляясь в чащу. Через несколько минут мы остановились у заброшенной на вид лесной сторожки. Водитель-контрабандист трижды приглушённо посигналил. Из сторожки вышел коренастый пожилой мужчина с ружьём. Они обменялись парой слов на местном диалекте. Похоже, это был временный пункт переброски.

– Выходим, – коротко бросил водитель. – Дальше – пешком. До границы недалеко, Мартин вас проводит. Машине здесь нельзя оставаться.

Мы помогли Софье выбраться из кузова. Свежий лесной воздух после спёртого кузова показался почти целебным. Мартин, провожатый, окинул нас хмурым взглядом, задержавшись на Софье.

– Старуху надо нести. Тропа плохая.

Луи молча шагнул вперёд, легко подхватил Софью на руки, как ребёнка, и посмотрел на Мартина. Тот кивнул.

– Пошли. Быстро. До рассвета надо успеть перейти.

Мы двинулись за Мартином по узкой, едва заметной тропе. Луи шёл впереди с Софьей на руках, его шаг был уверенным и размеренным. Бенни шёл рядом со мной, нервно озираясь. Я замыкал шествие, прикрывая тыл. Путь к свободе был извилист и опасен.

Глава 21. Альпийский Рассвет

Путь через предрассветный лес был тяжёлым испытанием. Тропа едва угадывалась под ногами, то петляя между корявыми стволами, то карабкаясь по скользким от намёрзшего снега камням. Мартин, провожатый, шёл впереди, не оглядываясь, его силуэт едва маячил во тьме. Луи следовал за ним, неся Софью с той же невозмутимой лёгкостью, словно она была пушинкой. Бенни и я замыкали шествие, постоянно оглядываясь и прислушиваясь. Лай собак давно стих, но ощущение погони не отпускало. Казалось, сами тени деревьев следят за нами, готовые в любой момент сомкнуться.

Софья Ротштейн почти всё время молчала, лишь иногда тихо стонала, когда Луи спотыкался или делал резкое движение. На её лице, едва видном в темноте, застыло выражение мучительной усталости и какой-то отрешённости. Что творилось у неё в душе после всего пережитого, можно было только гадать.

Бенни нервничал. Он то и дело спотыкался, чертыхался шёпотом и теребил воротник пальто. Для уличного щеголя из Нью-Йорка этот марш-бросок по баварскому лесу был явно непривычен. Он выполнял свою работу, но его стихией были городские джунгли, а не эти тёмные, враждебные заросли.

Я же шёл, погружённый в свои мысли, но инстинкты разведчика работали на полную. Глаза сканировали темноту, уши ловили малейший шорох. В голове прокручивались варианты дальнейших действий. Переход границы. Встреча с Ротштейном. И фотографии… Что с ними делать? В какой-то момент я поймал себя на мысли, что держу руку на внутреннем кармане, где лежал свёрток, словно боясь, что он может исчезнуть или кто-то попытается его отобрать. Этот компромат стал частью меня, тяжёлым грузом ответственности.

Наконец, когда небо на востоке начало сереть, Мартин остановился и поднял руку.

– Пришли, – прохрипел он. – Дальше граница. Речка. Неглубокая, но ледяная. Перейдём вброд. Швейцарские патрули здесь редко ходят, но всё равно – тихо! Как мыши.

Он повёл нас к неширокой, но быстрой речушке, журчащей меж замёрзших камней. Вода была тёмной и страшно холодной на вид.

– Осторожно, камни скользкие, – предупредил Мартин и первым шагнул в воду.

Луи передал Софью мне и Бенни, а сам пошёл следом за Мартином, прощупывая дно. Затем он вернулся и снова взял Софью на руки. Мы последовали за ними. Ледяная вода обожгла ноги даже сквозь сапоги. Зубы стучали от холода и напряжения. Софья тихо вскрикнула, когда Луи окунулся почти по пояс.

Переправа заняла всего несколько минут, но они показались вечностью. Выбравшись на швейцарский берег, мы были мокрые, замёрзшие, но… свободные? Граница была позади. Немецкая земля осталась там, за рекой, вместе с Полем Теней.

Мартин довёл нас до небольшой дороги, где уже ждал неприметный легковой автомобиль. Рядом стоял ещё один человек Ротштейна – водитель.

– Дальше сами, – Мартин кивнул водителю. – Моя работа сделана.

Он коротко кивнул нам и молча растворился в предрассветных сумерках, словно его и не было. Водитель помог нам разместиться в машине. Софью усадили на заднее сиденье, укутав тёплым пледом. Луи сел рядом с ней, Бенни – впереди, рядом с водителем. Я занял место рядом с Луи. Машина тронулась, увозя нас от границы вглубь нейтральной Швейцарии.

Ехали молча. Каждый думал о своём. Когда рассвело, я посмотрел на Софью. Она спала, прислонившись головой к плечу Луи. Её лицо во сне было почти безмятежным, морщины разгладились. Впервые за долгие месяцы, а может, и годы, она была в безопасности. И это стоило всех рисков.

К обеду мы добрались до знакомого мне городка и подъехали к тому самому отелю «Бельвю». На этот раз нас встречали. Сам Лео Ротштейн стоял у входа, бледный, осунувшийся, с горящими глазами.

Когда Луи вынес Софью из машины, Ротштейн бросился к ним.

– Мама! Мама! – он опустился на колени перед ней, не обращая внимания на окружающих, взял её исхудавшую руку в свои. – Мама, ты жива! Я здесь! Лео здесь!

Софья открыла глаза. Увидев сына, она слабо улыбнулась. Слёзы покатились по её щекам.

– Лео… сынок… Ты пришёл… Я знала… знала, что ты меня не оставишь…

Это была сцена, достойная пера сентиментального романиста. Гангстер, ворочающий миллионами и держащий в страхе город, стоял на коленях перед своей старой матерью, плача и целуя её руки. Бенни отвернулся, пряча смущённую улыбку. Луи стоял рядом, неподвижный, как скала, но даже в его каменном лице что-то дрогнуло. Я же наблюдал за этим с холодным отстранённым интересом Максима Волкова, но где-то в глубине души Джек Стоун почувствовал лёгкий укол… чего-то похожего на сочувствие? Или просто констатацию факта: даже у таких, как Ротштейн, есть своя Ахиллесова пята.

Софью осторожно перенесли в номер. Ротштейн распорядился немедленно вызвать лучшего доктора, достать самую лучшую еду, самые мягкие постели. Он метался по номеру, отдавая приказы, его обычная холодная расчётливость сменилась суетливой заботой.

Через некоторое время, когда Софью осмотрел доктор и она уснула под действием успокоительного, Ротштейн подозвал меня в соседнюю комнату. Он налил два бокала дорогого коньяка. Один протянул мне.

– Стоун. – Голос его был хриплым от пережитых эмоций, но в нём снова появились стальные нотки. – Я… я не знаю, как вас благодарить. Вы сделали невозможное.

– Я сделал свою работу, Ротштейн, – ответил я, принимая бокал. – Контракт выполнен. Ваша мать в безопасности.

– Да. Да, она в безопасности. – Он залпом выпил коньяк. – Вот вторая половина. – Он положил на стол ещё один пухлый конверт, точно такой же, как первый. – Здесь даже больше, чем договаривались. Вы это заслужили.

Я посмотрел на конверт, потом на Ротштейна. Решающий момент настал.

– Деньги – это хорошо, Ротштейн. Но у нас остался один неоконченный разговор. Фотографии.

Ротштейн напрягся. Его взгляд стал колючим.

– Да. Фотографии. Я видел их. Мерзость. Но… они нам больше не нужны. Мать здесь. Этот Крюгер… пусть горит в аду, но ворошить это осиное гнездо дальше я не хочу. Это слишком опасно. Для матери. Для меня. Для бизнеса. – Он посмотрел мне в глаза. – Вы отдадите их мне, Стоун? Чтобы я мог их уничтожить.

Вот он, выбор. Врёт он или говорит правду? Отдать компромат гангстеру, который использует его только для своей выгоды, и забыть обо всём? Или оставить их себе, с риском нажить могущественного врага в лице Ротштейна, но сохранить возможность использовать их против нацистов в будущем? Максим Волков не колебался ни секунды.

Я достал пакет с фотографиями из внутреннего кармана. Повертел его в руках.

– Знаете, Ротштейн, – сказал я медленно, глядя ему в глаза. – Обычно я выполняю условия контракта до конца. Товар – деньги. Но в этот раз… я сделаю исключение. Эти фотографии… они слишком грязные, чтобы просто так их уничтожить. В них – доказательства. Доказательства преступлений, которые не должны быть забыты. И не должны остаться безнаказанными.

Я убрал пакет обратно в карман.

– Я оставлю их себе. Считайте это моим бонусом за риск. Или платой за то, что мне пришлось увидеть и сделать, чтобы выполнить ваш контракт.

Ротштейн замер, его лицо побагровело. Глаза сузились в щелочки. Я видел, как в них вспыхнула ярость. Он явно не ожидал такого поворота. На мгновение мне показалось, что он сейчас прикажет Луи свернуть мне шею прямо здесь. Но он сдержался. Слишком умён. Возможно, он догадывался, что я не просто частный детектив. Что за мной может стоять кто-то ещё. И что связываться со мной сейчас, когда его мать только что спасена, было бы глупо.

– Вы… вы играете с огнём, Стоун, – прошипел он наконец. – Эти бумаги могут сжечь и вас. И не только вас.

– Возможно, – пожал я плечами, допивая коньяк. – Но я привык к огню. А теперь, если позволите, я вас покину. Мне нужно немного отдохнуть. И подумать, куда отправиться дальше. Удачи вам с матерью, Ротштейн. Надеюсь, она скоро поправится.

Я поставил пустой бокал на стол, кивнул ему и вышел из комнаты, не оглядываясь. Я чувствовал его взгляд в спину – тяжёлый, полный невысказанной угрозы. Но сделка была окончена. На моих условиях. Фотографии остались у меня. Горький привкус свободы смешивался с опасным азартом новой, ещё не написанной главы. Куда теперь? Ждать связи с Центром? Или действовать самому? Вопросы без ответов. Но одно я знал точно: Максим Волков ещё не закончил свою войну.

Эпилог. Тени на Воде

Через пару дней я покинул тихий швейцарский городок. Легенда Эмиля Циммера была скомпрометирована, оставаться здесь было небезопасно. Куда дальше – я пока не знал. Связи с Центром по-прежнему не было. Возможно, придётся снова затаиться, ждать инструкций где-нибудь в Цюрихе или Женеве, изображая очередного скучающего коммерсанта.

Перед отъездом я зашёл на набережную местного озера. Вода была серой и холодной, как сталь. Альпы на горизонте тонули в туманной дымке. Я достал из кармана одну из фотографий – ту, где гауптшарфюрер Крюгер позировал с несчастной заключённой. Посмотрел на неё ещё раз, на застывшее отвращение на лице женщины, на самодовольную ухмылку эсэсовца. Потом медленно, методично разорвал снимок на мелкие кусочки и бросил их в воду. Бумажные обрывки закружились на поверхности, как опавшие листья, и медленно пошли ко дну, унося с собой часть грязи «Шаттенфельда».

Почему я это сделал? Не знаю. Может быть, потому, что даже для Максима Волкова была своя черта, за которую он не мог переступить, используя чужое унижение как оружие? Или потому, что эти фотографии были слишком личными, слишком живыми свидетельствами зла, чтобы хранить их как простой компромат?

Остальные снимки – те, что доказывали пытки, издевательства, сам факт существования системы шантажа – остались у меня. Надёжно спрятанные, они ждали своего часа. Часа, когда их можно будет использовать по назначению – не для мести или шантажа, а для правосудия. Если такое слово вообще имело смысл в этом безумном мире.

Я повернулся и пошёл прочь от озера, в туман, в неизвестность. Эти фотографии были теперь не единственным тяжёлым грузом в моей душе и карманах. Рядом с ними лежало холодное воспоминание о встрече в стокгольмском заброшенном доме – встрече с Принцем Гейнором Проклятым. Слуга Хаоса, древнее зло, явившееся из легенд, знающее моё настоящее имя. Он всё ещё был где-то там, плёл свои интриги, искал свой Буревестник, и его тень висела надо мной, делая борьбу с вполне земным злом нацистов почти… рутинной. Рука невольно коснулась и другого, давно забытого предмета во внутреннем кармане – серебряного портсигара с гербом Грейстоков и символом когтистой лапы. Загадка пропавшего британского полковника, странные события на острове Мён… ещё одна неразгаданная тайна, ещё одна нить в той паутине нечеловеческих сил и странных войн, что, казалось, опутывала мир всё плотнее. Джек Стоун снова был в пути, а Максим Волков нёс в себе груз новых знаний, опасных тайн и старых счетов, понимая, что его война становится всё сложнее, и враги могут прийти оттуда, откуда он совсем не ждёт. Война продолжалась.