Танцы с янтарем в кармане.

Глава 1

Танцы с янтарём в кармане

Самолёт прорезал густое покрывало облаков и вышел из солнечной зоны в серую дождевую реальность. Во время посадки хорошо просматривалась Куршская коса — узкая полоска земли между морем и заливом, похожая сверху на тонкий шрам. Именно туда лежала основная дорога Матвея. Его срочно выдернули из Москвы.

«Командировка на четыре дня» — так это называлось в служебной записке. Матвей сидел возле иллюминатора. Рядом в кресле дремала миловидная шатенка лет тридцати. За весь рейс ему пришлось обратиться к ней только однажды — организм требовал своего.

— Простите… можно пройти?

Девушка открыла глаза сразу, будто и не спала вовсе. Серые. Очень спокойные. Она молча поднялась, пропуская его в проход, а потом неожиданно сказала:

— Янтарь с кошачьим глазом. Хорошая находка.

Матвей остановился. Но девушка уже снова закрыла глаза. Будто разговора вообще не было.

В туалете он долго смотрел на своё отражение. Последние месяцы превратили лицо в чужое — усталое, осунувшееся, с теми самыми глазами людей, которые слишком давно нормально не спали.

Когда он вернулся, девушка по-прежнему сидела неподвижно.

После посадки Матвей быстро покинул аэропорт. Багажа не было. Никаких дополнительных формальностей тоже. Служебная машина ожидала его возле пиццерии на привокзальной площади. Водитель молча открыл багажник. Матвей так же молча сел на заднее сиденье. До Зеленоградска ехали без разговоров. За окном тянулась влажная серая Балтика.

«Город кошек», — подумал Матвей, когда машина въехала в центр Зеленоградска. Вальяжные местные кошки, казалось, единственные кто чувствовал себя здесь хозяевами — невзирая на туман и балтийский ветер. Матвей был здесь впервые. И уже хотел обратно.

Погода, как обычно на Балтике, не давала ни единого шанса одеться правильно хотя бы на полдня вперёд. Ветер менялся каждые двадцать минут, дождь начинался без предупреждения, а туман приходил с моря так внезапно, будто у него были собственные планы.

Отель оказался в центре, на тихой улочке чуть в стороне от туристических маршрутов. Хорошее место для человека, который собирался проводить в номере только короткие ночи. Матвей быстро принял душ и лёг поверх покрывала. Есть не хотелось. Уснуть тоже не получалось.

Пять дней назад исчез Данил Радионов. Коллега. Бывший сокурсник. И единственный человек, которому Матвей когда-либо доверял по-настоящему. Данил перестал выходить на связь во время командировки в Калининградскую область. Через двое суток тревогу подняла Олеся — его девушка, почти жена. После третьего дня молчания информация ушла наверх. После пятого — Матвею было приказано вылетать.

За окном шумело море. Хотя окно было закрыто.

Телефон завибрировал в 06:02.

— Да, — хрипло ответил он.

— Нашли машину Радионова, — без приветствия сказал мужской голос. — Куршская коса. Двадцать первый километр. Я заеду через пятнадцать минут. Отбой.

Матвей несколько секунд сидел неподвижно. Море. Он всё ещё слышал море.

Старая «Шкода» Виктора пахла свежим одеколоном, хорошим кофе и слегка пригоревшим хлебом. Очевидно, жена или мама приготовила завтрак — но времени не было. Виктор выглядел так, будто не спал все те же пять дней.

— Здорово, — буркнул он, коротко пожав руку.

Машина тронулась. Утренний Зеленоградск был пустым.

— Что с машиной? — спросил Матвей.

— Чистая, — Виктор выехал на трассу в сторону Косы. — Стояла возле поворота на экотропу. Фары выключены. Ключей нет. Следов борьбы тоже нет.

Матвей молча смотрел, как дворники размазывают дождь по стеклу. Данил не мог просто исчезнуть. Только не так.

Шоссе сузилось. Сосны подступили вплотную к дороге. Серый утренний свет постепенно растворялся в зелёных сумерках леса. Куршская коса встретила их шумом ветра и тяжёлым солёным запахом моря.

— Олеся знает? — тихо спросил Матвей.

— Ни в коем случае. Она и так чуть мне дверь кабинета не вынесла. Думает, Данила местные янтарщики прикопали.

— А ты что думаешь?

Виктор не ответил.

Впереди тускло блеснули аварийные огни. Серый седан Данила стоял у обочины. Возле машины переминался с ноги на ногу эксперт в дождевике.

Матвей вышел наружу. Холодный ветер ударил в лицо. Туман здесь был другим. Более плотным. Будто живым.

— Ну? — спросил он, подходя ближе.

Эксперт странно посмотрел сначала на Виктора, потом на Матвея. И молча протянул прозрачный пакет.

Внутри лежал мокрый янтарь. Очень тёмный. Почти чёрный. А в глубине застывшего камня что-то темнело. Что-то слишком похожее на человеческий глаз.

Глава 2

Глава 2.

Матвей взял пакет в руки и внимательно осмотрел его. На самом дне янтаря был не глаз, а крупная одинокая ягода, подозрительно похожая на голубику. Этот натюрморт казался лишённым всякого здравого смысла, но Матвей знал: в человеческих поступках всегда есть скрытый мотив. Даже в самых эксцентричных деталях кроется свой строгий порядок — нужно лишь найти правильный угол зрения.

Впрочем, мысли его почти сразу переключились на загадки совсем другого толка. Судя по тому, с каким пугающим упорством Олеся включилась в розыск, её появление здесь оставалось лишь вопросом времени. «Какое счастье, что мы не встретились, — подумал Матвей, ощутив лёгкий укол чисто английской, сдержанной тревоги, — и как хорошо, что она не знает моего телефона».

Он видел её всего однажды — в прошлом году, в гостях у Данила. Тогда, в уютной и мирной обстановке, Матвею и в голову не могло прийти, что Данил так скоро решится сделать ей предложение. Олеся ему почему-то сразу не приглянулась. В её манерах, улыбке, в том, как она опускала глаза, сквозило нечто фальшивое, не поддающееся сиюминутному анализу. Но Матвей, как человек благоразумный и уважающий чужие границы, предпочёл оставить это суждение при себе. В конце концов, чужая личная жизнь — территория суверенная.

К тому же классический сценарий никто не отменял: когда мужчина собирается жениться, старые приятели рано или поздно вытесняются из его вселенной. Это не жестокость — это чистая социальная биология, против которой логика бессильна.

Куда больше Матвея сейчас занимало другое: что, чёрт возьми, означает этот кусок янтаря? И почему эксперт так странно — словно взвешивая их на невидимых весах — посмотрел сначала на следователя, а затем на него самого? В этом тяжёлом, едва уловимом прищуре читалось явное предостережение. Внимательный наблюдатель всегда замечает то, о чём другие боятся говорить вслух.

Зацепок не было. Абсолютный ноль. Совершенно непонятно, с какого бока подступиться к этой глухой стене. Нехорошее предчувствие кольнуло тупой иглой в левый висок.

Матвей потёр лоб. Интуицию к делу не пришьёшь — в официальный рапорт её не внесёшь, система признаёт лишь сухие факты, а не метеочувствительность духа. Хотя, возможно, то, что обыватели называют предчувствием — это всего лишь подсознательная работа ума. Мозг уже заметил какую-то странность, скрытый порок в этой идеальной картине, но логика ещё просто не успела облечь наблюдение в слова.

Как Данил мог быть связан с янтарщиками-монтрабандитстами? И был ли связан вообще? По официальной легенде Данил - генеральный директор ЗАО «Техно-Синтез». Но он как и Матвей- офицер ГРУ, человек закрытой, железобетонной системы, где каждый шаг подчинён строжайшей дисциплине… Кого же на самом деле он разрабатывал перед тем, как бесследно исчезнуть?

Местные следаки ничего конкретного сказать не могли. Их подключили после исчезновения Данила — информации им никакой не давали. Просто исчез сотрудник не из их ведомства. Для них он был обычный гражданин которого нужно найти. Но теперь они знали что он не просто турист. А что дальше? Нужно сообщать наверх — служебная машина найдена, в ней кусок янтаря с ягодой. Матвея тоже пока не посвящали зачем Данил прибыл на Балтику. За что цепляться? Матвею нужна была информация, а ею делиться никто не спешил.

Он вернулся в гостиницу — и конечно его там ждала Олеся. Как она узнала где он остановился? Виктор? Вероятно. Других общих знакомых у них сейчас не наблюдалось.

— Матвей! — Олеся практически бросилась к нему на шею.

Матвей слегка отстранился.

— Здравствуйте, Олеся. Когда вы в последний раз видели Данила?

— Примерно неделю назад. Потом мы ещё разговаривали по телефону на следующий день. А потом он просто исчез. Накануне мы повздорили — я решила что он поэтому затих. Если бы! Матвей, вы же найдёте его? Я верю что он жив.

Что она знает о работе Данила? Он не мог посвящать её в служебные дела.Но что-то он ей рассказывал — не мог не рассказывать. Как теперь это выяснить? Она также как и все здесь на Балтике должна была знать, что у Данилы служебная командировка по делам его компании.

Нужно пробивать эту дамочку по полной, подумал Матвей, сохраняя на лице полное спокойствие.

Глава 3

Глава 3.

Олеся выглядела милой и говорила тихим голосом. На глаза всё время наворачивались слёзы. Невеста в скорби и с чувством вины. Идеально, подумал Матвей. Идеально разыграно. Не придерёшься. Она ждёт что я начну её утешать и возможно расскажу что-то, что её конечно интересует — помимо Данилы. А может это моё профессиональное параноидальное подозрение. Ну лучше так. Это не тот случай когда надо бояться обидеть хорошего человека.

— Олеся, где вы остановились?

— Да в этом же отеле. Номер 212. А вы, Матвей, в каком?

— А я сегодня переезжаю в Калининград, — сухо ответил Матвей. В конце концов, он не обязан перед ней расшаркиваться.

— Не волнуйтесь, Олеся. Всё будет хорошо. А может вам вернуться в Москву и там ждать Данила?

Матвей старался говорить как можно мягче.

— Нет, я там с ума сойду, — Олеся вздохнула так тяжело, что женщина в фойе обернулась на них и с явным недовольством посмотрела на Матвея. Она видимо решила что тяжкий вздох предназначен его поведению. Потом бросила выразительный взгляд на Олесю — да, дорогая, понимаю, мужики такие свиньи, не ценят совершенно красоту и заботу.

Матвей развернулся и направился к лифту — оставляя женщину в фойе думать о мужчинах исходя из её опыта, а Олесю просто хотел сбить с толку. Он надеялся что этим собьёт её с плана. А в том что у неё был какой-то план — Матвей сомневался с каждой минутой всё меньше и меньше. Профессиональная чуйка.

В номере Матвей быстро собрал вещи. Их было немного — он почти ничего не распаковывал накануне. Пошёл в ванную собрать банно-мыльное — и тут заметил что зубная щётка была не на месте. Кто-то был в номере.

Матвей стоял неподвижно, держа в руке зубную щётку. Профессиональная чуйка — она никогда не подводила. Да ещё и бабушка говорят была знатной гадалкой. До сих пор соседка смотрит на него с восхищением — как на потомка колдуньи. Он однажды нашёл её сбежавшую кошку. И теперь она ещё больше уверовала в его особенный дар. Матвей в мистику не верил. Но в детали — верил всегда. А зубная щётка не лжёт.

Кто-то был в номере.

Но кто? Олеся живёт на другом этаже — но в той же гостинице. Какого чёрта? Это уже не случайность. Матвей не верил в случайности.

Виктор ждал его внизу. Они должны были ехать в Калининград — но не в отель, а к известному антиквару Аркадию Львовичу. Матвей собирался показать ему странный янтарь с ягодой на дне.

— Аркадий Львович — это надёжно? — спросил Матвей когда машина тронулась.

Виктор помолчал.

— Надёжно — не то слово. Он знает про янтарь всё. Иногда даже больше чем надо.

Глава 4

Путь лежал в район Амалиенау. Амалиенау не был похож на другие районы города. Здесь время работало как медленная центрифуга — перемалывая советские пристройки и евроремонты, пытаясь вернуться к своему прусскому облику. Улицы были узкими, тенистыми, спроектированными так, чтобы случайный прохожий обязательно заплутал. Прямых углов почти не было — улицы изгибались, огибая скверы, как будто планировщики столетней давности хотели спрятать этот район от внешнего мира.

Под ногами местами проглядывала старая клинкерная брусчатка — не та ровная плитка которой сейчас выкладывали центр, а настоящий «капитанский» кирпич, который выдержал и бомбёжки, и десятилетия забвения. Воздух здесь был другим — густой от старых лип, тяжёлый от запаха сырой штукатурки и чьих-то дорогих парфюмов, доносившихся из открытых окон новых люксовых автомобилей.

Вот особняк с эркером — когда-то здесь жили богатые кёнигсбергские купцы. Сейчас на первом этаже горел неоновый свет крошечной адвокатской конторы, а второй этаж, судя по облупившейся краске, всё ещё оставался запущенной коммуналкой. В Амалиенау всё имело цену — и вид на заросший пруд, и тишина которую не нарушал шум проспекта Мира, и то, как глубоко в землю ушли фундаменты особняков, надёжно скрывая то, что осталось в подвалах от прежних хозяев.

Машина плавно везла ценный груз по дороге. Виктор вел уверенно, а Матвей смотрел в окно на сосны и думал про зубную щётку, когда завибрировал его телефон.

На экране высветилось:

«Лот №77-Б. Статус: невостребован. Включения нестандартные, идентификация затруднена. Покупатель от сделки отказался. Повторное выставление приостановлено до выяснения происхождения образца. Куратор аукциона — D. 09:44»

Матвей перечитал дважды. Потом убрал телефон.77-Б. Данила.

Значит янтарь — не просто янтарь. Голубика — не голубика. Что-то внутри. Чип. Микросхема. Что-то что стоит чьих-то жизней. И несколько агентов за рубежом уже провалились — он знал это. Теперь понял почему.Данила либо жертва. Либо тот самый крот, которого они ищут.

Матвей смотрел на изысканные дома за окном. Обе версии были одинаково плохими.

— Виктор, — сказал он негромко. — После антиквара меняем маршрут. Тот коротко кивнул. Вопросов не задал.

Он притормозил возле красивых кованых ворот, которые тут же стали медленно открываться. Матвей догадался что хозяин их ждал — и к приезду был хорошо подготовлен.

Аркадий Львович был хорошо известен как человек который общается в кругах янтарной мафии так же свободно как и в кругах местных органов власти. Но это была конфиденциальная информация. Тем не менее именно он мог проконсультировать по загадочному куску янтаря гораздо серьёзнее чем кто-либо другой.

Виктор вошёл в дом первым.

Аркадий Львович был одет по-домашнему — и в то же время настолько элегантно и величественно, что если бы вместо двух мужчин в дом вдруг явилась английская королева, он принял бы её с достоинством.

— Приветствую вас, молодые люди, — сказал он весьма радушно. — Что будете выпивать?

— Мне кофе со сливками, — ответил Виктор. — Я за рулём. А вот Матвей может себе позволить что-нибудь покрепче.

Аркадий Львович жестом пригласил гостей в кабинет. Матвей, в безупречном костюме, выглядел именно так, как и должен выглядеть начальник отдела внешнеэкономических связей, приехавший по ведомственной линии решать вопросы культурного экспорта. Его манера держаться — смесь деловой сдержанности и легкого пренебрежения к «региональным мелочам» — открывала перед ним любые двери.

Он сделал шаг навстречу, протянул руку и представился. Рукопожатие было крепким с обеих сторон.

— А мне стакан воды, — ответил Матвей. — Кофе я с утра уже пил. Что-либо покрепче отложу до ужина.

Он почувствовал это сразу — ему страшно было выпить в этом доме что-либо кроме воды. В чай, в кофе, в любой другой напиток можно подмешать состав, который Матвей сейчас совершенно не собирался допускать в свой организм.

Слишком красивая картинка, подумал он. Слишком здесь спокойно. Слишком всё стоит по своим местам.

В доме кроме Аркадия Львовича не ощущалось присутствия людей. Но Матвей знал — пять раз в неделю уже много лет сюда приходит женщина по имени Вероника, которая и следит за всем этим великолепием.

Мозг работал в режиме повышенной активности. В свете новой информации полученной из центра он уже не так хотел делиться своей находкой с Аркадием Львовичем. Но Виктор заранее договорился о встрече и уже оповестил хозяина о том что они везут на экспертизу странную находку.

Теперь Матвею нужно было решить — как показать свой экспонат так, чтобы Аркадий Львович не мог получить доступ к содержимому янтаря.

— Аркадий Львович, — начал он, плавно переходя к делу и обдумывая как завершить встречу не показывая янтарь, — мой отдел курирует сейчас международные транзиты антикварных ценностей, и лот 77-Б является приоритетным для нашего ведомства. Вы же понимаете, уровень ответственности...

Эта встреча ему уже была не нужна и даже крайне не желательна. И тут раздался звонок.

Мелодия разорвала плотную тишину гостиной слишком резко. Но это был не телефон. В глубине дома, за коваными дверями, запел породистый колокольчик.

Аркадий Львович на секунду замер с серебряным подносом в руках. Его идеальные брови едва заметно взметнулись вверх — но лицо тут же вернуло маску радушия.

— Кого-то ещё ждёте, Аркадий Львович? — невинно поинтересовался Виктор, поглядывая на кофе в антикварной чашке.

— На сегодня визиты не планировались, — мягко и с улыбкой ответил хозяин, ставя поднос на столик. — Прошу меня извинить, молодые люди. Я посмотрю.

Матвей воспользовался паузой и сделал шаг назад — в тень дверного проёма холла.

Дверь открылась, и в дом вместе с прохладным калининградским воздухом впорхнул тонкий шлейф дорогих французских духов.

— Аркаша, дорогой, не сердись на старую соседку! — раздался хорошо поставленный, абсолютно неподражаемый голос. Так обычно разговаривают актрисы, певицы — ну или в крайнем случае преподаватели музыки и хорового пения.

В холл грациозно вошла Марго. В свои шестьдесят пять она выглядела потрясающе — безупречная укладка, ухоженное лицо, элегантное кашемировое пальто без подкладки, наброшенное на плечи. Как вдова генерала КГБ, Марго умела замечать всё и не замечать ничего одновременно.

— Марго? Рад видеть, но я немного занят... — в голосе Аркадия Львовича Матвей впервые различил стальные нотки.

— Ой, я буквально на полминуты! Перебирала старые свои архивы и наткнулась на рецепт того самого пирога, по рецепту Александры Андреевны, да да няни Светланы Аллилуевой, представляешь? Кинулась готовить, а у меня как назло закончился тростниковый сахар. У тебя не найдётся стакана?

Марго заглянула вглубь холла — и её внимательный цепкий взгляд на секунду зафиксировался на Матвее.

Она обворожительно улыбнулась, глядя прямо на него, и добавила с лёгким вздохом — словно жалуясь на погоду:

— Ах, у тебя гости! Какая приятная молодёжь. А на улице, скажу я вам, мерзость. Настоящая ржавая роза, а не балтийский закат — шторм начинается, все корабли уже возвращаются в гавань. Так что сахар подождёт, Аркаша, зайду завтра!

Марго так же стремительно развернулась и упорхнула, мягко прихлопнув за собой дубовую дверь.

В холле повисла звенящая тишина. Аркадий Львович стоял спиной к Матвею, глядя на закрытую дверь. Для него это была просто поэтическая болтовня его давней соседки.

Но у Матвея внутри всё напряглось — и стало тепло одновременно.

«Ржавая роза». Название его секретной папки в Центре, о которой знали всего три человека. Марго появилась здесь не случайно. Она передала приказ из Центра. Насколько она сама была в курсе событий — не имело значения. То что она передала означало только одно — им с Виктором нужно уносить ноги. Прямо сейчас. Экспертиза отменяется.

Матвей шагнул обратно в гостиную — на ходу придумывая предлог для отхода.

Глава 5

Глава 5.

Матвей прижал телефон к уху и сделал вид что отвечает на звонок.

— Да... Как же так? Что сняли с баланса? Закрываю транзакцию как брак?

Он вернулся в гостиную. На лице — лёгкая чиновничья досада, смешанная с паникой человека которому сверху прилетел нагоняй. Посмотрел на экран телефона, потом на Аркадия Львовича.

— Аркадий Львович, вы меня извините, ради бога. Произошла дичайшая столичная накладка. Из головного офиса только что упало официальное уведомление — лот под номером 77-Б сегодня утром ошибочно провели по базе как невостребованный. Покупатель якобы отказался, начался внутренний аудит, кураторы аукциона автоматически заблокировали всю сопутствующую документацию.

Матвей развёл руками, изображая искреннее раздражение на московскую бюрократию.

— Без подтверждения из центральной системы я сейчас не имею права ни экспертизу проводить — я этот образец даже из контейнера достать не могу, у меня сразу электронный протокол нарушений сформируется. Виктор, нам нужно срочно возвращаться в управление. Аркадий Львович, прошу прощения что сорвал вас. Как только эти бумажные гении в Москве снимут блокировку — сразу к вам.

Аркадий Львович выразил полное понимание и готовность содействовать в любое время. Матвею показалось — чересчур радушно. С чего бы вдруг? И в то же время он прочитал лёгкую досаду на его лице. Впрочем, это можно было объяснить впустую потраченным временем — и только.

Виктор, кажется, поверил всему что говорил Матвей. Его выражение лица как бы говорило — что возьмёшь с этих столичных пиджаков. Один приехал и исчез непонятно куда. Другой примчал и морочит всем голову. Странные ребята. То ли дело с местными — всё было куда проще. Видимо у янтаря особое расположение к тем кто располагает местной регистрацией.

Маленький но невероятно уютный домик в тихом тупике Амалиенау покойный муж Маргариты Викентьевны — генерал-лейтенант КГБ в отставке — присмотрел незадолго до смерти. Прямо по соседству, за невысокой живой изгородью, возвышался роскошный массивный особняк Аркадия Львовича — фигуры слишком сложной, одинаково глубоко запустившей руки и в янтарный бизнес, и в местную власть. Из окон второго этажа генеральского дома соседский двор и кованые ворота были видны как на ладони. В Центре понимали — лучшего наблюдательного пункта не найти.

Но генерал ушёл быстро — подвело сердце. А дом, как вдове заслуженного человека, достался Маргарите Викентьевне практически задаром. Из шумной Москвы в Калининград она переехала с лёгким сердцем и жила здесь большую часть года, наслаждаясь тишиной, липами и близостью Балтики. Она прекрасно догадывалась что её сосед «Аркаша» — далеко не простой антиквар, но держалась с ним подчёркнуто по-соседски, изящно разыгрывая роль капризной московской штучки.

Когда в Москве, в Центре, паника достигла пика — стало ясно что Матвей идёт прямо в ловушку, а времени на перехват нет — один немолодой полковник вдруг вспомнил: «Постойте, а ведь у нас на соседнем участке живёт Маргарита Викентьевна!»

Звонок из столицы застал её за утренним кофе. Слова «дело жизни и смерти» подействовали на вдову генерала как боевая тревога. Без лишних расспросов она выслушала словесную шифровку, набросила на плечи кашемировое пальто — и, благословляя свою чистую удачу оказаться дома в этот час, полетела спасать «мальчиков».

Амалиенау в сумерках был другим. Те же липы, та же брусчатка — но свет в окнах стал теплее, тише, интимнее. Как будто район надел домашнее и задёрнул шторы. Матвей проскользнул через задние дворы на участок Маргариты Викентьевны — адрес пришёл в сообщении, коротко и без объяснений.

Ворота маленького домика были гостеприимно приоткрыты — словно его ждали. На веранде, наполненной ароматами хорошего кофе и лаванды, Марго сидела в глубоком плетёном кресле, укутав ноги пушистым пледом. На столе дымилась фарфоровая чашка, рядом поблёскивала хрустальная сахарница, а на экране портативного телевизора Пирс Броснан в безупречном смокинге мастерски уходил от погони.

Матвей вошёл тихо. Марго даже не вздрогнула. Она не спеша сделала глоток из чашки, затем медленно, с неподражаемым артистизмом повернула голову в его сторону. В её взгляде не было ни капли страха — только искрящийся чистый азарт женщины которая наконец-то оказалась внутри своего любимого шпионского кино.

Она мягко улыбнулась и произнесла с безупречной леденящей душу интонацией Мюллера из старой советской классики:

— А вас, Матвей, я попрошу остаться...

Матвей, слегка ошарашенный тоном Марго и её «мюллеровской» улыбкой, всё же сохранил профессиональную бдительность. Его взгляд на мгновение соскользнул в сторону — к гостевому флигелю, где в одном из окон мягко горел тёплый янтарный свет.

— У вас гости, Маргарита Викентьевна? — коротко спросил он.

Марго поставила чашку на блюдце — едва слышный фарфоровый звон. Её улыбка стала чуть более загадочной.

— Племянница старого друга моего покойного мужа, — ответила она, чуть помедлив. — Девочка приехала из Парижа. Реставрирует старые рояли. У неё удивительный слух — она слышит то, что ускользает от всех остальных.

Матвей промолчал. Но внутри что-то щёлкнуло — тихо, как фарфоровый звон той самой чашки. Девочка из Парижа с удивительным слухом. В доме напротив Аркадия Львовича. Случайностей не бывает. Он это знал твёрдо.

— Будьте любезны, ведите себя тихо, — добавила Марго. — В этом доме не любят лишнего шума.

Матвей сел напротив неё. Краем глаза осматривал особняк Аркадия Львовича, видневшийся за живой изгородью. Теперь всё вставало на свои места.

Марго заметила его взгляд и едва улыбнулась.

— Вы ведь понимаете почему я здесь? — её голос прозвучал мягко, но со стальной ноткой. — Генерал не был сентиментальным человеком. Этот дом покупался для дела. После того как его не стало — я решила что Москва стала слишком шумной. Здесь тишина гораздо честнее.

Она поправила плед.

— Аркадий Львович — мой сосед. За эти годы я изучила каждый его жест, каждую машину у его ворот и каждую тень которая скользит по его участку после полуночи. Генерал был бы доволен. Его пост не пустует.

На экране Пирс Броснан наконец оторвался от погони. Марго удовлетворённо кивнула — непонятно кому.

Глава 6

Главное что сейчас мучало Матвея — причастен ли Данила к провалу ребят, которые не первый год разрабатывали сложную комбинацию, предотвращая утечку данных на ведущем оборонном предприятии страны. И что с ним всё-таки случилось? Он перебежчик? И поэтому бросил янтарь с начинкой? Нет — всё как-то не вязалось. Матвей ждал информации по Олесе. Почему-то он был уверен: если потянуть за эту ниточку посильнее, она обязательно начнёт разматывать клубок, который в конце концов приведёт к исчезновению Данилы — а возможно и даст ответ не на один вопрос.

После вполне удачного аварийного покидания дома Аркадия Львовича Марго предложила заночевать у неё — что вполне устраивало Матвея по всем статьям. Он написал Виктору, что тот на сегодня свободен. В конце концов, Матвей его не собирался его информировать обо всех своих передвижениях. Местный опретивник, но нет никакой гарантии, что он не связан с янтарной мафией или даже больше того. Теперь когда он понимал что здесь, в Амалиенау, да ещё и по соседству с антикваром, есть абсолютно надёжный человек — заподозрить Марго в лояльности к противнику не позволяла даже профессиональная паранойя. Да и он просто устал до чертиков. Поэтому долго уговаривать его не пришлось. Он отправился в гостевую комнату и после душа уснул крепким сном впервые за последние две недели. Передышка нужна даже бравым рыцарям без страха и упрёка.

Утром он проснулся рано и вышел на балкон второго этажа — его конечно же тянуло заглянуть во двор непростого соседа Марго.

У крыльца особняка стояла Олеся. Не прокрадывалась, не озиралась — стояла спокойно, как человек который знает что его здесь ждут. Аркадий Львович лично открыл ей дверь. Они обменялись парой фраз — коротко, деловито, без лишних жестов. Как люди которые давно знают друг друга и не нуждаются в светских любезностях.

Матвей смотрел на это молча. Пазл складывался — неторопливо, но неумолимо.

Это не могло быть случайностью. Это было частью разгадки всей этой сложной игры. В этом Матвей не сомневался ни секунды.

Он моментально запросил в Центр работу Балагана.

Балаган. Так называлась группа ребят которые в обычное время жили своей нормальной жизнью и работали кто где. Но их профессиональные навыки должны были соответствовать требуемым задачам. Сейчас было крайне необходимо одно — установить прослушку в доме Аркадия Львовича. Под видом проверки водопровода, установки оптоволоконного интернета — что угодно. Главное быстро. Время сейчас работало на тёмные силы.

Что делать с янтарём тоже было непонятно. К Аркадию Львовичу нести его нельзя — это теперь было очевидно.

В какой-то момент Матвей почувствовал себя одновременно сиротой и главой большой непростой семьи. Сиротой — потому что ему нужно было с кем-то посоветоваться, а сейчас это было нереально. Главой семьи — это его привычное состояние. Он привык отвечать не только за свои действия, но и за целый штат подчинённых. Но сейчас ему отчаянно хотелось оказаться на совещании в Москве. Он вообще крайне редко выезжал в поле — вот как сейчас. Очевидно заменить его было некем. И дело действительно было в высшей степени секретным.

Он не слышал как она подошла. Просто вдруг почувствовал что кто-то стоит рядом — тихо, как тень. Ника смотрела туда же — во двор Аркадия Львовича. Её лицо было спокойным. Слишком спокойным для человека который только что подошел ранним утром к незнакомому мужчине. Официально из друг другу никто не представлял.

— Данила жив, — сказала она тихо. И это был не вопрос. Не предположение. Просто факт. — Но времени мало.

Матвей не ответил. Он смотрел на неё и думал только об одном — откуда она это знает. И почему он ей верит.

Глава 7

Глава 7

Они ещё несколько минут постояли молча, глядя в сторону дома Аркадия Львовича — с того самого глубокого, укрытого густым диким виноградом балкона, который Марго, судя по всему, не трогала намеренно уже лет десять. Дома в Амалиенау строили так, чтобы соседи при всём желании не могли проникать невооружёнными взглядами на территории друг друга — но именно этот дом, и именно этот балкон, был едва ли не единственным исключением из правила. Двор Аркадия Львовича отсюда просматривался отлично. Обратное было невозможно.

Стоит ли говорить, что это было не случайностью. Именно это преимущество — и ничто другое — много лет назад решило судьбу покупки. У истории этого приобретения была своя, почти детективная подоплёка — но сейчас было не время её вспоминать.

Потом Матвей пристально посмотрел на девушку. Если бы они встретились в другое время и в другом месте, Матвей бы решил, что она красивая. Невысокая, но очень ладная фигура. Всё при ней — и всё как-то притягательно. Очень привлекательное лицо, благородный профиль, густые каштановые волосы, которые можно принять за парик — так аккуратно они уложены и блестят каким-то неестественным блеском. Большие зелёные глаза — он почему-то запомнил их серыми. Видимо, в самолёте не смотрел как следует. Губы нельзя назвать сочными или пухлыми, но почему-то хочется к ним прикоснуться, провести пальцем и даже тронуть языком. Матвей поймал себя на этой мысли и тут же одёрнул сам себя. Каким к дьяволу ещё языком ты собираешься — и где трогать? И кто она вообще? И почему тебе хочется ей верить?

Одно было очевидно: она здесь не случайно, и всё как-то необычно. Нестандартно, непротокольно и очень заманчиво — похоже на игру. Матвей даже подумал, что не будь он уверен в Марго, он бы мог заподозрить появление в его теле веществ, меняющих сознание. Может, меня облучают с соседнего участка, — невесело ухмыльнулся он про себя.

— Ника, — просто сказала она, не оборачиваясь. — Я живу в гостевом доме.

— Матвей. Руководитель отдела внешней торговли…

— Я знаю, кто вы, — она чуть улыбнулась. Деловая вежливость и неуловимая грусть — всё в одной улыбке. — Мы из одного ведомства. Мои задачи и ваши уже не параллельны. Я здесь, чтобы содействовать.

Матвей не удивился. Девушка из самолёта. Соседнее кресло. Конечно.

— Данила жив? — спросил он коротко.

— Жив. Но времени мало. — Ника наконец повернулась к нему и посмотрела чуть дольше, чем требовала вежливость.

Высокий брюнет, голубые глаза, спортивный — и за километр чувствуется интеллект. Ну просто герой романа. В такого должны влюбляться с первой встречи, — подумала Ника почему-то очень мрачно. В деле это скорее мешает, чем помогает. Не полевой — но именно за это его и прислали, потому что мозги здесь нужнее пистолета. Так размышляла Ника, глядя на кроссовки Матвея — отменные, возможно, сделанные по спецзаказу на тот случай, если в них планировалось не только гулять по набережным Балтики и морочить головы девицам, которые только и ждали того, чтоб Матвей начал морочить их светлые — и не особо — головы. Да, — подумала Ника, — на такого мужчину заморочился бы весь Калининград и область.

Но вслух она сказала:

— Он не исчез — его подставили. Все нестыковки в документах «Техно-Синтеза» оформлены так, чтобы указывать на него. А пока Центр копает под Николая Ивановича — шумного дурака, которого подложили как мишень, — настоящий Келарь спокойно заканчивает дела.

— Келарь — офицер, — сказал Матвей. Не вопрос. Просто вслух.

— Офицер со знанием наших протоколов. Живой реестр операций за тридцать лет. Он уходит — и уносит архив западникам. А мы до сих пор не знаем, кто это. Если бы Данила согласился работать на него, то не оставил бы янтарь в машине. Ему удалось спрятать носитель так, чтобы на случай провала мы могли потянуть за эту ниточку. Возможно, он колебался — поэтому не сообщил сразу в Центр. А возможно, просто боялся, что уплывёт ценная информация. В последнее время слишком сквозит у нас. Я сама уже не всегда знаю, кому верить.

Они оба погрузились в тишину, мысленно сплетая ощущение от знакомства с информационным потоком — который должен был продвинуть расследование, и по возможности быстрее.

— Чем быстрее мы найдём Келаря, тем быстрее выйдем на Данилу. Или наоборот. Смотри на Олесю. Но не в глаза — на руки. Она единственный ключ к настоящему Келарю. И она очень давно знакома с Аркадием Львовичем. Ты что-нибудь об этом знаешь? Что мы вообще знаем об этой Олесе, кроме того, что Данила собирался на ней жениться?

Ника перешла на «ты» так естественно и вежливо, что переход этот состоялся сам собой — будто он зашёл к ней в гости, вымыл руки при входе, а она подала полотенце. От такого никто не отказывается. За это только благодарят.

Матвей задумался — и почувствовал, как после минутного размышления у него начали сжиматься кулаки. Всё вставало на свои места — медленно и безжалостно. Как балтийский туман, который приходит с моря и накрывает всё, что ещё минуту назад казалось видимым.

Данила однажды знал о нём то, о чём Матвей предпочёл бы забыть навсегда. Ресторан на Пречистенке, поздний вечер, табельное оружие на столике между бокалами — и совершенно необъяснимое с профессиональной точки зрения желание применить его по назначению. Женщина, которую он любил, попрощалась с ним по телефону — из аэропорта, уже с чужим кольцом на пальце. Муж был ни в чём не виноват. Просто оказался в нужном месте в нужное время и получил должность. Матвей это понимал — и всё равно знал адрес ресторана, где тот ужинал. Данила появился раньше, чем приехал патруль. Молча сел напротив, убрал пистолет в карман и заказал два кофе. Никаких вопросов. Никаких советов. Никакого сочувствия, которое Матвей в тот момент не пережил бы. Просто кофе. На следующий день всё было как обычно — и никогда больше ни слова.

Вот что такое настоящее доверие, — подумал Матвей. — Не клятвы. Человек просто пришёл с кофе.

Матвей моргнул. Балтийское утро. Балкон. Ника рядом.

— Ничего, — сказал Матвей вслух. — Балаган уже на подходе, они своё дело знают. Кстати, об этой Олесе практически ничего не известно. Я делал запрос в Контору. Она какая-то слишком кристальная — и появилась непонятно откуда. Я не люблю таких персонажей.

— Да, ты прав, — ответила Ника.

И вдруг, стоя прямо, прикрыла глаза.

— Там очень темно и холодно. Этот холод идёт от неё. И Данила сейчас в этом холоде.

Потом открыла глаза и спокойно посмотрела на Матвея — будто только что зачитала ему утреннюю газету.

Матвей смотрел на неё внимательно. Но она была настолько спокойна и невозмутима, что дальше пристально смотреть было бы уже совсем неприлично. Нужно было задать какой-то вопрос — например, откуда она об этом знает? Но он только что сам видел: она просто прикрыла глаза и произнесла несколько предложений совершенно уверенным тоном. И почему-то Матвей снова ей поверил. Какое-то гадание без кофейной гущи. Она не похожа на шарлатана-эзотерика, который пытается втюхать наивному клиенту свои услуги. Но что это тогда?

Матвей поймал себя на том, что готов и дальше её слушать — даже если всё это окажется полным бредом. Этот момент был таким сближающим, даже каким-то милым… Матвей снова одёрнул себя, чувствуя, что его уносит. Вот про эту Нику я точно должен всё выяснить. Что-то я рядом с ней совсем себя странно чувствую. Прямо плыву — и подлетаю над этим балконом. — Матвей, — сказал он сам себе, — ты что, болван? Ведёшься на её глазки и так далее по списку? — Нет! — ответил он сам себе. — Она как человек — какая-то особенная. И всё-таки меня скорее всего облучают. Или воздействуют ещё чем-то.

— Детали можешь уточнить у Ильи Ильича, — сказала Ника без тени улыбки. — Я его питомец. Он тебе всё обо мне доложит.

Илья Ильич знал Марго и её мужа ещё с тех времён, когда генералы знали друг друга лично, а не через зашифрованные каналы. Конечно, это он пристроил девочку в гостевой флигель — племянница приятеля, настройщица роялей, Марго не задала бы лишних вопросов. Она никогда их не задавала. Это было частью её безупречного воспитания. Строгий, замкнутый, чрезвычайно вежливый — что делало его ещё страшнее. Конечно, Матвей отлично знал, кто такой Илья Ильич. Питомец.Какое странное определение. Не ученица, не воспитанница. Питомец.

С каждой минутой чувство полёта усиливалось — так же, как и желание уже пристегнуть ремень безопасности. Матвей никогда не рисковал без необходимых причин. И сейчас странным образом чувствовал, что втягивается в какую-то невероятную историю — помимо рабочей линии с Данилой, с янтарём, с Калининградом и этой поздней весной. Что-то происходило — и не только на даче Марго и у её соседа.

Глава 8

Двумя часами позже Борис — один из представителей Балагана, который должен был «чинить интернет» в доме Аркадия Львовича — как назло отравился копчёным угрём. Он был человеком новым в Балагане, это дело должно было стать его боевым крещением. Но голова раскалывалась, и он решил, что лучше всего будет отправить вместо себя давнего кореша Лёху.

Лёха-Кот. Бывший одноклассник Виктора.

Мальчик рос в довольно обеспеченной интеллигентной калининградской семье. Учился на отлично, мечтал стать лётчиком. Но потом случилось несчастье — отца посадили за махинации на янтарном производстве. Спустя два года отец умер в тюрьме. Лёше было тогда одиннадцать лет, младшему брату Саньке — семь с половиной.

Мама была женщина решительная. Она отправила Лёшу в Суворовское училище — откуда он сбежал через десять дней. Бабушка, мама отца, велела Марине оставить парня дома и обещала помогать всем чем сможет. И помогала до самой смерти — не только материально, но и духовно. Бабушка преподавала философию в Балтийском федеральном университете имени Канта. От неё у Лёши осталась тяга к философии и особая трепетная любовь к Канту — человеку который всю жизнь прожил в этом городе и никуда из него не уехал. Лёха находил в этом что-то родственное.

Прозвище Лёха-Кот появилось после одного случая — старый глуховатый контрабандист переврал его законное погоняло Лёха-Кант. После чего Лёха навсегда остался Лёхой-Котом. Что впрочем ему тоже подходило — за мягкую манеру ходить и говорить, за игривые глаза, шикарную вьющуюся шевелюру. Стоит ли говорить что он пользовался бешеным успехом у женщин разных возрастов и социальных прослоек.

Лёха-Кот был талантлив во многих областях этой непростой жизни. Во-первых — золотые руки. Это в деда по материнской линии. Тот мог починить всё на свете включая душу и мозги. У него был природный дар психолога и педагога в одном лице — хотя сам родом из простой крестьянской семьи. Бабушка наоборот была из интеллигентной профессорской семьи. Они жили с дедом в какой-то нереальной любви и всю жизнь жалели что у них только одна дочь — мама Лёши. Внуков любили чрезвычайно.

Лёша на всю жизнь запомнил субботние вечера у деда в гараже — тот разбирал очередной мотор, объяснял внуку зачем нужна каждая деталь, и между делом учил вещам куда более важным, чем устройство двигателя. «Если что-то не работает — не ломай, разбирайся, — говорил дед, протирая ветошью чёрные от масла руки. — Это касается и моторов, и людей». Лёша эту фразу запомнил на всю жизнь — и применял её куда чаще, чем сам бы хотел признать.

Можно сказать что у Лёши было счастливое детство — несмотря на потерю отца.

Когда Лёша закончил школу — с золотой медалью, к удивлению учителей и родных — учиться дальше он не пошёл. Пошёл на янтарный завод. Жалел мать которая работала врачом и брала лишние дежурства. Деда к тому времени тоже не стало — попал под машину прямо возле дома. Бабушка ушла вслед за ним через полгода. Они не могли разлучаться надолго. Это сильно подкосило мать.

И вот Лёха — как самый старший в семье — пошёл работать. Чтобы Санёк мог учиться. Саша стал военным лётчиком. А Лёха — обладая организаторскими способностями и умением крутить непростые схемы — быстро сдружился с контрабандистами. Янтарь. Вокруг него всегда крутятся разного таланта люди.

Он даже чуть не загремел по статье. Виктор помог. После этого Лёха-Кот стал гораздо умнее и осторожнее. Но оставить дополнительный заработок уже не мог. Мечтал накопить денег и уехать жить в Европу — куда мотался при каждом удобном случае.

У Лёхи была безупречная репутация по обе стороны — и в криминальном мире, и в правовом.

Борис позвонил ему утром.

— Лёх, выручай. Мне тут надо интернет один подключить, да я что-то приболел. Несложно. Там ребята тебе все объяснят. Только лишних вопросов не задавай и не удивляйся. Я буду должен тебе.

Лёха помолчал секунду. Потом усмехнулся.

— «Поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать чтобы она стала всеобщим законом», — процитировал он задумчиво. — Кант, если что. Ладно, говори адрес.

Борис не понял ни слова из цитаты. Но адрес продиктовал. Ситуация казалась ему простой — установить жучки в доме одного антиквара. Делов-то. Лёха справится. Борис был человеком неглупым в бытовом смысле — но совершенно не понимал в какую игру его втянули. И уж тем более не понимал что только что втянул в неё Лёху.

А Лёха-Кот поехал. Не потому что не чувствовал подвоха. А потому что чувствовал — и всё равно поехал. Такова уж была его природа.

Глава 9

Глава 9.

Прежде чем что-то чинить по заказу, надо что-то сломать.

Мужчина в комбинезоне электрика, насвистывая «Цветок» — арию Хосе из оперы «Кармен», ту самую где несчастный влюблённый признаётся что образ Кармен преследует его даже в тюрьме — обосновался у дома Аркадия Львовича ранним утром и уверенно подошёл к точке где пролегали оптоволоконные провода интернета. Покрутился там около пяти минут — и в особняке пропал интернет.

Поломку обнаружили только к обеду. В этот день Вероника наводила чистоту и порядок по расписанию. Она и обнаружила отсутствие связи — когда не смогла подключиться к любимому блогеру. Вероника не решилась сразу беспокоить хозяина, а когда он позвонил провайдеру — на том конце пообещали прислать ремонтную бригаду сегодня же.

В её составе были опытные балаганщики — и новенький. Лёха-Кот удивил возглавлявшего операцию спеца, тот позвонил Борису. Борис рассказал как страшно страдает и не может отойти от горшка — был убедителен — и пообещал что его кореш не будет задавать лишних вопросов и сделает всё чётко. Заменить Бориса было некем, да и времени на это уже не оставалось.

Машина с логотипом Энфорты остановилась перед кованым забором антиквара.

Аркадий Львович был приветлив — но страшно напряжён. Накануне к нему напросился Виктор — для установления ценности старинной броши, доставшейся ему по случаю. Виктор к этому моменту сидел в гостиной и попивал кофе со сливками.

Бригада из трёх человек вошла в дом. Лёха шёл последним.

Он был наслышан про Аркадия Львовича, но лично знаком не был. Ещё на входе его чуткий нос уловил запах селективных духов. Он увидел Веронику с флаконом для чистки мебели и подумал что эта женщина вряд ли может себе позволить носить подобный аромат. Да и хозяин вряд ли бы его использовал — это был не унисекс. Краем глаза он увидел Виктора. Исходя из технического задания которое ему выдали на входе, он не планировал встречу с бывшим одноклассником. Поэтому он только натянул рабочую кепку поглубже.

Куда я вляпался на этот раз, — подумал Лёха.

Но отступать было некуда. Он следовал за своим свежеиспечённым боссом. Его задача была всего лишь изображать проверку проводки в доме — и отвлекать на себя внимание обитателей. Ему повезло что отвлекать пришлось Веронику. Он широко улыбнулся ей своей белозубой улыбкой и невинно попросил стаканчик водички.

Вероника залюбовалась его глазами — и к водичке спросила не хочет ли он чаю или кофе, хотя в этом доме напитки приходящим мог предлагать только хозяин. Но они были на кухне, и Вероничка решила что её не слышно.

— С удовольствием. Если вас это не затруднит — я бы не отказался от чашки чаю с лимоном, — буквально пропел Лёха.

Вероника готова была предложить ему бутерброд и даже номер своего телефона. Женщины именно так и реагировали на Лёху. Он привык — и при случае пользовался ситуацией. А почему бы и нет?

Тем временем босс закончил свою работу в гостиной. Он взял в руки статуэтку, стал рассматривать — но Аркадий Львович с беспокойством сообщил что это очень дорогая вещь и попросил вернуть на место.

— Да-да, извините!

Дело было сделано. Осталась библиотека.

Одновременно за домом всё тот же мужчина в спецовке электрика подключил интернет обратно. Готово. Всё заработало.

Лёха оставил недопитый чай — и ещё раз подумал про себя что духи, чей шлейф он учуял при входе, явно принадлежали женщине которую сейчас нигде не было видно. Она могла быть в спальне — да где угодно. Но он знал что Аркадий Львович жил один.

Интернетчики получили чаевые и вежливо попрощались.

Уже в машине Лёха наконец задал вопрос который мучал его после звонка Бориса. Он имел право знать что он делал в этом доме.

Иван — так звали его босса — помолчал. Потом сказал коротко:

— Вечером. Подъедешь по адресу.

И больше не произнёс ни слова до самого конца маршрута. Иван был из тех людей которые умеют молчать профессионально — не из вежливости и не от растерянности, а потому что слова в его работе стоили дорого и тратить их попусту он давно отвык. Лёха это почувствовал и тоже замолчал. Два молчаливых человека в машине с логотипом Энфорты — идеальная картина.

Про себя Иван думал о другом. Новый человек в операции — это всегда риск. Особенно такой как этот Лёха — слишком наблюдательный, слишком спокойный, слишком хорошо себя чувствующий там где другие нервничают. Такие люди либо становятся незаменимыми либо превращаются в проблему. Третьего не бывает. Иван ещё не знал в какую сторону качнётся этот.

О Лёхе доложили наверх в тот же день. Досье собрали быстро — оно и раньше существовало, просто лежало в папке с пометкой «наблюдение». Контрабандист. Да. Но с принципами — что в его мире редкость. После одного неприятного случая больше не попадался. Виктор за него поручился когда-то. Этого было достаточно чтобы не закрывать папку.

Матвей прочитал досье вечером. Отложил. Подумал. И решил что хочет увидеть этого человека сам — потому что досье это всего лишь бумага, а бумага никогда не пахнет правдой так как пахнет живой человек.

Лёха об этом пока не знал. Он ехал домой, думал про духи которые никому в том доме не принадлежали — и насвистывал всё ту же арию Хосе. Уже тише. Почти про себя.

Глава 10

Данила открыл глаза. Или не открыл — в этой темноте разницы не было никакой. Холод шёл снизу, от земли, и давно уже перестал быть просто холодом — он стал частью тела, въелся в кости, в суставы, в саму мысль. Пахло сырым камнем и стоячей водой. Где-то капало — методично, без спешки, равнодушно. Руки затекли. Он попробовал пошевелить пальцами — получилось плохо.

Снова прочитал про себя «Отче наш».

Сейчас для него главное было сохранить ясный разум. Даже не ощущение времени — время сейчас не имело такой ценности как энергия и спокойный ум. Меня ищут. Не могут не искать. Я перестал выходить на связь несколько дней назад. Даже если меня подозревают в измене — тогда ищут с удвоенной силой. Меня найдут. Господи, помоги.

Данила вдруг начал молиться — хотя в церкви если и бывал то как на экскурсии. Бабушка была верующая, молилась всегда вполголоса. Его маленького убедила выучить «Отче наш». А сейчас Данила вспомнил что декабрист Батеньков — двадцать лет просидевший в одиночной камере Петропавловской крепости — потерял способность говорить, и чтобы не лишиться рассудка читал и перечитывал Библию, переводил её мысленно на французский, на латинский. После двадцати лет одиночного заключения он сумел вернуть себе нормальную речь и ясный ум — и составил в тюрьме прекрасные проекты железных дорог, большинство трасс которых полностью совпали с нынешними магистралями Транссиба и БАМа.

Двадцать лет, — подумал Данила. — У меня нет двадцати лет. У меня есть сейчас.

Сверху донеслось шуршание. Потом свет — резкий, после темноты почти болезненный.

Олеся смотрела на него спокойно и зловеще.

— Ну что, Данила? Не передумал? Так и настаиваешь на том чтобы сдохнуть в этом колодце?

— Да, Олеся. Или как там тебя на самом деле. — Он помолчал. — Но я тебе нужен живым. А точнее — тебе нужен список. Без которого ты не нужна своим хозяевам.

Олеся молчала.

— Что, — спросил Данила, — устала изображать заботливую невесту?

— У меня больше нет времени на уговоры. — В её голосе не было ни злости ни раздражения — только усталая деловитость человека который закрывает затянувшийся вопрос. — Если мы не договоримся — придётся тебя устранить. Я всё продумала. У меня есть ДНК Матвея. Он будет главным подозреваемым. У тебя нет выбора, Данила.

Что-то сжалось у него внутри — не страх, другое. Матвей. Она собирается подставить Матвея. Человека который был ему дорог, настолько что однажды он вытащил его из любовного водоворота и трибунала одновременно. Матвей его не бросит. Но и он сделает все возможное чтоб не подставить друга Вот этого — не будет.

Данила смотрел на неё снизу вверх. Из колодца. И всё равно умудрялся смотреть спокойно.

— Матвей ищет меня. И рано или поздно найдёт — здесь или где угодно. И когда это случится — ты захочешь чтобы он знал что ты помогала а не мешала. Пока это ещё твой выбор а не его решение.

Прежде чем закрыть люк она молча опустила вниз на верёвке небольшую сумку. Внутри оказалась пластиковая бутылка с водой, кусок сыровяленого сыра завёрнутый в бумагу — и плитка марципана в тёмном шоколаде. Без слов. Без объяснений. Просто еда.

Данила смотрел на шоколад. Марципан. Здесь это делают везде — в каждой деревенской лавке, в каждом придорожном киоске. Это могло не значить ничего. Но могло значить очень многое.

Значит, ещё не всё, — подумал он. Ей ещё нужно время. А значит — оно есть и у меня.

Олеся закрыла люк.

И снова стало темно. И холодно. Как будто и не было этих минут света.

Данила закрыл глаза. Снова зашевелил пальцами. И начал читать про себя «Отче наш» — с самого начала, медленно, как учила бабушка.

Глава 11

В семнадцать часов музей Канта был забит почти до отказа — организованные группы, одиночные туристы, школьники которых привели в принудительном порядке и которые об этом не забывали ни на секунду. Идеальное место для разговора которого не было.

Матвей присоединился к экскурсии у третьего зала. Лёха уже стоял там — с видом человека который пришёл сюда исключительно по зову культурной совести и никуда не торопится. Он разглядывал портрет Канта с таким выражением как будто встретил старого знакомого. Собственно так оно и было.

Матвей встал рядом. Они не смотрели друг на друга.

— «Закон — это не то что есть, а то что должно быть», — негромко произнёс Лёха — будто читал подпись под портретом. — Кант, если что. Актуально.

Матвей чуть покосился на него. Малый явно не глуп. А ума много не бывает.

— Слушаю вас.

Лёха не торопился. Он переместился вслед за экскурсией в следующий зал — Матвей шёл рядом. Экскурсовод рассказывала про категорический императив. Никто вокруг не обращал на них никакого внимания. Двое мужчин на культурном досуге — что может быть невиннее.

— В доме обитает женщина, — сказал Лёха негромко. — Присутствие которой антиквар скрывает.

— Почему вы так решили?

— Амбре. Byredo Gypsy Water если я не ошибаюсь. — Лёха произнёс это с таким видом как будто назвал номер статьи уголовного кодекса. — Здесь такое только по спецзаказу можно достать. Вероника себе такое не позволит — я на неё посмотрел. Хозяин — вряд ли, это не унисекс. Значит в доме есть мадам которую Аркадий Львович прячет от этого мира. Или которая сама прячется — что лично мне кажется интереснее.

Матвей чуть замер. Лёха это заметил сразу — человек на секунду ушёл куда-то внутрь себя, глаза стали чуть другими. Федералы и их игрушки, — подумал Лёха без осуждения. У него самого был похожий прибор — только попроще и без государственного финансирования. Он молча остановился у следующей витрины и стал её разглядывать. Без вопросов. Без нетерпения. Дал человеку слушать. Это было несложно — Лёха умел ждать. Жизнь научила.

В маленьком наушнике в левом ухе оператор произнёс коротко и чётко: женский голос в гостиной. Слов не разобрать. Присутствие подтверждено.

Лёха был прав. С первого захода, по одному запаху. Матвей мысленно занёс это в счёт — дебет, кредит, итого: человек стоит того чтобы с ним разговаривать дальше.

— И ещё, — добавил Лёха как ни в чём не бывало, — я видел там Виктора.

— И что Виктор?

Лёха чуть усмехнулся — той самой усмешкой человека который знает про своего одноклассника всё включая то что тот сам про себя забыл.

— Витя никогда не упустит случая потереться рядом с сильными мира сего. Школьная черта — с седьмого класса не изменился. Хотя, — он помолчал, — может и сам в чём-то нуждается. Это тоже на него похоже. Витя человек широкий — в обе стороны.

Они перешли в следующий зал. Матвей снова чуть замер.

Голос Аркадия Львовича: «Времени почти не осталось. Его нельзя убирать — нам нужна микросхема». Пауза. Женский голос — слов не разобрать. Голос Аркадия Львовича: «Ты можешь это достать? Через своих?» Женский голос. Пауза. Голос Аркадия Львовича: «Хорошо. Быстро».

Лёха снова замолчал сам — без сигнала, просто почувствовал. Отошёл чуть в сторону, стал читать табличку на стене с таким видом как будто содержание таблички было делом всей его жизни. Интересно, — подумал он параллельно, — что именно он слушает и откуда. И кто этот аккуратный брюнет в хороших кроссовках который явно не из местных и явно не турист и явно не тот за кого себя выдаёт. Впрочем это взаимно.

Вот это уже редкость, — думал тем временем Матвей глядя на Лёху. Не просто нос и наблюдательность. Выдержка. И ни одного лишнего вопроса в нужный момент. Такому можно доверить не только жучок в гостиной.

Данила жив — но ненадолго. Они хотят микросхему. В доме есть женщина. И у неё есть нужные каналы — это пока всё что он знал. Но этого уже было достаточно чтобы время перестало быть абстракцией.

Они остановились у витрины с личными вещами философа. Экскурсовод говорила что Кант никогда не покидал Кёнигсберг — за всю жизнь не отъехал дальше чем на шестьдесят километров от города.

— Странный был человек, — сказал Лёха негромко. — Никуда не уезжал. А весь мир к нему приехал.

Матвей посмотрел на него. Лёха смотрел на портрет — спокойно, без позы. Просто человек который думает о своём. О городе который не отпускает. О брате который летает — где-то там, высоко, далеко от этой брусчатки и этих лип. О Канте который никуда не поехал — и оказался прав.

— Есть разговор, — сказал Матвей коротко. — Не здесь. Сегодня вечером. И это уже не просьба.

Лёха не удивился. Только чуть усмехнулся — краем рта, едва заметно. И ничего не ответил.

Но они оба знали что он уже решил.

Глава 12

Глава 12.

Через пять минут после того как Матвей первым вышел из музея ему позвонил Виктор.

— Я у твоего отеля. Жду чтобы передать тебе авто.

Матвей появился минут через двадцать. Виктор стоял у серой Шкоды — в руках вертел ключи, вид человека который выполнил поручение и хочет побыстрее закончить.

— Служебная машина Техно-Синтеза, — сказал он коротко, протягивая ключи. — Криминалисты закончили. Руководство может забрать её. Ты ближайший из руководства который сейчас здесь.

Матвей взял ключи. Словно взвесил в руке. Серая Шкода выглядела неуместно — как чужой предмет в чужом городе. Данила парковал её на Куршской косе и ушёл пешком в туман. Или не ушёл. Или его увели. Но он всё-таки сумел спрятать янтарь в машине так, что его нашли те кто не был заинтересован его найти вообще.

— Спасибо, Виктор.

Виктор кивнул. Уже разворачивался — и вдруг как бы между делом, тоном человека который просто заполняет паузу, добавил:

— Слушай, я тут утром мимо Амалиенау проезжал. Видел как какая-то девица выходила из дома Маргариты Викентьевны — каштановые волосы, молодая. Села в чёрный Мерседес на углу. Солидная машина, местные номера. Не знаешь случайно кто такая? Конфетка просто, гостит у Марго?

— Откуда, — ровно ответил Матвей.

— Ну мало ли. — Виктор пожал плечами. — Просто к слову. Ты же знаком с Маргаритой Викентьевной, бываешь у неё.

И Виктор пошел к приехавшей за ним машине.

Матвей смотрел ему вслед. Просто к слову. И мимо Амалиенау он проезжал не случайно — там не бывает случайных маршрутов если едешь из центра. Это крюк. Небольшой — но крюк. Что известно Виктору? Он опер — но когда это мешало играть на чужих шахматных досках?

Матвей сел в Шкоду. Ключи положил на пассажирское сиденье. Не спешил заводить мотор.

Ники не было с раннего утра. Марго за завтраком сказала что она ушла рано — ещё до того как сварился кофе. Куда — не сказала. Просто ушла.

Каштановые волосы. Чёрный Мерседес. Амалиенау.

Матвей потёр висок. Это было некстати. Совсем некстати — думать о ней вот так, с этой стороны. Он поймал себя на том что ищет объяснение которое её оправдает — рояль, реставрация, случайный знакомый с машиной. Всё это могло быть правдой. Всё это могло быть легендой. И то что ему хотелось верить в первое — это был не аргумент. Это была слабость. А слабость в его работе стоила жизней — чужих и своих.

Влюблённый шалопай, — сказал он себе без особой нежности. — Работай. Шалопай- так иногда бабушка говорила о ком-то, кто вел себя неподобающе.

Матвей запарковал машину на стоянке отеля и пошёл в номер. Матвей открыл ноутбук, подключил аппаратный ключ и вошёл в закрытый контур. Через несколько секунд на экране появилось досье Олеси Верещагиной — детский дом, Бауманка выпуск 2017 года, дальше туман.

И тут вспомнил про Жанну. Вот это удача, так удача. Соседка по лестничной клетке — тоже Бауманка, тот же год. Он набрал номер.

— Жанна, привет. Как поживаешь? Можешь уделить пару минут? Скажи моя дорогая — с тобой на потоке училась Олеся Верещагина? Светловолосая, яркая, должна была запомниться.

Жанна помолчала секунду.

— Да была такая. А что случилось? Но она была то блондинка, то шатенка, то вообще брюнетка, мы еще удивлялись как она часто меняла цвет волос.

— Да ничего страшного — рабочий момент, ищем однокурсников для одного юридического дела, скучная история. Ты с ней общалась?

— Немного. Она погибла, Матвей. Года через два после выпуска. В горах сорвалась. Мы все тогда были в шоке.

— Понял. Спасибо тебе. Передавай привет родителям — и как там ваша Злата? Щенки уже разобраны?

— Почти все. Остался один мальчик — никак не могу с ним расстаться. Может он тебя ждет?

Матвей улыбнулся — коротко, почти незаметно для самого себя.

— Оставь себе. Я пока не могу себе позволить такую роскошь. Пока Жанна, удачи тебе.

Он дал отбой. Прикрыл глаза.

Кто же ты такая на самом деле?

По имеющимся данным Верещагина была шатенкой — однако по свидетельствам однокурсников часто меняла цвет волос, то уходя в блонд то возвращаясь к натуральному.- дописал он в досье.

И тут другая мысль — нехорошая, профессиональная, та которую он не хотел думать но думал:

Ника. Каштановые волосы. Появилась непонятно откуда. Знает про Данилу больше чем должна. Прилетела тем же рейсом — соседнее кресло, фраза про янтарь. С утра исчезла в чёрном Мерседесе с местными номерами.

Нет, — сказал он себе. — Стоп.

Но мысль уже была. И как все нехорошие мысли — заходят легко, а вот чтобы выпроводить нужны железобетонные аргументы. А их пока у Матвея не было.

Он отправил стандартный доклад наверх — коротко, по существу, без лишних деталей. Про Верещагину. Про то что информации почти нет. Про то что нужно копать глубже.

Через час пришёл ответ по закрытому каналу:

Завтра в Калининград прибывает оперативная группа усиления. Встреча в 09:00. Координаты будут переданы дополнительно.

Матвей перечитал дважды. Группа усиления. Это означало что наверху наконец поняли масштаб. Или знали с самого начала — и просто ждали нужного момента.

Он отключил телефон. За окном шумели липы. Серая Шкода стояла у отеля — молча, терпеливо, как умеют ждать только вещи которые могут пережить своего хозяина. Пусть даже временного и названного.

Глава 13

К восьми утра Матвей был готов. Отчёт написан. Вопросы сформулированы. Кофе пил уже холодным и почему то добавил сахар, возможно инстинктивно, хотелось шоколада, но под рукой не оказалось, зато воздух был свежий после ночного дождя.

Ещё раньше он прочитал сводку слухачей. Аркадий Львович снова разговаривал с женщиной. Снова — слов не разобрать. Снова — никто не входил и не выходил из особняка. Либо там есть тайный выход которого никто не видит. Либо она там живёт. Матвей склонялся ко второму — и это ему не нравилось. Совсем.

Разговор на записи крутился вокруг одного — нужно ускориться, иначе всё теряет смысл. Кто подгонял Аркадия Львовича? И зачем человеку с его выдержкой и опытом вообще нужно было торопиться?

Явочная квартира встретила его запахом свежей краски и плохого кофе. Трое в строгих костюмах и один в спортивном — но с тем же самым выражением лица что и у троих. Глава Балагана в углу. Все смотрели на Матвея так как смотрят на человека который был там и видел своими глазами.

Сводку зачитывал аналитик — ровным голосом, без интонаций, как читают то что уже случилось и что уже не изменить. Сергей сидел напротив — невысокий, полноватый, в очках с тонкой оправой, с видом человека который немного не уверен куда поставить портфель. Если бы Матвей встретил его в метро — решил бы что перед ним тихий инженер из какого-нибудь проектного института. Что в общем-то и было целью. Сергей молчал и слушал — только иногда чуть трогал дужку очков. Это был его способ думать.

Сначала — Лёха-Кот. Он должен был танцевать с янтарём через Литву — слепой перевозчик, не знающий что везёт. Танцевать. Матвей отметил это слово — Лёха сам так это называл, он слышал. Теперь из-за головотяпства Бориса слепой перевозчик видит куда больше, чем планировалось. Матвей рассказал о встрече в музее. Коротко, по существу. Добавил своё мнение — Лёха не простак, вслепую с ним всё равно бы не вышло, лучше использовать открыто. В комнате помолчали. Потом согласились.

Потом — крот. В Центре завёлся крот. Это стало ясно полгода назад.

Матвей почувствовал лёгкое покалывание в висках. Знал. Давно знал — или догадывался. Теперь просто подтверждение. Он кивнул. Слушал дальше.

Тогда пропал агент во Франции. А второй агент —

— Пианистка, — сказал Федор, невысокий, сухой мужчина ровным голосом.

Сердце остановилось. На одну секунду — просто показалось, что оно остановилось. Потом как будто Матвей услышал стук собственного сердца, оно пошло снова. Слишком громко для тихой комнаты с запахом краски.

Ника.

Матвей смотрел на аналитика ровно. Лицо спокойное. Руки на столе — неподвижные, как чужие. Только где-то глубоко внутри что-то разворачивалось — медленно, как карта которую боишься читать до конца.

— Пианистку удалось вывезти, — продолжал Федор. — Ушла без хвоста. Сейчас здесь, в Калининграде. По плану она должна была уже быть в Германии — забрать янтарь и появиться с ним в Париже.

Не чтобы передать, — добавил Сергей, чуть наклонившись вперёд. — Как приманка. Крот знает про операцию, знает про янтарь, знает про неё. Если она появится с посылкой — он себя обнаружит. Янтарь это наживка. Она это знала.

Она это знала. Матвей повторил про себя эти три слова. Она знала что она приманка. И всё равно шла. И всё равно летела тем же рейсом что и он — она сознательно все время идет под удар.

Он убрал эту мысль. Потом. Сейчас — слушать.

Янтарь. То что нашли в Шкоде на Куршской косе — первый фрагмент ключа доступа к алгоритму шифрования нового поколения. Не сам алгоритм — оригинал надёжно лежит в закрытом контуре Техно-Синтеза. Но без ключа он мёртв — всё равно что сейф без кода. Ключ разделён на два фрагмента. Первый — у Матвея. Второй ушёл к Келарю через французского инженера внедрённого в Техно-Синтез. Инженера взяли. Но он успел принять яд. Удалось выяснить только одно — вторая часть уже у Келаря.

Без обоих фрагментов — ключа нет. Без ключа — алгоритм недоступен. Западники это знают. Именно поэтому все так торопятся.

Матвей почувствовал как носок кроссовка начинает тихо отбивать ритм под столом. Данила. Данила сидит где-то здесь, в этом городе или рядом, и держится. Должен держаться. Держись, дружище. Ты просто обязан выжить — не из-за ключа, чёрт с ним с ключом. А потому что моя очередь. Я должен тебе. Ты пришёл с кофе и не задал ни одного вопроса — а я даже спасибо толком не сказал. Это тебе не кофе на Пречистенке, Данила дорогой.Твоя задача сейчас-просто выжить! Остальное за мной.

Носок кроссовка замер. Матвей вдруг понял, что ему по-прежнему отчаянно хочется шоколада.

— Основная задача — найти Келаря, — сказал аналитик. — Это всё что успел сообщить погибший во Франции агент. Если Келарю удастся вывезти второй фрагмент за территорию России — искать будет поздно.

Сергей снял очки. Протёр их медленно. Надел обратно.

— Данила пропал. Олеся Верещагина заявила о его пропаже и тем самым аккуратно отвела от себя все подозрения. Теперь пропала и она.

— Я видел её два дня назад, — сказал Матвей. — В доме у Аркадия Львовича.

Тишина.

Не та тишина которая бывает когда все молчат. А та которая бывает когда все думают одно и то же но никто не хочет говорить первым.

Именно в этот момент открылась дверь.

Илья Ильич вошёл без стука. Он всегда входил без стука — не из невежливости, а потому что двери открывались перед ним сами, просто немного заранее. Высокий, статный, в идеально сидящем штатском костюме — из тех мужчин которым годы идут только на пользу, добавляя не возраст а породу. Погон не было — но они читались. Он носил их уже слишком долго.

Матвей почувствовал как встаёт — раньше чем успел подумать. Просто встал и выпрямился. Инстинкт. Не хватило фуражки.

Илья Ильич обвёл комнату взглядом. Задержался на Матвее — секунду, не больше. Что-то прочитал. Кивнул.

— Продолжайте, — сказал он негромко. И сел.

-Начну с Верещагиной, есть уточнения- Матвей сел тоже.

Глава 14

Под вечер начался сильный дождь. Настоящий балтийский. Матвей был вымотан после собрания и решил навестить Маргариту Викентьевну — тем более что приглашений в её дом у него был целый абонемент. Он запросто мог остаться там заночевать. А теперь — после всех сомнений которые грызли его — он просто был обязан под любым предлогом выяснить куда ездила Ника. Балаган так и не смог сделать ни одной отчётливой записи второго голоса в особняке Аркадия Львовича. А время для Данилы, судя по разговорам из особняка включило обратный отсчет.

В маленьком сетевом магазине в пяти минутах ходьбы от дома Марго — возле полки с конфетами — Ника изучала ассортимент. Ей хотелось шоколада.

Молодой мужчина — блондин с шикарной шевелюрой и ясными голубыми глазами — изучал Нику. Он сразу понял что она не из местных. Его поразила не столько её внешность, сколько манера двигаться и то как она выбирала коробку конфет. И вдруг он почувствовал странное притяжение.

Лёха застыл на месте. Потом пробормотал себе под нос — тихо, почти беззвучно — что-то из Канта. Он всегда цитировал Канта когда слова заканчивались. Кант никогда не подводил.

«Есть вещи которые разум объяснить не может — но отказаться от них уже не в силах».

Или как написано в одном известном романе — «любовь выскочила перед ним как убийца из-за угла».

Это был Лёха-Кот. Случай закинул его в этот магазин.

Ника тем временем выбрала две коробки конфет, оплатила и вышла. Лёха не двигался с места ещё очень долго. Он подумал что надо бы доложить Матвею — на районе появилась незнакомая девушка, явно не из местных. Но тут же почувствовал лёгкий укол ревности. Матвей мог отправить за ней наружку — а ему, Лёхе, никто не доложит что это за птица здесь появилась.

А что если самому последить за ней? А может лучше уже начать?

Он выбежал из магазина.

Шёл за ней на дистанции и как ему казалось оставался незамеченным. Видел как она завернула за угол — до дома Марго оставались считанные метры — и потерял её. Улицы Амалиенау как будто были созданы для того чтобы люди здесь терялись легко и бесследно.

Лёха мысленно обругал себя. И тут же почувствовал как ему в спину упёрся тупой холодный предмет.

— Тише, — услышал он женский голос который показался ему самой приятной мелодией на свете. — Не оборачивайся и иди прямо.

Лёха вдруг подумал что Кант был прав насчёт многого. Но про это он ничего не написал. Или написал — но Лёха это место пропустил.

Они подошли к изящной литой калитке дома Марго. Лёха уже понимал куда она его ведёт — Маргарита Викентьевна была ему известна, хотя лично познакомиться случая не представлялось. Внутри, под рёбрами, разливалось странное чувство. Это был не страх. Это был азарт хищника который сам стал добычей — но не против признать поражение перед таким мастером.

Она слегка надавила ему в спину:

— Заходи.

В доме было тихо. Матвей сидел за столом с чашкой чая. Свет не включал. Марго пять минут назад ушла по своим делам — обещала вернуться через часок. Матвей сидел в полумраке когда дверь открылась.

Профессиональная оценка сработала мгновенно: двое. Кто-то маленький — судя по походке — и кто-то второй, чьи шаги были тяжелее, неувереннее. Он готов был увидеть кого угодно. Но увидеть Нику ведущую под прицелом Лёху-Кота было за гранью любого из его сценариев. Ирония ситуации заставила его почти улыбнуться — он планировал допрос, а стал зрителем чужого триумфа.

И в этот же миг ожил наушник. Голос Балагана звучал глухо — как будто с того света:

— Объект на месте. Аркадий Львович… и снова она. Слышу её голос.

Матвей замер.

Ника стояла перед ним — стряхивая капли дождя с волос, живая, настоящая, до боли знакомая. А в наушнике, в паре десятков метров отсюда, в особняке Аркадия Львовича, чей-то женский голос — тот самый который он никак не мог разобрать на записях — смеялся.

Холод который сковывал его с момента доклада о «Пианистке» вдруг сменился чем-то вроде ликования. Если Ника здесь — значит там не она. Кто-то другой. И он уже догадывался кто.

Матвей медленно выдохнул. Впервые за сутки мир перестал быть хаосом — выстроился в идеальную линию, как лезвие конька перед прыжком. Она была здесь. Она не могла быть кротом. Она не могла играть на чужой стороне.

— Поверить не могу, — пробормотал он, глядя на Нику. — Ты даже не представляешь как я рад что это не ты.

Ника посмотрела на него с удивлением но ничего не сказала.

Лёха тоже не мог вымолвить ни слова. Но внутри выдохнул — здесь ему точно ничего не грозит. И снова лёгкий укол ревности. Матвей оказывается знаком с ней. И даже чему-то радуется.

Матвей был теперь совершенно спокоен. Сомнений не было. Голос в особняке Аркадия Львовича принадлежал Олесе. И это меняло всё.

Лёха вдруг почувствовал себя очень одиноким.

А в это самое время в подвале замка Шаакен Данила на миг потерял сознание. Очнувшись — начал молиться. Тихо, без слов, одними губами. Только об одном — лишь бы не ослепнуть в этом полумраке. Лишь бы продержаться ещё немного.

Глава 15

Как только Матвей понял что в доме у Аркадия была Олеся — оперативная группа сработала моментально.

По дате исчезновения Данилы искали маршруты такси от его служебной квартиры. Там ничего интересного не нашли. Официально Олеся не была зарегистрирована ни в одном отеле Зеленоградска. Машину в прокат не брала. По камерам установили что накануне исчезновения Данила с Олесей вышли из служебной квартиры и сели в машину — номер которой сразу сказал что это не такси.

Лёха сидел напротив Матвея и крутил в пальцах зажигалку.

— Слушай, тут такое дело, — сказал он негромко. — Есть один мой знакомый. Частник. Работает без приложений, без лицензии, всё по старинке — звонок на мобильный, нал в руки, вопросов не задаёт. Так вот он рассказывал. Был заказ странный. Девушка — интеллигентная, не местная. Вызвала напрямую. Откуда у неё номер — непонятно, его только местные знают. Маршрут до старого поворота у Гвардейска. Там даже фонарей нет. Платила наличными — сумма внушительная. Просила молчать так, что водителю стало страшно. Он для себя решил навсегда забыть про эту поездку. Деньги потратил немедленно — купил матери новую стиральную машину.

Матвей поставил чашку на стол.

— Когда?

Лёха назвал дату.

Матвей посмотрел на Нику. Ника смотрела на стол — но слушала каждое слово.

— Данилу он видел? — спросил Матвей.

— Нет. Говорит, на заднем сиденье был плед. Большой такой. Он не смотрел. Лишних вопросов не задавал — за это и платили.

Молчание.

— Адрес посадки?

— Задний двор. Камер там нет. Он запомнил — место неудобное, пришлось разворачиваться.

Матвей кивнул. Куршская коса — это декорация. Данила где-то здесь. И Олеся знала это с самого начала.

— Лёх, — сказал он тихо. — Мне нужен этот водитель.

Лёха уже листал телефон.

Таксиста нашли через час. Лёха привёл его — невысокого мужчину лет пятидесяти, в куртке с чужого плеча и с видом человека который привык что его не замечают.

Ника села напротив него. Матвей остался у стены.

— Расскажи мне про тот вечер, — сказала она тихо. Не приказала. Просто сказала — и что-то в комнате изменилось. Стало тише. Теснее. Как будто стены немного придвинулись.

— Ну... девушка позвонила, — начал он медленно. — Интеллигентная такая. Не наша. Голос спокойный — как у человека который привык что его слушаются.

— И мужчина был с ней.

— Был. Я его толком не разглядел — темно было, она его как будто тащила. Высокий. Шёл сам, но... как пьяный. Ноги переставлял, а голова — будто отдельно. Она его под руку держала крепко. Он даже не разговаривал.

— Куда вы ехали?

— Старая дорога на Гвардейск. Потом она говорит — сворачивай. Я свернул. Дорога нехорошая, ямы, темень. А потом — остановка.

— Остановка? — Ника чуть наклонилась вперёд.

— Ну да. Она говорит — притормози здесь. Я притормозил. Из темноты вышел мужик. Молча. Сел на заднее сиденье. Они там что-то сделали — я не смотрел, честно. Мне заплатили чтобы я не смотрел. Потом этот мужик вышел — и всё. Дальше она снова командовала куда ехать. До какого-то замка. Там она и вышла. Его тоже вывела — он всё такой же был, ватный.

— Мужика запомнил?

— Нет. Темно было. Невысокий. Быстрый. Тихий очень. Как будто умел не шуметь специально.

Матвей у стены не двигался. Но внутри — сразу два щелчка. Шаакендорф. И кто-то третий которого они ещё не знают.

— Ты запомнил где остановились? — спросила Ника.

— Запомнил. Там старый указатель был — покосившийся. Я на него и ориентировался.

— Покажешь.

Это не было вопросом.

— Покажу, — согласился он — просто и спокойно, как будто сам так решил.

Когда таксист вышел покурить, Лёха подошёл к Нике.

— Что ты с ним сделала? — спросил он тихо.

— Он сам всё вспомнил, — сказала она. — Иногда людям просто нужно чтобы кто-то рядом сидел и не торопил.

Лёха посмотрел на неё долго. Потом кивнул медленно.

Он подумал что именно с такими женщинами Канта очевидно сажали на званых обедах. С самыми красивыми которые имелись в доме. Но Ника была лучше их всех. В ней кроме красоты была особая тишина. Та которая бывает у людей которые многое повидали, много знают и чувствуют больше других. И никогда не скажут лишнего.

Ника смотрела на закрывшуюся за Лёхой и водителем дверь — но мысли её уже были на той дороге под Гвардейском.

— Ты поняла? — негромко спросил Матвей, отлепившись от стены. — Невысокий, быстрый, тихий. Это не Аркадий Львович. У него есть люди для такой работы.

— И этот человек ждал их в чистом поле, — подхватила Ника. — Значит там была точка передачи. Данилу не просто везли — его готовили.

Матвей подошёл к столу где Лёха открыл карту области.

— Там могут быть люди, — сказала Ника тихо. — Нам нужно снаряжение.

Матвей посмотрел на свои руки. Янтарь в кармане был тёплым. Как всегда. Он подумал о Даниле — коротко, без лишних слов. Держись, дружище. Мы уже близко.

— У нас есть преимущество, — сказал он, глядя на Нику. — Олеся думает что мы идём по её легенде. Она не знает что мы нашли человека который видел её в действии. Она думает что мы играем в её игру.

— Пора напомнить ей, — сказала Ника, собирая вещи, — что правила в этом городе меняются вместе с ветром.

Она остановилась у двери.

— Если Данила там — он не ждёт спасения. Он ждёт возможности. Мы дадим ему эту возможность. Его роль все еще туманна.

Глава 16

Темнота становилась живой.

Данила понял это на второй день — или на третий, он уже не считал. Темнота дышала, двигалась, ощущалась плотнее. Иногда казалось что она давит сверху. Иногда — что отступает. Как будто у неё было своё настроение и свои планы на этот вечер.

Холод шёл отовсюду сразу — из камня, из сквозняка который гулял где-то в глубине подземелья, из самого воздуха который здесь был другим. Не балтийским, не городским — подземным. Таким холодом не простужаются. В таком холоде умирают.

Руки затекли. Он пошевелил пальцами — получилось плохо. Лучше чем вчера — или хуже. Непонятно.

Отче наш, иже еси на небесех...

Он читал молитву медленно. Бабушка говорила — не торопись, каждое слово отдельно. Молитва это не просьба. Это разговор. А в разговоре с Богом торопиться неприлично.

Данила улыбнулся — или ему так показалось. Странно улыбаться в темноте. Но почему-то хотелось.

Он думал о том декабристе. Двадцать лет в одиночной камере — и вышел с ясным умом и проектами железных дорог. У меня нет двадцати лет, — подумал Данила. — У меня есть сейчас. И этого достаточно.

Потом он думал о том как всё началось.

Это был обычный весенний вечер. Ленинградский парк — липы только начинали зеленеть, пахло влажной землёй и прошлогодними листьями. Данила шёл домой — никуда не торопился, думал о своём. Он любил этот маршрут — мимо мемориала героям Первой мировой, через аллею, и домой. Тихо, без людей, только липы и камень.

Она выбежала прямо на него — из-за поворота, не глядя. Бежала и оглядывалась — и именно поэтому не увидела его сразу. Они едва не столкнулись. А за ней — огромная собака, тёмная, лохматая, без намордника. Догнала её в два прыжка и сбила с ног — девушка упала прямо у его ног, на влажный асфальт, вскрикнула.

Данила не думал. Просто бросился вперёд — встал между ней и собакой, заорал что-то, взмахнул руками. Собака отпрянула. Потом где-то в стороне раздался короткий свист — и она развернулась и ушла. Просто ушла. Как будто ждала этого свиста.

Данила огляделся — хозяина не было. Никого не было. Только аллея, фонари, мемориал в полутьме — и девушка на асфальте, которая смотрела на него снизу вверх. Растерянно. Благодарно. Немного ошалело.

Короткий свист, — подумал он сейчас, в темноте цистерны. — Я тогда подумал — странно. И тут же забыл. Надо было не забывать.

Потом — чай у него дома, потому что она вся испачкалась и порвала юбку. А потом она пригласила его на выставку. А потом осталась на ночь. А потом на несколько ночей. А потом чай который привезли из Китая с необычным вкусом. Или вино. Или кофе — она всегда настаивала что приготовит сама. Что-то что притупляло профессиональное чутьё и усиливало привязанность. Тонко. Грамотно. Полгода тумана, который он принимал за счастье.

Как я мог не заметить, — подумал он. — Я видел. И не увидел. Захотел не видеть. Это разные вещи.

Но туман рассеялся раньше чем она планировала.

Он нашёл её телефон — случайно, она оставила на столе. Одно сообщение. Одно — но достаточно. Он был профессионалом. Ему хватило.

Данила не показал что знает. Просто стал наблюдать. И чем больше наблюдал — тем холоднее становилось внутри. Не от предательства — от собственной слепоты. Он должен был увидеть раньше. Намного раньше. А потом он улетел в Калининград, решив, что разберется с этим чуть позже. Еще один непростительный промах.

Потом она пришла сама. Уже в Зеленогорске.

В Шаакен-дорф она предложила поехать — просто так, туристическая прогулка. Данила согласился. Не потому что доверял. А потому что хотел понять что она планирует. И потому что в голове уже гуляло что-то похожее на тот первый туман — медленное, ватное, неостановимое.

Села напротив. Посмотрела на него спокойно — без извинений, без слёз, без театра. Профессионал перед профессионалом.

— Ты знаешь, — сказала она. Не вопрос. Просто констатация.

— Знаю, — ответил он.

— Тогда давай говорить честно. — Она положила руки на стол — аккуратно, уверенно, как человек который привык всё контролировать. — У тебя есть ключ. Нам нужен ключ. Ты уходишь — живым, с деньгами, с новыми документами. Европа, новая жизнь. Это честное предложение.

Данила смотрел на её руки. Тонкие, аккуратные, с идеальным нюдовым маникюром — даже ногти были подстрижены так, чтобы не оставлять следов на чужой жизни. Я видел эти руки каждый день, — подумал он. — И не увидел.

— Нет, — сказал он.

Она не удивилась. Только чуть прикрыла глаза — на секунду, как человек который получил ожидаемый но всё равно неприятный ответ. В этом жесте не было злости — только холодный практический расчёт бухгалтера, сводящего дебет с кредитом.

— Подумай, — сказала она. — У тебя есть время.

В дороге голова стала совсем тяжёлой. Ноги шли — но будто сами по себе. Он понимал что происходит — и не мог ничего сделать. Просто шёл рядом с ней по коридорам замка, смотрел на старые камни. Всё было далеко. Как сквозь стекло.

Потом она свернула в сторону от туристического маршрута. Узкий коридор. Ступени вниз. Технический люк в полу — тяжёлый, железный. Она открыла его легко — как человек который знает где он и как открывается. Знала. Конечно знала.

— Нет, — сказал он. Язык слушался плохо. — Я не скажу тебе ключ. Даже отсюда.

Она не ответила. Просто помогла ему шагнуть вниз — мягко, почти заботливо. Как помогают человеку которому плохо.

Люк закрылся над головой.

И стало темно.

Данила открыл глаза — хотя в темноте это ничего не меняло.

Он лежал в каменном мешке — старая дренажная цистерна, судя по запаху и по сквозняку из невидимых щелей. Марципан в шоколаде давно кончился. Вода — почти. Силы уходили медленно но верно — как та вода что капала где-то рядом.

Матвей, — подумал он. — Ты уже едешь. Я знаю.

Он не мог этого знать. Но знал.

Держись, — сказал он сам себе. И начал читать «Отче наш» — с самого начала, медленно, как учила бабушка.

Ника не спала.

Она лежала в темноте гостевого флигеля и смотрела в потолок. За окном шумели липы — тихо, привычно, по-балтийски. Но что-то мешало. Что-то тянуло — не слово, не образ, просто ощущение. Как когда в комнате открыто окно и сквозит — не чувствуешь откуда, но чувствуешь что холодно.

Холодно.

Она лежала и думала об этом холоде. Он был знакомым. Она чувствовала его раньше — на балконе, когда прикрыла глаза и сказала Матвею там темно и холодно, этот холод идёт от неё. Тогда это был просто холод. Сейчас — направление. Как компас который не показывает север а показывает туда.

Она встала до рассвета. Оделась молча. Вышла к Матвею.

— Шаакен-дорф, — сказала она.

Он посмотрел на неё. Не спросил откуда она знает. Просто кивнул и потянулся за телефоном — звонить Лёхе.

Лёха приехал через двадцать минут. С термосом кофе — горячего, крепкого, без спроса. Он был из тех людей которые не спрашивают надо ли — просто привозят. Матвей взял термос молча. Посмотрел на Лёху. Лёха посмотрел на Нику.

Между ними не было слов — только короткое, плотное движение глаз в котором считывалось всё: и понимание серьёзности дела, и общая тревога, и готовность идти до конца. Лёха отвёл взгляд первым. Молча сел за руль.

Ника этого не заметила. Она смотрела в окно — и чувствовала как холод усиливается с каждым километром. Не балтийский ветер. Другой. Тот самый.

Дорога шла через сосновый лес — узкая, влажная, пахнущая смолой. Серое утро. Низкие облака. Где-то за деревьями угадывалось море — не видно, но чувствовалось. Как всегда на Балтике — море здесь чувствуется даже когда его не видишь.

— Хороший кофе, — сказал Матвей негромко. Просто чтобы что-то сказать.

— Мама научила, — ответил Лёха. И больше ничего.

Они помолчали ещё километров десять.

Лёха притормозил у старого покосившегося указателя.

— Здесь, — сказал он. — Водила говорил про этот указатель. Я его помню — мы тут один раз ночью разворачивались. Давно ещё. По другому делу.

По другому делу — это означало что лучше не уточнять. Матвей не уточнял.

Они вышли. Ника — первой. Просто знала куда. Шла уверенно — не быстро, но без сомнений. Как человек который идёт на звук который слышит только он.

Замок Шаакен-дорф стоял в утреннем тумане — тёмный, молчаливый, как человек который знает много но говорит мало. Старый камень. Старые стены. Запах сырости и чего-то ещё — того что бывает только в очень старых местах где много всего происходило и ничего не забылось.

Внутри было холодно. Гулко. Шаги отдавались в каменных стенах — неприятно, как будто кто-то считал.

Ника шла и молчала. Матвей — за ней. Лёха замыкал — тихо, как тень. Он умел так ходить — мягко, почти бесшумно. За это его когда-то и прозвали Котом. Среди прочего.

На развилке Ника остановилась.

Налево — туристический маршрут, голоса экскурсии, запах свечей и старого дерева.

Направо — узкий коридор, ступени вниз, темнота.

Она не думала. Просто повернула направо.

— Холодно, — сказала она тихо. Не жалуясь. Просто констатация.

Матвей понял что она имеет в виду. Не температуру воздуха.

Ступени уходили вниз — узкие, скользкие, выбитые тысячами ног которых давно нет. Потом коридор. И в полу — тяжёлый железный люк.

Лёха присел рядом. Потрогал металл.

— Петли смазаны, — сказал он негромко. — Недавно. И не один раз. Кто-то ходил сюда как к себе домой.

Матвей уже доставал верёвку.

Люк открыли вместе — тяжело, с усилием. Снизу ударило холодом и сыростью — той самой темнотой которую Ника чувствовала всю дорогу. Она невольно сделала шаг назад. Потом шагнула вперёд — к краю.

Лёха лёг на холодный камень, свесился с фонарём вниз. Долго смотрел. Молчал.

Матвей смотрел на него — и видел как у Лёхи медленно сжимаются пальцы. Не от усилия. От чего-то другого. От того что он там увидел — живого человека на дне каменного мешка. Человека которого он не знал. Но знал что этот человек важен для Ники — а значит важен для него. Вот так просто. Вот так сложно.

— Вижу его, — сказал Лёха. Голос был ровный. Спокойный. Профессиональный.

Он встал. Медленно. Отошёл на шаг от края. Просто отошёл — давая дорогу Матвею.

Ника увидела его руки — сжатые, белые в костяшках. И ничего не сказала. Просто посмотрела на него — быстро, почти незаметно. И отвела взгляд.

Матвей начал спускаться.

Темнота обняла его сразу — плотная, влажная, пахнущая старым камнем и сквозняком из глубины. Он спускался медленно — верёвка в руках, ноги нащупывали опору в трещинах между камнями. Фонарь на лбу освещал узкий круг — камень, камень, дно, и —

Данила лежал на каменном полу цистерны. Лицом вверх. Глаза закрыты. Бледный — даже в свете фонаря видно как бледный. Неподвижный.

Матвей спрыгнул последние полметра. Встал на колени рядом.

— Данила, — сказал он тихо. — Данила.

Ничего.

Матвей положил руку ему на грудь.

И почувствовал.

Слабое. Едва заметное. Но — есть.

Он поднял голову вверх. Там, высоко, в узком горле люка — два силуэта. Ника и Лёха. Смотрели вниз. Ждали.

— Живой, — сказал Матвей.

Наверху — тишина. Потом Ника выдохнула — негромко, почти неслышно. И Лёха — тоже.

Они не смотрели друг на друга. Но оба почувствовали одно и то же — то острое, почти физическое облегчение которое бывает когда страшное не случилось. Когда успели.

Данилу вытаскивали молча и осторожно — Лёха сверху, Матвей снизу придерживал. Когда Данила наконец оказался наверху — на холодном каменном полу коридора — он зажмурился от света. Даже от этого серого, подземного. Попытался что-то сказать — не получилось. Просто лежал и дышал. Это было достаточно.

Лёха подхватил его — легко, без церемоний, как будто носить людей это самое обычное дело. Матвей шёл рядом. Ника впереди — выбирала путь, прислушивалась, иногда останавливалась на секунду и шла дальше. Они вышли через боковой проход — узкий, про который туристы не знали а Лёха знал. Само собой.

На улице ударил балтийский ветер — сырой, резкий, живой. Данила поморщился.

- Легок я стал, старался, чтобы вам было легче- еле слышно произнес Данила с подобием улыбки. Это был хороший знак.

Лёха уложил его на заднее сиденье машины — аккуратно, почти бережно. Закрыл дверь. Выпрямился. Посмотрел на серое небо над Шаакен-дорфом.

— Две вещи наполняют душу всегда новым и всё более сильным удивлением, — сказал он негромко, почти себе. — Звёздное небо надо мной и моральный закон внутри меня. Кант, если что. — Он помолчал. — Звёзд правда не видно. Но закон — вот он.

Матвей посмотрел на него. В который раз — с интересом. С настоящим, незапланированным интересом.

Потом поймал улыбку Ники.

И почувствовал что-то новое — тихое, неприятное, совершенно неуместное в данных обстоятельствах. Что-то похожее на ревность.

Вот этого, — подумал он, — мне только не хватало.

Лёха уже садился за руль. Ника — рядом с Данилой на заднем сиденье, держала его руку. Просто держала — молча, спокойно.

Матвей сел вперёд. Закрыл дверь.

— Едем, — сказал он.

Глава 17

Было уже совсем светло когда машина вернулась в Калининград.

Маствей ещё накануне определил, что Данилу нужно будет спрятать. В том что он будет жив — Матвей почему-то не сомневался. Но на тот случай если всё закончилось бы совсем плохо — всё равно надо было прятать.

После сигнала от Матвея, Илья Ильич приказал везти спасённого в частный госпиталь на окраине города. Там была приготовлена палата — и в госпитальном журнале пациент значился как Егор Ильин.

Матвей ухмыльнулся про себя. И подумал что по документам Ника скорее всего тоже носит фамилию Ильина. Ника Ильина — всё логично.

Потом, — сказал он себе. — Это всё потом.

Последняя сводка от Балагана гласила — коротко, по существу. Аркадий Львович и женщина решили заканчивать. Время истекло.

Матвей про себя ликовал. Такой искренней, почти детской радости он не испытывал давно. Хрен вам на блюде, — подумал он. — Теперь мы закончим с вами.

Нужен Виктор. Зайти в дом официально — открыто, без извинений. Ордера никто не даст — на Аркадия Львовича нет ничего, кроме прослушки, которую суду не предъявишь. Но у него есть архив на носителе. И он это знает. И они знают что он знает. Значит — давить. Архив в обмен на свободу. Он хочет в Европу к сестре — пусть едет. Без архива.

Прослушку не снимать.

И было ещё кое-что. Письмо — перехваченное, из Германии. От сестры Аркадия Львовича. С фотографиями. С именем — Анна. Матвей держал его в кармане и знал, что это последний козырь. Не против Аркадия — против неё. Той которую все знали как Олесю Верещагину.

Как только Олеся подъехала к замку — всё поняла сразу. Не только что Данилы нет. Но и то что те, кто ему помогал уже знают про неё. И скоро придут.

Найти её не так сложно. Она сама понимала это лучше других.

Бежать — единственный выход. Но бежать не выполнив задания это тоже приговор. Своих не обманешь. Она провалила дело — и провалилась сама. Теперь она опасна для всех. И своих и чужих.

Значит уходить. Тихо. Быстро. По тем каналам которые здесь знают только местные. У Аркадия должны быть связи — он столько лет в этом городе, он знает всех. Тоннели контрабандистов. Через Литву.

Она набрала номер. Трубку взяли после первого гудка.

— Мне нужна помощь, — сказала она. — Срочно.

Виктор позвонил Лёхе около полудня.

— Лёх, есть дело, — сказал он без предисловий. — Надо одного человека провести. Не янтарь на этот раз — живой груз. Деньги обещают не кислые.

Лёха помолчал секунду.

— Кто человек?

— Женщина. Интеллигентная. Надо вывести через Литву. Тихо.

— Понял, — сказал Лёха. — Когда?

— Сегодня вечером. Она сама выйдет — ты только будь у дома.

Лёха дал отбой. И тут же набрал другой номер.

— Виктор только что позвонил, — сказал он коротко. — Просит провести женщину через Литву. Сегодня вечером. Живой груз, говорит. Деньги обещал хорошие.

— Адрес? — спросил Матвей.

Лёха назвал.

Амалиенау. Дом Аркадия Львовича.

Вечером Амалиенау был тихим — как всегда. Липы, брусчатка, тёплый свет в окнах. Лёха стоял у машины — руки в карманах, вид человека который просто ждёт. Он умел ждать. И умел выглядеть как никто.

Дверь особняка открылась. Женщина вышла быстро — с небольшой сумкой, в тёмной куртке, двигалась уверенно и спокойно. Профессионально.

Лёха смотрел на неё — и что-то в нём сжалось. Не страх. Узнавание. Он видел таких людей. Он сам был таким человеком — только с другой стороны.

Она подошла к машине.

И в этот момент из ворот дома напротив — дома Марго — вышел Матвей.

Она увидела его сразу. И он увидел её.

Секунда — и она уже тянулась к карману.

— Анна, — сказал Матвей негромко.

Она замерла. Одно слово — и всё рухнуло. Они знали её имя. Настоящее имя. Значит знали всё.

Пистолет всё-таки вышел из кармана.

Матвей шагнул вперёд — не назад, вперёд — и выбил оружие одним резким движением. Пистолет улетел в сторону, звякнул о брусчатку. Она не остановилась — нож появился мгновенно, она уже замахивалась на Матвея —

Лёха метнулся в их сторону.

Он не думал. Просто двинулся — перехватил её руку с ножом, сбил с ног, навалился сверху. Она билась — сильно, отчаянно, молча. Лёха держал.

— Тихо, — сказал он ей негромко. — Тихо, слышишь? Не надо.

Она не слушала. Вывернулась — почти. Нож снова пошёл вверх — теперь уже на Лёху.

Выстрел был один. Тихий, точный — оперативник который дежурил у дома Аркадия Львовича работал без лишних движений.

Тишина после него показалась абсолютной.

Анна медленно опустилась на брусчатку Амалиенау — как- то неслышно, почти аккуратно. Нож остался в руке.

Лёха встал. Отряхнулся. Посмотрел на неё — долго, молча.

— Ну вот, — сказал он тихо. Ни к кому конкретно. — Вот и потанцевали.

Матвей посмотрел на него. Потом на брусчатку. Потом снова на Лёху.

Танцы, — подумал он. — Лёха сказал танцы.

Матвей достал из кармана письмо — конверт из Германии, немного помятый. Посмотрел на него. Потом на дверь особняка, которая всё ещё была приоткрыта.

Ему было совершенно всё равно, что почувствует Аркадий Львович. Это была не его печаль. Но письмо в кармане — это козырь. Простая сделка.

— Мне надо к нему, — сказал он.

Лёха не смотрел на письмо. Он вообще не знал про письмо. Просто кивнул.

— Иди, — сказал он. — Я здесь.

Матвей пошёл к двери. Позвонил. Подождал.

Аркадий Львович открыл сам — в домашнем халате, с чашкой в руке. Увидел Матвея. Увидел его лицо. И что-то в нём сразу изменилось — та безупречная маска радушия которую он носил годами дала трещину. Совсем маленькую. Но Матвей её увидел.

— Разговор есть, — сказал Матвей. — Недолгий.

Аркадий Львович посторонился. Матвей вошёл.

— Женщина, которую вы знали как Олесю Верещагину — её настоящее имя Анна, — сказал он негромко, не садясь. — Она раскрыта. Возвращаться ей некуда — ни к вам ни к своим. Её больше нет.

Аркадий Львович поставил чашку на столик. Очень аккуратно. Как будто если поставить аккуратно — всё остальное тоже встанет на своё место.

— Что вы хотите? — спросил он тихо.

— Архив, господин Келарь — сказал Матвей. — Носитель. В обмен — это. — Он положил письмо на стол. — Здесь информация, которая вам будет интересна.

Аркадий Львович смотрел на конверт. Долго. Не брал.

— Вы позволите мне подумать? — сказал он наконец.

— До утра, — ответил Матвей. — Не дольше.

Он вышел. Дверь закрылась за ним — мягко, без звука. Как всегда в этом доме.

На улице Лёха стоял у машины — смотрел в сторону. Амалиенау уже работал тихо и быстро — те кому положено делали своё дело. Этот район умел хранить тайны. Он хранил их столетиями.

— Договорились? — спросил Лёха не оборачиваясь.

— До утра, — сказал Матвей.

Лёха кивнул.

Они постояли молча. Липы шумели над головой — тихо, привычно. Где-то за домами угадывалось море.

— Две вещи наполняют душу всегда новым и всё более сильным удивлением, — сказал Лёха негромко, почти себе. — Звёздное небо надо мной и моральный закон внутри меня. — Он помолчал. — Звёзд не видно. Но закон — вот он.

Матвей посмотрел на него. В который раз — с интересом. С настоящим незапланированным интересом.

Потом поймал взгляд Ники, которая стояла у ворот Марго и смотрела на них обоих.

И почувствовал что-то новое — тихое, неприятное, и уже не в первый раз и совершенно неуместное в данных обстоятельствах.

Вот этого, — подумал он, — мне только не хватало. Матвей, не сейчас, старина.

Глава 18

Фрау Ольга сидела перед врачом с отсутствующим взглядом. В нём не было отчаяния — скорее спокойное принятие и необходимость понять, сколько времени у неё осталось. Она устала жить. Она всегда была слишком уставшей. Всю жизнь она была до бесокнечности занята делами других людей — вот и сейчас она думала про Анну, которая была где-то на другом конце Германии, и про брата, который обещал приехать хоть ненадолго, но всё ещё был в Калининграде.

Она думала о том, что он, должно быть, сильно расстроится, когда узнает, что эскулапы отмерили ей около трёх месяцев.

Но не это сейчас волновало её больше всего. Наконец настал момент, когда больше откладывать нельзя. Аркадию пора узнать, что Анна — это его дочь, а не племянница, как она представляла её всю жизнь.

Юлия — девушка, с которой у него был роман, пусть и недолгий — отказалась ехать с ним в Россию и оказалась беременна после их расставания. Девочка родилась слабой, еле выжила. А после того как Юлия попала под поезд — малышке был тогда всего месяц — Ольга употребила все средства и силы, чтобы удочерить девочку.

Почему она молчала все эти годы? Сейчас она не могла ответить даже себе самой. Боялась одиночества? Боялась, что Аркадию будет не до ребёнка? Не хотела, чтобы девочка росла в России? Наверное, всё вместе — и ничего из этого на самом деле. Она просто очень любила эту крошку, которая выросла в настоящую красавицу.

Кроме немецкого, Анна отлично говорила по-английски, по-французски и по-испански. А русский был её родным с детства — Ольга когда-то преподавала русский язык и литературу, с детства читала Анне Пушкина на ночь. Девочке это нравилось. Она бы спокойно сдала квалификационный экзамен, если бы на это была необходимость. Но её не было.

Зато было кое-что, о чём Ольга не знала. Не одна она наблюдала с радостью за успехами девочки. За ней пристально следили те, кому её таланты могли понадобиться.

Однажды на последнем курсе Свободного университета Берлина с Анной случайно познакомился в парке необыкновенно красивый юноша. Он спас её от бежавшей огромной недружелюбной собаки — буквально заключил её в свои объятия и на руках нёс до самого выхода из парка. А потом повёл ошалевшую Анну в бар. Макс — так он представился — так уверенно и ласково настаивал, что ей надо принять успокоительного, что она не могла сопротивляться. К тому же он был такой красивый и учтивый. Вечер незаметно закончился в уютной квартире в центре Берлина.

Утром она проснулась на диване — в чужой квартире, в чужом пледе, с головой, которая соображала плохо. Макс спал в соседней комнате — дверь была приоткрыта, он даже не повернулся, когда она тихо оделась и вышла.

Ничего не было. Она была почти уверена, что ничего не было.

Почти.

Именно это «почти» и было нужно тем, кто всё это устроил. Пока она шла домой по утреннему Берлину — в лаборатории уже работали с тем, что осталось в квартире. Отпечатки пальцев на бокале. Прядь волос на подушке. Этого было достаточно.

Макс проводил её взглядом из окна. Потом достал телефон и написал одно слово: Готово.

Макс позвонил на следующий день. Голос был тёплым — как будто ничего не произошло. — Я хочу показать тебе кое-что. Ты свободна в воскресенье?

Она была свободна. Она всегда была свободна, когда звонил Макс — и это тоже было частью схемы, хотя она об этом не знала.

В воскресенье он повёз её в Потсдам. Они гуляли по парку Сан-Суси — медленно, без цели, как люди, которым некуда торопиться. Он рассказывал про Фридриха Великого с таким видом, как будто лично был с ним знаком. Она смеялась. Потом они сидели в маленьком кафе — был октябрь, уже холодало — и он смотрел на неё так, что она забывала, о чём говорила.

Он умел смотреть. Это был его главный талант — смотреть так, как будто ты единственная женщина в мире и он только что это обнаружил.

Она знала, что это неправда. Она была умной девушкой. Но знать и чувствовать — разные вещи. Особенно когда октябрь, и глинтвейн, и Потсдам, и он смотрит именно так.

Через три месяца она уже не представляла жизни без его звонков. Без его привычки приносить кофе без сахара — он запомнил с первого раза. Без его смеха — негромкого, настоящего, как ей казалось. Незаметно для себя ее мысли о будущем теперь были связаны с ним.

Она влюбилась. По-настоящему, как влюбляются один раз — с головой, без оглядки, без запасного выхода.

Именно тогда он исчез.

Просто перестал звонить. Без объяснений, без ссоры, без прощания. Один день, второй, третий — тишина. Она писала — он не отвечал. Она приехала к его квартире — дверь открыл незнакомый мужчина. Макс здесь больше не живёт. Давно.

Она не плакала. Она была слишком растеряна, чтобы плакать.

А через неделю пришёл тот самый пожилой элегантный человек с манерами профессора на пенсии. Сел напротив в том же кафе. Заказал чай. И сказал по-русски — чисто, без акцента: — Вы очень способная девушка. Четыре языка. Фармакология. Аналитический ум. Это редкость. У нас есть к вам предложение.

Она смотрела на него. За окном шёл берлинский дождь — мелкий, настойчивый, без намерения останавливаться. — И если я откажусь? — спросила она тихо.

Он улыбнулся — вежливо, без угрозы. Именно так улыбаются люди, которым не нужно угрожать. — Мы найдём способ вас убедить. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт. Вы умная девушка.

Он положил на стол конверт. Встал. Надел пальто. — Подумайте до пятницы, — добавил он уже у двери. — Макс передаёт привет.

Она смотрела на конверт долго. Потом открыла.

Внутри были фотографии. Квартира в центре Берлина. Утро. Она.

Она всё поняла.

Макса она увидела снова только однажды — в Варшаве. Это было её первое задание — простое, как они сказали. Просто присутствовать. Просто передать конверт. Просто уйти.

Макс появился неожиданно — она не знала, что он тоже там будет. Он увидел её первым. И увидел то, чего она ещё не успела увидеть.

И он сделал большой шаг вперед.

Она помнила только звук. Потом его руки — те самые, большие, спокойные — которые держали её последний раз. Потом холодный варшавский асфальт. Потом ничего.

Очнулась она уже в машине. Одна.

Никто ничего не объяснял. Только один из тех людей — не пожилой профессор, другой, моложе — сказал, коротко глядя в окно: — Операция пошла не так. Он среагировал быстрее, чем успели прикрыть. Так бывает. Мне жаль. Очень жаль. Макс был одним из лучших.

В тот вечер она долго сидела у окна варшавского отеля. Потом встала. Умылась холодной водой. И решила, что больше никогда не будет тем человеком, который сидит у окна.

Она сдержала слово.

— Слушаю, — сказала она себе. То же самое слово, что сказала вслух в пятницу, когда пришла к пожилому человеку с ответом. Выбора не было с самого начала — с того самого дня, когда собака бросилась на неё в парке.

Просто она узнала об этом чуть позже. Фармацевтический факультет Свободного университета зря времени не терял — рассчитать дозировку для Данилы оказалось делом техники, чистой химии и выученной хладнокровности.

Глава 19

Аркадий Львович читал письмо и смотрел на фотографии — и не верил своим глазам. Он немедленно бросился к телефону и набрал номер сестры. Потом тут же дал отбой.

Он вдруг почувствовал себя беспомощным. Он больше не управлял ситуацией. Сейчас было даже непонятно отчего ему больнее — от того что Ольга уходит из жизни, или от того что эта молодая женщина, которая должна была стать его проводником к новой прекрасной жизни — его собственная дочь. А он даже не догадывался об этом. И он никогда уже не сможет сказать ей об этом.

Матвей вошёл в дом уже без масок. Аркадий отлично помнил тот спектакль с «ошибочной проводкой лота» и фальшивой паникой из-за столичной накладки. Тогда этот столичный парень казался ему лишь недоразумением из центрального офиса оборонного предприятия. Теперь всё встало на свои места. Перед ним стоял человек из той же лиги что и покойный муж его соседки Марго — только помоложе и похладнокровнее. Профессиональный, беспристрастный, несущий вести с изнанки мира.

И раз уж Аркадий прекрасно знал ,что Данилу вытащили — появление Матвея здесь, с письмом на руках, означало лишь одно. Матвей сказал об этом открытым текстом — безжалостно и коротко. Он поставил точку в конце предложения.

Олеся — точнее Анна — вышла в тот день из дома через потайной ход. Потом примерно через час позвонила и сказала коротко: «Кролик сбежал из норы». И он, используя свои связи, так легко договорился о том чтобы её вывезли через тоннели. Казалось — всё решено. Дальше у него был козырь для него самого.

А теперь ей это не нужно. А теперь она оказывается его дочь. Единственная. И он даже не успел поговорить с ней как с дочерью.

Он никогда не хотел детей. Не хотел семьи. Романов было достаточно — желающих быть рядом с импозантным, благополучным, за километр отдающим достатком мужчиной всегда хватало. Но семья — нет. Никогда.

Сейчас Аркадий Львович чувствовал себя как в космосе. Только без скафандра.

Он до конца не мог понять, что именно убивает его сейчас сильнее — то что сестра пишет о своём скором уходе, то что у него была дочь, которую он всю жизнь считал племянницей и видел лишь несколько раз ребёнком, то что теперь нужно сообщить Ольге о гибели этой девочки, или то что теперь ему не удастся жить на Западе в комфорте и спокойствии, как он всегда хотел.

Всё это было правдой одновременно. И ни одна из этих болей не была главной.

Аркадий Львович поднял глаза на Матвея. Вся спесь, весь напускной блеск успешного антиквара стёрлись с его лица.

— Думайте, Аркадий Львович, — сказал тогда Матвей. — До утра время ваше.

И ушёл — растворившись в прохладной балтийской ночи.

Ночь длилась вечность. Аркадий не спал — он проживал заново все свои годы, всю фальшь своего успеха, все свои стратегии, которые рухнули от одного удара. Те миллионы, те счета на Западе ради которых всё затевалось — за эту ночь потеряли всякий смысл. Бумажки. Цифры на экране. Ничто.

Утром, едва бледный свет рассвета тронул верхушки лип за окном, Аркадий Львович сам набрал номер который оставил Матвей — не дожидаясь пока тот постучит в дверь.

Когда они снова сошлись в гостиной особняка, Аркадий уже знал что скажет.

— Архив у меня, — голос прозвучал сухо. — Весь. До последнего байта. И недостающая деталь тоже. Я отдам всё.

Он криво усмехнулся, глядя на утренний свет за окном.

— Мне больше не нужны те деньги что обещали за архивы. И Европа мне больше не нужна. У меня другие условия.

Матвей молчал.

— Мне нужно чтобы вы помогли Ольге вернуться. Если она в силах перенести дорогу — пусть ей оформят документы, организуют всё, как умеют ваши структуры. Она должна закончить жизнь здесь. На Родине. Рядом со мной.

Он замолчал на секунду. Потом добавил тише, глядя на конверт с фотографиями дочери:

— И второе. Анну... её тело. Я хочу чтобы мне дали возможность похоронить ее здесь. На старом семейном участке, рядом с нашими с Олей родителями. И может быть Оля захочет остаться с ней рядом до конца. Сколько бы ей ни осталось.

Матвей посмотрел на него долгим взглядом. Ни тени злорадства — только трезвое понимание чужой драмы.

— Это будет непросто, — негромко сказал он. — Но выполнимо. У нас к вам будут еще условия. Для ваших хозяев вы передадите ту информацию, которой мы вас снабдим.

Аркадий кивнул и тяжело опустился в кресло.

Игра была окончена. Для него, для успешного антиквара, для Келаря.

Глава 20

Илья Ильич рассматривал карту долго. Потом сложил её и убрал в папку — аккуратно, без лишних движений. Он вообще делал всё без лишних движений. И карты была бумажной, не смотря на возможность пользоваться компьютером с удобным увеличением деталей. Матвей за годы работы, встречаясь с ним не так часто так и не смог понять — это привычка или характер. Минимум движений и все документы в личных копиях.

— Официальные маршруты закрыты, — сказал он негромко. — Её фото ушло по каналам. Аэропорты, вокзалы, пограничные посты — везде ждут.

Ника слушала молча. Она уже знала это. Просто ждала что скажут дальше.

— Тоннели, — сказал Илья Ильич. — Те самые. До Латвии. Оттуда — Германия. Из Германии — поездом в Париж. Легенда чистая, документы готовы. Ты едешь как реставратор роялей возвращающийся домой после работы.

Ника чуть улыбнулась. Реставратор роялей. Эта легенда была для пребывания в России, но теперь пригодиться для возвращения во Францию. А там у нее есть возможности влиться в прежнюю версию.

— И янтарь, — добавил Матвей.

Ника посмотрела на него.

— Его нужно доставить, — сказал он просто. — Это последнее что осталось закрыть и попытаться исправить все что сделал враг. Без этого всё что мы сделали здесь — незакончено.

— Конечно, — сказала она. Без вопросов. Без возражений.

Матвей отвернулся. Некоторые мысли опаснее любого задания.

Илья Ильич встал.

— Выезд завтра утром. Лёха проведёт до точки выхода из Латвии. Дальше- ты сама, девочка.

Лёха у двери не шевельнулся. Только сжал зажигалку в кармане чуть крепче.

Кант написал много умных вещей. Но про то каково это — провожать человека в тоннель и не знать вернётся ли он — не написал ничего. Или написал. Но Лёха это место точно пропустил.

Глава 21

Ника стояла с телефоном и о чём-то коротко поговорила по-французски, когда Матвей постучал в её флигель. Она попрощалась и дала отбой.

— Ника, вы отлично говорите по-французски! - на одном вдохе произнес Матвей.

— Нас хорошо готовили, — сказала Ника, опустив низко голову и неподвижно остановив взгляд на своих безупречных туфлях от Сальвадора Феррагамо. — Французский — мой основной, как и другие романские. Ну, английский — это само собой! Но Франция — мое основное направление.

— Ника... — Матвей почувствовал, что смотрит на неё пристальнее и долго. Снова дольше, до неприличия — Ника, — повторил он и сам не узнал свой голос: он стал чужой и хриплый. — Вы такая красивая, но такая печальная!

Матвей не узнавал себя! Что я несу? — пронеслось в голове.

— Я выросла в детском доме. Нет, это был не обычный детский дом. Это был интернат для детей нелегалов, которые в основном провалились за кардоном. У нас было всё, о чём большинство детей в обычных семьях в нашей стране даже не мечтали, потому что не догадывались. Нас хорошо кормили, отлично одевали и обращались как с особами голубых кровей. Никогда не кричали. До определенного возраста. К выпуску мы все отлично возили авто, мотоцикл, основы навигации тоже были в программе. Я отлично стреляю, скачу верхом и разбираюсь в искусстве и литературе. Ещё я играю на пианино и знаю основы мировых религий. Я была одним из лучших стрелков в школе.

Она замолчала на секунду, а потом добавила тише: — А ещё, Матвей, я обладаю даром предвидения, но я не могу им управлять. Я не могу по заказу вызывать видения. Мой куратор говорила, что дар раскроется по полной, когда я рожу всех детей, которых планирую...

Ника засмеялась — таким резким, горьким смехом, что Матвею стало не по себе. И он вдруг вспомнил, как в самолете при первой их встрече она как в полусне сказала: «Отличная находка».

— А это значит, что мой дар не раскроется никогда, как бы меня ни пытались долечить и доучить! Какие дети? У меня даже романа нормального не было! Даже первая моя любовь, мальчик, который учился со мной, просто исчез в один день. То ли его родители забрали, то ли его кто-то выкрал... Я всё время в деле. И думаю, это закончится только тогда, когда меня остановит пуля. Задания никогда не закончатся.

Она подняла на него глаза. — А вы, Матвей? У вас есть семья?

Вопрос прозвучал так просто, что Матвею захотелось тут же выложить ей всё. Рассказать, что он тоже слишком посвящен своей работе. Что ему никогда не везло с любовью — как тогда, когда дело почти дошло до свадьбы, но невеста вышла замуж за представителя внешторга. Так стремительно, потому что тому срочно требовалась командировка в Лондон, что она объявила обо всём по телефону, даже не найдя времени встретиться лично. Он тогда пережил страшную, острую драму. Данила тогда спас его от крушения. Не морального и психологического, а вполне реальных проблем. Та чашка кофе.

И тут Матвей поймал себя на мысли, что ему отчаянно хочется защитить Нику. Хотя она совершенно не выглядела человеком, нуждающимся в физической защите. Ему захотелось, чтобы она смеялась просто так — от чего-то действительно смешного, чистым, нежным смехом. Чтобы они вместе смотрели какую-нибудь нелепую комедию, читали и обсуждали одну на двоих книгу.

Мыслями Матвей унесся на свою подмосковную дачу. Он отчётливо представил, как Ника сидит, поджав свои безупречные ножки, на диване, как она задремала над страницей, а он тихонько укрывает её бабушкиной пуховой шалью. Бабушка бы точно полюбила её с первой встречи! Обнимала бы как родную, поила фирменным чаем на травах... И у него так больно и сладко защемило сердце. Матвей заморгал быстро-быстро — на глазах едва не выступили слёзы от этой простой, мирной картины. Он тут же усилием воли вернул лицу привычное непроницаемое выражение. Слава богу, Ника смотрела в сторону моря. А он сидел неподвижно.

Но вдруг она резко повернулась к нему.

И посмотрела так, будто видела всю только что промелькнувшую у него в голове картинку. На её губах играла лёгкая улыбка, а из глаз струился мягкий, золотистый свет — Матвей был готов поклясться, что видит этот свет своими глазами.

Он не выдержал этого взгляда, отшатнулся и резко поднялся на ноги. Внутри всё обрывалось от странной, панической нервозности. Но одновременно с этим Матвей понял всей кожей: в этом мире больше нет места, где можно было бы укрыться от этого древнего, вечного недуга. Начиная со времён сотворения мира от него не существовало противоядия — и теперь он чувствовал, как в его собственную кровь медленно вливается это густое, обжигающее зелье.

Глава 22

Ника медленно брела из школы. Впереди её ждала музыкалка, но идти туда не хотелось. Дома было пусто: мама заступила на дежурство в больницу, а младшего братишку забрала бабушка. Они теперь жили в другом городе. После похорон отца прошло ровно сорок дней, и сразу после поминок бабушка с Артёмом уехали.

Ника уже почти дошла до своего дома, когда у тротуара бесшумно затормозил чёрный седан. Из машины вышел статный, безупречно одетый мужчина. — Здравствуй, Ника. Как поживаешь? Он говорил очень тихо и очень вежливо — именно так, что хотелось слушать и не перебивать.

Ника почему-то совершенно не испугалась. Она отлично знала, что с незнакомцами разговаривать нельзя — даже если они называют тебя по имени и выглядят так, словно их показывают в новостях. Она это понимала, чай, не маленькая — восемь лет уже. Но страха не было. Было только глухое онемение внутри. — Нормально, — серьёзно ответила она.

А что ещё она могла сказать? Её самый любимый, самый родной человек на земле исчез. Да, именно так ей тогда казалось: отец не просто погиб в автокатастрофе, он бросил её, оставив одну в этом огромном холодном мире.

— Ну и хорошо, — ответил мужчина, сел в машину, и чёрный седан растаял в сером мареве улицы.

На следующий день он появился снова — но уже у них в квартире. Они с мамой долго, приглушённо разговаривали на кухне. Ника слышала лишь звяканье чашек и тихий мамин плач. А когда гость уехал, мама вышла к ней с красными глазами, обняла и сказала, что это папин близкий друг. Он предлагает Нике учиться в закрытой школе-интернате. Там будет всё — лучшие учителя, одежда, обеспечение. Но с мамой и братиком она, скорее всего, видеться не сможет.

Мама смотрела на неё любящими, полными отчаяния глазами и плакала навзрыд. Ника потом поняла: мама согласилась не от страха и не ради денег. Просто она знала, что одна не справится. Что девочке нужно больше, чем она может дать. И это было самое страшное — когда любовь выглядит как отказ.

Но Ника всё для себя уже решила. Раз это папин друг — он не предложит плохого. А вдруг — только бы это было правдой — она сможет там встретиться с отцом? Ника втайне не верила, что он просто взял и умер. Ей казалось, что всё происходящее — часть какого-то тайного важного плана, суть которого она пока не способна понять.

Через несколько дней за Никой приехал тот же чёрный седан. Девочка уехала на подмосковную базу, где учились дети резидентов — тех, кто погиб, провалился или, наоборот, находился в глубокой конспирации, выполняя успешные миссии. Там, за глухим забором, среди чужих тайн и жёсткой дисциплины, пролетели следующие десять лет её жизни.

База жила по своим законам. Никакой уравниловки и уж тем более никакой формы. Кураторы прекрасно понимали: будущий агент должен чувствовать себя в высшем свете как рыба в воде. А потому все воспитанники были одеты с иголочки. Особенно девочки. С подросткового возраста их приучали к роскоши и безупречному стилю — в их распоряжении были платья индивидуального пошива, идеальные туфли, в которых нужно было уметь непринуждённо порхать часами, и лучшая косметика.

Распределение по направлениям было циничным, но гениальным: языки дети учили исходя из своих внешних данных. Нику с её утончённой аристократичной внешностью готовили для романской группы. К восемнадцати годам она безупречно владела испанским, итальянским и французским — причём на последнем говорила с чистейшим, едва уловимым парижским акцентом, который очаровывал с первой минуты.

Вместе с учебниками иностранных языков на столах лежали свежие выпуски парижских журналов мод, лондонских новостей и испанских сплетен, а лекции по истории искусств читали лучшие мировые эксперты. Ника научилась с одного взгляда отличать подлинник от качественной подделки, цитировать философов и разбираться в живописи на уровне профессора Сорбонны.

Но этот лоск был лишь фасадом. За безупречными манерами скрывалось другое — то о чём не писали в парижских журналах которые лежали на их столах.Элегантная леди в кутюрном платье умела стрелять без промаха из любого положения, уверенно держалась в седле и водила не только спортивные авто, но и тяжёлые мотоциклы. На случай форс-мажора её обучили основам навигации — если судьба выбросит её в открытое море, она сможет проложить курс по звёздам и выжить там, где другие пойдут на дно.

По вечерам крутили фильмы на иностранных языках без перевода — так будущую элиту погружали в контекст другой, недоступной для обычных смертных жизни. Их учили не воевать — их учили жить в комфорте и эстетике, чтобы в реальном мире на своём первом задании они не выдали себя ни единым неловким жестом.

Здесь Нику научили главному: её внешность, интеллект и безупречный вкус — это такое же оружие, как и пистолет в изящном ридикюле. Там, в этой закрытой, сияющей оранжерее, она провела десять лет. Десять лет подготовки к её первому настоящему заданию во Франции.

Глава 23

Она замолчала. Матвей тоже молчал — и в этой тишине между ними было всё что она только что рассказала. Восемь лет. Чёрный седан. Папин друг который не предложит плохого. Десять лет за глухим забором.

Он посмотрел на неё — и вдруг понял почему ему так отчаянно хотелось её защищать. Несмотря на то, что прекрасно знал — эта женщина способна победить целую армию. Не с шашкой наголо, а выстраивая филигранные западни, уговаривая нужных людей, тонко меняя их настроения. И лишь в самом крайнем случае пуская в ход банальное оружие.

Но её саму — кто защитит от этого мира? Кто спасёт от одиночества? Кто даст простое человеческое тепло?

Он чувствовал это в ней — за броней, за безупречными манерами, за спокойствием, которое стоило ей слишком дорого. Она хотела близости — просто не умела больше давать этому волю.

Матвей подумал про Лёху. Лёха был бы её преданным рыцарем — это было видно по взгляду. Мужчина, который явно познал много женщин не прилагая к этому никаких усилий, смотрел на неё как на божество. И возможно, во Франции у неё было много поклонников — но избранника точно не было. Такая женщина обозначила бы это чётко.

Эти мысли неслись в голове у Матвея в тот самый момент, когда он уже стоял так близко к Нике — настолько близко — что обратного пути уже не было. Ни у кого.

Пространство между ними сжалось до одной точки. Ника подняла на него глаза — и в этом взгляде на секунду мелькнула не тень спецагента, а вся глубина её уставшей, спрятанной за броней души. Ресницы чуть дрогнули — совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но он заметил.

А дальше обрушилось то самое — когда логика, долг, инструкции и весь внешний мир перестали существовать.

Полёт — сумасшедший, отчаянный, без страховки. Каждое прикосновение жгло, сметая границы, сбивая дыхание и заставляя проживать в секундах то, на что у других уходят годы. Они тонули друг в друге — жадно, наотмашь, зная, что уже через несколько часов брезгливый рассвет вытолкнет их обратно в реальность, а Нику ждёт холодный скрытый под землёй путь в Литву. Но в эту ночь не было ничего, кроме них двоих.

Она не спала.

Она лежала и чувствовала как где-то глубоко внутри — там где давно уже ничего не чувствовалось — что-то оттаивает. Медленно, осторожно, как первый снег, который боится что его могут отвергнуть.

Она была счастлива. По-настоящему, как была счастлива только в детстве — когда папа ещё жив и держит за руку и ведёт через парк и там шарики и карусели и сладкая вата, которая тает на языке раньше, чем успеваешь почувствовать вкус. Вот так. Именно так.

Она не помнила, когда последний раз чувствовала это. После папы — не было. За глухим забором подмосковной базы — не было. В Париже на заданиях — не было. Она думала что уже не будет никогда.

Оказывается — будет. Оказывается — бывает.

Она доверилась незнакомому мужчина тогда — в восемь лет, у тротуара — потому что он сказал, что был папиным другом. А папа не мог ошибаться. Папа держал её за руку в парке и покупал сладкую вату и смеялся — громко, по-настоящему. Такие люди не ошибаются. И если папин друг говорит, что там будет хорошо — значит будет.

Папиным другом был Илья Ильич. Именно его питомцем она и стала. Не потому что выбрала. А потому что в восемь лет когда тебе очень страшно и очень одиноко — ты цепляешься за любую ниточку которая ведёт к папе. Даже если папы уже нет.

Папа бы не хотел этого для неё. Она поняла это не сразу — где-то на шестом году за глухим забором, когда научилась стрелять без промаха и разбираться в живописи на уровне Сорбонны, и улыбаться так, чтобы никто не видел что внутри. Папа бы не хотел.

Но выбора не было. Выбора не было с того самого дня, когда чёрный седан бесшумно затормозил у тротуара.

А потом Матвей смотрел на нее и снова думал, что бабушка бы с ней подружилась. Точно бы подружилась. Они бы пили чай и говорили о чём-то своём — о том, о чём говорят женщины когда рядом нет мужчин. И бабушка бы сказала потом — вот это женщина, Мотя, для тебя. Береги ее,

Он чувствовал, что она не спит. Она знала, что он знает. И они оба молчали — и слушали как за окном шумят липы. Балтийское утро приближалось медленно, неотвратимо.

Через несколько часов она уйдёт. Лёха поведёт её через тёмные тоннели под землёй — в Литву, потом дальше. Лёха знает дорогу. Он хороший человек. Матвей это знал — и это было единственное что сейчас немного отпускало.

Она уйдёт не потому что хочет. А потому что так надо — системе, операции, всему тому большому и холодному которому они оба служат. У неё нет выбора. И у него нет выбора. Это пожалуй было самым горьким.

Матвей закрыл глаза.

Береги, — сказала бабушка в его голове.

Знаю, — ответил он ей. — Знаю, бабушка. Поздно.

Глава 24

Было ещё темно, когда они вышли из дома Марго. Матвей стоял у ворот — без куртки, в одной белой рубашке. Балтийский ветер бил в лицо — холодный, солёный, без церемоний. Он не замечал. Ника вышла последней. Охотничий комбинезон, кроссовки, небольшой рюкзак. Волосы убраны — аккуратно, быстро, по-деловому. Она была готова. Она всегда была готова. Лёха стоял у машины — чуть в стороне, руки в карманах. Смотрел в другую сторону. Намеренно. Матвей сделал шаг к ней. — Ника, — сказал он. И замолчал. Потому что всё, что он хотел сказать — не говорят вот так, на улице, в темноте, когда человек уходит и ты не знаешь, когда увидишь его снова. И увидишь ли. Она смотрела на него. В её глазах было то самое — то, что он видел ночью, когда она думала, что он спит. Та же сладкая вата и карусели. То же счастье, которого не было столько лет. Он взял её лицо в ладони. Просто держал — секунду, две. — Возвращайся, — сказал он тихо. — Постараюсь, — ответила она. Серьёзно. Без обещаний, которые не в её власти давать. Она накрыла его руки своими — на секунду. Потом мягко убрала. Повернулась. — Лёха, — сказала она. — Идём. Лёха оторвался от машины. Кивнул Матвею — коротко, по-мужски. Без лишних слов. Матвей смотрел, как они уходят — два силуэта в темноте, охотничьи комбинезоны, одинаковый шаг. Потом темнота их поглотила. Он стоял ещё долго. Ветер не унимался. — Береги, — сказала бабушка в его голове. — Лёха побережёт, — ответил он ей. — Я знаю.

Они вошли в форт через технический лаз — узкий, низкий, пахнущий сырым кирпичом и временем. Лёха шёл первым. Фонарь в руке, второй протянул Нике. — Форт №1, — сказал он негромко. — «Штайн». Здесь начинается наш маршрут. Держись за мной, не отставай, на развилках жди меня — не угадывай сама. Здесь можно заблудиться так, что потом не найдут. — Поняла, — сказала Ника. Деловито, спокойно. Они двинулись вглубь. Тоннель был высокий — в полный рост, кирпичный свод над головой, под ногами влажный камень. Где-то капало. Где-то гулял сквозняк — такой же, как в Шаакен-дорфе, но другой. Там был холод смерти. Здесь — холод истории. Разница была — и Ника её чувствовала. — Далеко? — спросила она. — До выхода из системы — часа три. Потом лес. Потом ещё часа четыре пешком до точки. К рассвету будешь на той стороне. Она кивнула. Посчитала — ночь. Одна ночь под землёй и в лесу. Потом — Литва. Потом — дальше.

Они шли молча. Форт «Штайн» уходил в глубину — казармы, склады, переходы между секциями. Лёха знал здесь каждый поворот — не по карте, по памяти тела. Он бывал здесь. По другому делу. До этих дел. — Ты здесь часто ходил? — спросила Ника. — Бывало, — ответил он. И помолчал. — Янтарь возил. Через Литву. Вот так же — ночью, по тоннелям. Только тогда груз был полегче. — И никогда не попадался? — Один раз почти. — Он усмехнулся в темноте. — Виктор помог. Я ему должен был. Теперь он мне должен — но это уже другая история. Ника улыбнулась. Он не видел — темно было. Но почувствовал. Они вышли из системы форта через скрытый люк в подвале старого немецкого дома на окраине города. Лёха закрыл люк, огляделся. Тихо. Предрассветная темнота, запах сосен. — Дальше пешком, — сказал он. — Лес. Держись рядом. Лес был густой — старый прусский лес, который помнил всё и никому ничего не рассказывал. Под ногами мягко пружинила хвоя. Где-то далеко кричала птица — непонятно какая, непонятно зачем. — Лёха, — сказала Ника тихо. — Ты читал Канта? Он засмеялся — коротко, негромко. — Я его цитирую с шести лет. Бабушка заставляла. А еще я люблю танцевать. Тоже бабушка в детстве отвела на бальные танцы.— Расскажи мне что-нибудь. Про него. Пока идём. Лёха помолчал секунду. Потом начал — негромко, как рассказывают что-то важное, когда вокруг темно и некуда торопиться: — Кант всю жизнь прожил в одном городе. Никогда не уезжал. Кёнигсберг — и всё. А весь мир приехал к нему. Студенты из разных стран, учёные, философы. Он принимал их — и снова возвращался к своим рукописям и своей прогулке. Каждый день в одно и то же время — по одному и тому же маршруту. Так точно, что соседи сверяли часы. — Он был счастлив? — Не знаю, — сказал Лёха честно. — Но он был собой. Это может быть важнее. Ника шла и молчала. Думала об этом. — А ты? — спросила она наконец. — Ты счастлив? Лёха не ответил сразу. Долго шёл молча — хвоя под ногами, темнота вокруг, где-то далеко первые признаки рассвета на горизонте. — Я — контрабандист с золотыми руками и философской бабушкой, — сказал он наконец. — Мечтаю уехать в Европу. Брат летает над облаками, а я хожу под землей. — Он помолчал. — Но сегодня ночью — да. Пожалуй, да. Она остановилась. Посмотрела на него. — Спасибо, — сказала она тихо. Не за маршрут. Не за тоннели. Просто — спасибо. Лёха кивнул. Отвернулся. Двинулся дальше. — Не надо, — сказал он себе. — Не сейчас. Не здесь. Она смотрит на него, на Матвея иначе. Ты видел. Ты знаешь. Он знал.

Рассвет приходил медленно — серый, балтийский, без спешки. Деревья стали видны — сначала силуэты, потом стволы, потом хвоя. Птица закричала снова — теперь понятнее, ближе. Точка перехода была у старого пограничного столба — покосившегося, советского ещё, с облупившейся краской. За ним начиналась Литва. Лёха остановился. — Дальше сама, — сказал он. — Там тебя встретят. Пароль знаешь. — Знаю. Они стояли у этого столба — по разные стороны, пока ещё не перешли, но уже почти. Рассвет разгорался. — Лёха, — сказала она. — Да. — Две вещи наполняют душу всегда новым и всё более сильным удивлением, — произнесла она тихо. — Звёздное небо надо мной и моральный закон внутри меня. Он замер. — Откуда ты знаешь? — Я слышала, — сказала она просто. — В тот вечер у машины. Ты думал, что я не слышу. Лёха смотрел на неё. Рассвет за её спиной — серый, тихий, балтийский. — Иди, — сказал он. — Тебя ждут. Она шагнула за столб. Остановилась. Обернулась. — Будешь в Европе — напиши, — сказала она. И улыбнулась — той самой улыбкой, которую он видел первый раз на балконе у Марго и которую запомнил навсегда. Потом она пошла. Не оглядывалась. Лёха стоял у покосившегося столба и смотрел ей вслед — пока она не растворилась между деревьями. Потом ещё немного стоял. Потом развернулся. И пошёл обратно — в тоннели, под землю, домой. — Таким холодом не простужаются, — подумал он. — Таким холодом можно смертельно влюбиться.

Глава 25

Лёха шёл обратно один.

Тоннель звучал иначе без неё. Те же капли, тот же сквозняк, тот же кирпичный свод — но что-то ушло из воздуха. Что-то лёгкое и тёплое, что-то к чему он успел привыкнуть и этого чего-то уже не было.

Бабушка говорила, — подумал он, — что настоящее счастье всегда немного болит. Потому что ты знаешь, что оно закончится. А если не болит — значит, ещё не настоящее. Почему счастье должно болеть? Счастье должно исцелять. Болит - значит это не счастье, или не мое счастье.

Он шёл и перебирал в памяти её слова — без выводов, без итогов, без Канта. Иногда просто думать — это всё, что можно себе позволить.

Форт «Штайн» принял его обратно — молча, без вопросов. Он прошёл через казармы, через переходы, через тёмные секции, где раньше хранилось оружие, а теперь — только сырость и время. Выбрался через технический лаз. Закрыл за собой.

Калининград встречал серым утром и запахом кофе из чьей-то форточки.

Всю дорогу домой в голове крутилось только одно.

Ника тем временем смотрела в окно автомобиля — литовский лес, узкая дорога, серое утро. Водитель молчал. Она тоже молчала.

В кармане лежали документы — чистые, безупречные, на другое имя. Она прочитала их один раз и запомнила. Теперь она была кем-то другим. Как всегда.

Только внутри — совсем не как всегда.

Что-то изменилось той ночью. Не снаружи — снаружи всё шло по плану: комбинезон сменила на нейтральную одежду ещё на конспиративной квартире в Вильнюсе, волосы распустила, бумаги в порядке. Обычная путешественница. А внутри — та самая сладкая вата, карусели и как будто папина рука. Что то надежное, родное поселилось у нее в душе.

Она не хотела, чтобы это проходило.

В Германии её ждала встреча — быстрая, профессиональная, в кафе на вокзале. Конверт с новыми документами, билет на поезд, короткий инструктаж. Чисто. Безупречно.

Поезд Берлин — Париж отходил в полдень.

Она сидела у окна и смотрела, как Германия проносится мимо — поля, городки, автобаны, снова поля. Думала о Матвее. О том, как он держал её лицо в ладонях и говорил «возвращайся» — так тихо, так серьёзно. Без обещаний. Просто — возвращайся.

Постараюсь, — сказала она тогда.

Она старалась всегда. Это была её профессия — стараться и возвращаться. Только раньше возвращаться было некуда. Просто — следующее задание, следующая квартира, следующее имя.

Теперь было куда. Было к кому. Если нам позволят, подумала Ника. За окном начиналась Франция.

Матвей написал рапорт на командировку в Париж на третий день.

Повод был — рабочий, убедительный, логичный. Он умел писать такие рапорты. Двадцать лет практики.

Рапорт вернулся с резолюцией Ильи Ильича — коротко, без объяснений. Отказано.

Матвей написал второй. С другим поводом — ещё более убедительным.

Отказано.

Он написал третий.

На этот раз Илья Ильич не стал писать резолюцию. Просто позвонил.

— Матвей, — сказал он своим обычным тихим вежливым голосом, который был страшнее любого крика. — Мне доложили о характере вашего интереса к Франции. Я рекомендую вам сосредоточиться на текущих задачах.

— Илья Ильич, — начал Матвей.

— Это не обсуждается, — оборвал он. И отключился.

Матвей сидел с телефоном в руке. За окном шумели калининградские липы. Он смотрел на них и думал, что надо было всё-таки надавить сильнее. Или найти другой путь. Или —

Телефон зазвонил снова. Незнакомый номер.

— Молодой человек, — сказал знакомый голос с безупречной артикуляцией. — Зайдите ко мне. Немедленно.

Илья Ильич сидел в кресле у Марго — прямой, безупречный, с чашкой чая, которую она поставила перед ним и которую он не пил. Марго сидела напротив.

Матвей стоял у стены. Молча. Слегка ссутулившись, как старшеклассник, которого вызвали в учительскую.

— Маргарита Викентьевна, — начал Илья Ильич своим тихим страшным голосом. — Я понимаю, что вы человек заслуженный, и я уважаю память вашего мужа. Но то, что здесь происходило под вашей крышей —

— Что здесь происходило? — перебила его Марго.

Илья Ильич посмотрел на неё. Люди не перебивали Илью Ильича. Никогда.

— Под вашей крышей, — повторил он, — сотрудник ведомства позволил себе —

— Позволил себе быть человеком, — отрезала Марго. — Да. Ужасное преступление.

— Маргарита Викентьевна —

— Илья, — сказала она. Просто — Илья. Без отчества. — Я видела эту девочку. Я видела, как она смотрит на него и как он держит её лицо в руках. Я не слепая и не старая дура. И я вам скажу кое-что.

Она поставила чашку на стол — аккуратно, с тем особым звоном, который означал, что сейчас будет сказано что-то важное.

— Эта девочка всю жизнь была лишена семьи. Всю жизнь — ваша система, ваши задания, ваши чистые документы и грязные тоннели. А Матвей только и делает, что пашет на вас с утра до ночи. — Она выпрямилась. — Они имеют право на счастье. Несмотря на все противостояния политических систем в этом безумном мире.

— Это не ваше дело, — сказал Илья Ильич тихо. Очень тихо.

И тут Марго встала.

— Послушайте меня внимательно, — тихо сказала Марго. Тот самый голос, которым когда-то пела на сцене так, что вздрагивал весь партер. — Вы ведь помните операцию «Берег-7»? Ту самую, в восемьдесят девятом, за которую ваш предшественник получил орден, а мой муж — сердечный приступ и рапорт в стол?

Илья Ильич не шелохнулся. Но воздух в комнате словно сгустился.

— У меня в сейфе, Илья, лежит папка, — продолжила Марго так же тихо, качнув чашку с чаем. — Аккуратно прошитая, с сургучом покойного. Там есть одна любопытная записка. Написанная вашей собственной рукой. Если я завтра утром передам ее кому следует... скажем, в центральный аппарат или на Старую площадь, — ваша блестящая карьера генерала закончится раньше, чем остынет этот цейлонский чай. И никакие погоны не спасут.

Тишина стала звенящей.

Илья Ильич медленно поднял глаза. В них не было удивления — только холодный, расчетливый просчет человека, который мгновенно взвесил все риски и понял, что дама не блефует.

Матвей у стены буквально перестал дышать. Он впервые в жизни видел, как кто-то держит за горло систему.

— Маргарита Викентьевна, — произнес генерал очень ровно, без угрозы, но с тяжелым металлом в голосе. — Вы преувеличиваете ценность старых бумаг.

— А вы проверьте, — улыбнулась Марго. — Рискните. Но учтите: девочка и Матвей — моя личная территория. Вы уже сломали им достаточно жизней. Хватит.

Несколько секунд они смотрели друг на друга в упор. Два хищника старой закалки, из которых одна просто решила сыграть за справедливость.

Потом Илья Ильич отвёл взгляд.

Взял чашку. Сделал глоток.

— Отличный чай, — сказал он тихо.

— Цейлонский, — кивнула Марго. Села ровнее, поправила плед на коленях. — Вы что-нибудь будете?

— Нет, — сказал он. Помолчал, взвешивая каждое слово. — Спасибо.

Илья Ильич поставил чашку. Встал. Медленно, каждую пуговицу отдельно застегнул пальто. Повернулся к Матвею. Лицо его было непроницаемо, как гранитная плита.

— Рапорт на командировку, — процедил он сквозь зубы. — Положите мне на стол завтра к девяти утра.И вышел.

Дверь закрылась за ним с сухим, плотным щелчком.

Марго посмотрела на Матвея. Матвей восхищенно смотрел на Марго. Он подлетел к ней и поцеловал руку.

— Садитесь, — сказала она. — Я заварю свежего чаю. И не смотрите на меня так — я всего лишь сказала то, что думала. Генерал мой покойный всегда говорил, что я слишком прямолинейна. Но он тоже был неправ иногда. Мужчины часто бывают неправы. Это их природа.

Матвей сел.

И впервые за много дней — рассмеялся. По-настоящему.

Четвёртый рапорт Илья Ильич подписал. Матвей смотрел на эту размашистую подпись как на чудо. Билет был в кармане, гостиница забронирована, до вылета оставалось ровно сорок восемь часов.

Телефон зазвонил следующим утром. Из Москвы. Срочно. Немедленно. Без объяснений.

Он улетел в три часа дня. Билет в Париж служба прокола вернула без потерь.

Глава 26

Поезд отошёл из Франкфурта точно по расписанию.

Как и всё в Германии — точно, без лишних слов, без опозданий. Опаздывают здесь поезда, но редко. Ника оценила это профессионально и тут же забыла — потому что за окном начался Рейн.

Она не ожидала, что будет так красиво.

Виноградники по склонам — рядами, аккуратно, как будто кто-то очень терпеливый расчертил холмы линейкой. Замки на утёсах — тёмные, молчаливые, смотрят на воду так давно, что уже не удивляются ничему. Маленькие городки с красными крышами жмутся к берегу — церковь, площадь, кафе, обязательно кто-то с велосипедом. Река внизу — широкая, серо-зелёная, несёт себя к морю без спешки и без сомнений.

Ника смотрела на это и думала — вот так живут люди. Просто живут.

Раньше эта мысль скользила мимо. Декорация за стеклом, чужая жизнь, не её. Она была по другую сторону стекла — всегда, сколько себя помнила. Школа за забором. Задания. Чистые документы на чужие имена. И даже тоннель под землей.

Но что-то случилось той ночью в Калининграде. Нет, не просто любовная лихорадка и восторг от близости с мужчиной, который был интересен по всем статьям. Это было очень мощно, но не только это.

Она не могла объяснить что именно — она вообще не любила объяснять то, чего не понимала. Просто почувствовала — вот этот мужчина, который несёт из булочной пакет с хлебом и явно очень доволен этим фактом, вот эта девочка, которая тянет маму за руку и показывает на что-то на витрине, вот этот старик, который сидит на скамейке и смотрит на реку — они не декорация. Они настоящие. И она — тоже настоящая.

Впервые за очень долгое время.

Поезд шёл и шёл. Замки сменялись виноградниками, городки сменялись лесом, лес сменялся снова Рейном. Ника сидела не двигаясь — как будто боялась спугнуть что-то. Что-то очень тихое, которое происходило внутри.

Потом она почувствовала странное.

Не тревогу — тревогу она умела читать с детства, знала её вкус и запах и то как она ходит за плечами. Это было другое. Что-то очень маленькое и очень тёплое — где-то там, в глубине, где обычно только холод и дисциплина.

Она прижала ладонь к животу. Машинально. Сама не заметила как.

Потом заметила — и убрала руку. Посмотрела в окно.

Странно, — подумала она. И больше не думала об этом. Её так учили — не думать о том чего не понимаешь. Ждать пока станет ясно.

Но тело знало. Тело всегда знало раньше головы — это был её дар, её особенность, то что Илья Ильич называл аналитическим чутьём, а она сама никак не называла. Просто знала. Просто чувствовала.

Сейчас тело знало что-то очень важное.

Она пока не знала что.

За окном промелькнул ещё один замок — тёмный, старый, равнодушный к поездам и к людям в них. Исчез за поворотом.

Поезд пересёк границу. За окном началась Франция.

Ника смотрела на неё — на эти поля и городки и церкви и людей, которые жили своей обычной жизнью за стеклом — и понимала что мир больше никогда не будет прежним. Ее мир, он никогда не будет прежним. Чувство полета ее не оставляло все это время. Но было что то еще.

Не потому что задание. Не потому что операция провалилась или удалась. А потому что что-то изменилось в ней самой — той ночью, в Калининграде, когда за окном шумели липы и рядом был человек который держал её лицо в ладонях и говорил возвращайся так серьёзно и так тихо.

И она вернётся.

Она это знала так же точно как знала всё остальное — всем телом, без объяснений, без доказательств.

Глава 27

Данила лежал у окна.

Матвей вошёл тихо — больничные коридоры, которые он не любил, были такие же как и в любой другой ведомственной больнице.. В руках были два стакана, из той кофейни на углу, где варят правильно и без разговоров.

Данила не спал. Смотрел в окно — на калининградские крыши, на серое балтийское небо, на липы, которые уже желтели и становились похожи на янтарь. Потом повернул голову.

Увидел Матвея. Увидел два стакана.

И усмехнулся — слабо, едва заметно, но это была та самая усмешка, которую Матвей знал двадцать лет.

— Ты тоже кофе принёс, — сказал Данила. Голос был тихий, чуть хриплый — но живой. Совершенно живой.

— Да, мы друг другу получается вовремя кофе приносим, — ответил Матвей.

— Я в цистерне. Какой кофе.

— Именно поэтому я принёс.

Данила посмотрел на него. Матвей посмотрел на Данилу. Потом Матвей сел — на стул у кровати, поставил один стакан на тумбочку, второй взял себе.

Они помолчали. Хорошее молчание — то которое бывает только между людьми которые давно знают друг друга и которым не нужно заполнять тишину словами.

— Как ты? — спросил наконец Матвей.

— Живой, — сказал Данила. — Это уже неплохо.

— Неплохо, — согласился Матвей.

Данила взял стакан с тумбочки. Подержал в руках — просто подержал, грея ладони. За окном качнулась липа.

— Она ушла? — спросил он тихо.

Матвей не спросил кто. Просто кивнул.

— Через тоннели?

— Через тоннели.

Данила кивнул. Отпил кофе. Поморщился — не от вкуса, от чего-то внутреннего.

— Я знаю кто крот, — сказал он негромко. Как будто речь шла о погоде. — Я понял ещё там. В цистерне. Времени было достаточно чтобы подумать.

Матвей не шевельнулся.

— Говори.

Данила сказал имя.

Матвей сидел неподвижно секунду. Потом две. Потом взял стакан и сделал долгий глоток.

— Точно? — спросил он.

— Точно, — сказал Данила. — Я видел один документ. Ещё до того как она появилась. Тогда не понял — теперь понял. Там была одна деталь которой не могло быть если только —

— Достаточно, — сказал Матвей тихо. — Я понял.

Они снова помолчали.

— Ника знает? — спросил Данила.

— Теперь будет знать.

Данила посмотрел в окно. Липа качнулась снова — туда-сюда, медленно, как маятник.

Данила посмотрел на него внимательно. Матвей сидел — спокойный, непроницаемый, как всегда. Почти.

— Ты пришёл и не спросил как я себя чувствую, — сказал Данила негромко.

— Ты живой. Я вижу.

— Двадцать лет ты всегда спрашивал. — Данила отпил кофе. — И ещё — ты только что улыбнулся.

— Я не улыбался.

— Матвей. Когда ты сказал про Париж — ты улыбнулся. Едва заметно. Но я тебя двадцать лет знаю. — Он помолчал. — И мне тут рассказали про три рапорта за неделю. Три, Матвей. Это уже не служебный интерес.

Матвей посмотрел в свой стакан.

— Пей кофе, — сказал он.

— Ты влюбился, — сказал Данила. Спокойно. Как констатацию факта. — Профессиональный аналитик. Безупречная логика. Три рапорта в Париж и улыбка при слове Франция. Дело закрыто.

Матвей не ответил. Просто смотрел в стакан.

— Моя очередь теперь принести кофе, — сказал Данила наконец. — Но я в больнице. Так что придётся тебе подождать.

— Подожду, — сказал Матвей.

Данила засмеялся — тихо, осторожно, придерживая рёбра рукой. Но засмеялся. По-настоящему.

За окном качались липы. Балтийское небо светлело — медленно, нехотя, как человек который не хочет просыпаться но всё равно просыпается. Потому что так надо, потому что новый день, рутина.

Они сидели и пили кофе.

Больше ничего не нужно было говорить.

Глава 28

Париж встретил её дождём.

Не балтийским — тот был солёный, горизонтальный, с характером. Парижский дождь был другим — тихий, вежливый, почти извиняющийся. Он просто шёл и всё. Не мешал жить.

Ника вышла из поезда на Гар-дю-Нор и остановилась на секунду — просто постояла, подняв лицо к серому небу. Дала дождю намочить щёки. Потом взяла сумку и пошла.

Квартира, из которой она уезжала в Россию снова была готова — небольшая, на пятом этаже, с окном на внутренний дворик. Тихо. Анонимно. Именно то что нужно. Соседи не интересовались друг другом — это был правильный парижский квартал где все заняты собой и никому нет дела до остальных.

Легенда была простой и надёжной — реставратор роялей, вернулась после долгой работы в России. В музыкальной школе на рю Лепик её уже ждали — директор был рад, ученики скучали. Она играла хорошо. Это не было частью легенды — это была правда.

Первые две недели она просто работала. Учила детей гаммам, настраивала старые инструменты, ходила на рынок за продуктами. Жила. Иногда по вечерам она садилась к пианино — не для учеников, для себя — и играла что-то без нот, просто так. Соседка снизу однажды, встретив ее утром сказала, что никогда не слышала ничего красивее. Ника поблагодарила и увидела сцену, маленький мальчик года 3-4, она обучает его, но это не ученик. Сердце замерло незнакомым чувством и теплая волна прокатилась по всему телу.

Мужчина, который был ее целью объявился на третьей неделе. Он появился именно тогда когда она и ожидала. Люди, которые хотят чужого всегда приходят сами — нужно только правильно оставить дверь открытой. Янтарь сделал своё дело.

Сигнал пришёл по чистой линии — через букиниста на левом берегу, старого знакомого ещё по тем временам, когда мир казался проще. Всё сработало так как она и рассчитывала — наживка сработала безотказно. Фрагмент янтаря оставленный в тайнике всплыл в нужных отчётах. Крот клюнул на приманку быстрее. чем предполагали аналитики. Холеный инженер, просто хотел заработать и остаться где нибудь в Европе. Не злодей. Он возможно не осознавал размах своего предательства.

Он вышел на неё через посредника — осторожно, профессионально. Предложил встречу. Небольшое кафе неподалёку от Люксембургского сада. Дневное время, людное место, столики на улице под навесом. Классика конспирации.

Ника прибыла за пятнадцать минут до назначенного часа. Села за дальний столик — спиной к стене, лицом ко входу, контролируя каждый сектор обзора. Заказала эспрессо. Положила телефон на стол экраном вниз, незаметно активировав миниатюрную оптику в петлице пальто — запись пошла в защищённый облачный контур.

Он вошёл ровно в 14:00. Ника узнала его сразу — не по ориентировке, не по описанию. По походке. Люди, которые годами лавируют между чужими разведками и собственными страхами двигаются одинаково — слишком плавно, с постоянным внутренним сканированием пространства, будто они всегда готовы уйти от удара. Она сама так ходила. Свои узнавали своих без слов.

Он сел напротив не снимая плаща. Поздоровался — вежливо, нейтрально, на хорошем французском с едва уловимым восточноевропейским акцентом, который он даже не пытался полностью скрыть.

Она улыбнулась краешками губ.

Кофе был отвратительным — пережжённым, по-французски кислым. Разговор — осторожным, многослойным, с двойным дном. Они обменивались завуалированными фразами, как шахматисты перед дебютом. Он хотел янтарь — весь комплекс данных, а не только первый осколок. Она делала вид что колеблется, торгуется за безопасность, заламывает цену.

В какой-то момент он подался вперёд, нарушая дистанцию, и попытался надавить:

— Вы играете с огнём, мадмуазель. Те люди, на которых вы работаете не оставят вам путей отхода.

— Я и не думала играть с огнём, — тихо ответила Ника, не отводя взгляда от его глаз. — В отличие от тех, кто считает себя здесь хозяевами положения.

Она плавно двинула руку к сумке лежавшей на соседнем стуле, достала небольшой флакон духов — Byredo Gypsy Water, её неизменный спутник в этой поездке — и поставила его на середину столика рядом с чашками.

— Вы позволите? — произнесла она чуть наклонив голову. — Этот воздух после метро просто невыносим.

Он едва заметно кивнул не придавая значения женской прихоти. И совершил роковую ошибку. Профессионал не должен терять бдительность из-за мелочей — но усталость и жажда закрыть сделку затуманили инстинкты.

Она нажала на распылитель. Мелкодисперсное облако взметнулось не на неё — чуть в сторону, подхваченное слабым сквозняком из открытой двери кафе. Доза была ювелирной. Синтетический аэрозоль нового поколения разработанный в закрытых лабораториях для деликатных допросов без следов в крови сработал мгновенно.

Препарат блокировал кратковременную память за последние три часа и вызывал лёгкое непреодолимое заторможенное состояние6 маскирующееся под сильную усталость. Человек оставался в сознании, мог отвечать на вопросы и даже ставить подписи — но его воля парализовалась, а мозг переставал фиксировать происходящее как угрозу.

Его взгляд на секунду остекленел, зрачки расширились.

— Как идут дела по линии военпрома? — мягко, почти интимно спросила Ника слегка наклонившись ближе. — Что именно ты успел передать им?

Он ответил ровным безэмоциональным голосом сомнамбулы:

— Чертежи закрытого контура двигателей, спецификации поправок. Но это всё была мелочь. Прикрытие. Главный секрет — в янтарном ключе. Меня ждали здесь в Париже. Наверх уже ушёл рапорт — Олеся справилась успешно, скоро янтарь будет в руках резидентуры. Кураторы ждали только этот фрагмент чтобы замкнуть сеть.

Ника кивнула фиксируя признание на видео. Из внутреннего кармана она извлекла сложенный вдвое лист — стандартный акт передачи цифровых ключей и признания в работе на внешнюю агентуру — и положила перед ним вместе с ручкой.

— Подпишите здесь. И здесь, — голос звучал гипнотически.

Он послушно взял ручку дрожащими пальцами и вывел свою реальную подпись. Ника аккуратно забрала бумагу, промокнула салфеткой и убрала документ обратно в сумку — туда же где лежал защищённый носитель с чистой копией видеозаписи.

Встала она бесшумно. Бросила на стол купюру за кофе.

— Была рада познакомиться, Артур, — тихо бросила она на ходу.

Когда она завернула за угол на узкую улочку он всё ещё сидел за столиком глядя в пустую чашку с абсолютно пустым отрешённым выражением лица.

Это был его конец.

Но Ника спиной чувствовала6 что игра только что перешла на новый уровень. Видеозапись и признание в кармане означали одно — теперь за ним, и за ней, придут другие. Те кто не ведёт переговоры в кафе и не оставляет свидетелей.

Она шла по мокрому Парижу. Сегодня вечером она сыграет для соседки снизу. Что-то сложное, минорное, из Баха. Просто так.

Но сначала — янтарь.

Она свернула в переулок, достала телефон. Три слова в защищённый мессенджер — адрес тайника, время. Через час янтарь уйдёт по нужному каналу. Первый фрагмент ключа закроет операцию которая началась на Куршской косе с мокрого пакета в руках эксперта и ягоды похожей на голубику.

Всё. Сделано.

Она убрала телефон. И вот тут — почувствовала.

Не тревогу. Не страх. Что-то другое — то самое что приходило к ней иногда без предупреждения и без объяснений. Дар, который она не умела вызывать по заказу но который никогда не врал.

Холод.

Не парижский, не балтийский. Другой. Знакомый — тот который она чувствовала когда за кем-то закрывалась дверь и человек больше не возвращался.

Она остановилась посреди мокрой улочки.

Сын.

Мысль пришла чётко, без слов — просто ощущение. Острое, почти физическое. Что-то угрожает ему. Не сейчас — потом. Через время. Чья-то рука которая захочет взять его и сделать из него то что сделали из неё. Питомца. Инструмент. Оружие с детским лицом.

Она знала чья это рука.

Илья Ильич.

Он не сделает этого со злым умыслом. Он никогда не действует со злым умыслом. Он просто видит ресурс — редкий, ценный, с нужными генами и правильной кровью. Сын офицера и питомца — идеальный материал для следующего поколения. Он даже будет считать что делает благо.

Именно так он думал про неё. Тридцать лет назад. У тротуара. Рядом с чёрным седаном.

Ника стояла в парижском переулке под тихим вежливым дождём — и понимала что времени мало. Что надо думать. Что надо действовать.

Там было что-то важное. Она не знала что именно — просто знала что надо туда. Дар не объяснял. Дар только указывал направление.

Она подняла лицо к небу.

Глава 29

Ника в этот же вечер купила три теста — в разных аптеках, на всякий случай. Не потому что сомневалась. Она и так знала — тело сказало ей раньше, чем любой тест. Просто две полоски были как официальная бумага с печатью. Подтверждение того что уже случилось.

Она будет мама.

Она уже мама — потому что жизнь которая живёт в ней уже существует. И теперь они связаны навеки. Двое — она и этот маленький человек, которого она ещё не видела, но уже знала.

Мой малыш, — подумала Ника. — Теперь я должна думать в первую очередь о тебе. Ты не должен стать чьим-то питомцем. Никогда.

Её срочно вызвали в Рим. Она обрадовалась этому — ей отчаянно хотелось солнца. В Париже с этим не всегда просто.

В поезде она смотрела в окно и думала о папе.

Знаешь, папа, я люблю тебя всё так же как в детстве — когда за тобой навсегда закрылась дверь. Я до конца не знаю кто ты был. Илья Ильич наверное знает — но он не сказал тогда, а мне всё время было то неудобно то некогда спросить. Я сама догадываюсь что ты был кем-то из тех кто официально не числится в базе. Тебя скорее всего не успели зачислить в штат — и Илья Ильич забрав меня на полное попечение считал что закрывает долг перед тобой.

Бедная мама. Она рано ушла — так и не узнав кем меня вырастили.

Братишка. Я знаю только что он закончил Бауманку и женился, живёт где-то в спальном районе. Вот и всё. Да и эту информацию надо бы проверить. Мы не виделись с самого детства — а значит мы практически чужие.

Она отвернулась от окна.

За стеклом мелькала Франция — поля, городки, церкви. Потом началась Италия.

Глава 30

В Риме солнце согревало всех желающих, а желающими были туристы из северных стран. Местные не ценили этого тепла, потому что оно было задором.

После парижского дождя -это было почти неприлично — такое количество света, такая беспечная синева неба. Ника вышла из такси и просто стояла секунду — подняв лицо к солнцу, закрыв глаза. Горячий камень под ногами. Запах пыли и базилика и чего-то сладкого из соседней пекарни. Где-то рядом — мотоцикл, короткий нервный звук в узком переулке, и снова тишина.

Малыш, — подумала она. — Тебе понравится Рим.

Палаццо Морретти находилось в тихом квартале за Трастевере — старинное, с облупившейся охрой фасада и внутренним двором, где росли три апельсиновых дерева. Синьор Морретти встретил её у ворот — семидесятилетний, элегантный, с сединой которая у итальянцев выглядит не как возраст а как достоинство. Он поцеловал ей руку и сказал что ждал её давно.

Ника улыбнулась. И отметила про себя — он смотрит на неё чуть дольше, чем требует вежливость. Не как мужчина на красивую женщину. Как человек который пытается что-то прочитать.

Интересно, — подумала она. — Он тоже умеет читать людей.

Рояль стоял в большом зале на втором этаже.

Бехштейн. Конец девятнадцатого века. Чёрный корпус — когда-то чёрный, сейчас скорее тёмно-коричневый с сединой. Клавиши пожелтели. Механика была разбита — кто-то играл на нём слишком долго, слишком сильно, как будто хотел что-то доказать инструменту или себе.

Ника подняла крышку. Положила руки на клавиши — просто положила, не нажимая.

И вдруг — холод.

Не температура воздуха. Тот холод. Её холод — тот которым она чувствовала всё важное. Он пришёл через пальцы, через клавиши, через дерево которому, было больше ста лет. Как будто инструмент помнил чьи-то руки. Другие руки. Чьи-то пальцы которые касались именно этих клавиш — давно, в другой жизни, в другой стране. И те руки больше не существовали.

Она убрала ладони. Подышала.

— Откуда у вас этот инструмент? — спросила она негромко.

Синьор Морретти чуть помедлил — совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но она заметила. Она всегда остро чувствовала такие паузы.

— Семейная реликвия, — сказал он. — Передаётся из поколения в поколение.

— Красивый инструмент, — сказала она ровно. — Буду работать аккуратно.

Он кивнул. И она почувствовала — он знает. что она нашла. Или найдёт. И он решил, что это неважно. Или что она ничего не сделает с тем что найдёт. Он был достаточно умён, чтобы рассчитать риски.

Интересный старик, — подумала она. — Опасный старик.

Потом она работала — методично, профессионально. Разбирала механику, проверяла молоточки, подтягивала струны. Синьор Морретти сидел в кресле у окна и наблюдал. Иногда приносил кофе — без спроса, просто ставил рядом. Она благодарила и продолжала работать.

К вечеру первого дня она знала про него достаточно. Адвокатская контора Морретти и партнёры — солидная, уважаемая, с офисом на виа Венето. Клиенты — строительные компании, импортёры, несколько семей из Калабрии, которые давно живут в Риме. Именно калабрийцы интересовали Центр — деньги которые шли через контору имели особый запах. Слишком чистый. Слишком правильный для того откуда они приходили.

За ужином синьор Морретти был обаятелен и остроумен. Говорил о музыке, о Риме, о том как меняется и не меняется город. Ника слушала и улыбалась и запоминала. А он настаивал на том, чтобы она пробовала и пробовала новые блюда, которые появлялись на столе, пока весь стол не был заставлен до предела. И Ника пробовала и ела с аппетитом.

На второй день она нашла то что искала.

В папке с документами на инструмент — среди бумаг о реставрации прошлых лет — один листок. Старый, пожелтевший. На немецком языке. С датой — 1943 год. С именем — семья Кац, Вена.

Она прочитала и положила обратно.

Потом снова положила руки на клавиши. Холод вернулся — такой же острый. Она теперь знала чьи это были руки. Знала что с ними случилось.

Рояль, у которого украли жизнь.

Она сфотографировала документ. Отправила в Центр. Сделала своё дело.

Но пальцы на клавишах дрожали немного. Совсем немного.

Малыш, — подумала она. — Никто не украдёт твою жизнь. Слышишь? Никто.

Синьор Морретти смотрел на неё из кресла — спокойно, внимательно. Он видел что она нашла документ. Она чувствовала это. Он позволил ей найти — и теперь ждал что она сделает.

Она закрыла крышку рояля. Встала. Улыбнулась ему.

— Прекрасный инструмент, — сказала она. — Завтра закончу.

Он кивнул. И в его взгляде было что-то похожее на облегчение — едва заметное. Как будто он проверял её — и она прошла проверку.

Умный старик, — подумала она снова. — Очень умный.

На третий день у неё было свободное утро.

Синьор Морретти предложил показать ей Рим. Она вежливо отказалась.

Она шла пешком — через Кампо де Фьори, через узкие улочки, где тень от палаццо была холоднее воздуха на несколько градусов и это чувствовалось физически как переход из одного мира в другой. Мотоциклы ревели в переулках, туристы останавливались на каждом углу, старушка в чёрном тащила сумку с рынка и ругалась на кого-то по телефону — негромко, но убедительно.

Рим был живым. Абсолютно живым. Равнодушным к её заданиям и тревогам и совершенно равнодушным к тому, что она носила в себе маленького человека, который пока ещё ничего не знал о мире.

Она нашла церковь не сразу.

Сан-Луиджи-деи-Франчези. Между Пантеоном и Пьяцца Навона — тяжёлые деревянные двери, прохлада внутри, особая тишина которая поглощает звуки снаружи.

Туристы бродили по нефу. Ника прошла мимо — в левый придел, в капеллу Контарелли.

И остановилась.

Три картины Караваджо. Огромные, тёмные, с тем светом, который не освещает, а обнажает.

Она смотрела на левую — Призвание святого Матфея. Иисус входит в тёмную комнату, где Матфей сидит за столом с деньгами. Входит и указывает рукой. Просто — рукой. И Матфей смотрит на эту руку — и не верит. Показывает на себя — на меня? Ты ко мне?

Свет падает сверху справа — резкий, почти жестокий. Он освещает именно Матвея. Именно его. Не тех кто рядом. Его.

Ника стояла и смотрела.

И вдруг — почувствовала взгляд.

Не картины. Живой взгляд. Она обернулась — медленно, как оборачиваются когда не хотят показать что заметили. У выхода из капеллы стоял мужчина. Турист — плащ, фотоаппарат, путеводитель. Но смотрел не на картины. На неё.

Потом отвернулся. Пошёл к выходу.

Она смотрела ему вслед. Запомнила — рост, плащ, походка. Слишком плавная для туриста.

Значит времени меньше чем я думала.

Она снова повернулась к картине.

Иди за мной.

Матфей бросил всё. Деньги, работу, прежнюю жизнь. Просто встал и пошёл. Потому что была рука которая указала — и голос который сказал ты.

Она прижала ладонь к животу.

Малыш, — подумала она. — Я поняла. Матвей. Как же ты сейчас нам нужен. Но ты сейчас не сможешь помочь, даже если сильно этого захочешь. Матвей. Тепло разливалось внизу живота, та самая сладкая вата беспощадно обволокла ее.

Она вышла из церкви — в солнце, в шум, в живой равнодушный Рим. Шла быстро, не оглядываясь. Свернула в переулок, потом ещё раз. Убедилась, что хвоста нет.

Остановилась у фонтана. Достала телефон. Набрала номер который знала наизусть.

Лёха ответил после второго гудка.

— Алло.

— Помнишь про тоннели? — сказала она негромко. — Мне нужно исчезнуть. По-настоящему.

Пауза. Совсем короткая.

— Когда? — спросил Лёха.

— Скоро, — сказала она. — Я скажу точно.

— Понял, — сказал он. И добавил тихо — почти себе: — Поступай только согласно такой максиме руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать чтобы она стала всеобщим законом.

— Кант? — спросила она.

— Кант, — подтвердил он. — Если что.

Она улыбнулась. Убрала телефон.

Рим гудел вокруг неё. Солнечный, шумный, вечный. Фонтан журчал — негромко, методично, без спешки.

Она подняла лицо к небу.

Иду.

Глава 31

Из оперативного донесения. Рим, дорога SS7 Аппиева, километр 23.

В 14 часов 17 минут по местному времени на стоянке торгового центра Centro Commerciale Appio произошёл взрыв транспортного средства. Пострадавший автомобиль — Fiat Punto, серый металлик, государственный номер Roma RM 847 KL, арендован в агентстве Europcar в аэропорту Фьюмичино за три дня до инцидента на имя Элен Дюбуа, гражданки Франции, год рождения 1989.

Взрыв был вызван самодельным взрывным устройством профессиональной сборки, заложенным предположительно под днище автомобиля. Характер повреждений указывает на направленный взрыв с эпицентром под водительским сиденьем.

На месте происшествия обнаружены фрагменты органического происхождения. Предварительная идентификация — женщина европейской внешности, возраст около тридцати лет. Точная идентификация на данном этапе невозможна ввиду характера повреждений.

Свидетели сообщают что незадолго до взрыва к автомобилю подходила женщина — невысокая, тёмные волосы, одета в светлый плащ. По имеющимся данным она находилась непосредственно у транспортного средства в момент детонации.

Камеры видеонаблюдения торгового центра зафиксировали женщину у автомобиля за четыре минуты до взрыва. Личность устанавливается.

Итальянская полиция продолжает работу на месте. Расследование ведётся по статье о террористическом акте.

Оперативный агент, Рим.

Глава 32

Звонок в видеодомофон у шлагбаума раздался в субботу утром — в десять минут одиннадцатого, Матвей знал точно потому что только что посмотрел на часы и подумал что надо бы встать и сделать кофе.

Он посмотрел в видеопанель.

Курьер ВкусВилл — молодой, в зелёной куртке, с пакетом. Мама снова прислала готовый завтрак и обед. Она так делает периодически.

— Доставка ВкусВилл.

— Открываю, поднимайтесь.

— Вот. пожалуйста.

Взял пакет. С вежливой улыбкой дал чаевые. Закрыл дверь.

Пакет был лёгким. Он поставил его на диванчик в коридоре и открыл.

Внутри была синяя круглая коробочка — небольшая, какая-то легкая. И рядом — качан капусты. Самый обычный. Плотный, тугой, с зелёными листьями.

Матвей смотрел на это. Вытащил коробочку. Там была сахарная вата. Сахарная вата и кочан капусты в одной доставке. И больше ничего. Он физически почувствовал, как земля, которая ушла у него из под ног только вчера, сделала резкий виток в обратную сторону. Ноги буквально подкосились.

Он присел на корточки.

Потом сел прямо на пол — в коридоре, не дойдя до комнаты.

Он открыл коробочку. Отщипнул кусочек, сахарная вата — розовая, нелепая, совершенно неуместная в его московской квартире где всё было строго и функционально.

Он взял качан капусты. Просто взял — и держал.

Потом — не заметил как — обнял.

Так и сидел.

Москва за окном жила своей жизнью — субботнее утро, машины, чьи-то голоса во дворе, голуби на карнизе. Всё как всегда. Всё совершенно не так как всегда.

Он не знал сколько прошло времени. Когда очнулся — было было почти темно. Он сидел на полу в коридоре, обнимал качан капусты, и в голове звучал голос бабушки.

Не строгий. Не назидательный. Просто — живой. Тёплый. С той особой интонацией которая бывает когда человек доволен — по-настоящему, до глубины души доволен.

Ай да Мотя, — сказала бабушка в его голове. — Ай да сукин сын.

Он засмеялся.

Тихо, в темноте, на полу в коридоре, с качаном капусты в руках.

Засмеялся — и не мог остановиться. Долго.

Потом встал. Включил свет. Пошёл на кухню.

Поставил чайник.

И пока закипала вода — открыл ноутбук и дописал рапорт.

Вероятность гибели оперативного сотрудника с позывным Пианистка оценивается как чрезвычайно высокая. Ряд неоспоримых доказательств подтверждает окончательные выводы. Для дальнейшего расследования нет оснований. Предлагаю отозвать сотрудников по данному вопросу.

Сохранил. Закрыл.

Вода закипела.

Он заварил чай — не кофе, чай, бабушкин рецепт, крепкий с лимоном. Сел за стол.

И впервые за много дней — просто сидел. Не думал об операции. Не думал о рапортах. Просто — сидел и пил чай в тишине субботнего вечера. Он наконец-то позволил себе чувствовать. Не просто думать и действовать, но чувствовать. А действовать надо будет быстро. И решение теперь он будет принимать не только головой, но и сердцем. А оно только что вернулось к нему и он был счастлив.