Преступление в стиле «джаз»

Глава 1. Лиссабонский Блюз и Пропавший Пианист

Лиссабон, 1940 год. Лето.

Португалия корчила из себя островок нейтралитета и спокойствия посреди бушующего европейского пожара. Но это была лишь видимость, хрупкая ширма, за которой кипели страсти, плелись интриги и вершились судьбы тысяч людей. Лиссабон стал перевалочным пунктом, Ноевым ковчегом для тех, кто бежал от войны, — евреи, антифашисты, свергнутые монархи, авантюристы всех мастей. И, конечно же, шпионы. Город был наводнён ими, как трюм старого корабля крысами. Англичане, немцы, американцы, французы, итальянцы… и наши. Все вынюхивали, выведывали, вербовали, провоцировали, пытаясь урвать свой кусок информации или влияния в этой мутной воде.

Я прибыл сюда на видавшем виды пассажирском пароходе под личиной Ганса Штайнера, скромного швейцарского бизнесмена, спешно покинувшего Старый Свет «по делам фирмы». Легенда была надёжной, документы – безупречными. Мой предыдущий «вояж» в Штаты под именем Джека Стоуна завершился успешно, хоть и с некоторыми… нештатными ситуациями. Центр оценил мою работу (особенно финт с Доком Сэвиджем, который наверняка до сих пор чешет свою бронзовую макушку в недоумении), и было решено использовать мою «европейскую» легенду для нового задания здесь, в Лиссабоне.

В потайном отделении моего чемодана по-прежнему лежал холодный металлический цилиндр. «Сердце Хану». Инструкций по нему я так и не получил. Центр либо выжидал, либо сам не знал, что с ним делать. Артефакт стал моим молчаливым, опасным спутником. Я старался не думать о нём, о той странной силе, что он пробуждал во мне в моменты крайнего напряжения. Эта игрушка была слишком непредсказуемой.

Моей основной задачей в Лиссабоне был контроль над каналами связи, идущими через нейтральную Португалию, и сбор информации о немецкой агентурной сети. Рутинная, хотя и опасная работа. Я снял комнату в небольшом пансионе в районе Алфама, старом квартале с узкими улочками, крутыми лестницами и запахом жареных сардин. Ждал сигнала от местного резидента для начала активной работы.

Сигнал пришёл через несколько дней в виде неприметной открытки с видом башни Белен, оставленной в условленном почтовом ящике. Шифр был простым: явка сегодня вечером в клубе «O Sombra da Lua» («Лунная Тень»). За столиком у окна. Пароль – заказ портвейна «Lagrima» и фраза «Погода сегодня располагает к воспоминаниям». Отзыв – «Особенно под хорошую музыку».

Клуб «Лунная Тень» оказался небольшим, но довольно стильным заведением в центре города. Полумрак, мягкие диваны, дым дорогих сигар и… джаз. Здесь играли джаз. Не такой надрывный и меланхоличный, как в Нью-Йорке, и не такой разухабистый, как иногда звучал в американских фильмах. Это был какой-то другой джаз – с влиянием местного фаду, с нотками португальской тоски-саудади, но при этом изысканный и профессиональный. Музыканты на небольшой сцене явно были мастерами своего дела. Особенно выделялся пианист – немолодой уже мужчина с лицом философа и невероятно тонкими, артистичными пальцами, которые буквально порхали над клавишами, извлекая то хрустальные переливы, то глубокие, бархатные аккорды.

Я занял столик у окна, заказал портвейн, произнёс пароль подошедшему официанту. Он кивнул без тени удивления и удалился. Через пару минут к моему столику подошёл человек. Невысокий, полноватый, в хорошо сшитом костюме, с аккуратной бородкой и умными, чуть насмешливыми глазами за стёклами очков. Он не походил на резидента разведки в моём представлении – скорее, на университетского профессора или искусствоведа.

– Погода сегодня располагает к воспоминаниям, – произнёс я, глядя на него.

– Особенно под хорошую музыку, – ответил он с лёгкой улыбкой, присаживаясь напротив. – Рад познакомиться, господин Штайнер. Меня зовут Мануэль Кошта. Формально – атташе по культуре одного небольшого южноамериканского посольства. Неформально – ваш куратор здесь. Можете звать меня просто Мануэль.

Мы обменялись рукопожатиями.

– Очень приятно, Мануэль. Рад, что у Центра такой хороший вкус к музыке и напиткам. – Я кивнул на свой бокал с портвейном.

– В нашей работе умение ценить прекрасное иногда помогает не сойти с ума, – усмехнулся Кошта. – Итак, к делу. Ваше основное задание вам известно. Но есть и нечто… срочное. И неприятное. Буквально вчера у нас пропал один человек. Ценный источник. Можно сказать, один из лучших наших агентов в немецких кругах здесь.

– Пропал? – я напрягся. – Как? Когда?

– Два дня назад он не вышел на связь в условленное время. Мы проверили его квартиру, места возможного появления – пусто. Ни следов борьбы, ни записок. Просто исчез. Его зовут Андре Дюбуа. Француз, беженец. Официально – пианист. Работает здесь, в этом клубе.

Мой взгляд невольно метнулся к сцене, где играл пожилой виртуоз.

– Не он, – покачал головой Кошта, проследив мой взгляд. – Дюбуа – молодой парень. Талантливый, но… слишком азартный. И слишком любил женщин. Играл здесь вторую смену, после маэстро Силвы. Два дня назад отыграл свой сет и ушёл из клуба около двух часов ночи. С тех пор его никто не видел.

– Варианты? – спросил я коротко.

– Их много, – вздохнул Кошта. – Мог проиграться в карты и скрываться от кредиторов. Мог закрутить роман с чужой женой, и ревнивый муж… сами понимаете. Могли похитить конкуренты из других разведок – англичане, американцы, да кто угодно. И, конечно, самый вероятный и опасный вариант – его раскрыли немцы. Гестапо или Абвер. Тогда… боюсь, он уже не жилец. Но даже если так, нам нужно знать наверняка. И попытаться выяснить, что он успел передать и какой ущерб нанесён сети.

– Понятно. Значит, моё первое дело здесь – найти пианиста Андре Дюбуа? Живого или мёртвого.

– Именно, господин Штайнер… э-э… простите, Волков. Думаю, с вашим опытом и навыками вы справитесь лучше, чем наша местная резидентура. К тому же, это будет хорошее прикрытие для вашей основной деятельности. Частный детектив… о, простите, швейцарский бизнесмен, ищущий пропавшего друга-музыканта – вполне правдоподобная легенда.

– Хорошо, Мануэль. Я займусь этим. Нужна вся информация по Дюбуа – адрес, связи, привычки, последние контакты, особенно – его работа на нас и его немецкие источники.

– Всё готово. – Кошта незаметно передал мне под столом тонкую папку. – Здесь основное. Адрес его съёмной квартиры, описание внешности, круг общения в клубе. И главное – его последний объект разработки: некий гауптштурмфюрер СС Дитрих фон Эшбах, недавно прибывший в Лиссабон под видом торгового представителя. Очень важная птица, связан с руководством РСХА. Дюбуа должен был войти к нему в доверие, возможно, даже завербовать. Последнее донесение от Дюбуа было как раз о том, что фон Эшбах проявляет к нему интерес и назначил встречу… как раз той ночью, когда он исчез.

Гауптштурмфюрер СС… Снова эсэсовцы! Похоже, я от них так просто не отделаюсь. И пропавший пианист, пытавшийся подобраться к нему… Дело запахло порохом. И явно выходило за рамки банального исчезновения.

– Фон Эшбах… – пробормотал я. – Вы думаете, это он убрал Дюбуа?

– Очень вероятно. Или кто-то из его людей. Фон Эшбах – умный и безжалостный противник. Недооценивать его нельзя. Ваша задача – найти следы Дюбуа, выяснить его судьбу и, по возможности, узнать, что произошло на той встрече. Но будьте предельно осторожны. Фон Эшбах наверняка начеку, и его люди могут следить за всеми, кто интересуется Дюбуа.

– Я понял, Мануэль. Буду осторожен. – Я убрал папку. – Начну с его квартиры и с этого клуба. Нужно поговорить с музыкантами, с персоналом. Может, кто-то что-то видел или слышал.

– Хорошая мысль. Маэстро Силва, – Кошта кивнул на пожилого пианиста на сцене, – хоть и кажется погружённым в музыку, но человек наблюдательный. И к Дюбуа он относился… по-отечески. Может, он что-то знает. Попробуйте поговорить с ним после выступления.

Пианист как раз заканчивал свою композицию – сложную, виртуозную, полную скрытой печали и красоты. Публика взорвалась аплодисментами. Даже я, далёкий от тонкостей джазового мастерства, почувствовал силу его таланта.

– Спасибо за информацию, Мануэль. Буду на связи через условные сигналы.

– Удачи, товарищ Волков. Она вам понадобится. – Кошта поднялся, незаметно скользнул между столиками и исчез в полумраке клуба.

Я остался один. Допил свой портвейн. Джаз снова зазвучал – на этот раз что-то более быстрое, нервное. Но настроение было уже не то. Передо мной лежало новое дело. Преступление в стиле «джаз». Пропавший пианист, жестокий эсэсовец, шпионские игры в нейтральном городе на пороге мировой войны. И где-то во всём этом – я, со своим прошлым, своим настоящим и своим опасным секретом в чемодане. Предстояло снова погрузиться в мутную воду чужих тайн и чужой боли. И попытаться не утонуть. Первым шагом был разговор с маэстро Силвой. Музыка закончилась. Начиналось расследование.

Глава 2. Маэстро, Клавиши и Несыгранный Блюз

Я остался за столиком, заказав ещё один портвейн – на этот раз чисто для прикрытия. Нужно было дождаться, пока маэстро Силва закончит свой сет. Он играл ещё около получаса – виртуозно, вдохновенно, но с какой-то глубокой, затаённой печалью, которая идеально рифмовалась с атмосферой этого клуба и этого города, балансирующего на грани бездны. Музыка лилась, окутывая зал, заставляя забыть на время о шпионах, гауптштурмфюрерах и пропавших пианистах. В эти моменты я почти понимал тех, кто искал спасения в джазе – он позволял хотя бы на время отгородиться от уродливой реальности, уйти в мир импровизации и чистого чувства. Но реальность всегда возвращалась, стоило затихнуть последней ноте.

Наконец, Силва закончил играть под бурные аплодисменты немногочисленной, но явно понимающей публики. Он устало поклонился, провёл рукой по седым волосам и направился к бару, чтобы пропустить стаканчик перед уходом. Это был мой момент. Я подошёл к нему.

– Маэстро Силва? Простите за беспокойство. Меня зовут Ганс Штайнер. Я друг Андре Дюбуа.

Он медленно повернулся ко мне. Глаза у него были удивительно ясными и проницательными для его возраста, под густыми седыми бровями они смотрели внимательно, без враждебности, но с лёгкой усталостью. Он окинул меня оценивающим взглядом.

– Друг Андре? Странно… он не упоминал о друге-швейцарце. Но присаживайтесь, герр Штайнер. Выпьете со мной? Сегодня игралось тяжело… душа не на месте.

Мы сели за столик неподалёку. Бармен принёс ему стаканчик чего-то янтарного, мне – ещё портвейна.

– Андре пропал, маэстро, – сказал я прямо, решив не ходить вокруг да около. Искренность (или её видимость) часто лучший подход с людьми искусства. – Я приехал в Лиссабон, чтобы встретиться с ним, а его нигде нет. Ни в квартире, ни здесь… Никто его не видел уже два дня. Вы… вы не знаете, что с ним могло случиться? Он не говорил вам ничего? Не выглядел обеспокоенным?

Лицо Силвы помрачнело. Он отставил стакан, так и не пригубив.

– Пропал… Вот оно что… Я чувствовал, что-то не так. Сердце чувствовало. Андре… он был талантлив, герр Штайнер. Очень талантлив. Руки от бога, слух абсолютный. Мог бы стать звездой, настоящей звездой джаза. Но… беспутный был, да. Ветер в голове. Женщины, карты, вечная погоня за лёгкими деньгами… Это его и губило.

– Он задолжал кому-то? Серьёзно? – спросил я.

– Боюсь, что да. Он никогда не говорил прямо, но по его глазам, по тому, как он иногда вздрагивал от резкого стука, было видно – боится. Кого? Кредиторов? Ревнивых мужей? Или кого посерьёзнее? В нашем городе много тёмных углов и людей, с которыми лучше не связываться, если ценишь свою шкуру. Я его предупреждал, говорил: «Андре, сосредоточься на музыке, она тебя спасёт!» А он только отшучивался…

– Вы не замечали за ним чего-то необычного в последнее время? Перед исчезновением? Может, он нервничал больше обычного? Встречался с кем-то подозрительным?

Силва задумался, побарабанив тонкими пальцами по столу, словно вспоминая мелодию.

– Нервничал – это точно. Стал рассеянным, играл… как бы это сказать… агрессивнее. Будто хотел не ласкать слух, а ударить по нервам. Всё искал какой-то новый звук, говорил про «музыку грозы», про то, что джаз должен стать громче, жёстче, чтобы отразить то безумие, что творится в мире. Экспериментировал со звуком пианино, даже пытался как-то усиливать его через радиоприёмник, просил нашего техника помочь… странные были у него идеи для джазмена. Мне это не нравилось. Это была не музыка души, а… какой-то механический шум, скрежет. Я ему говорил, а он только смеялся, мол, за этим будущее.

Эксперименты со звуком, усиление. Интересно… Похоже, Кошта был прав и насчёт азартности Дюбуа, и насчёт его таланта, который искал новые, необычные формы выражения.

– А люди? С кем он общался? Были какие-то новые знакомые?

– В последние недели… да, появился один. Немец. Представился торговым представителем, кажется. Фон Эшбах. Высокий, породистый, держится холодно, но с Андре был подчёркнуто любезен. Часто приходил сюда, слушал его игру, иногда они уединялись в баре, о чём-то тихо говорили.

Фон Эшбах! Вот и подтверждение слов Кошты.

– Вы думаете, он мог быть связан с исчезновением Андре?

Силва помрачнел ещё больше.

– Не знаю… Но мне этот немец сразу не понравился. Глаза у него… как у змеи. Холодные, безжалостные. Я видел таких людей раньше, герр Штайнер. В другую войну. Они не несут ничего хорошего. Я сказал Андре, чтобы был осторожнее с ним. А он отмахнулся, сказал, что это его шанс… шанс поправить дела. И что этот немец ценит его талант. Болван! Какой талант нужен таким, как он? Им нужна только выгода. Или… информация. Андре ведь много общался с разными людьми, с беженцами… Мог что-то услышать, узнать…

– Вы не знаете, о чём они говорили? Не слышали случайно?

– Нет. Говорили по-немецки, тихо. Но вид у Андре после этих разговоров был… странный. Возбуждённый и испуганный одновременно. Как будто он ступил на очень тонкий лёд.

– А в ту ночь, когда он исчез? Вы его видели? Он ушёл один?

– Я заканчивал свой сет, когда он пришёл на смену. Выглядел он хуже обычного – бледный, глаза бегают. Отыграл как-то скомкано, механически, всё время озирался на дверь. А потом, около двух, быстро собрался и ушёл. Сказал бармену, что у него срочная встреча. Я ещё удивился – какая встреча может быть в два часа ночи у пианиста? Но не придал значения… А он, оказывается, пропал… Боже мой, бедный мальчик…

Силва тяжело вздохнул, потёр виски. Видно было, что он искренне переживает за Дюбуа.

– Вы… вы действительно его друг? Или… кто вы на самом деле, герр Штайнер? Зачем вам Андре?

Вопрос был прямым. Но во взгляде старика не было подозрительности, скорее – тревога за судьбу своего непутёвого протеже.

– Я… скажем так, я должен был помочь ему выбраться из одной неприятной истории, связанной с долгами, – решил я подыграть версии Кошты. – У нас была договорённость. Боюсь, он попал в беду посерьёзнее, чем я думал. И этот фон Эшбах… он может быть ключом.

– Боюсь, что так, – кивнул Силва. – Если Андре связался с ним… это добром не кончится. Этот немец… от него веет холодом и смертью. Берегитесь его, герр Штайнер. Если вы действительно друг Андре – будьте осторожны. И… если узнаете что-нибудь… дайте мне знать. Я хоть и стар, но кое-какие связи в этом городе имею. Может, смогу помочь.

Он протянул мне визитку – «Жоао Силва, пианист». С номером телефона. Неожиданно. И обнадёживающе. Возможно, этот старый музыкант ещё пригодится.

– Спасибо, маэстро. Я обязательно сообщу, если что-то узнаю. И спасибо за откровенность.

Я поднялся. Пора было уходить. Разговор с Силвой подтвердил мои худшие опасения. Дюбуа явно влип в историю с фон Эшбахом, и исчезновение его было не случайным. Похоже, немецкий эсэсовец быстро раскусил его игру или получил то, что хотел, и убрал ненужного свидетеля. Но где искать следы?

Оставалась квартира Дюбуа. Осмотреть её – стандартная процедура. Возможно, там найдётся хоть какая-то зацепка – записка, адрес, вещь, указывающая на его последнее местонахождение или на планы. А возможно – ловушка, оставленная людьми фон Эшбаха. В любом случае, это был мой следующий шаг.

Я попрощался с маэстро Силвой, пообещав держать его в курсе, и вышел из клуба «Лунная Тень». Ночь всё ещё окутывала Лиссабон, но теперь она казалась не меланхоличной, а полной скрытых угроз. Запах жареных сардин смешивался с привкусом пороха и страха. Преступление в стиле джаз только начиналось. И я был его невольным исполнителем.

Глава 3. Квартира на Травесса-даш-Флориш: Пыльные Клавиши, Дешёвые Духи и Призрак Гауптштурмфюрера

Квартира Андре Дюбуа находилась в старом районе Байрру-Алту, известном своими крутыми улочками, домами с традиционной португальской плиткой азулежу на фасадах и многочисленными барами, где до утра не смолкала музыка и смех. Днём район выглядел довольно мирно, даже живописно, но ночью превращался в лабиринт теней, где легко можно было заблудиться или нарваться на неприятности. Идеальное место для богемного пианиста с сомнительными связями и тягой к риску.

Дом, в котором жил Дюбуа, был типичным для этого района – старый, слегка обшарпанный, с узкой крутой лестницей и запахом сырости в подъезде. Его квартира располагалась на последнем этаже, под самой крышей. Окна выходили во внутренний дворик-колодец, вечно погружённый в полумрак. Кошта передал мне ключ от квартиры, найденный его людьми при первичном осмотре – он просто валялся под дверным ковриком. То ли Дюбуа сам его там оставил для кого-то или в спешке обронил, то ли это было сделано намеренно, чтобы облегчить доступ тем, кто придёт за ним. Тревожный знак.

Прежде чем открыть дверь, я внимательно осмотрел замок и косяк. Никаких явных следов взлома. Но это ничего не значило – опытные «медвежатники» работают чисто. Я прислушался. За дверью – тишина. Ни звука. Но интуиция Максима Волкова подсказывала: расслабляться нельзя. Я достал «Кольт», перевёл его в боевую готовность и только потом осторожно повернул ключ в замке.

Дверь открылась без скрипа. Я замер на пороге, вглядываясь в полумрак квартиры. Однокомнатная студия – небольшая комната, служившая и спальней, и гостиной, крошечная кухонька в нише и дверь в ванную. Обстановка была… предсказуемой. Творческий беспорядок, граничащий с откровенным бардаком. Разбросанная одежда, нотные листы на полу, пустые бутылки из-под вина и портвейна на столе, пепельницы, переполненные окурками. И, конечно, пианино – старенькое, потёртое, но явно любимое, судя по тому, как оно было придвинуто к окну, выходящему во двор.

Но помимо этого артистического хаоса, были и другие детали, которые сразу бросились в глаза. Детали, говорящие о том, что здесь произошло нечто большее, чем просто поспешный уход или результат бурной вечеринки. На полу возле стола валялся опрокинутый стул. Один из ящиков стола был выдвинут и не закрыт. На коврике у входа виднелись едва заметные тёмные пятна – грязь с улицы? Или что-то другое? А в воздухе… в воздухе витал слабый, но отчётливый запах. Не табака или алкоголя. Сладковато-приторный, незнакомый мне запах дешёвых женских духов. Дюбуа был здесь не один перед исчезновением? Или это запах недавней гостьи, не имеющей отношения к делу?

И ещё один запах. Тонкий, почти неуловимый, но я его узнал. Запах хорошего немецкого табака, из которого крутили дорогие сигары. Такие определённо курил не бедный пианист Дюбуа. Значит, кто-то из тех, кто здесь был недавно, предпочитал именно такие сигары. Фон Эшбах? Или его люди?

Я вошёл внутрь, плотно прикрыв за собой дверь. Методично начал осмотр, стараясь ничего не трогать руками без необходимости (хотя после того, как здесь побывали люди Кошты и, возможно, люди Эшбаха, отпечатки вряд ли имели значение). Осмотрел пятна у входа – да, похоже на кровь. Засохшую, немного. Значит, была борьба? Или кого-то ранили?

Осмотрел стол. Кроме пустых бутылок и нот, там валялся открытый пасьянс – карты были разбросаны в беспорядке, будто их смахнули резким движением. И клочок бумаги, зажатый под бутылкой. Я осторожно извлёк его. Не записка. Просто счёт из какого-то игорного дома с внушительной суммой проигрыша. Да, похоже, Дюбуа действительно был в отчаянном положении.

Выдвинутый ящик стола. Внутри – несколько пожелтевших фотографий (родители? друзья из Франции?), пара писем на французском, старая концертная программка. Ничего интересного на первый взгляд. Ни адресов, ни имён, связанных с фон Эшбахом или с нашей сетью.

Шкаф с одеждой. Несколько сценических костюмов, пара приличных пиджаков, сильно поношенная повседневная одежда. В карманах – пусто. На полке – стопка нотных тетрадей. Я быстро пролистал их. В основном джазовые стандарты, этюды, несколько набросков собственных композиций Дюбуа – тех самых, с «агрессивным», «жёстким» звучанием, о котором говорил Силва. Интересно, но вряд ли имеет отношение к делу.

Пианино. Крышка была открыта. Клавиши покрыты тонким слоем пыли – похоже, на нём не играли пару дней. Но на одной из клавиш – ми-бемоль в третьей октаве – пыли не было. Будто на неё недавно нажимали. Или на ней что-то лежало? Я осторожно нажал на клавишу. Раздался глухой звук старого инструмента. Ничего особенного. Я провёл пальцем по клавише – чисто.

Оставалась ванная. Я толкнул дверь. Маленькое помещение, старая ванна на ножках, раковина, зеркало над ней треснуло. И снова – тот же приторный запах дешёвых духов, теперь уже сильнее. Он явно исходил отсюда. На краю раковины лежало маленькое махровое полотенце, влажное. А на полу, у ванны, – ещё несколько тёмных пятен, похожих на кровь. Кто-то умывался здесь после… чего? Борьбы? Убийства? И пользовался чужими духами, чтобы перебить запах? Запах чего? Крови? Или того самого немецкого табака?

Картина начала вырисовываться. Некто пришёл сюда на встречу к Дюбуа. Возможно, не один. Произошёл конфликт. Была борьба, возможно, кто-то был ранен (скорее всего, сам Дюбуа). Его либо убили здесь же, либо (что вероятнее, учитывая отсутствие тела) – похитили. А потом убийцы или похитители пытались замести следы – смывали кровь, возможно, переодевались. А запах духов… Либо здесь была женщина, либо кто-то из мужчин воспользовался ими, чтобы сбить со следа? Странно.

Я ещё раз осмотрел ванную. Ничего. Заглянул под ванну – только пыль и паутина. Хотел уже уходить, как вдруг мой взгляд упал на вентиляционную решётку в стене над дверью. Старая, покрытая пылью решётка. Но один из её уголков был слегка отогнут, будто её недавно снимали и ставили на место.

Максим Волков не был бы собой, если бы не проверил. Я подставил табуретку из комнаты, взобрался на неё и осторожно снял решётку. За ней было тёмное отверстие вентиляционного короба, уходящего куда-то в стену. Я посветил фонариком внутрь. Паутина, пыль… и что-то ещё, забитое в самый угол. Небольшой свёрток из промасленной бумаги.

Я достал его. Руки дрожали от предвкушения. Это оно? То, что Дюбуа успел спрятать перед тем, как его взяли? Какая-то записка? Документы?

Я развернул свёрток. Внутри была не бумага. Там лежал маленький пузырёк из тёмного стекла с притёртой пробкой. Без этикетки. А в пузырьке – густая, маслянистая жидкость почти чёрного цвета. И от неё исходил едва уловимый, но знакомый мне запах. Пряный, сладковатый, землистый… Запах «лунного листа»!

Но это был не порошок, как у Чендлера. Это был какой-то концентрат. Экстракт? Или нечто совсем другое? Связанное с теми самыми музыкальными экспериментами Дюбуа? Он пытался использовать «лунный лист» для создания новой музыки? Откуда он у него? От немцев? Неужели всё таки фон Эшбах? Он сам дал это Дюбуя? С какой целью? Или Дюбуа украл его у Эшбаха?

Вопросов стало ещё больше. Но одно было ясно: эта находка была чрезвычайно важной. И опасной. Этот пузырёк мог быть ключом ко всему – и к судьбе Дюбуа, и к планам фон Эшбаха, и, возможно, к тем странным музыкальным идеям, о которых говорил Силва. Нужно было срочно передать его Коште для анализа. И как можно скорее убираться из этой квартиры – я пробыл здесь слишком долго, и кто знает, не следят ли за домом люди гауптштурмфюрера.

Я аккуратно спрятал пузырёк во внутренний карман, вернул решётку на место, постарался не оставить следов своего пребывания и тихо выскользнул из квартиры Дюбуа. Улицы Байрру-Алту встретили меня шумом и суетой начинающегося вечера. Я смешался с толпой, чувствуя спиной холодок. Теперь у меня был таинственный пузырёк с экстрактом «лунного листа». Игра становилась всё сложнее и опаснее. И музыка этого города звучала всё тревожнее.

Глава 4. Перекрёсток Теней: Шифровка для Кошты и Запах Опасности

Ночь уже полностью вступила в свои права, когда я наконец выбрался из лабиринта улочек Байрру-Алту, оставив позади дом пропавшего пианиста и призрак гауптштурмфюрера СС, витавший в его комнатах. Воздух свободы пьянил после затхлой атмосферы квартиры, но расслабляться было нельзя. Находка – пузырёк с таинственным тёмным экстрактом «лунного листа» – жгла карман. Это была не просто информация, это было вещественное доказательство, которое могло вывести на след фон Эшбаха и раскрыть истинные причины исчезновения Дюбуа. А возможно, и пролить свет на странные музыкальные эксперименты пианиста и интерес к ним немецкой контрразведки. Эти улики нужно было как можно скорее передать Мануэлю Коште.

Идти в условленный для связи тайник сейчас, когда люди фон Эшбаха могли быть повсюду, и уж точно настороже после визита в квартиру, было слишком рискованно. Использовать телефон для передачи шифровки о такой находке – тем более. Нужен был прямой, но безопасный контакт с Коштой. На этот случай у нас был предусмотрен экстренный протокол – система невербальных сигналов и заранее определённых мест для быстрой встречи.

Я направился к одному из таких мест – старинной книжной лавке неподалёку от площади Россиу, которой заправлял седовласый интеллектуал с репутацией анархиста и знатока редких изданий, по совместительству являвшийся одним из надёжных контактов нашей резидентуры. Сигнал был прост: я должен был зайти в лавку ровно в девять вечера, попросить определённый сборник стихов Фернанду Пессоа и, «не найдя» его, оставить на прилавке газету, сложенную особым образом. Если Кошта был доступен и мог встретиться в течение часа, он должен был появиться в небольшом кафе за углом. Если нет – я должен был исчезнуть и ждать нового сигнала.

Я убил время до девяти, бесцельно слоняясь по центру города, петляя по улицам, дважды меняя кэбы, проверяя наличие «хвоста». Вроде бы чисто. Но в Лиссабоне никогда нельзя было быть уверенным. Шпионы здесь чуяли друг друга за версту, а улицы имели слишком много ушей и глаз. Атмосфера паранойи висела в воздухе так же плотно, как и запах океана и жареных сардин. Здесь каждый официант мог оказаться агентом гестапо, каждая цветочница – информатором британской разведки, а случайный прохожий – твоим будущим палачом. Нужно было постоянно быть начеку, просчитывать каждый шаг, каждое слово. Эта работа выматывала не меньше, чем рукопашная схватка или бегство под пулями.

Ровно в девять я вошёл в полутёмную книжную лавку. Пахло старой бумагой, кожей переплётов и крепким кофе, который хозяин, сеньор Алмейда, варил прямо здесь, на маленькой плитке. Он сидел за своим столом, погружённый в какую-то толстую книгу.

– Boa noite, сеньор Алмейда, – поздоровался я. – Простите за поздний визит. Я ищу сборник Пессоа… «Морское приветствие». Нет ли у вас случайно?

Алмейда поднял на меня свои умные, немного усталые глаза из-под очков. Он знал меня как герра Штайнера, интересующегося редкими изданиями швейцарца.

– «Морское приветствие»… Кажется, был один экземпляр, герр Штайнер. Посмотрю на полке поэзии… – Он встал и направился вглубь лавки.

Я, как бы невзначай, оставил на прилавке сегодняшнюю газету «Diário de Notícias», сложенную условленным образом – загнут левый верхний угол. Алмейда вернулся через минуту.

– Увы, герр Штайнер. Должно быть, уже продал. Заходят тут разные ценители… Но я могу заказать для вас?

– Нет, спасибо, сеньор Алмейда. Жаль. Тогда зайду в другой раз. Boa noite.

– Boa noite, герр Штайнер.

Я вышел из лавки и медленным шагом направился к кафе за углом – «A Brasileira», знаменитое место сбора лиссабонской богемы и интеллектуалов, включая самого Пессоа когда-то. Если Кошта принял сигнал, он будет ждать там, за одним из столиков на улице, под маркизой.

Я сел за столик чуть поодаль, заказал bica – маленькую чашечку крепчайшего португальского эспрессо, – и стал ждать, наблюдая за пёстрой толпой, фланирующей по улице Руа Гарретт. Сердце стучало чуть быстрее обычного. Увижу ли я знакомую фигуру с бородкой? Или за мной уже идут те, кто не должен был меня видеть у книжной лавки?

Прошло минут десять, пятнадцать… Я уже начал нервничать, когда увидел его. Мануэль Кошта неспешно шёл по тротуару, разглядывая витрины, как обычный прохожий. Он заметил меня, наши взгляды на секунду встретились. Он едва заметно кивнул и прошёл мимо, свернув в соседний переулок. Это был сигнал: следовать за ним, встреча будет не здесь.

Я допил свой кофе, оставил монеты на блюдце и поднялся. Прошёл пару кварталов в том же направлении, куда свернул Кошта, и увидел его стоящим у входа в небольшую, тускло освещённую галерею современного искусства. Когда я поравнялся с ним, он, не глядя на меня, вошёл внутрь. Я последовал за ним.

В галерее было пусто, не считая скучающего смотрителя в углу. На стенах висели странные, авангардные картины – яркие пятна, искажённые фигуры, хаос линий. Кошта остановился перед одной из таких картин – изображением какого-то полуабстрактного музыкального инструмента, похожего на взорвавшуюся виолончель.

– Любопытная трактовка диссонанса, не находите, герр Штайнер? – произнёс он вполголоса, не поворачиваясь ко мне.

– Весьма экспрессивно, – так же тихо ответил я. – Но меня сейчас больше интересуют диссонансы иного рода.

– Я вас слушаю. Ваше появление у Алмейды говорило о срочности. Что случилось? Вы нашли Дюбуа?

– Его самого – нет. Но его квартиру – да. Похоже, наш пианист уже не сыграет свой последний блюз. В квартире следы борьбы, кровь.

– Кто это сделал? – В голосе Кошты прозвучала тревога.

Я рассказал ему о своих подозрениях.

Лицо Кошты стало серьёзным.

– Дитрих фон Эшбах… Нет сомнений. Значит, он сам был там. Или его ближайшие люди. Это плохо. Это значит, Дюбуа действительно подобрался к нему слишком близко. А вы… вы рисковали смертельно.

– В нашей работе без риска нельзя, Мануэль. Но это ещё не всё. Я нашёл кое-что. То, что Дюбуа успел спрятать перед их приходом. И то, что они, возможно, искали. – Я передал ему пузырёк с тёмной жидкостью, завёрнутый в бумагу.

Кошта взял его, осторожно развернул. Приоткрыл пробку, понюхал. Его брови поползли вверх от удивления.

– Что это? Запах… странный. Знакомый… где-то я читал о подобном… Похоже на какой-то концентрированный растительный экстракт? Но какой?

– Называйте это «лунным листом». Редкая лиана из Конго. Связана с одним весьма неприятным африканским культом и… – я запнулся, стоит ли говорить ему про идола, про цилиндр? Пока нет. – …и, возможно, с гауптштурмфюрером фон Эшбахом. Похоже, он или его люди проявляют к этому экстракту нездоровый интерес. Возможно, Дюбуа узнал об этом или пытался сам использовать это вещество. У него были странные идеи насчёт новой музыки, экспериментов со звуком…

Кошта задумчиво повертел пузырёк в руках.

– «Лунный лист»… Конго… Фон Эшбах… – Он поднял на меня встревоженный взгляд. – Это очень плохо, Волков. Очень. Недавно по нашим каналам прошла информация о том, что «Аненербе» и структуры СС в последнее время активизировали поиски неких… психотропных веществ растительного происхождения в Африке и Южной Америке. Веществ, способных влиять на сознание, вызывать массовую панику или, наоборот, слепое подчинение. Имя фон Эшбаха упоминалось в этой связи как куратора одного из таких проектов. Если это оно… то Дюбуа наткнулся на осиное гнездо. И вы вместе с ним.

– Значит, дело не только в шпионаже? Они искали это… вещество? Или оружие?

– Похоже на то. Психологическое оружие. Возможно, связанное с какими-то звуковыми частотами, если вы говорите об экспериментах Дюбуа. Это как раз в духе их оккультных теорий о влиянии на массы. И этот экстракт может быть ключом. Нам нужно срочно передать его в Центр для анализа. Я займусь этим немедленно. А вы… вы должны исчезнуть. Залечь на дно.

– Просто исчезнуть, Мануэль? А как же фон Эшбах? Его нужно остановить! Нельзя дать ему продолжить работу над этим оружием!

– Центр решит, как действовать дальше, – твёрдо сказал Кошта. – Ваша задача сейчас – выжить и не дать им выйти на нашу сеть через вас. Найдите новое убежище, смените внешность, не выходите на связь до моего сигнала. Я найду способ передать вам инструкции. Но пока – полная тишина. Это приказ.

Я понимал его логику. Но отступать сейчас, когда я подобрался так близко к разгадке, было мучительно. Фон Эшбах оставался на свободе, его планы не были сорваны. И этот пузырёк… что, если он был нужен Дюбуа не для музыки, а для чего-то другого? Для защиты? Или для атаки?

– Хорошо, Мануэль. Я вас понял. Буду ждать сигнала. – Я оставил у него пузырёк. Теперь моя часть работы была сделана. Пока что.

– Будьте осторожны, Волков. Очень осторожны. Лиссабон – не самое безопасное место для человека, который перешёл дорогу гауптштурмфюреру СС.

Мы молча пожали друг другу руки. Кошта быстрым шагом вышел из галереи, растворившись в вечерней толпе. Я постоял ещё пару минут перед картиной со взорвавшейся виолончелью, чувствуя, как мир вокруг меня снова погружается в неопределённость и ожидание. Впереди была новая конспиративная квартира, новые дни ожидания, новая проверка нервов на прочность. И постоянное ощущение погони, исходящее от холодных глаз гауптштурмфюрера фон Эшбаха. Игра продолжалась. И диссонансы в ней становились всё громче.

Глава 5. Танго со Смертью: В Поисках Гауптштурмфюрера и Последней Ноты

Приказ Кошты был ясен: залечь на дно, ждать сигнала. Любой разумный агент так бы и поступил. Но сидеть сложа руки, зная, что фон Эшбах где-то здесь, рядом, продолжает свои грязные дела и, возможно, держит ответ на загадку исчезновения Дюбуа (был ли он просто убит или его держат где-то для опытов?), было выше моих сил. Это противоречило не только приказу, но и моему внутреннему чутью. Волк должен идти по следу, пока он горячий. Тем более, когда след ведёт к такому опасному хищнику.

Конечно, лезть на рожон было глупо. Фон Эшбах и его люди теперь наверняка меня ищут. Нужно было действовать ещё осторожнее, ещё хитрее. Максим Волков разработал новый план. Раз я не мог открыто искать Эшбаха, я должен был заставить его искать меня… но на моих условиях. Или, по крайней мере, подобраться к нему с той стороны, откуда он не ждёт удара.

Но сначала нужно было сменить шкуру. Легенда швейцарского бизнесмена Ганса Штайнера была, скорее всего, засвечена – люди Эшбаха могли следить за квартирой Дюбуа и связать моё появление там и передачу улик Коште (за галереей наверняка тоже могли следить). Пришло время снова стать Джеком Стоуном. Не тем нью-йоркским ищейкой, конечно, а его новой версией – потёртым американским журналистом, застрявшим в Лиссабоне по дороге в Европу, пропивающим последние деньги и ищущим сенсацию. Легенда достаточно гибкая, чтобы совать нос в разные дела, не вызывая подозрений у официальных властей, но и достаточно неприметная, чтобы не привлекать внимания серьёзных игроков… поначалу.

Я снял дешёвую комнату в портовом районе, сменил костюм на старый плащ и помятую шляпу (привет из прошлой жизни!), достал из тайника в чемодане фальшивые документы на имя Стоуна и пару сотен долларов. Заглянул в несколько баров, громко жаловался на жизнь, войну и отсутствие работы, спрашивал, нет ли где интересной истории для репортажа. Обычная рутина по внедрению легенды.

Параллельно я начал собирать информацию о фон Эшбахе. Но не через агентурные каналы – это было запрещено Коштой. А через слухи, через подслушанные разговоры в немецкой диаспоре, через тех же портовых информаторов, которые знали всё и обо всех, кто прибывал и убывал из Лиссабона морем. Это было долго, нудно и не всегда надёжно, но другого пути не было.

И через пару дней поисков мне снова улыбнулась удача. Один старый портовый крыса, которого я угостил выпивкой, рассказал мне про некий немецкий сухогруз «Лорелея», стоящий на рейде уже несколько дней под предлогом ремонта. Команда на берег почти не сходит, судно тщательно охраняется, и поговаривают, что на борту перевозят какой-то очень важный и секретный груз. И что вчера вечером на этот сухогруз с частного катера поднимался высокий немецкий офицер в штатском, очень похожий по описанию на фон Эшбаха.

Сухогруз «Лорелея»… Охрана… Секретный груз… Немецкий офицер… Уж не это ли плавучая база фон Эшбаха? И не там ли они собирались проводить свои эксперименты с «лунным листом» и психотропным оружием, вдали от любопытных глаз? А может, и Дюбуа держали там? Идея казалась безумной, но вполне в духе СС – использовать торговое судно как прикрытие для своих тёмных дел. Нужно было проверить.

Добраться до сухогруза, стоящего на рейде, было непросто. Требовалась лодка и умение подойти незамеченным, особенно ночью. Я снова воспользовался услугами тех же рыбаков из деревушки у Аркхэма… шучу, конечно! Пришлось найти других, здесь, в Лиссабоне. За приличную сумму один старый лодочник согласился доставить меня под покровом ночи поближе к «Лорелее», якобы для того, чтобы я мог сделать несколько «пикантных» снимков для своей газеты (легенда журналиста работала).

Ночь была тёмной, безлунной. Туман снова стелился над водой. Моторка старого Жозе тарахтела еле слышно. Мы подошли к «Лорелее» с теневой стороны. Сухогруз выглядел обычным торговым судном, довольно старым и ржавым. Но на палубе я заметил нескольких часовых – гораздо больше, чем полагается для обычного сухогруза на ремонте. И в свете прожектора, который иногда шарил по воде, я разглядел – у них было автоматическое оружие. Да, это явно было не простое судно.

Я расплатился с Жозе, и он так же тихо удалился. Я остался один в маленькой шлюпке под бортом громадины «Лорелеи». Что дальше? Лезть на борт? Шансов на успех почти никаких – меня сразу заметят и пристрелят. Но мне и не нужно было на борт. Мне нужно было узнать, что там происходит. И, возможно, создать небольшую диверсию, чтобы выманить фон Эшбаха или его людей.

Я вспомнил свои навыки подводника, полученные ещё до работы в разведке. Могу ли я незаметно поднырнуть под корму? Осмотреть винт, руль – нет ли там чего подозрительного? Например, устройств для сброса чего-либо в море? Или даже люка для подводной лодки? Маловероятно для сухогруза, но кто знает этих нацистов…

Раздевшись до нижнего белья и привязав одежду и пистолет (в непромокаемом чехле) к шлюпке, я бесшумно соскользнул в тёплую, но грязную воду залива. Вода была мутной, видимость почти нулевая. Я на ощупь добрался до кормы сухогруза и нырнул под воду. Проверил винт, руль – ничего необычного. Но когда я обследовал корпус чуть выше ватерлинии, моя рука нащупала что-то странное – небольшой, плотно закрытый люк, которого не должно было быть на обычном сухогрузе. Он был замаскирован под цвет корпуса, и заметить его с воды было почти невозможно. Куда он вёл? В трюм? В какое-то секретное помещение? Или… это был шлюз для связи с подводным объектом?

Я попытался открыть люк, но он был заперт изнутри на какие-то мощные задрайки. Проникнуть через него было нереально. Но сам факт его наличия подтверждал мои подозрения – «Лорелея» была не тем, чем казалась.

Нужно было выбираться. Я вынырнул, отдышался и тихо поплыл обратно к своей шлюпке. И тут я услышал голоса с палубы «Лорелеи». Немецкая речь. Двое часовых разговаривали прямо надо мной.

– …гауптштурмфюрер приказал усилить бдительность. Этот пианист… он что-то болтал перед тем, как заткнуться навсегда. Про какого-то португальца…

– Да кому он нужен, этот португалец? Перепуганный музыкантишка и его друзья? Главное – завтра ночью погрузка. Подлодка придёт вовремя. Доктор и его «партитура» будут доставлены в Рейх. А этот пианист… пускай рыбы его доедают.

Я замер в воде, стараясь не дышать. Они говорили о Дюбуа! «Заткнуться навсегда»… Значит, он мёртв. Бедный парень. Но они упомянули и «португальца»! То есть, легенда Мануэля Кошты засвечена у фон Эшбаха! Дюбуа сдал его немцам и Кошта в опасности. Нужно предупредить его! И они ждут «погрузку» завтра ночью.

Эта информация была на вес золота! Моя задача менялась на ходу. Нужно было не просто найти следы Дюбуа, а сорвать отправку этого «доктора» и его дьявольского зелья!

Нужно было выбираться отсюда и срочно связаться с Коштой. Я дождался, пока часовые отойдут, тихо добрался до шлюпки, быстро оделся и погреб к берегу так быстро, как только мог, стараясь не шуметь. Сердце колотилось от волнения и опасности. Игра выходила на новый, ещё более смертельный уровень. И финал этой лиссабонской партии обещал быть жарким.

Глава 6. Реквием для «Лорелеи»: Тяжёлый Рок над Портом

Туман, холодная вода, тени на борту «Лорелеи»… Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Дюбуа мёртв. Мануэль Кошта раскрыт. Кто-то под именем «Доктор» – здесь, вместе с гауптштурмфюрером фон Эшбахом. И они готовятся к эвакуации уже завтра. Времени на раскачку не оставалось. Максим Волков должен был действовать сам, здесь и сейчас, положась на свой опыт, оружие и… опасный артефакт в кармане.

Выбравшись на берег, я первым делом отыскал уличный телефон-автомат – грязный и не внушающий доверия. Но он работал. Используя заученные наизусть кодовые фразы – набор слов, невинных для непосвящённого, я коротко передал самое главное. Дальнейшее было за Мануэлем. А сам я понимал: ждать больше нельзя. Нужно действовать. Одному.

Я выбрал позицию на соседнем, полузаброшенном пирсе. Идеальное место для засады, укрытое штабелями старых бочек и ржавым остовом какого-то крана. Отсюда «Лорелея» и водное пространство вокруг неё были как на ладони. Ночью, под покровом тумана, который стал моим союзником, я ждал. «Томпсон» лежал рядом, гранаты были под рукой, «Кольт» – в кобуре. Цилиндр, «сердце Хану», лежал во внутреннем кармане, холодный и пока молчаливый.

Ближе к часу ночи – не завтра, а уже сегодня – послышался знакомый тихий шум мотора. Катер, тот самый, что и прошлой ночью, вынырнул из тумана и пришвартовался к борту «Лорелеи». С борта сухогруза спустили трап. На палубе появились охранники, сам фон Эшбах – высокий, холодный, надменный, и рядом с ним – суетливая фигурка в очках. Я с удивлением узнал доктора Крэйна – человека, с которым мне довелось столкнуться лишь однажды – в Готэме, и которого я никак не ожидал увидеть здесь. Охранники несли за ним небольшой бронированный ящик – «партитура», очевидно. Они начали спуск по трапу.

Мой выход. Времени на размышления не было. Первая граната – к катеру. Оглушительный взрыв разорвал ночную тишину, смешавшись с криками и плеском воды. Катер подбросило, он накренился, окутанный дымом и пламенем.

Вторая граната – на палубу, к фон Эшбаху и его охране. Ещё взрыв, хаос, беспорядочные выстрелы в туман.

Я выскочил из укрытия, ударив из «Томпсона» по охранникам на трапе. Двое упали сразу. Крэйн, взвизгнув, выронил ящик и бросился наверх. Ящик с лязгом покатился вниз и замер на пирсе у горящего катера.

Но с палубы ударили прицельные очереди. Фон Эшбах быстро пришёл в себя, организовал оборону. Пули защёлкали вокруг меня, выбивая щепки из старых досок. Отступать было некуда. Прорываться к ящику под таким огнём – чистое самоубийство.

Оставался только он. Цилиндр. Я выхватил его. Холодный металл обжёг ладонь. Сконцентрировался. Вспомнил Готэм, Лигу Теней, «Аненербе», фон Эшбаха… Ярость, холодная ярость и воля к победе. Я направил этот поток на сухогруз.

– Хану’Мани!

Артефакт отозвался. Он вспыхнул не просто зелёным светом, а слепящим каскадом электрических разрядов. Знакомый гул в голове превратился в невыносимый, пульсирующий рёв. Но самое страшное началось не во мне, а снаружи.

Видимо, энергия цилиндра вошла в резонанс не только с моим сознанием, но и с электрическими системами сухогруза и портового оборудования вокруг. Где-то рядом на пирсе находилась работающая система громкой связи — та самая, что обычно использовалась для координации погрузки и разных объявлений. Секунду назад из её динамиков лилась спокойная, расслабляющая мелодия — тихий джаз, фон для ночной портовой суеты.

И теперь через эту систему, усиленная в сотни раз, в ночь хлынула звуковая волна невиданной мощи. Джазовые переливы мгновенно захлебнулись, исказились, переродившись в оглушительный, лязгающий, грохочущий звук, искорёженный до предела. Ритмичный, тяжёлый, он бил по ушам, по внутренностям, сотрясая сам воздух. В нём слышался скрежет металла, пульсация энергии цилиндра, какой-то низкий, утробный рёв, будто пробудился не дух обезьяньего бога, а сам дух раскалённого металла и бездушной машины. Этот звук был грубым, агрессивным, лишённым всякой мелодии в привычном смысле, но обладал странной, первобытной, гипнотической силой. Он был как звуковое воплощение хаоса и разрушения.

«Вот это да… – мелькнула безумная мысль в моей голове, пока я пытался не оглохнуть. – Если бы у этой какафонии было название… я бы назвал её… тяжёлый рок. Музыка для конца света». И тут же вспомнился Дюбуа, бедный пропавший пианист, с его разговорами про «музыку грозы», про то, что джаз должен стать «громче и жёстче», про его странные эксперименты с усилением звука... Уж не такой ли звук он и искал в своих безумных опытах? Не этот ли рёв раскалённого металла он считал будущим музыки?

Люди на палубе «Лорелеи» и те, кто уцелел на катере, обезумели. Они затыкали уши, падали, катались по палубе, сражаясь не только с волной иррационального ужаса, исходившей от цилиндра, но и с этим чудовищным звуковым штормом. Аппаратура на судне искрила и взрывалась. Репродукторы на пирсе хрипели, но продолжали извергать этот оглушительный рёв. Пользуясь этим адским концертом, который я невольно устроил, я рванул к бронированному ящику, обронённому Крэйном. Схватил его. Он был неожиданно лёгким. Теперь – бежать!

Но фон Эшбах… он всё ещё стоял на ногах. Бледный, с безумным блеском в глазах, но стоял, зажав уши. Похоже, его воля или специальная подготовка СС давали ему некоторую защиту. Увидев меня с ящиком, он взревел от ярости и вскинул свой «Люгер».

– Стой, свинособака! Отдай!

Я направил на него цилиндр, но он снова был лишь холодным куском металла – энергия иссякла. Или мой контроль над ней. Фон Эшбах выстрелил. Жгучая боль обожгла плечо. Я смог перехватить «Кольт» здоровой рукой и выстрелить в ответ. Эсэсовец медленно осел на палубу.

В этот момент на соседнем пирсе началась перестрелка. Подоспели люди Кошта со своими людьми? Я не стал разбираться. Схватив ящик, я бросился к своей шлюпке, спрятанной в тумане. Боль в плече была сильной, но адреналин гнал вперёд. За спиной на «Лорелее» продолжался ад – крики, стоны, грохот рвущейся аппаратуры.

Я спрыгнул в шлюпку, завёл мотор и рванул прочь, в туман. Я уносил с собой не только ящик (в котором, как выяснилось позже, был лишь прототип портативного распылителя для токсина и пара пустых ампул, но не сам «эликсир»), но и память об этом чудовищном звуке. Тяжёлый рок… Случайное порождение битвы шпионов, артефакта и электричества. Кто бы мог подумать?

Миссия была выполнена лишь частично – Крэйн и его основная «партитура», видимо, ускользнули вместе с фон Эшбахом (тело которого так и не нашли). Но я сорвал их планы по немедленной отправке, внёс хаос в их ряды и получил ценную информацию. А заодно… случайно изобрёл новый музыкальный жанр. Забавный побочный эффект шпионской работы.

Эпилог. Затишье перед Бурей и Эхо Металла

Лиссабон остался за кормой, укутанный в свой вечный туман. Я лежал в каюте на грузовом судне, идущем в Касабланку, и пытался прийти в себя после той безумной ночи в порту. Плечо заживало медленно, ноющая боль была постоянным напоминанием о встрече с гауптштурмфюрером. Ящик с прототипом распылителя я передал Коште перед отплытием. Пусть Центр изучает – может, и пригодится для чего-нибудь.

А вот воспоминание о том звуке… оно не отпускало. Тот оглушительный, тяжёлый, ритмичный грохот, рождённый из энергии цилиндра и портовой аппаратуры. Он всё ещё звучал у меня в ушах. «Тяжёлый рок»… Странное название пришло мне тогда в голову. И странное ощущение осталось после. Это было нечто совершенно новое, не похожее ни на джаз, ни на блюз, ни на какую-либо другую музыку, которую я знал. Было в этом звуке что-то первобытное, яростное, но в то же время – притягательное. Как будто сама сталь, огонь и электричество обрели голос.

Мог ли я это повторить? Вряд ли. Да и зачем? Но сам факт, что наш таинственный цилиндр, «сердце Хану», оказался способен не только на ментальное воздействие, но и на такое… физическое проявление своей силы через технику, открывал новые горизонты. И новые опасности. Центр должен был знать об этом. В моём следующем отчёте обязательно будет пункт про «нештатное звуковое воздействие высокой мощности при взаимодействии артефакта с электроаппаратурой». Пусть ломают головы.

Цилиндр лежал в чемодане, снова холодный и безмолвный. Что он ещё умел? Какие тайны хранил? И когда Центр наконец решит, что с ним делать? Ответов не было. Была только дорога вперёд, в неизвестность. Касабланка, потом, возможно, что-то ещё. Война набирала обороты, и моя личная война с тенями прошлого и настоящего была далека от завершения.

Я закрыл глаза, пытаясь уснуть под мерный шум судовых двигателей. Но вместо сна перед глазами вставала картина: ночной порт, туман, вспышки выстрелов, и всё это – под оглушительный, неистовый рёв металла, рёв, которому я сам невольно дал имя. Время джаза проходило. Начиналась эпоха тяжёлого рока? Кто знает… В этом безумном мире возможно всё.