Операция "Белая сова"
07 марта 1958 года. США, штаб-квартира ЦРУ
Часовая стрелка медленно подползла к единице, и раздался мелодичный однократный звон. Собравшиеся здесь трое мужчин разом посмотрели на часы. В воздухе витало недовольство, но его не показывали явно.
Через пару минут худощавый мужчина с военной выправкой всё же спросил у хозяина кабинета – заместителя директора ЦРУ:
– Мистер Рэйли, мы ждём кого-то ещё?
– Да, главу оперативного директората.
Остальные обменялись понимающими и ироничными взглядами, а худощавый снова обратился к заместителю директора:
– Если ситуация такая срочная, не теряем ли мы драгоценное время? Давайте начнём, а мистер Харпер войдёт в курс дела позже.
Хозяин кабинета хотел было ответить, но тут в коридоре громкий топот. Дверь распахнулась без стука, и решительным шагом вошёл высокий крепкий мужчина. Он пригладил русые волосы, коротко подстриженные “площадкой”* и раздражённо заявил:
– Надеюсь, это стоит того, чтобы выдёргивать посреди ночи из постели! А я там был не один, между прочим! И мне стоило больших трудов затащить…
– Избавьте нас от подробностей, мистер Харпер! – решительно прервал его Рэйли. – Ваши постельные пристрастия здесь всем известны, не стоит об этом. А теперь – к делу!
Харпер недовольно скривился, но промолчал, решив не заедаться с начальством из-за ерунды. Все расселись за столом и открыли папки с бумагами, которые уже подготовили для участников ночного совещания.
– Сразу с главного, – начал Рэйли. – СССР закрыл свою экспериментальную дрейфующую полярную станцию “Вьюга”. Она должна работать ещё месяц, но персонал и технику спешно эвакуировали. Официально – из-за разрушения льдины, на которой находится станция. Так это или нет, плевать. Важно, что станция заброшена, а течения и ветра пригонят её в воды Канады! Расчёты метеорологов и карты – в папках, ознакомьтесь. Так вот, мы должны высадиться на “Вьюгу”! С Канадой проблем не будет. Мы ведь давно подозреваем, что комми создали акустическую систему слежения за подводными лодками, аналогичную нашей, а то и лучше. И полярные станции явно играют важную роль. Но конкретных данных и доказательств до сей поры не было. А если в руки попадёт свеженькая станция… Советы заявляли её как экспериментально-гидрологическую, но мы же понимаем, что слова и дела – вещи разные. Мы должны организовать операцию по высадке как можно быстрее! Мы получим бесценные данные!
– Дополню, мистер Рэйли, с вашего позволения, – вступил в разговор Харпер. – Недавно мои птички в клювах принесли информацию, что Советы проводят серию неких экспериментов, в том числе в Арктике. Данные разнятся, но, возможно, мы говорим об одном и том же.
В кабинете надолго повисло молчание. Кто-то читал документы в папке, кто-то подошёл к огромной карте, висящей на стене, кто-то молча рисовал на бумаге схемы. Рэйли закурил сигару и сквозь дым пристально наблюдал за остальными, в уме дописывая строчки в характеристику каждого.
Наконец заговорил худощавый военный:
– Очень заманчиво, но... Найти на просторах Арктики эту конкретную льдину непросто, а комми вряд ли оставили нам маячки и указатели: “Лететь сюда”.
Все посмеялись, и военный продолжил:
– Насколько я понял, станцию окружают многолетние льды – даже на ледоколе не пробиться. А для вертолётов дистанция слишком велика. Остаются только парашюты и самолёт.
– Не вижу проблемы, – пожал плечами Харпер. – Это север, там всегда непросто. Но у нас полно успешных высадок в таких условиях!
– Сбросить кого-то с парашютом – не проблема. Куда сложнее его со льдины забрать.
– Но вы же разрабатывали подвесную систему “Небесный крюк” как раз для таких случаев, чтобы забирать агента в самолёт без приземления. Так давайте используем её!
– Нет-нет-нет! – возразил худощавый. – Система слишком сырая! Даже на животных ещё не пробовали. Я решительно против! Цена ошибки слишком высока. Придётся садиться на лёд, ничего не поделаешь. Нужны опытные, но авантюрные люди. Правда, подготовка операции займёт какое-то время, станет теплее, всё будет таять… Условия усложнятся ещё больше.
– Вы что, хотите ждать до новой зимы? Чем быстрее мы окажемся на станции, тем лучше. Нельзя позволить природе и комми лишить нас ценной информации!
– Нельзя, – согласился худощавый. – Но надо хорошо всё просчитать. Обратите внимание, прогноз погоды плохой, сильные ветра и метели.
– В конце апреля?
– Это Арктика, мистер Харпер! Она не прощает небрежности. Если льдина под станцией разрушается, сможем ли мы быстро вытащить оттуда своих людей?
– Вы что, верите словам советских? – вступил в разговор молчавший доселе блондин со шрамом на лице. – Всё это очень подозрительно. Я не верю, что комми вот так просто забросили станцию. Это ловушка: они ведь понимают, что мы не упустим такой шанс!
– Боже, да льдине плевать на политику!
– Мне показалось, или вы на стороне…
– ПРЕКРАТИТЬ! – рявкнул Рэйли.
Тут же воцарилась тишина. Рэйли обвёл всех присутствующих долгим взглядом и веско сказал:
– Операция будет в любом случае. Назовём её “Белая сова”. Она будет в приоритете, время поджимает. Сколько у нас есть проверенных агентов с полярным опытом? Желательно со знанием русского.
– Простите, мистер Рэйли, но это излишне, – возразил Харпер. – Пилоты – да, нужны лучшие. А на льдину можно высадить кого угодно! Ведь их задача – осмотреть станцию и приволочь сюда всё интересное. А изучать материалы будут другие люди, так?
– Да. К чему вы клоните, Харпер?
– По сути, нам нужны не суперагенты, а курьеры. Просто здоровые и преданные стране парни, а таких много. Куда больше, чем обученных, опытных и очень дорогих агентов. Этих лучше поберечь, а исполнителей найдём в любом воинском подразделении. У нас полно морпехов с парашютной подготовкой.
– Операция и так будет стоить нам тысячи и тысячи долларов. Какой смысл экономить на исполнителях? По-моему, это мелочно и слишком рискованно, – возразил блондин со шрамом.
– Экономить стоит всегда, – откинувшись на спинку стула, назидательно сказал Харпер. – Расточительство – грех, между прочим.
Блондин в ответ на это только иронично хмыкнул, и оба в ожидании решения посмотрели на начальство. Заместитель директора Рэйли нервно потёр виски. Было видно, что в нём борются разные чувства. В конце концов он махнул рукой и впервые за вечер улыбнулся:
– Не хочу это говорить, но вы правы, Харпер! Так и поступим. Теперь обсудим вот что…
Ночное совещание затянулось, и его участники разошлись уже на рассвете. Но они могли собой гордиться: подготовка к операции “Белая сова” уже началась и набирала обороты.
--------------------
Справка:
* Мужская стрижка «площадка» (англ. «flattop») характеризуется плоской горизонтальной «платформой» на верхней части головы и короткими волосами на висках и затылке. Такую стрижку носили Терминатор и Иван Драго.
Октябрь 1999 года, город Мэнсфилд, штат Огайо
Письмо в самодельном конверте:
“Дорогой мой внук Джон! Не показывай письмо НИКОМУ, пока не прочтёшь всё, что лежит в конверте! Если ты читаешь это, значит, я уже умер или лишился разума, что почти то же самое. Никто не вечен, увы.
Ты знаешь, Джон, что я очень люблю всю семью. Но я всегда выделял тебя, ты всегда был особенным. Ты не терпел подлости и лжи даже в детстве. Помнишь, на Хэллоуин дети стучались в дом слабоумной Мэгги много раз подряд, ведь она не понимала, что уже угощала конфетами только что? Ты единственный отказался так делать и даже подрался с тем рыжим олухом, внуком соседей… Тебе, кажется, было семь лет.
Но я отвлёкся. Так вот, я могу доверять только тебе. Я хранил эту тайну всю жизнь, молчал, как рыба, больше сорока чёртовых лет. За это время из крепкого парня я стал больной старой развалиной... Эта тайна должна была умереть вместе со мной. Но теперь, когда я ложусь на операцию – вырезать проклятую опухоль в голове, а мои шансы вовсе не так хороши, как говорят доктора… Я понял, что нет, так нельзя. Люди должны узнать правду! И только ты, мой умный и смелый Джон, сможешь распорядиться этой информацией так, как надо.
Прилагаю к письму дневник. Нет, я не вёл его ТАМ, но записал всё на бумагу, как только смог. Поверь, я ничего не приврал. И ничего не забыл, ни единого звука, ни единой детали. Скорее я забуду своё имя, свою собаку и даже тебя, Джон. Но что было ТОГДА – буду помнить. Потому что это невозможно забыть.
Читай же скорее.
Любящий тебя дед, Генри Райт."
Дневник морского пехотинца Генри Райта
16 апреля 1958 года. Вечер
Завтра особенный день в моей жизни! Я весь дрожу, как девчонка.
Если бы неделю назад кто-то сказал, что меня выберут для особо важной миссии, я рассмеялся бы этому чудаку в лицо. Ведь я – обычный парень из небогатой семьи, мне было непросто даже попасть в морскую пехоту! Служба – отличный шанс выбиться в люди, и я стараюсь, видит бог, стараюсь изо всех сил. Я не лучший, но и не худший в нашем подразделении, несмотря на так себе слух. Да, у меня есть тугоухость, из-за частых отитов в детстве. Но я давно наловчился скрывать это. Даже армейские медкомиссии до сих пор не раскрыли обман. И теперь мне втройне важно не облажаться!
Неделю назад ко мне подошёл сержант и как-то нервно сказал:
– Генри, бегом в штаб. Тебя ждут.
– Кто?
– Какие-то люди. Кажется, они из ЦРУ или похожей конторы. Ты там осторожнее.
В штабе меня ждали трое незнакомых мужчин в дорогих костюмах. Они долго расспрашивали о всяком, особенно про Аляску (я жил пару лет в Анкоридже у дяди) и в конце спросили, готов ли я постараться на благо своей страны? Как всякий хороший солдат, я расправил плечи и бодро ответил:
– Так точно, сэр!
В тот же день меня отправили сюда, на базу “Мыс Барроу”*. Каждый день нас, кандидатов, то гоняли по полосе препятствий, то обливали холодной водой, то изводили парашютными тестами и работой в команде.
И вот нас осталось пятеро. Только сегодня мы узнали, в чём суть нашей миссии: высадиться на льдину и обследовать заброшенную советскую станцию. Оттуда комми, возможно, следили за нашими подлодками. Мы должны внимательно осмотреть станцию, сфотографировать и забрать всё, что представляет интерес.
За успешную операцию нам обещали внеочередные звания, хорошие деньги и негласную протекцию в службе. И, чёрт возьми, это ШАНС! Для меня, простого парня без денег и связей, это подарок небес! Спасибо, Господи, что дал мне шанс, и я не подведу.
Но как же я волнуюсь, чёрт побери! Вон, аж лицо пошло красными пятнами, и руки трясутся, прямо как у моего папаши с перепоя. Ну почему Советы запихали свою станцию так далеко на север?! А мы теперь высаживайся туда, в ветер, туман и прочие пакости арктической погоды!
Так, отставить мандраж! Надо успокоиться и готовиться к завтрашнему дню. Всё будет хорошо. В конце концов, это просто льдина и советское барахло на ней. Станция заброшена, по нам даже стрелять некому, и это, конечно, плюс. А со всем остальным справлюсь, или я не Генри Райт!
17 апреля 1958 года. Утро и день
Полностью готовые, в четыре утра мы уже сидели в самолёте. Пока техники заканчивали последние приготовления, мы проверили своё снаряжение и ждали взлёта.
Джеймс Фостер и Патрик Салливан сидели напротив меня и дремали, облокотившись друг на друга. В полутьме они казались похожими, как братья, хотя они совсем разные. Джеймс из Техаса, широкоплечий, темноволосый, с квадратным лицом и тяжёлой челюстью, чем-то напоминает быка. А Патрик – рыжий жилистый ирландец. Он – командир нашей пятёрки. Он старше и по званию, и по возрасту, и опытней – воевал в Корее**. Его знают на “Мысе Барроу” – он проходил тут курс парашютных тренировок.
Сидящий слева Кристофер Хейз толкнул меня локтем, показал на спящих и с видом заговорщика что-то прошептал. Я скорее прочитал по губам, чем услышал:
– Бьюсь об заклад, им снится, как мы растопим чёртову льдину своими горячими ботинками.
Он приглушенно засмеялся, не обращая внимания на моё молчание. Кристофер отлично знает русский, хотя родился в Сиэтле. Его родители – эмигранты из России и много говорили с сыном на своём языке. Он вообще-то хороший парень, но постоянно несёт чушь и пытается шутить, но получается очень плохо. Это раздражает, и не только меня – лицо сидящего справа радиста Дэвида Мартинеса недовольно скривилось.
– Какие ботинки? Зачем топить льдину, по которой нам ходить? Крис, что за чушь! Помолчи хотя бы полминуты. Ты вообще умеешь молчать? – раздражённо сказал Дэвид, поправляя рукой портативную радиостанцию, закреплённую в нише для груза.
– Умею. Но зачем? Дэв, ты просто занудный нытик.
– А ты – болтливый придурок.
– Хорош, парни, – я развёл руки, отодвигая спорщиков от себя и друг от друга. – Взлетаем. Началось…
Самолёт задрожал и тронулся с места. Сначала покатился, будто нехотя, потом всё быстрее, и, подпрыгнув, оторвался от земли. База, люди на взлётно-посадочной полосе – всё стало маленьким, как игрушечным, а потом исчезло. Мы набрали высоту.
Я засмотрелся в иллюминатор. Под нами расстилались плотная пелена пушистых облаков. Они были похожи то ли на морские волны, то ли на пышную перину. У горизонта всходило солнце. Оно окрашивало и облака, и небо вокруг себя в золотые, розовые и красные тона. Красотища!
Щёлк.
Щёлк.
Щёлк.
Однообразные сухие щелчки вывели меня из задумчивости. Пока я сообразил, что слышу звук, и он раздаётся справа, проснувшийся Джейс уже напустился на радиста:
– Какого чёрта ты щёлкаешь этой штукой?
– Привычка, – слегка обиженно и рассерженно ответил Дэвид и убрал руку с переключателей на радиостанции. – Тебе что, мешает? Здесь и так шумно.
Радист был прав: самолётные моторы громко и мерно гудели, и их гул вибрацией отдавался в мышцах и костях.
– Какая разница? Щёлканье бесит. Не делай так.
– Ладно.
Джейс посмотрел в иллюминатор, поёжился и нервно облизнул губы:
– Эй, Крис, как думаешь, на станции можно разжиться трофеями? Ну, русские могут оставить там что-то ценное? Не для ЦРУ, а для нас.
– Не знаю. Дорогие часы, золотые кресты, цепочки и прочее – вряд ли. Это же большевики, – последнее слово Кристофер произнёс с презрением. – Может, найдётся что-то из техники. Или почтовые марки, открытки, советские деньги – их можно продать всяким чокнутым коллекционерам.
– Понял. Я очень рассчитываю вернуться с чем-нибудь ценным в кармане. Парни, вы же не будете мне мешать?
Он сказал это с улыбкой, как бы шутя, но взгляд был серьёзным и злым. По крайней мере, мне так показалось.
…Полёт затянулся: пришлось покружить над морем, пока наши пилоты уточняли у патрульной эскадрильи координаты и правили маршрут – льды ведь не стоят на месте. Но вот объявили, что снижаемся. Все засуетились и стали готовиться к высадке.
В насыщенно-синей, почти чёрной воде плавали ярко-белые льдины самых разных форм и размеров. Сверху они казались совсем плоскими, но я знал, что это не так: каждая льдина – маленький остров со своим рельефом.
Вот она! Советская станция!
…Высадка прошла успешно. Нам сбросили запас еды и нужный инвентарь. Качнув крылом на прощание, самолёт сделал в воздухе круг и умчался.
А мы остались – пять жалких человеческих фигурок посреди льда и воды.
Патрик, командир нашей отчаянной пятёрки, построил всех в шеренгу, прокашлялся и проникновенно сказал:
– Парни! Все мы здесь – уже лучшие из лучших. Ведь наша страна выбрала нас среди многих и доверила очень важное дело. И мы не подведём!
– Так точно, сэр!
– У нас есть трое суток. За это время мы должны разбить лагерь, осмотреть станцию, отделить важное от барахла и подготовить материалы к перевозке. Через семьдесят два часа за нами прилетят. И мы вернёмся героями! Вопросы, предложения?
– Прогноз погоды, – напомнил я. – Он обещает бурю, надо поторапливаться.
– Ты прав, Райт. Пока позволяет погода, поделим льдину на квадраты, бегло осмотрим снаружи и сделаем фото. А помещения обшарим позже. Ещё вопросы? Нет? Тогда идём.
…Льдина была неправильно-овальной формы, около мили в длину и чуть больше полумили в ширину. Везде виднелись проталины и разводья, а кое-где – трещины, даже такие, что в них можно провалиться. Про их глубину страшно даже думать: отвесные, обросшие сосульками стены провала уходили в полную темноту. Выглядит жутко.
С одного края льдины явно недавно отвалился кусок, и на краю разлома ещё болтался оборванный трос. Я предположил, что откололась та часть, которую русские использовали как взлётно-посадочную полосу.
М-да, состояние льдины так себе. Дай бог, чтобы она протянула эти три дня, пока мы тут. А потом уже плевать.
Нас, конечно, инструктировали, чего ждать от советской станции. Но почему-то у меня упорно стояла в голове картинка, что там будут одни палатки и какие-нибудь ржавые железяки. Но “Вьюга” оказалась просто набита всякой техникой! Чёрт побери, тут даже был новенький трактор! Богато и расточительно живут комми, раз бросают всё подряд.
Все постройки станции были щитовыми сборными домиками на полозьях, с круглыми окошками-иллюминаторами. Жилых строений было пять, мы заглянули во все по очереди. Интерьер везде одинаковый: справа – печка, слева – умывальник, в глубине – стол, стулья и кровати. На полу – длинный узорчатый коврик-дорожка. Меня это умилило: надо же, они заботились об уюте. На стенах закреплены полки, и на них лежат книги, фотографии и разная мелочь. Кстати, в каждом домике проведено электричество, есть телефон.
Видно было, что люди уходили в спешке: на полках – бардак, постели скомканы, на полу валяются разные вещи, а на столе стоят недоеденные консервы. Интересно, советские правда удрали из-за разрушения льдины? Но станцию забросили больше месяца назад, а льдина ещё цела. Может, было что-то ещё, что заставило их удирать, бросив всё?..
От этой мысли стало так неуютно и холодно, что меня всего передёрнуло. Это заметил Патрик и подбодрил:
– Выше нос, Генри! Тут всё в отличном состоянии. Сейчас затопим печку и согреемся.
– А здесь, похоже, жил главный, – заметил Джеймс. – Стол с ящиками, а не простой, плакаты на стенах. Крис, что на них написано?
– “Бдительность – наше оружие”, “Мы требуем мира”, “Отчизна! Прогресса и мира звезду ты первой зажгла над землёю”.
– Фу, коммунистическая пропаганда! – скривился Джеймс. – Но эта лачуга побольше прочих, и кроватей как раз пять. Останемся тут?
– Остаёмся, – подтвердил Патрик, оглядываясь по сторонам. – И раз мы здесь, давайте всё осмотрим. Тем более тут жил начальник.
Впятером мы быстро обшарили домик сверху донизу. Но ничего интересного не обнаружилось, даже в ящиках, закрывающихся на ключ. Там были только пустые конверты и фантики от конфет. Но под столом Крис нашёл обрывок страницы то ли из дневника, то ли из журнала наблюдений. Почти всё расплылось, но несколько строчек можно было прочесть: “...эвакуация! Так жаль бросать на полпути… А мы только стали стабильно регистрировать неизвестную сейсмоактивность в глубине. Аномалию под льдиной не успеем изучить… Люди важнее всего – за нами вылетели. Наползают льды, станцию раздавит, если…”.
– Всё. Больше ничего не разобрать, – Крис умолк.
В кои веки просто так, без комментариев и дурацких шуток. Повисло тяжёлое молчание. Я будто ступнями ощутил, что под полом домика – многометровый лёд, а под ним – бездонная глубина холодного моря. И в этой глубине может таиться всё, что угодно. Даже такое, о чём мы и не подозреваем. Я вздрогнул и энергично потёр лицо руками, прогоняя дурные мысли.
– Советские полярники нашли что-то странное. И, видимо, опасное, – медленно, будто спросонья сказал Мартинес. – Жаль, нет координат, где это было.
– Уже наплевать, – решительно сказал Патрик. – Эту льдину забросили больше месяца назад, она проплыла сотни километров. Что бы там ни нашли комми, это далеко отсюда. Соберитесь парни, у нас есть дела. Мартинес, расчехляй радиостанцию и наладь связь с мысом Барроу. Фостер, приберись и затопи печку в этой ночлежке. Райт и Хейз, вы – со мной. Нужно запустить электричество.
Погода портилась на глазах: небо быстро затягивали серые свинцовые тучи, из них сыпалась мелкая и колючая снежная крупа. Ветер усилился и дул порывами: то стихал, то резко толкал в спину. Мы дружно натянули капюшоны и подняли воротники.
Патрик показал на большую постройку, составленную из двух модулей; от неё тянутся провода к остальным домикам. Мы обошли её кругом – сзади, метрах в трёх от стены, чуть-чуть торчал верх уродливой здоровенной железяки, похожей на разобранный двигатель. Эта штука почти целиком была утоплена в лёд и намертво там вмёрзла. Наверняка она была неисправна, и мы не стали с ней возиться, только сфотографировали. А потом пошли внутрь.
Это было техническое сердце станции. В первом домике-модуле на высокой и на вид массивной пластине были закреплены два больших дизель-генератора. У стены стояли бочонки с топливом, вполне годным. От генераторов тянулись толстые кабели под пол и к стоящим в проходе трём железным ящикам с кучей лампочек, кнопок и переключателей. А уже от ящиков тянулась паутина проводов во второй модуль. Здесь было царство научной аппаратуры: стеллажи и столы со всякими датчиками, радарами, магнитофоны с катушками плёнки. Из-под дальнего стола выглядывала большая картонная коробка.
– Проект “Ноль-ноль-У. Вариант номер пять”, – прочитал Крис на коробке. – Понятия не имею, что это значит.
– Надо сфотографировать для отчёта. Генри, пошли, подсветишь фонарём, – сказал Патрик.
Мы прошлись везде и старательно засняли всё, включая стол с разбросанными на нём листами разлинованной бумаги.
– Это из журналов наблюдений, – пояснил Крис. – Вот тут фиксировали скорость ветра, тут описаны пробы воды. А тут… Не понимаю, плохой почерк.
– Бери всё, – распорядился Патрик. – А теперь надо включить это барахло.
Это оказалось просто: шумно чихнув, генераторы завелись. Пол дрогнул и мелко, неприятно завибрировал.
– Что-то из этих железных ящиков должно быть распределителем. Крис, найди, где эта дрянь включается.
– “Открыть водкопровод, подставить кружку”.
Мы на секунду замерли, соображая. Потом я воздел руки вверх и вопросил с укоризной:
– Боже, ну за какие грехи ты послал нам этого придурка?!
– Кристофер Хейз, не время для шуток! – гневно воскликнул Патрик.
– Простите, не сдержался. “Резервный аккумулятор”, “Усилитель датчиков”, “Общее”, “Цепь”, “Эхо”, “Энергопитание вкл/выкл”... Во, кажется, понял!
Хейз нажал несколько кнопок, взялся за рубильник и с явным усилием опустил его. Внутри одного ящика загудело, потом в остальных, и зажёгся свет. Через секунду запищало и защёлкало во втором модуле – включились какие-то приборы. Не все, но вибрация пола усилилась.
Я выглянул наружу: над дверями жилых домиков зажглись зелёные фонари, а над прочими постройками – белые. Кое-где даже включились фонари над тропинками.
– Порядок, там тоже работает, – доложил я.
– Отлично. Тогда возвращаемся. Погода становится совсем дрянь.
…Пообедав запасами из своих пайков и попив чай, заваренный на печке, мы немного отдохнули. Домик прогрелся, лампочка на потолке горела стабильно. Было даже уютно, учитывая, что мы сидим на льдине посреди моря, а снаружи бушует буря. Ветер тряс наш бедный домик и порывами бил в стены, будто огромными кулаками. Всё ревело, свистело и стонало, а если посмотреть в окно, то увидишь только снежную завесу. Даже и не сразу скажешь, что день. Но всё это бушевало снаружи, а внутри было вполне хорошо. Если бы не одно “но”: нам поплохело.
У меня кружилась голова, очертания предметов плыли, а в теле засела сильная слабость, будто с большого недосыпа или с похмелья. Подташнивало, так резко и противно, будто желудок пытался взобраться в горло. В ушах беспрестанно звенело.
Остальным было ещё хуже: Мартинес постоянно бегал к ведру и уже выблевал весь обед; Крис лежал на койке, скрючившись, его била крупная дрожь. Патрик и Джеймс более-менее держались, но и они побледнели нездоровой, аж до зелени, бледностью и покрылись испариной.
Мы внимательно проверили консервные банки, коробки и прочее – всё в порядке, ничего просроченного, упаковка целая. Но почему нам так хреново?
– Варианта два, – сказал Патрик, почёсывая затылок, – или пайки с самого начала были испорченные, и нам выдали их случайно. Или…
– Это диверсия! В ЦРУ окопались предатели и отравили еду. Чтобы мы тут сдохли и не раскрыли секретов комми, – простонал с кровати Крис.
– В ином случае я сказал бы тебе: заткнись. Но сейчас скажу: может, ты и прав. Мартинес, соедини с Барроу, нужно доложить о ситуации. Пусть проверят пайки со склада.
Шатаясь, бледный Дэвид добрёл от ведра до стула, со стоном взгромоздился на него и стал колдовать над радиостанцией.
– Никак, – удручённо сказал он через какое-то время. – Одни помехи. Пока погода не улучшится, связи не будет.
– Вот дерьмо! – выругался Патрик, и я согласно кивнул.
Ты чертовски прав, командир, всё это – дерьмо! В которое мы вляпались.
Вдруг снаружи раздался душераздирающий скрежет. Он был похож на усиленный в тысячу раз скрип ржавых дверных петель. Я выругался и зажал уши, Крис накрылся подушкой, Дэвид дёрнулся и чуть не упал со стула, а Патрик с Джеймсом выхватили ножи. За стенами раздались адские звуки: грохот, высокий потусторонний визг, а затем – низкий гул, похожий на отголосок далёкой канонады.
– Пушки… Русские пушки… Стреляют по нам… – забормотал Крис, сползая с подушкой в обнимку на пол.
– Не угадал, – усмехнулся я. – Это льды.
– Что?!
– Льды. Из-за ветра и течений огромные льдины движутся. Они сталкиваются, трутся и ломаются. Сам не верил, пока на Аляске не увидел, как они наползают на берег и друг на друга. И не услышал, какие жуткие звуки получаются.
– Проклятая Арктика! Чёртов север! Здесь всё неправильно.
– Не раскисаем, парни, – Патрик попытался бодро улыбнуться. – Всем взять аптечки и выпить таблетки. И займёмся делом, это лучшее лекарство. Садимся писать рапорт и оформлять те находки, что есть.
Так мы и сделали. Таблетки помогли очень слабо, хотя в аптечках лежали самые лучшие лекарства. Стало чуть полегче, и только – у меня перестало плыть в глазах и желудок уже не так лез в горло. Слабость и звон в ушах уменьшились, но остались.
Мы засели каждый над своим рапортом. В домике воцарилось молчание. Я по-настоящему увлёкся работой и ни о чём больше не думал, только мельком заметил, что буря стихает – за окнами светлело.
Не знаю, сколько времени прошло. Я уже заканчивал описание документа, когда почувствовал, что внутри растет страх. И растёт с каждой секундой. Стены будто двигались и грозили схлопнуться, как створки мышеловки. Темнота в углу шевелилась, и я был уверен, что кто-то вот-вот выскочит оттуда. В висках противно застучал странный чужой ритм. Я сжал голову руками и закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Но вышло только хуже: сердце учащённо забилось, всё тело задрожало. Какой-то животный инстинкт внутри вопил: опасность, беги, спасайся! И где-то на грани восприятия… Я не уверен, что на самом деле услышал… Но… Я еле уловил то ли шёпот, то ли песню. И это было внутри моей головы.
Поражённый, я вздрогнул и посмотрел на сидящего рядом Кристофера.
Он таращился в стену круглыми от страха глазами и тихо повторял:
– Призраки… Русские призраки… Они здесь!
– Крис, что ты видишь?
– Генри, они здесь! Они ждут!
– Кто? Чего ждут?
– Призраки… Души мёртвых… Они там, за окнами… Они меня зовут!
Я нервно сглотнул вставший в горле комок. Никогда не верил во всякую паранормальную дрянь, но… Сейчас это было чертовски убедительно.
Я посмотрел на остальных: у Джеймса – злое, набрякшее лицо, как у тех парней, что ошиваются у дешёвых баров и ищут выпивки или драки. Мартинез одной рукой вцепился в стол так, что от напряжения побелели костяшки пальцев, а другой теребил туда-сюда переключатель на радиостанции. Глаза у него тоже были ошалевшие. Патрик сидел ко мне спиной, но даже так я видел, что он напряжён и готов к бою.
С кем?
С призраками станции?
– Эти места – сущий ад, – буркнул Джеймс и встал. – Пойду освежусь.
– Куда, болван? Там буря. Потеряешься и замёрзнешь.
– Командир, здесь воняет рвотой так, что я не могу дышать. Я просто постою на крыльце пять минут. Погода-то улучшается.
– Хорошо. Только с крыльца никуда!
Как только закрылась дверь, Патрик поднялся на ноги:
– Не нравится мне эта прогулка. Генри, пошли-ка, проверим.
Мы вышли наружу. И я сразу заметил две вещи. Первая: буря стихала, ветер был крепкий, но уже не валил с ног. Вторая: из-под крыльца торчала задница Джеймса, так и прося оставить на ней отпечаток ботинка. Честно, я еле сдержался. А Патрик нахмурился и сказал:
– Вылезай! Фостер, это приказ!
Задница нехотя попятилась, и из-под крыльца показался весь Джеймс. Лицо раскраснелось, глаза блестели, и от него отчётливо тянуло спиртным.
– Смир-р-рно! Генри, проверь, что там такое.
Долго искать не пришлось: в снегу были видны свежие следы – тут что-то закапывали. Я порылся и нашёл потёртый вещмещок. Он был набит соломой, а в её глубине кто-то бережно спрятал две бутылки виски – целую и пустую на треть. Злой, как чёрт, Патрик сунул их под нос Джеймсу:
– Зачем ты приволок сюда выпивку?! Как умудрился?! Отвечай!
– Это не моё.
– Хочешь сказать, это советские полярники оставили под крыльцом американский вещмешок с техасским виски?
Джеймс молчал и смотрел исподлобья. Глаза от злобы налились кровью, широкие ноздри гневно раздувались, усиливая сходство с быком.
– Молчишь? Ну молчи, кретин. Ты понимаешь своим пустым котелком, что это пахнет трибуналом?
– Ещё и пьёшь втихушку, как школьник, – добавил я.
– Полный кретин, – вздохнул Патрик. – И как только ты пролез в морскую пехоту? Явно кто-то недоглядел на комиссии. Ты же ставишь под удар не только команду, но и всю страну. Тебе доверили секретную миссию, дали шанс стать героем. А ты готов всё просрать из-за глотка виски! В конце концов, почему ты не сказал: “Парни, у меня есть кое-что классное, давайте угостимся в удобное время?”. Понимаешь? Все и без ущерба для миссии!
– Провались ты к дьяволу! – завопил Джеймс, пуча глаза и брызгая слюной во все стороны. – Иди в задницу, рыжий ирландец! И ты, тупица Райт, туда же. Провалитесь вы все! Все! И эта хренова страна, которая меня загнала в долги и притащила в этот ледяной ад! Все, все вы сдохнете здесь, на радость северным чертям. Они за спиной, они уже готовят вилы! Точат ножи!
– Заткнись!
Джеймс бросился на Патрика, они сцепились и покатились с крыльца в снег. Отшвырнув вещмешок, я коршуном прыгнул на них. У Джеймса изо рта пошла пена, он утратил всякий разум и только злобно выл на одной ноте. Эти звуки никто не назвал бы человеческими. Но даже в таком состоянии техасский бычок был весьма силён и ловок. Только вдвоём с Патриком мы смогли его скрутить и связать ремнями руки и ноги. Обездвиженный, он теперь жалобно подвывал, как раненый пёс. Мы заткнули ему рот перчаткой.
Тяжело дыша, мы с командиром посмотрели друга на друга. У Патрика рассечена бровь, лицо в крови; у меня синяк на всю скулу и остро болят рёбра – этот гад изловчился хорошенько пнуть меня в бок.
– Потащили его в дом, Генри.
У Криса и Мартинеса, сидящих на кровати, одинаково вытянулись от удивления лица, когда в дверь вошли побитые мы и втащили извивающегося Джеймса. Швырнув его на кровать, Патрик велел построиться и, прохаживаясь перед нашей поредевшей шеренгой, сказал:
– Парни, я знаю – всем тяжело. Вы ведь тоже чувствуете эту дрянь? Накатывает паника, страх, кажется, что кто-то смотрит в окно, хочется убежать, да? И посторонние звуки чудятся.
– Голоса, голоса!.. – это Крис. – Русские призраки!
– Я… Я видел их за окном, – дрожащим голосом добавил Мартинес.
– Что-то странное творится – факт, – продолжил Патрик. – То ли отравление виновато, то ли арктическая буря так плющит мозги. А может, комми как-то отравили льдину… Я не знаю. Но, как бы то ни было, Джеймс Фостер нарушил правила, подставил всех и поднял руку на своего командира. Поэтому он сейчас в таком хреновом виде. Хочу сказать, парни: всем тяжело, но не будьте, как кретин Фостер. У меня самого сердце бешено стучит, и я хочу удрать подальше отсюда. Но мы не на прогулке, а на важной миссии. И мы выполним её! Не позволяйте неведомой дряни выбить вас из строя! Помните: всё это глюки! Пейте таблетки, если совсем накрывает – скажите тому, кто рядом. Держимся по двое, следим друг за другом и помним о долге. У нас есть трое суток, но мы ускоримся. Предлагаю взять себя в руки и максимально быстро найти всё, что нужно ЦРУ. День длинный, мы можем долго работать, и есть электричество. Как только появится связь, сообщим всё на мыс Барроу и потребуем забрать нас раньше. Обшарим эту станцию сверху донизу и выполним приказ! А, парни?!
– Так точно!
– Мартинес, попробуй прямо сейчас. Буря стихает, может, получится.
– Есть, сэр.
Радист встал и пошёл к столу. Он шатался, как пьяный, и Крис поддержал его и помог сесть. А потом сам мешком осел на стул рядом и согнулся в рвотных позывах над заботливо подставленной мной кастрюлей.
Мы же с Патриком достали аптечки, и я обработал ему рассечение на брови. А затем мне пришлось задрать рубашку, и Патрик проверил мои рёбра – целы, но на боку налилась здоровенная гематома. На выдохе было больно, но это ерунда, жить буду. То ли лекарства уже переставали действовать, то ли из-за драки, но мне стало хуже. Голова уже не просто кружилась, она болела так, будто сейчас разломится пополам. Патрику, судя по всему, тоже поплохело, он съел сразу горсть таблеток.
– Нет, никак, не могу, не могу связаться с Барроу! – с истеричным надрывом взвыл Мартинес. – Ловится всякая дрянь: разговоры рыбаков, радиолюбители болтают, даже русская волна попалась. Всё, что угодно, но не база – эти никак! Ну вы только послушайте!!!
Возмущённый Дэвид выкрутил ручку и переключил на динамик. Мы услышали треск радиопомех и сквозь них бодрый русский голос: “Дорогие товарищи! Жители и гости столицы, мы рады пригласить вас на выставку, посвящённую сорокалетию…”.
Кристофер, согнувшийся над кастрюлей, вздрогнул и замер. А потом вскочил, как ужаленный. Глаза побелели и стали совершенно безумными. Он швырнул стул в стену и заорал:
– Русские идут! Призраки! Станция захвачена! Не-е-е-е-ет!
И бросился бежать, едва не высадив плечом дверь. Мы с Патриком переглянулись и ринулись вдогонку.
Крис бестолково метался в панике, визжал и орал про призраков, которые пьют его кровь. Только что у него, сволочи такой, еле сил хватало, чтобы сидеть, а сейчас вон как быстро бегает! Только хорошего в этом не было: Крис никого не узнавал, наоборот – удирал во всех ног, наверное, видя вместо нас тех самых призраков.
Он поскользнулся, упал и… кубарем покатился прямиком в большую трещину в льдине. Он отчаянно пытался остановиться, зацепиться за что-то, но бесполезно. Жуткий миг на краю, и он рухнул вниз.
– А-а-а-а-а-а! – донёсся из ледяной пасти и сразу оборвался крик.
Мы с Патриком осторожно, на животе, подползли к краю трещины и заглянули в неё. На стенах кое-где видны были сбитые сосульки – их снесло, ударяясь и отскакивая от стен, человеческое тело при падении. Внизу, в тёмно-синей темноте, вися над чёрной бездной, распластался Крис, спиной рухнувший на маленький выступ. Голову почти отрезало от шеи ледяной пластиной, не хуже, чем гильотиной. Левая нога вывернута под жутким углом, и даже сверху видно, как из штанины торчат сахарно-белые обломки кости. Вокруг тела ширилась лужа крови, она утекала вниз, в жадную чёрную бездну.
Мы отползли подальше от края, встали, сняли шапки и прочли короткую молитву. И дураку ясно, что спасать уже некого.
Упокой, Господи, душу несчастного Кристофера Хейза…
Обратно мы вернулись нескоро. Сначала Патрик сфотографировал тело и заставил это сделать меня. “Доказательства”, – многозначительно произнёс он. Потом мы позволили себе отдохнуть, присев на пустую бочку. Мне стало хуже: в голове беспрестанно били барабаны, сердце колотилось как бешеное и не желало замедляться. Перед глазами висела дымка, и я не мог понять, то ли у меня отказывает зрение, то ли действительно наполз туман.
Чёртов Север! Здесь всё неправильно!.. Эх, Крис. Уже покойный Кристофер Хейз, ты оказался прав, чёрт возьми!
Я посмотрел на Патрика – он побледнел ещё больше, из груди вырывались отрывистые хрипы. Челюсти сжаты, глаза прикрыты – он боролся со слабостью тела и безумием, в которое мы все проваливались. Я не слышал голосов (те звуки на грани не в счёт) и не видел ничего необычного. Но остальные… Они уверены, что видят и слышат настоящих чертей и призраков. Или в самом деле видят? И почему эта дрянь не является мне?
– Генри… Ты – следующий по званию и мой заместитель… – вдруг заговорил Патрик. – Слушай мой приказ…
– Эй, ты чего? Не вздумай вот так лечь и помереть!
– Я забочусь о деле. Если я того… сложу полномочия, ты доведёшь всё до конца. Обшарь домики, бери все бумаги, все приборы, которые похожи на акустику, все ленты из самописцев – в ЦРУ разберутся. И делай фото, много фото! Всё фиксируй – это будет твоим… нашим спасением. Обещай мне.
– Обещаю.
Он с благодарностью кивнул и простонал:
– Как же хреново, Генри! Так хреново мне не было даже в Корее. Эта проклятущая льдина… Она вся трясётся, и от этого ещё хуже.
– Да, её качает море. Хорошо ещё, что наша льдина не столкнулась с другой. Патрик, а ты слышишь или видишь что-то странное?
– Да. Кривые силуэты, то ли люди, то ли… Эти, гуманоиды из Розуэлла. Они глазеют на меня и ждут. Ждут, как птицы-падальщики. Но я ведь знаю, что такого не бывает! Я говорю себе, что их нет, я не должен в них верить. Такая чушь… Я привык доверять себе, своему чутью, а теперь убеждаю себя, что мои глаза мне врут. Это так клинит мозг… А ты, Генри? Что ты видишь?
– Ничего, – с какой-то неловкостью сказал я. – Еле слышу что-то похожее на шёпот, и всё. И перед глазами туман стоит. Но мне тоже хреново: давит страх, очень болит голова, сердце как бешеное.
– Всё равно у тебя больше шансов закончить миссию. Не подведи, Генри.
– Не подведу, Пат. Обещаю.
Мы пожали руки и коротко обнялись. Посидев ещё минутку и собравшись с силами, мы пошли к домику. Обоих шатало, ноги не хотели слушаться. Но мы упорно шли. Я заметил, что кое-где появились новые полыньи и трещины, а старые расширились. Льдина понемногу разваливалась, и оставалось только молиться, чтобы её хватило на нас.
…Конечно, мы сглупили. Мы не прислушались к звукам внутри, не заглянули в окошко – а стоило, зная, что у всех едет крыша. Но мы этого не сделали. За что и поплатились.
Мы вошли, и тут же в лицо нам уставились два пистолета. Неведомо как освободившийся Джеймс держал в правой руке свой “Кольт”, в левой – “Смит энд Вессон” Мартинеса. Сам радист обречённо всхлипывал, примотанный к столу ремнями. Я успел заметить, что у него разбиты губы.
– А, северные черти! Пришли за мной? Вот вам! – Джеймс энергично и неприлично завихлял тазом. – Поцелуйте меня вот сюда!
– Не размахивай так пистолетами, болван, не то подстрелишь сам себя, – спокойно сказал Патрик, незаметно делая мне знак “давай в обход”. – Или дыру в стене проделаешь, и ночью все замёрзнем.
– Не смей указывать, адское отродье! Я тебе не верю!
Пока Патрик забалтывал Джеймса, я присел, якобы завязать шнурок, и перетёк правее, уходя из сектора обстрела и намечая, что делать. Свой пистолет далеко, проще руками. Я зашёл за спину Джеймсу и приготовился к броску, но замер на миг, на краткую долю секунды, подавляя острый прилив головной боли и слабости. И ровно в этот миг Джеймс оглянулся.
Его лицо перекосилось от ужаса и ярости, и он выстрелил. Но я успел рухнуть на пол и откатиться за кровать. Громыхнуло, у меня заложило уши, а Мартинес отчаянно взвыл. Пока я лихорадочно доставал из кобуры своё оружие и заряжал, раздался второй выстрел, а за ним – звук упавшего тела.
Хлопнула дверь. В домик ворвался холодный ветер.
Я осторожно выглянул – Джейс удрал, а у порога валялся Патрик с залитым кровью лицом. У меня всё похолодело внутри: убит! Я бросился к нему и с огромным облегчением увидел, что пуля прошла мимо, а у командира только разбит висок – попало рукояткой пистолета.
– Радисту… Помоги, – простонал Патрик. – У меня царапина.
Борясь с головокружением и дрожью в руках, я осмотрел Мартинеса. Пуля попала в правую ногу и прошла навылет через мягкие ткани голени, не задев кости. Мартинес весь трясся, из глаз градом лились слёзы. Но, кажется, пережитый страх и боль от раны привели его в чувство: взгляд стал гораздо осмысленней, чем раньше. Я обработал рану, огляделся, нашёл на полу тот самый кусочек металла и вложил его в руку Мартинеса:
– Держи на память. Ты везунчик.
– С-с-спасибо, Генри.
Я помог ему лечь на кровать и велел укрыться одеялом. Его сейчас начнёт лихорадить. Кстати, вот тут пригодился бы техасский виски… Подобрать что ли, пусть послужит хорошему делу.
– Патрик, ты точно сам справишься?
– Да. Поймай этого кретина Фостера, Генри. А то убьётся ведь, как…
Патрик не договорил “как Кристофер”, но я понял и так. И внутренне содрогнулся, вспомнил изломанное тело в ледяной пасти.
Никуда не денется, поймаю.
Проверив пистолет, я прислушался к звукам снаружи, потом присел и выглянул из-за открытой двери. Джеймса не было видно, но его голос доносился откуда-то справа. Я понял, что он ходит между двумя соседними домиками. Он то затейливо матерился в полный голос, то умолял оставить его в покое. Звучало бредово и очень как-то по-чужому, неестественно, бредово. Чёрт побери, всё, что творится с нами тут – бред, горячечный бред. Но мы – внутри него, и придётся с этим что-то делать. Не забывая про приказ и миссию.
Стиснув зубы и переждав новый накат тошноты и головной боли, я двинулся вперёд. Я не спешил: прятался, используя рельеф, и прислушивался. Сквозь шум ветра было слышно, как Джеймс поёт детскую песенку про утёнка, похабно коверкая слова.
Максимально тихо, стараясь, чтобы снег не хрустел под ногами, я подобрался вплотную, рывком преодолел расстояние от моего укрытия до стены и прижался к ней. Барабаны в голове и не думали утихать, и мне понадобилась пара секунд, чтобы собраться с силами. Джеймс вдруг замолк. Я напряжённо прислушался, пытаясь понять, где он.
– А-а-а-а-а! Северный чёрт!
Я аж подпрыгнул от этого внезапного вопля справа, развернулся и, не особо целясь, выстрелил. Промазал! Джеймс юркнул обратно за угол и крикнул:
– Хрен тебе, адская тварь!
– Это я, Генри Райт! Джеймс, слышишь? Успокойся, это правда я!
Конечно, я не ждал, что он вдруг одумается. Но где-то в глубине души надеялся. Я должен был попытаться! Хотя бы для того, чтобы не корить себя потом, что не попробовал.
– Сгинь, провались! Проклятая нечисть, ты сожрала их всех! Но я тебе не дамся! – истерично завопил Джеймс и, петляя, бросился в сторону технического модуля.
Я рванул вслед и сразу стал отставать. Джеймс и так бегал быстрее, несмотря на габариты. А сейчас и ноги меня не очень слушались, и было очень скользко – мокрый снег налип на лёд, и получилось месиво, в котором одновременно и вязли, и скользили ботинки.
В голове гремели барабаны, казалось, что лёд под ногами дрожит, вибрирует в такт бешеному ритму моего сердца. Туман перед глазами рассеиваться не желал, но я усилием воли держал взгляд на Джеймсе. По уму, надо было стрелять ему по ногам, но, чёрт возьми, я не был уверен, что попаду хоть куда-то в таком состоянии и на бегу.
Кстати, а Джеймс-то чего не стреляет?
А он добежал до технического модуля и вдруг, взмахнув руками, неловко, боком рухнул в снег. Я спрятался за пустую бочку и стал ждать, что будет дальше. Это могла быть ловушка – он подманивает меня, чтобы пристрелить в упор, когда приближусь.
Но Джеймс сел и… разрыдался! Совершенно по-детски, размазывая слёзы по лицу, он трясся в рыданиях. Между всхлипами я разобрал:
– Не хочу, не хочу!.. Ледяной ад!
Смотреть на то, как здоровенный мужик бьётся в рыданиях, было и жалко, и жутко. Хотелось отвернуться, уйти. Но оставить его, как есть, нельзя: он опасен и для себя, и для нас.
Вдруг Джеймс резко затих и, будто почуяв мой взгляд, поднял голову. Я тут же спрятался, но он наверняка успел меня заметить.
– Проклятущий север! Катись в ад! Я вам не достанусь!
Он расхохотался безумным, жутким смехом.
Грянул выстрел. Не в мою сторону, совсем нет. Вот дерьмо! Надеюсь, он не…
Но, выскочив из-за бочки, я увидел лежащего в снегу Джеймса. А на стене – розово-красные ошмётки. Техасский бык вышиб себе мозги в прямом смысле – пистолет в рот, и всё кончено.
От этого зрелища меня вырвало. Голова взорвалась изнутри болью, перед глазами замелькали цветные пятна. И меня накрыло… Волна, нет, целое цунами паники захлестнуло с головой.
Я плохо помню, что было дальше. Вроде я бежал куда-то, падал, вставал, снова падал и просил кого-то о пощаде. На какое-то время я напрочь выпал из реальности и очутился в сером кошмаре без смысла, входа и выхода. Только бьющие в голове барабаны и мозги на стене. И жуткий, невыразимый ужас, который куда-то гонит и не даёт вздохнуть.
…Очнулся я от жгучего холода в руках. Встряхнувшись, я понял, что стою на четвереньках, голыми ладонями на льду. А чуть поодаль стоит Патрик и зовёт меня по имени.
– Да, да, я… Тут. Пат, я тебя вижу. Я в порядке.
Убедившись, что я пришёл в себя, Патрик приблизился и помог мне встать.
– Джеймс Фостер застрелился. Я не успел ему помешать.
– Видел его, да. Нас теперь трое.
– Как Мартинес?
– Ничего, держится. Пока тебя не было, мы связались с базой.
– И как?! – я с надеждой уставился на него.
– Разрешили свернуть операцию. За нами прилетят утром. До этого времени мы должны собрать для ЦРУ всё, что только сумеем.
– Погоди, а почему завтра? Они успели бы и сегодня. Дни сейчас долгие, до темноты ещё несколько часов!
– Не хотят рисковать, – он досадливо пожал плечами. – Говорят, что вечером и ночью будет буря. Ещё сильнее, чем та, что была. Переждут её и утром полетят.
– Самолёты им жалко! А нас.. Что мы! Ведь арктическая буря на разваливающейся льдине – совсем не опасно, тьфу, ерунда! Подождём ещё, пустяки! – я нервно рассмеялся.
– Генри, ну хоть ты не начинай, – устало сказал Патрик. – В этом есть свой резон. В конце концов, уже скоро мы вырвемся из этого кошмара. Дотянуть бы только до утра в более-менее здравом уме.
– Уфф… Да. Слушай, Пат… Там где-то у крыльца валяется техасский виски. Кажется, пришло его время.
На лице Патрика появилось сомнение. Он подумал и с явным сожалением ответил:
– Нет, не надо. Да, звучит смешно – ирландец отказывается от виски. Но не стоит. Нас будут осматривать медики, чтобы понять, почему всем хреново и все сходят с ума. А виски испортит картину.
– Виски. Испортит. Пат, а ты точно ирландец? – улыбнулся я. – Кажется, ЦРУ подсунуло нам фальшивку.
Патрик дружески ткнул меня кулаком в плечо и рассмеялся.
…Мы все работали как проклятые, чтобы успеть до бури. Мы с Генри обшаривали оставшиеся постройки, заглядывали в каждую пустую бочку и даже сунули нос в собачью конуру. Самого пса там, конечно, не было. Надеюсь, советские полярники забрали его с собой, когда эвакуировались. Кстати, их-то, если верить обрывку записей, забрали очень быстро и не ждали лучшей погоды…
Всё найденное мы фотографировали и тащили Мартинесу. Он делал опись предметов и складывал всё в специальные водонепроницаемые контейнеры.
Ветер усиливался, то толкал в спины, то бросал в лицо снежные хлопья, а наша льдина стала как-то явно раскачиваться и скрипеть. Это испугало меня больше всего. Другую льдину искать поздно – буря вот-вот разразится. Что ж, будем выполнять задачу, молиться и надеяться на лучшее.
…Наконец остался только технический модуль. Там ещё работали самописцы, и надо было снять с них ленты. А ещё прихватить аппаратуру, которая может быть интересна ЦРУ.
– Давай притащим сюда Мартинеса, – предложил я. – Он лучше разбирается в технике, пусть посмотрит, что пригодится.
– Ты прав, Генри.
Сказано – сделано: мы вернулись с носилками, на которых возлежал, как какой-нибудь дикарский султан, Мартинес, и непрерывно шутил по этому поводу. Он вообще держался молодцом, несмотря на ранение, и даже про призраков больше не говорил. А я не спрашивал – нечего провоцировать. Хватит с нас трупов.
Глаза радиста радостно заблестели, когда он увидел советские приборы во втором модуле:
– Вот это да! Настоящая пещера сокровищ!
– Дэвид, давай побыстрее. Глянь, что тут годится для слежения за подлодками, мы всё заберём – и назад. Буря усиливается.
– Парни, дайте несколько минут. Я не так хорош в русском, как его знает… знал Крис. Нужно разобраться.
Опираясь на нас, Мартинес с совершенно счастливым видом прыгал между столами и стеллажами, бормотал себе под нос, читая надписи на шкалах и кнопках. Он говорил, что нужно, и мы с Патриком забирали прибор, подписывали его и упаковывали. Но вот Мартинес завис над неприметной железной коробкой.
– Это странно…
– То есть?
– Вот эта шкала частот. Таких не бывает. Или я что-то не знаю, или это шифр.
– Слушай, нам некогда разгадывать загадки от комми. Берём эту штуку?
– Подожди же, Патрик! Все числа на шкале укладываются в последовательность… Дайте бумагу и карандаш, быстро!
Глаза радиста лихорадочно заблестели, а мы с Патриком переглянулись и синхронно покрутили пальцами у виска.
– Я понял, понял! – завопил Мартинес. – Так, делим это на то, а потом вот сюда. Ну точно! Это шкала от 16 до 2 Гц***!
– И… Что с того?
– ИНФРАЗВУК! – аж задыхаясь от распирающих его эмоций, выпалил Мартинес. – Если они изучали голос моря****, то… Нет, такие приборы выглядят иначе, и зачем тогда шифровать шкалу! Это особый датчик, и он должен быть подключён именно к излучателю. У них тут работает излучатель, и мы попали под него!
– Боже, Дэвид, не части, объясни толком.
– Инфразвук – волны слишком низкой частоты, люди их не слышат. В отличие от животных. Знаете же, что звери перед бурей или землетрясением беспокоятся и стремятся убежать? Вот, они слышат инфразвук, который нарастает перед разгулом стихии. Люди, кстати, тоже его ощущают, но хуже, конечно. Опытные моряки или жители побережий, глядя на ясное небо и тихую воду, иногда предчувствуют шторм. В общем, по инфразвуку можно предсказать природные явления. А ещё… Я читал новые данные, из последних исследований, что у человека инфразвук вызывает панику, головокружение, тошноту, галлюцинации. Понимаете?! Где-то здесь есть работающий излучатель инфразвука! И мы попали под него! Комми проводили тут эксперименты с инфразвуком!
– Чёрт, похоже на правду, – я схватился за голову. – Но ведь этот излучатель не мог работать всё время. Советские сами посходили бы с ума. И этот инфразвук как-то заметили бы, правда? Хотя бы по косвенным признакам. Когда мы высадились, всё было хорошо. Нам поплохело только после обеда.
– Обед ни при чём. Стало плохо после включения электричества. Мы заодно как-то включили и эту дрянь! – Патрик в ужасе вытаращил глаза. – Господи! Мы сами себя поймали в ловушку!
Я вдохнул побольше воздуха и хорошенько, от души, выматерился. Патрик присоединился, и Мартинес тоже поддакнул.
Я не могу подобрать слова, как это назвать. Это даже не полный провал. Это что-то за гранью! И вроде никто не виноват. Кроме чёртовых комми с их экспериментами! Но они, уходя, отключили свою дрянь. А мы, не разобравшись… Боже! А Крис и Джеймс мертвы… Как страшно и как глупо.
– Где отключается эта дрянь?! – закричал Патрик. – Надо её найти!
– Некогда, буря идёт, – возразил я. – Давайте просто обесточим станцию. Печка топится углём, а утра дождёмся и так.
Мы забрали из технического модуля всё, что могли, а потом отключили питание. Станция погрузилась в темноту. Сложив на посилки Мартинеса вместе с добычей, мы вышли наружу. И тут я вспомнил, что за зданием вмёрзла в лёд какая-то железяка. Мы показали её Мартинесу, и он предположил, что это и есть излучатель инфразвука. Проклятый прибор! Из-за него уже погибли двое. Я почувствовал, как внутри разгорается ярость. До дрожи в руках хотелось вырвать его изо льда, разбить, разорвать и выбросить в море. Поквитаться за парней и за наши страдания! Но усилием воли я подавил вспышку. Сейчас мы не сможем вытащить эту штуку изо льда, да и некогда. И мы поспешили в укрытие.
Уже через двадцать минут после того, как мы отключили электричество, нам полегчало. Барабаны в моей голове утихли, тошнота почти ушла и сердце стало замедляться. Какое это, оказывается, счастье – нормальный, спокойный стук сердца! Патрик тоже порозовел и повеселел. Мартинес страдал от раны и от того, что не может покопаться в экспериментальной советской железяке, но и он бодрился.
– Вот, я был прав! – заявил он. – Нам лучше! И мы разгадали тайну советской станции – тут испытывали инфразвук.
– Завтра или даже сегодня после бури попробуем вытащить эту штуку изо льда. Но даже если не выйдет, мы уже сделали многое. ЦРУшники теперь в долгу перед нами, – прищурился Патрик.
А я промолчал. Я просто радовался, что чужой ритм ушёл из моего тела.
17 апреля 1958 года. Вечер и ночь
Мы чудом сумели связаться с базой и доложить последние новости. Нам велели не трогать тела Криса и Джеймса и подтвердили, что прилетят утром, как только позволит погода. Оставалось только ждать.
Собранные материалы мы поделили на три части, и каждый взял по одной. Если кто-то ещё погибнет (не дай бог!) или трофеи потеряются, что-то всё равно дойдёт до нужных рук. А ещё Патрик приказал всем собраться и сидеть одетыми и обутыми, чтобы в любой момент выскочить в полной готовности. Мало ли что случится с нашей хлипкой льдиной.
Снаружи творилось что-то несусветное. Ветер свистел и ревел, весь наш хлипкий домик трясся. Льды вокруг гудели, трещали, грохотали, визжали и стонали. Казалось, что огромные титаны дерутся, мучают друг друга и стонут от ран. Тот, кто слышал этот адский оркестр, до конца жизни не забудет страшную музыку природы. Окна наглухо залепило снегом, и свет шёл только от фонаря, стоящего на стуле посреди комнаты. Мы сидели, каждый на своей кровати. Мартинес дремал, обнимая портативную радиостанцию; Патрик ножом выцарапывал что-то на спинке кровати. А я глазел на фонарь и на тени, стараясь ни о чём не думать. На душе было гадко и муторно. Вот же я наивный дурак. Я представлял красивую героическую миссию, как мы лихо всё сделаем и всё преодолеем играючи. А вон как вышло… Крис и Джеймс уже мертвы. Снег заметает их тела, если только ветер и лёд не утащили их в море. Да, они не были моими друзьями, мы познакомились всего неделю назад, на мысе Барроу. Но они были хорошими парнями, они были морскими пехотинцами. У них всё было впереди. Я жалел их, жалел нас, сидевших в плену гневной стихии, и представлял, как увижу в небе самолёт. На часы я нарочно не смотрел.
Не знаю, сколько прошло времени. Я задремал и даже увидел какой-то сон. Плохой, тревожный, но всё же он дал измученному телу отдых.
Когда я проснулся, то понял, что буря выдыхается. Патрик высунул голову за дверь и увидел, что снег прекратился, а ветер уже вполне терпимый. Ещё чуть-чуть, и всё утихнет. И уже светает.
Мы достали консервы, чтобы подкрепиться, и оживлённо обсуждали, кто чем займётся и куда потратит деньги, которые получит за миссию.
Вдруг снаружи раздался ужасный грохот! Громче, чем всё, что мы до этого слышали. Казалось, будто рядом что-то взорвалось. Пол под ногами загудел, а наш домик на полозьях, хоть и был надёжно закреплён, сдвинулся с места и поехал.
– Чёртова льдина разваливается! На выход! – заорал Патрик.
Мы похватали свои вещи и бросились наружу. Вся льдина кренилась, как палуба корабля при качке, и трещала. Мы встали на более-менее ровное и целое место и стали светить фонарями, пытаясь понять, что происходит.
Буря пригнала много огромных старых льдин, и они теснили те, что уже плавали тут. Одна из них, настоящая гора, ударила нашу льдину в бок, и она начала разваливаться. Трещина, в которую провалился несчастный Крис, расширялась на глазах; тут и там появлялись новые.
У меня затряслись руки, в горле мгновенно пересохло. Сбывались худшие опасения. Страх снова заставил сердце биться так, будто оно сейчас проломит грудную клетку и выскочит. Но усилием воли я подавил этот страх. Мы справимся.
– На другую льдину! – крикнул я Патрику, и он согласно кивнул, показывая вправо, на плоскую большую льдину, которая чуть-чуть соприкасалась с нашей.
Мы побежали. Никогда в жизни я не бегал быстрее, даже когда опаздывал в часть после весёлой самоволки. Холод обжигал и колол лёгкие, по лицу текли струйки пота. Я спотыкался об ледышки, перепрыгивал полыньи и лужи. Тяжёлый груз за спиной казался неподъёмным, но каким-то чудом я держался на ногах и бежал. Патрик тащил за собой Мартинеса, который бежать как следует из-за раны не мог.
Вдруг льдина, которую мы наметили, стала подниматься и становиться отвесно. Видимо, её подпирали снизу другие. Перед нами вырастала ледяная стена. С неё срывались потоки воды, сыпались мелкие обломки и снег. Мы смотрели как завороженные, как льдина поднимается всё выше, и почему-то не было сил пошевелиться и отвести взгляд. Когда отвесная стена льда доросла до высоты трёхэтажного дома, я первый очнулся от морока и дёрнул парней:
– Бежим! Нас раздавит!
– Возьми… радиста, – пропыхтел Патрик. – Потом я подхвачу.
И мы снова побежали. Мартинес виновато сопел у меня над ухом и сам, несмотря на боль и открывшуюся рану, довольно резво перебирал ногами.
Патрик отстал, и я оглянулся, ища его взглядом. И тут стоящая вертикально льдина подломилась где-то внизу и рухнула вперёд. Всей гигантской массой. Мы с Дэвидом проскочили, а Патрика прихлопнуло, как муху. Мы ещё не успели это понять, как прямо под моими ногами пошла трещина. Я заорал и перепрыгнул её. Но толку…
От удара обе льдины дробились на множество кусков. Падали в море щитовые домики станции, сминались пустые бочки. Ледяные обломки всех форм и размеров переворачивались, плыли и снова сталкивались. В этом безумном супе моря со льдом копошились мы с Мартинесом. Мы уже дважды едва не сорвались в воду, но смогли вылезти. Нужно было уйти на большую льдину, но мы никак не могли выбраться из мешанины обломков.
…Мы остановились всего-то на миг, перевести дыхание. Но в наш ледяной островок врезался другой обломок. Удар был сильный, но я устоял. А Мартинеса подвела больная нога. Он неловко упал, скатился на край… Я рванулся к нему, но не успел – тяжёлый груз за спиной перевесил, и Мартинес кувыркнулся в ледяную воду. Он вынырнул, хватая ртом воздух, и тут же скрылся. А потом вода поволокла его в сторону, в гущу ледышек. Я потерял его из виду.
Я прыгнул на соседнюю льдину, потом ещё раз, и ешё, звал его. И скоро остановился, безжалостно сказав себе, что уже нет смысла. Сколько человек проживёт в ледяной воде, да ещё и раненый? Тем более с тяжёлым грузом. Мартинес ни в какую не хотел отдать свою радиостанцию мне или Патрику. Так и утонул вместе с ней…
Перепрыгнув на льдину побольше и покрепче, я поскользнулся, упал и ударился головой и боком. И тут силы меня оставили. Я даже не стал подниматься. В бессильной ярости и горе я саданул по льдине кулаком. Слёзы сами собой текли по щекам. Я орал проклятия льдам, ветру, морю и чёртовым советским, которые не взорвали станцию, не побросали всё в воду, а просто оставили, как есть. Если бы не это, не притащились бы мы сюда, и парни были бы живы… Я закрыл глаза, и передо мной, как живые, появились они - смеющийся своим же дурацким шуткам Кристофер, грубоватый Джеймс, умница Мартинес и лучший в мире ирландец Патрик… Они мертвы, а я жив, но это ненадолго. Скоро холод и море возьмут своё. Не скучайте, парни. Скоро встретимся…
В голове вспыхнула боль, и я провалился в темноту.
Заметки без даты
Неприятно, знаете ли, просыпаться от того, что тебя хлопают по щекам и трясут, а под нос суют что-то вонючее. Я чувствовал чужие прикосновения, но сразу очнуться не мог. Сначала вернулась боль во всём теле, я застонал и пошевелился. Потом осознал, что мне тепло и сухо, а вокруг слышны мужские голоса. Попытался открыть глаза, но не смог – веки были тяжёлые, будто из свинца, и не поднимались.
“Я ослеп!” – как молния, ударила мысль, и веки сами собой раскрылись.
Яркий электрический свет заставил тут же зажмуриться. Но я успел увидеть несколько склонившихся надо мной силуэтов.
– Очнулся! Эй, парень! Ты кто? Как тебя зовут?
– Генри… Райт… Я – гражданин США. Где я?
– Ты на канадском траулере***** “Кленовый бриз”, а мы – рыбаки. Твоё счастье, Генри, что мы тебя заметили тебя, лежащего на льдине, и выловили.
– Спасибо! Вы спасли мне жизнь.
– В точку. А как ты вообще оказался на льдине?
– Не помню, – соврал я, и мой собеседник не стал допытываться. – А куда вы плывёте?
– Домой. Везём в Ванкувер полные трюмы вкусной рыбы. Скоро будем там и сдадим тебя врачам. А пока полежи у нас в лазарете.
***
Канадцы – отличные ребята. Они спасли не только меня, но и все мои вещи, вместе с материалами с советской станции. И даже не вскрыли контейнеры, чтобы посмотреть, что там – пломбы были нетронутыми. Да и с разговорами про то, что я делал среди льдов, не приставали.
Меня положили в лучшую больницу Ванкувера, в одиночную палату. Врачи сказали, что у меня сотрясение мозга, обморожены ноги, сломано ребро и ещё россыпь мелких травм, но жизни ничего не угрожает.
На следующий день, после того как я попал в больницу, ко мне заглянула смущённая медсестра:
– Мистер Райт, как вы себя чувствуете?
– Неплохо. А что?
– К вам посетители, но если вы…
– Спасибо, милочка. Дальше мы сами. Будьте добры, оставьте нас, – и в палату, довольно бесцеремонно отодвинув девушку, вошёл высокий худощавый мужчина с военной выправкой.
А за ним – трое, похожие, как братья – высокие, крепкие, в дорогих костюмах, с серьезными лицами. Я, конечно, ждал визита людей из ЦРУ, но не думал, что так скоро. В маленькой палате сразу стало тесно. Один заглянул в шкаф, другой проверил окно, третий встал у дверей. А худощавый присел на край кровати и показал мне удостоверение.
От удивления я аж присвистнул: меня посетила большая шишка! Я попытался встать и отдать честь, но худощавый остановил меня покровительственным жестом:
– Не стоит, Мистер Райт. Это всё-таки больница, обойдёмся без уставщины. Расскажите, как всё было. Можно без подробностей, в общих чертах.
…Меня слушали внимательно, только иногда задавали уточняющие вопросы. А я старался говорить сдержанно и по делу. Я рассказал всё: как устроена станция, что мы делали, как погибли парни. И упомянул слова Мартинеса про инфразвук.
– Скажите, а где материалы со станции, которые удалось спасти?
– Вон, в шкафу. Я уговорил врача разрешить держать их здесь, а не в больничной камере хранения.
– Верное решение, – одобрил худощавый. – Здесь всё?
– Да, всё.
– Вы уверены?
– Абсолютно.
По знаку худощавого остальные забрали контейнеры и осмотрели всю палату, включая меня самого и мою постель.
– Мы забираем материалы. А вы, Генри, выздоравливайте и возвращайтесь домой. Вы отлично послужили своей стране!
Уже в дверях худощавый обернулся и веско сказал:
– Генри, надеюсь, вы понимаете, что теперь знаете слишком много?
– Понимаю.
– Не люблю повторять очевидные вещи, но иногда всё-таки это нужно. Генри, ни одна живая душа в мире не должна ничего узнать об операции “Белая сова”. Будете молчать – с вами и вашими близкими всё будет хорошо. А болтовня обойдётся очень дорого, понимаете?
– Понимаю.
– Вот и отлично. Выздоравливайте, Генри, всего хорошего.
И они ушли.
***
Домой я вернулся только к началу лета. С людьми из ЦРУ я встречался ещё раз, и это было очень похоже на допрос: несмотря на подробный рапорт, меня долго расспрашивали и так, и эдак, пытались подловить на нестыковках. Убедившись, что я не вру, они напомнили, что операция и вся информация о ней строго засекречена, и мне лучше вообще забыть о том, что было. Я заверил, что всё понял, и буду молчать.
И на этом всё. Я не получил ни ордена, ни медали – никакой официальной награды. Деньги выдали, но меньше того, на что я рассчитывал. Не получилось даже славы среди своих, мол, Генри Райт – неимоверно крутой тип, без которого не обойдётся даже ЦРУ. Большого продвижения по службе я тоже не заметил – я рос в званиях обычно, как все. Разве что на некоторые мои вольности и промахи командиры явно закрывали глаза. Не так, ох не так я это всё представлял…
На этом дневник заканчивается.
---------------------
Справка:
* мыс Барроу – крайняя северная точка Соединённых Штатов Америки и Аляски.
** имеется в виду Корейская война – конфликт между Северной и Южной частями Корейского полуострова с 1950 по 1953 гг. США принимали в нём участие как одна из главных сил со стороны южан. Войска США вели активные боевые действия на суше и в воздухе, обеспечивали дипломатическую и логистическую поддержку Южной Кореи.
*** Герц (Гц) – единица измерения частоты периодических процессов, обозначающая одно колебание или цикл в секунду. Названа в честь немецкого физика Генриха Герца.
**** Голос моря – это инфразвуковые волны, которые возникают над поверхностью моря при сильном ветре, когда ветер обтекает гребни волн. Распространяются на огромные расстояния и считаются признаком приближающегося шторма.
***** Траулер – промысловое судно, используемое для добычи рыбы с помощью трала, то есть большой сети, буксируемой за судном.
Октябрь 1999 года, город Мэнсфилд, штат Огайо
Последняя записка в самодельном конверте:
“Теперь, Джон, ты знаешь всё. Вот во что вляпался твой дед в молодости. Всю жизнь мне это снилось. Проклятые сны! В них я то погибал сам, то спасал парней, то снова видел тело Криса в пропасти, мозги Джеймса на стене и Мартинеса в воде. Я слышал их голоса наяву. Я чуть не свихнулся.
Честное слово, твоя бабушка почти развелась со мной, потому что я замучал её криками во сне и странным поведением. Ха, она даже хотела однажды позвать экзорциста! А рассказать о причине я не мог… Я всю жизнь чувствовал себя виноватым перед ней. И перед женой Патрика – я потом познакомился с ней, но не рассказал, как и где погиб её муж. Постепенно прошло, отболело… Но я ничего не забыл и хотел узнать больше о случившемся с нами. И почему выжил именно я. Представляешь, Джон, меня спасла тугоухость! Как объяснил мне один врач, из-за плохого слуха я хуже воспринимал этот самый инфразвук, и он влиял чуть меньше, чем на других. Поэтому у меня не было галлюцинаций. Такие дела. А про этот чёртов инфразвук через несколько лет после “Белой совы” вдруг заговорили все: пресса, учёные, всякие любопытные… Вроде оружие инфразвуковое пытались делать и СССР, и мы. Но дальше я не копал, это было слишком опасно. И да, я до сих пор не знаю, было ли ЦРУ в курсе, что на “Вьюге” есть такая инфразвуковая экспериментальная установка. Нам ни слова не сказали о какой-то опасности, кроме стандартных. Использовали нас как подопытных кроликов или сами не знали, не поняли? У меня нет ответа, внук… И уже не будет. Возможно, его найдёшь ты.
В этом конверте лежит стопка фото. Видишь ли, мой фотоаппарат уцелел, и я сразу спрятал его в больничном сквере – хотел сохранить фотографии, где парни живы. Да, вот такая глупая сентиментальность. Думал, что дома проявлю, распечатаю, что нужно, и отдам плёнку ЦРУ вместе с рапортом. Но после их визита в мою палату я передумал. Так что ты, Джон, держишь в руках уникальные фотографии. Плёнка надёжно спрятана, на обороте написано, где. Забери её из тайника, если нужно.
Такие дела, внук… Теперь ты знаешь мою тайну. Не спеши, посоветуйся со своим приятелем из ФБР, как лучше поступить. Его зовут Фокс Малдер, если я не путаю. Он был на твоём дне рождения в том году. Этот парень показался мне человеком честным и надёжным. Но решать тебе, Джон.
А я прощаюсь, мой мальчик. Теперь мне легко на сердце. И знаешь… Теперь я уверен, что когда встречу парней ТАМ, они будут рады.
Люблю тебя, Джон! Обними и поцелуй за меня всю семью.
Генри Райт.”
Спасибо за чтение
Вернуться к книге