Обезьяна из Голливуда

Глава 1. Солнце слепит, но не греет

Лос-Анджелес, 1938 год.

Говорят, здесь всегда светит солнце. Врут. Оно не светит – оно жарит. Пропекает черепную коробку сквозь поля фетровой шляпы, превращает асфальт в липкую жвачку и заставляет порядочных людей искать спасения в полумраке баров или за плотно задёрнутыми шторами дешёвых меблированных комнат. Этот город – гигантская сковорода, на которой под палящими лучами шипит и корчится человеческое тщеславие, приправленное запахом апельсиновых рощ, выхлопных газов и дешёвых духов старлеток, готовых на всё ради строчки в титрах.

Я торчал здесь уже третий месяц. После нью-йоркской истории с «Чёрным дроздом» Центр решил, что Джеку Стоуну полезно сменить обстановку. Слишком много шума, слишком много нежелательных свидетелей растворились в тумане, и хотя полиция вроде бы купила сказку про несчастный случай на пирсе и бандитские разборки в парке, засветка была вполне реальной. Кто-то мог продолжать копать, кто-то мог узнать Максима Волкова в облике Джека Стоуна. Поэтому – на Запад, в Город Ангелов, где ангелы давно продали свои крылья за опцион на акции киностудии или виллу в Беверли-Хиллз.

Мой новый офис – две комнатушки над китайской прачечной на окраине Голливуда – был немногим лучше нью-йоркской конуры. Только вместо дождя за окном мельтешила вечная пыль и жужжали назойливые мухи размером с хорошего такого уральского шмеля. Ну и пальмы. Кривые, облезлые пальмы, торчащие тут и там, как перья из задницы общипанного страуса. Вид совершенно дурацкий, если честно. Уж лучше наши берёзки или суровые ёли. В них хоть какая-то стать есть, характер. А это – декорация. Весь этот город – сплошная декорация. Картонные фасады, за которыми прячется пустота или гниль.

Джек Стоун, частный детектив. Легенда осталась прежней, только адрес сменился. Плащ и шляпа смотрелись здесь еще нелепее, чем в Нью-Йорке, но без них я чувствовал себя голым. Старые привычки умирают тяжело. Кофе по-прежнему был отвратительным – жидкое, кисловатое пойло, которое американцы почему-то считали бодрящим напитком. То ли дело настоящий, по-турецки, сваренный на песке… Или хороший чай с лимоном, как я пил на Родине.

Про здешний виски и говорить нечего – дешёвый самогон с красителем, обжигающий глотку и оставляющий во рту привкус ацетона. Не сравнить с благородным армянским коньяком, который согревал душу и развязывал язык для настоящих разговоров, а не для этой пустой голливудской болтовни. Вот где люди знают толк в напитках! А тут… главное, чтобы этикетка была поярче и реклама погромче. Сигареты «Кэмел» здесь казались еще суше и безвкуснее, чем в Нью-Йорке – не чета душистым папиросам «Герцеговина Флор». Да и кино у них какое-то… блёклое, что ли. Фильмы у нас, дома – в них глубина чувствуется, душа, а тут сплошные трюки да улыбки во весь рот, даже если по сюжету конец света.

Работа тоже не радовала разнообразием. В основном – слежка за неверными мужьями и жёнами, коих в этом городе расплодилось больше, чем бездомных собак. Пару раз пришлось вытряхивать долги из мелких продюсеров, просадивших чужие деньги на скачках или в подпольных казино. Рутина, тоска и никакого простора для деятельности Максима Волкова. Центр пока молчал, видимо, давая мне освоиться и не привлекать внимания. Велели собирать информацию о настроениях в киноиндустрии, о возможных связях с европейскими кругами (особенно немецкими – «Германо-американский бунд» и здесь пускал корни), но конкретных заданий не поступало. Так что Джек Стоун зарабатывал на паршивый кофе и пачку «Кэмел» в день, копаясь в чужом грязном белье.

И вот, в один из таких пыльных, тоскливых дней, когда солнце за окном снова пыталось превратить мой стол в жаровню, дверь скрипнула. Я уж думал, опять какая-нибудь заплаканная блондинка с историей про загулявшего мужа-сценариста. Но на пороге стоял он.

Мужчина лет шестидесяти, одетый с иголочки – светлый костюм, безупречно белая рубашка, панама в руке. Но лицо… Лицо было из другого теста. Не лощёное, не голливудское. Усталое, умное, с глубокими морщинами у глаз и рта. Глаза – цепкие, наблюдательные, привыкшие видеть больше, чем показывают. Он небрежно окинул взглядом мою контору, но, в отличие от большинства посетителей, не поморщился. Будто бывал в местах и похуже.

– Мистер Джек Стоун? – Голос у него был низкий, чуть хрипловатый. Без голливудского пафоса.

– Если табличка на двери не врёт, то он самый, – отозвался я. – Проходите, мистер…

– Берроуз. Эдгар Райс Берроуз.

Я едва заметно вздрогнул. Берроуз? Тот самый Берроуз? Создатель Тарзана, Джона Картера с Барсума… Книги о Тарзане были безумно популярны и у нас в России в двадцатые годы, я сам зачитывался ими мальчишкой. Помню, как доставал их в потёртых обложках, с кривоватыми картинками – настоящее сокровище! И вот он, живая легенда, заявился в мою захудалую контору. Что ему могло понадобиться от частного сыщика вроде меня? Неужели плагиат или проблемы с правами на экранизацию? Хотя нет, Берроуз был известен своей деловой хваткой, вряд ли он стал бы нанимать меня для таких дел.

– Сам мистер Берроуз? – переспросил я, стараясь скрыть удивление. – Неожиданно. Чем могу служить создателю повелителя джунглей? Кофе? Хотя, если цените свой желудок, лучше не стоит.

Он усмехнулся одними уголками губ.

– Спасибо, воздержусь. Ваша репутация, мистер Стоун, бежит впереди вас. Говорят, вы умеете находить то, что другие теряют. И не задаёте лишних вопросов. Мне это подходит.

Он присел на стул для посетителей, положив панаму на колени. Его манера держаться была уверенной, но в глазах проскальзывала тревога. Или, скорее, глубокая озабоченность.

– Потеряли что-то ценное, мистер Берроуз? – спросил я. – Рукопись? Вдохновение? Последнюю иллюзию о Голливуде? С последним я помочь не смогу – сам давно распрощался.

– Почти угадали, Стоун, – ответил он без тени улыбки. – Речь идет об иллюзиях, но не моих. И о человеке. Вернее, о его исчезновении. Молодой актёр, Рекс Чендлер.

– Актёр? – Я нахмурился. – Имя незнакомое. Звезда?

– Нет, – Берроуз покачал головой. – Не звезда. Начинающий. Вернее, пытающийся начать. Парень из ниоткуда, с большими амбициями и, как оказалось, с большими проблемами. Он пробовался на роль… хм… одного персонажа в новом фильме по моей книге. На студии «Монолит Пикчерз».

«Монолит Пикчерз». Одна из крупных студий, как раз известная своими приключенческими фильмами и вестернами. В последние годы они штамповали эти «Джунгли зовут» или «Сын пустыни» пачками, один глупее другого. Но публика ела. И они снимали новый фильм по Берроузу… Скорее всего, очередной «Тарзан». Это становилось интересно.

– Пробовался на роль Тарзана? – уточнил я.

Берроуз кивнул, и в его глазах мелькнула тень раздражения.

– Да. Как и сотни других здоровяков с развитой мускулатурой и одноклеточным мозгом. Голливуд уверен, что Тарзан – это просто гора мышц, способная красиво прыгать по лианам и мычать «Я Тарзан, ты Джейн». Они не понимают сути… Но это к делу не относится. Рекс Чендлер не получил роль. Ему отказали. А два дня назад он исчез.

– И полиция? – спросил я. – Что говорит Департамент полиции Лос-Анджелеса? С их-то раздутым штатом и любовью к громким делам…

– Полиция… – Берроуз поморщился, словно съел лимон. – Они считают, что парень просто запил с горя или уехал искать счастья в другом месте. Обычное дело для Голливуда. Непризнанный талант, разбитые мечты… Опросили пару соседей, проверили больницы и морги – на этом всё. Списали в архив нераскрытых исчезновений. Но я так не думаю.

– Почему? У вас есть основания полагать, что это не так? – поинтересовался я, чувствуя, как рутина последних месяцев начинает отступать под натиском настоящего дела. Запахло интригой, возможно, даже опасностью.

– Да, – твёрдо сказал Берроуз, глядя мне прямо в глаза. – Вчера мне пришло письмо. От Рекса Чендлера. Вернее, то, что от письма осталось…

– «То, что от письма осталось»? – переспросил я, чуть подавшись вперёд. – Звучит не слишком обнадёживающе. Что именно вам пришло?

Берроуз достал из внутреннего кармана пиджака объёмный конверт из плотной бумаги и аккуратно положил его на мой стол.

– Вот это. Вчера утром, с почтой. Адрес написан печатными буквами, явно не рука Рекса. Обратного адреса нет, штемпель местный, лос-анджелесский.

Я взял конверт. Он был помят, один уголок испачкан чем-то тёмным, подозрительно похожим на высохшую кровь. Осторожно извлёк содержимое. Это был не просто лист бумаги. Скорее, свёрток. Внутри оказался небольшой, грубо вырезанный кусок толстой кожи, похожий на часть какого-то реквизита – возможно, деталь костюма или обивки. И записка. Короткая, написанная карандашом на вырванном из блокнота листке. Почерк был неровный, буквы прыгали, словно их писали в сильном волнении или в неудобном положении. Некоторые слова были смазаны.

«Мистер Б.… они знают… Обезьяний бог не… прост… Не верьте… Монолит… следят… Ловушка… Помо…»

Записка обрывалась на полуслове. «Помогите»? «Помогите мне»? Последние буквы были совсем неразборчивыми, будто рука пишущего дрогнула или его прервали.

Я поднял глаза на Берроуза.

– «Обезьяний бог»? «Монолит»? Похоже, ваш Рекс Чендлер вляпался во что-то посерьёзнее, чем провал на кастинге.

– Я тоже так думаю, – кивнул писатель. – «Монолит» – это явно студия. А «Обезьяний бог»… Понятия не имею. Может, название какого-то проекта? Или кличка? Рекс был странным парнем.

– Чем странным? – спросил я, вертя в руках кусок кожи. На ощупь он был необычным – жёстким, но эластичным. Явно не дешёвая имитация.

– Он… отличался от остальных кандидатов на роль Тарзана, – Берроуз чуть поморщился. – Те были просто горами мышц, позирующими перед камерой. Красивые животные, не более. А Чендлер… В нём была какая-то… дикость. Первобытность. Не наигранная, а настоящая. Он двигался иначе, смотрел иначе. Будто действительно провёл годы в джунглях, а не в тренажёрном зале. Физически он подходил идеально, даже слишком. Но когда он заговорил… Акцент был странный, речь немного… затруднённая, словно он учил язык недавно. И он нёс какую-то чушь про то, что Голливуд всё искажает, что настоящий дух джунглей – это не рёв и прыжки по лианам… В общем, продюсеры решили, что он не подходит. Слишком нетипичный, слишком… неуправляемый.

– А вы? Что вы о нём подумали?

– Я заинтересовался, – признался Берроуз. – Подошёл к нему после проб, хотел поговорить. Мне показалось, что он… понимает моего Тарзана глубже, чем все эти режиссёры и актёры вместе взятые. Но он был очень замкнут, почти напуган. Сказал только, что Голливуд – опасное место, где охотятся не только за славой, но и за душами. И что ему нужно быть осторожным. Я дал ему свой адрес – на всякий случай, если захочет поговорить или понадобится помощь. Думал, он просто ищет покровительства… А теперь вот это письмо. И кусок кожи… Что это, по-вашему?

Я снова внимательно осмотрел лоскут. На внутренней стороне виднелся какой-то выжженный знак. Не буква, не символ… Больше похоже на примитивный рисунок или тавро. Голова какого-то зверя? Или маска?

– Понятия не имею, мистер Берроуз. Может, часть костюма, в котором он пробовался? Или что-то из его личных вещей? Похоже на шкуру… Не коровы и не свиньи. Что-то более экзотическое.

Максим Волков внутри меня встрепенулся. Таинственный актёр с «дикостью» в глазах, странным акцентом и пониманием Тарзана… Записка про «Обезьяньего бога» и ловушку на студии… Кусок непонятной кожи с тавром… Это уже не бытовуха. Это пахло серьёзной игрой. И кто знает, куда она может привести?

– Хорошо, мистер Берроуз, – сказал я, принимая решение. Джек Стоун тоже чувствовал – дело стоящее. И гонорар, надо полагать, будет соответствующим. – Я возьмусь за это. Мои условия – пятьдесят долларов в день плюс расходы. Аванс – двести.

Берроуз не колеблясь достал из другого внутреннего кармана пухлый бумажник и отсчитал нужную сумму. Новые, хрустящие банкноты легли на стол рядом с запиской и куском кожи. Деньги писателя, заработанные на грёзах миллионов.

– Меня интересует не только найти Рекса Чендлера, Стоун. Живым или мёртвым. Я хочу знать, что с ним случилось. Кто или что за этим стоит. Что это за «Обезьяний бог» и какая ловушка захлопнулась на студии «Монолит». И почему этот парень перед исчезновением отправил это именно мне.

– Понятно, – кивнул я, убирая деньги и улики в ящик стола. – Я сделаю всё возможное. Мне понадобится любая информация о Чендлере, которая у вас есть. Адрес, знакомые, любые детали его биографии, если он вам что-то рассказывал. И подробности о пробах на «Монолите» – кто там был, с кем он мог контактировать, кто принимал решение об отказе.

– Вот всё, что я знаю. – Берроуз протянул мне листок с адресом дешёвого пансиона, где жил Чендлер, и парой фамилий – кастинг-директор «Монолита» и режиссёр фильма. – Больше он ничего о себе не говорил. Был как человек без прошлого. Это меня и насторожило… и заинтересовало.

Он поднялся. Взгляд его был тяжёлым.

– Удачи, мистер Стоун. И будьте осторожны. У меня плохое предчувствие насчёт этой истории. Голливуд умеет пожирать людей. Особенно тех, кто слишком близко подходит к его тайнам.

– Осторожность – моё второе имя, мистер Берроуз, – заверил я его, провожая до двери. – А тайны – мой хлеб. Хоть иногда и черствый.

Когда за ним закрылась дверь, я на пару минут остался стоять неподвижно, глядя на пыльный прямоугольник света на полу. Эдгар Райс Берроуз… Автор, чьими фантазиями я зачитывался в далёкой России, теперь нанимал меня распутать тайну, которая пахла не просто Голливудом, а чем-то более древним и тёмным. «Обезьяний бог»… Нелепое название для гангстера или подпольного тотализатора. Больше похоже на что-то… культовое? Здесь, в Калифорнии, всяких сектантов и проповедников конца света хватало. А может, это связано с фильмом? Какой-нибудь реквизит, вокруг которого разгорелся конфликт?

Первым делом – квартира Чендлера. Осмотреть его вещи, поговорить с соседями. Потом – студия «Монолит Пикчерз». Задать пару неудобных вопросов кастинг-директору и режиссёру. Попытаться понять, что за ловушка там могла захлопнуться. И, конечно, попытаться опознать этот странный кусок кожи и тавро на нём. Возможно, мои московские «искусствоведы» смогут что-то подсказать по фотографии? Нужно будет передать снимок через связного.

Работа предстояла интересная. Гораздо интереснее, чем выслеживать рогоносцев или выбивать долги. Джек Стоун потёр руки. Максим Волков поудобнее устроил «Кольт» под мышкой. Игра началась. И декорации на этот раз были роскошными – блеск и нищета Голливуда, «фабрика грёз», готовая обернуться фабрикой кошмаров. Ну что ж, посмотрим, чьи грёзы окажутся крепче. Наши или их.

Глава 2. Пыль, дешёвые мечты и запах джунглей

Пансион «Эльдорадо Армс» – какое громкое название для обшарпанного трёхэтажного здания, зажатого между обувной мастерской и мексиканской закусочной где-то на задворках Голливуда! Никакого «Эльдорадо» здесь и в помине не было, разве что в воспалённых мечтах его обитателей – статистов, сценаристов-неудачников, певичек из ночных клубов и прочего люда, слетевшегося на манящие огни «фабрики грёз» в надежде ухватить удачу за хвост. Чаще всего удача лягала их копытом прямо в зубы, но они упорно продолжали верить в свою звезду, прожигая последние центы в дешёвых кафе и прокуренных барах.

Я подъехал к «Эльдорадо Армс» на своём видавшем виды «Форде». Машина кашляла и чихала, как старый курильщик, но пока ещё передвигалась – что уже неплохо по местным меркам, где блестящий «Кадиллак» мог соседствовать на парковке с развалюхой, собранной из трёх разных автомобилей. Контрасты – ещё одна визитная карточка этого города.

Холл пансиона встретил меня запахом вчерашней капусты, дешёвого табака и несбывшихся надежд. На облезлом диване дремал какой-то тип в мятом костюме, приоткрыв рот. За пыльной конторкой сидела женщина бальзаковского возраста с лицом римского императора на закате империи и причёской, напоминающей птичье гнездо после урагана. Звали её, судя по табличке, миссис Питткин. Её маленькие глазки-буравчики тут же впились в меня с нескрываемым подозрением.

– Чем могу? – проскрипела она, не отрываясь от вязания чего-то неопределённо-серого.

– Джек Стоун, частный детектив. – Я небрежно положил на конторку свою визитку. – Меня интересует один из ваших постояльцев. Рекс Чендлер.

Миссис Питткин поджала губы так, что они почти исчезли.

– Чендлер? А что он натворил? Сбежал, не заплатив? Я так и знала! Тихий был, слишком тихий. Такие всегда с подвохом.

– Пока ничего не натворил, мэм. Он пропал. Два дня назад. Меня наняли его найти. Родственники беспокоятся.

Слово «родственники» немного смягчило её взгляд, но подозрение не исчезло. В её мире у таких, как Чендлер, родственников обычно не было, или они жили где-то очень далеко и предпочитали не вспоминать о своих голливудских отпрысках.

– Пропал? Ну, это здесь дело обычное. Приезжают, уезжают… Сегодня он Рекс Чендлер, завтра – Джон Доу на скамейке в парке. Этот ваш Рекс – он какой комнаты был? Ах да, триста седьмая. На самом верху, под крышей. Дешёвая, но зато вид на кирпичную стену прачечной бесплатно.

– Могу я взглянуть на его комнату? Вдруг он оставил какую-нибудь записку, адрес… Полиция уже была?

– Полиция? – фыркнула миссис Питткин. – Заглядывал один вчера, молодой такой, в шляпе набекрень. Спросил, не появлялся ли, да и ушёл. Им дела нет до таких. Если только не убийство с расчленёнкой прямо в холле – тогда, может, и засуетятся. А комнату… По правилам не положено. Вдруг вернётся?

– Он не вернётся, мэм. По крайней мере, не скоро. А родственники… они готовы возместить возможные неудобства. – Я положил на конторку десятидолларовую купюру. Не слишком много, чтобы вызвать подозрения, но достаточно, чтобы пробудить прагматизм.

Миссис Питткин покосилась на купюру, потом на меня, потом снова на купюру. Её пальцы чуть дрогнули над вязанием.

– Ну, ладно уж… – проворчала она, пряча десятку в необъятный карман своего передника с ловкостью карточного шулера. – Только быстро. И ничего не трогать! Я с вами поднимусь. А то знаю я вас, детективов… Сунете нос куда не следует, а мне потом отвечай.

Мы поднялись по скрипучей лестнице на третий этаж. Коридор был тускло освещён, ковровая дорожка протёрта до дыр. Дверь триста седьмой комнаты миссис Питткин отперла своим ключом.

– Вот. Смотрите. Пять минут, не больше.

Комната была крошечной, как тюремная камера. Узкая койка, шаткий стол у окна, колченогий стул, маленький шкаф для одежды. Никаких картин на стенах, никаких фотографий. Почти полное отсутствие личных вещей. Спартанская обстановка… или обстановка человека, которому нечего терять или которому есть что скрывать. Всё чисто, почти стерильно, если не считать слоя пыли на подоконнике. Чендлер явно не любил беспорядка. Или просто не успел обжиться.

Миссис Питткин стояла в дверях, сложив руки на необъятной груди и следя за каждым моим движением. Это мешало.

– Мэм, – сказал я самым вкрадчивым голосом, на какой был способен Джек Стоун, – не могли бы вы проверить, не оставил ли Чендлер чего-нибудь на хранение у вас в конторке? Может, какой-нибудь чемодан или посылку?

Она секунду колебалась, но перспектива найти что-то ценное (или компрометирующее), видимо, перевесила.

– Ну, погляжу… Только быстро тут у вас! – проворчала она и удалилась, её шаги прогремели по лестнице.

Как только она скрылась, Максим Волков взял дело в свои руки. Времени было мало. Методичный осмотр. Кровать. Матрас жёсткий, дешёвый. Под кроватью – пусто, ни пылинки. Странно для такого места. Стол. Ящики пустые. Ни бумаг, ни счетов, ни писем. На столешнице – несколько царапин и тёмное пятно, похожее на чернильное, но какое-то… бурое. Принюхался – ничем не пахнет. Шкаф. Несколько вешалок, на которых – пара недорогих рубашек, поношенные брюки, один старый, но чистый костюм. На полке – стопка нижнего белья, носки. И всё. Ни обуви (кроме той, в которой он, видимо, ушёл), ни шляпы, ни пальто. Никаких мелочей – запонок, зажигалок, блокнотов. Будто человек жил налегке, готовый сорваться в любую минуту.

Где же книги, о которых говорил Берроуз? Или что-то ещё, что могло бы пролить свет на личность этого Чендлера? Я ещё раз обвёл взглядом комнату. Ничего. Почти. За шкафом, в углу, на полу валялся небольшой клочок бумаги. Я поднял его. Это был уголок страницы, вырванной из книги. Текст на английском, но шрифт… какой-то старомодный. Я узнал его – это была страница из старого издания «Тарзана» Берроуза. Видимо, одна из тех книг, что печатали в двадцатые, с характерными иллюстрациями. Просто мусор? Или?..

И тут я заметил ещё кое-что. Возле окна, на подоконнике, среди пыли виднелся едва заметный зеленоватый след. Будто здесь стоял цветочный горшок. Но почему в пыли? И след был неровный… Я провёл пальцем. Это была не просто пыль. Мелкая крошка, почти порошок… из сухого листа? Я поднёс палец к носу. Едва уловимый, но странный запах. Пряный, чуть сладковатый, с нотками прелой земли. Не табак. Не марихуана, которую покуривали некоторые обитатели голливудского дна. Что-то другое. Экзотическое. Джунгли? Запах был густой, незнакомый, но пробуждающий какие-то смутные, тревожные ассоциации. Определённо не то, что найдёшь в обычной меблированной комнате в Лос-Анджелесе.

За спиной послышались шаги миссис Питткин. Я быстро выпрямился, засовывая клочок страницы в карман.

– Ну что? – проскрипела она, появляясь в дверях. – Нашли что-нибудь? У меня ничего нет. Чист, как стеклышко, ваш Чендлер. Ни долгов, ни вещей. Испарился, как и не было.

– Да, похоже на то, мэм, – сказал я, стараясь выглядеть разочарованным. – Ничего интересного. Обычная комната. Видимо, он и правда просто уехал. Спасибо за помощь.

Я вышел из комнаты, кивнув ей на прощание, и спустился вниз. Тип на диване в холле всё так же спал, только теперь тихонько похрапывал. Никто не обратил на меня внимания. На улице снова ударило в лицо беспощадное калифорнийское солнце.

Итак, что мы имели? Почти ничего. Пустая комната, подтверждающая слова Берроуза о «человеке без прошлого». Клочок страницы из «Тарзана» – может, просто случайность, а может, и нет. И странный зелёный порошок на подоконнике с запахом джунглей. Мало. Очень мало. Но достаточно, чтобы понять: Рекс Чендлер – действительно не тот, кем кажется. Или кем хотел казаться. Его связь с Тарзаном была глубже, чем просто неудачные кинопробы. И его исчезновение явно связано не с разбитыми актёрскими амбициями. А этот порошок… На что он похож? На какую-то ритуальную присыпку? Лекарственное растение? Нужно будет при случае показать образец кому-нибудь сведущему, если удастся раздобыть побольше.

Куда теперь? Студия «Монолит Пикчерз». Нужно было поговорить с теми, кто видел Чендлера последним в «приличном» обществе. Кастинг-директор, режиссёр… Возможно, они прольют свет на то, что за «ловушка» упоминалась в записке. Или сами окажутся частью этой ловушки.

Я сел в свой старенький «Форд». Машина нехотя завелась, издав звук, похожий на предсмертный хрип. Здешние машины – отдельная песня. Либо сверкающие монстры для кинозвёзд и гангстеров, либо вот такие ржавые колымаги для простых смертных. Золотой середины, как у нас – надёжной «эмки» или выносливой «полуторки», – тут днём с огнём не сыщешь. Или всё напоказ, или – развалюха. Ну что ж, вперёд, в блестящее логово «Монолита». Посмотрим, как там встретят частного детектива, сующего нос в их дела. Уж точно не с распростёртыми объятиями. Скорее, с фальшивыми улыбками и вежливыми угрозами. Типичный Голливуд. Интересно, их нравы сильно отличаются от наших, московских киношников? Боюсь, что не очень. Разве что декорации получше. Да зубы белее.

Глава 3. Логово «Монолита»: Блеск, цинизм и тени на съёмочной площадке

Студия «Монолит Пикчерз» раскинулась на нескольких акрах, обнесённых высоким забором с внушительными воротами, увенчанными – как же иначе! – стилизованным изображением скалы. Скала символизировала, видимо, нерушимость и величие студии, хотя все знали, что Голливуд стоит на песке, а не на граните. У ворот дежурил охранник в форме, больше похожий на опереточного генерала, чем на стража порядка. Его задача была не столько охранять, сколько производить впечатление на посетителей и отсеивать ненужных.

Мой «Форд», сиротливо пыхтя, остановился перед шлагбаумом. Охранник смерил машину и меня презрительным взглядом, будто я пытался пронести на священную территорию кинопроизводства чумную бациллу.

– Куда? – рявкнул он, даже не сделав попытки подойти ближе. Видимо, боялся заразиться бедностью.

– Джек Стоун, частное расследование, – бросил я, сверкнув удостоверением сквозь пыльное лобовое стекло. – По делу Рекса Чендлера. Меня ждут мистер Розенблатт и мистер Ласло. По поручению мистера Берроуза.

Упоминание Берроуза произвело магический эффект. Физиономия охранника мгновенно сменила выражение с презрительного на подобострастное. Имя создателя Тарзана здесь всё ещё открывало многие двери, даже если сами киношники втайне посмеивались над его «старомодными» идеями. А уж связка «частный детектив» и «Берроуз» намекала на неприятности, в которые никому не хотелось ввязываться.

– Минутку, сэр. – Охранник нырнул в свою будку и забормотал что-то в телефон. Видимо, сверялся. В этом их бюрократия не сильно отличалась от нашей. Что в наркомате, что на голливудской студии – без бумажки (или в данном случае – звонка) ты букашка. Только тут ещё и улыбаться при этом надо. Широко и фальшиво.

Через пару минут шлагбаум нехотя пополз вверх.

– Проезжайте, сэр. Административный корпус – прямо и налево. Вас проводят.

Я проехал на территорию студии. Мир за воротами разительно отличался от пыльных улиц снаружи. Здесь царил свой порядок, своя суета. Между огромными павильонами, похожими на ангары для дирижаблей, сновали рабочие в комбинезонах, катили тележки с оборудованием. Проносились блестящие автомобили с затемнёнными стеклами. По дорожкам фланировали актёры в гриме и костюмах – ковбои мирно беседовали с римскими легионерами, а дамы в кринолинах курили, прислонившись к декорациям салуна. Сюрреалистическая картина, обыденная для этого места.

У административного корпуса меня встретила девушка-секретарь с ослепительной улыбкой и пустыми глазами – стандартный голливудский типаж. Она проводила меня по длинным коридорам, увешанным фотографиями звёзд «Монолита» (сплошь улыбающиеся лица, от которых сводило зубы) в кабинет кастинг-директора Мела Розенблатта.

Розенблатт оказался полной противоположностью Берроуза. Лысеющий, полный мужчина в дорогом, но слегка помятом костюме, с цепкими глазками за стёклами очков в роговой оправе и вечно жующий сигару, несмотря на табличку «Не курить» на его же столе. Он был воплощением голливудского дельца – циничного, прожжённого, для которого актёры были всего лишь товаром, а кино – бизнесом, и ничем больше.

– Мистер Стоун? – Он махнул мне рукой на стул, не вставая. – Слышал, вы ищете этого… Чендлера? Пустая трата времени, уверяю вас. Парень с приветом. Перебрал на пробах, наговорил ерунды и слинял. Или запил. Или и то, и другое. Обычная история.

– Мистер Берроуз так не думает, – заметил я. – И полиция, похоже, тоже не слишком усердствует. А между тем, человек пропал. Вы не заметили ничего странного в его поведении на пробах или после?

Розенблатт пожал пухлыми плечами, выпуская облако сигарного дыма.

– Странного? Да он весь был странный! Дикий какой-то, дёрганый. Талант, может, и был – фактура что надо, двигался как зверь. Но в голове – каша. Отказывался нормально текст произносить, что-то лепетал про «дух джунглей», который мы убиваем… Мы тут кино снимаем, мистер Стоун, а не спиритические сеансы проводим! Нам нужен актёр, который выполняет указания режиссёра и хорошо смотрится в кадре. Чендлер на эту роль не годился. Ласло его сразу забраковал.

– Ласло? Виктор Ласло, режиссёр? Он тоже считает Чендлера просто сумасшедшим?

– Ласло… – Розенблатт скривился. – Старый европеец, со своими закидонами. Вечно ищет «глубину» там, где нужна просто красивая картинка. Может, ему этот дикарь и показался интересным, но решение принимаю я. И продюсеры. А мы решили – Чендлер нам не подходит. Слишком рискованно. Неуправляем. Такие могут сорвать съёмки в любой момент. Точка.

– А что насчёт «Обезьяньего бога»? – спросил я как бы невзначай. – Чендлер не упоминал это словосочетание? Или, может, вы слышали о чём-то подобном здесь, на студии?

Розенблатт нахмурился, потёр лысину.

– «Обезьяний бог»? Что за чушь? Нет, не слышал. Похоже на название дешёвого хоррора. Ваш Чендлер, видать, не только Тарзана изображал, но и сценарии пописывал на досуге. С таким же успехом. Нет, мистер Стоун, забудьте. Парень просто сбежал. Найдите его в каком-нибудь баре на окраине или на пляже Санта-Моники, получите свой гонорар от старика Берроуза и не мешайте нам работать. У нас сроки горят.

Он явно хотел спровадить меня. Но я не спешил уходить.

– Мне бы не помешала его фотография, – сказал я. – Если у вас есть, конечно. Для опознания.

Розенблатт раздражённо вздохнул, явно желая избавиться от меня поскорее. Покопавшись в ящике стола, он извлёк стандартную глянцевую карточку и швырнул её на стол. – Вот. С фотопроб на Тарзана. Единственное, что имеется. Довольны? А теперь будьте добры…

Я взял фотографию. Типичный кадр с кастинга: Чендлер в набедренной повязке на фоне нейтрального задника. Розенблатт был прав – фактура у парня что надо. Высокий, мускулистый, с диковатым, напряжённым взглядом тёмных глаз. Но было в этом взгляде что-то ещё – затравленность, почти паника. Словно он позировал не перед камерой, а перед дулом пистолета.

– Спасибо, мистер Розенблатт, – сказал я, убирая фото в карман. – Теперь я хотел бы поговорить с мистером Ласло, если позволите.

Кастинг-директор пожал плечами, снова взявшись за сигару. – Валяйте. Он сейчас в седьмом павильоне, пытается выжать хоть каплю актёрской игры из нашего нового Тарзана – здоровенного болвана по имени Майк O'Ши. Удачи вам. С Ласло говорить – всё равно что с Эйнштейном о смысле жизни. Он вас замучает своими теориями о Станиславском.

Я покинул кабинет Розенблатта, чувствуя его неприятный взгляд в спину. Этот тип явно что-то недоговаривал. Или просто был настолько циничен, что человеческое исчезновение его волновало меньше, чем цена на сигары.

Седьмой павильон оказался огромным. Внутри, в свете мощных юпитеров, были выстроены декорации джунглей – искусственные лианы, пластиковые скалы, нарисованный задник с далёкими горами. Выглядело это эффектно, но абсолютно безжизненно. Как и весь Голливуд. Здесь снимали сцену: Майк О’Ши – мускулистый блондин с туповатым выражением лица, обряженный в набедренную повязку, – пытался изобразить гнев и отчаяние, размахивая руками и рыча на бутафорского леопарда. Рядом суетился режиссёр – худой, нервный мужчина с седеющими волосами и усталыми, умными глазами. Виктор Ласло.

– Стоп! Снято! – крикнул он с явным раздражением, подбегая к О’Ши. – Майк, пойми, ты не культурист на подиуме! Ты – Тарзан! Ты потерял Джейн, её утащило это чудовище! Где боль? Где ярость? Где первобытный ужас?! А ты просто рычишь, как пьяный моряк в портовом кабаке! Ну что мне с тобой делать?

Он заметил меня, стоящего в тени.

– Вы ещё кто? Пресса? Я просил не пускать прессу на площадку!

– Джек Стоун, частный детектив. – Я подошёл ближе. – Меня интересует Рекс Чендлер. По поручению мистера Берроуза.

Глаза Ласло вспыхнули интересом. Он отпустил незадачливого Тарзана и жестом попросил меня отойти в сторону, подальше от любопытных ушей съёмочной группы.

– Чендлер? Вы его ищете? Слава богу! Я уж думал, про него все забыли. Что с ним случилось?

– Пока неизвестно, мистер Ласло. Он исчез. Вы были одним из последних, кто его видел на пробах. Мистер Розенблатт сказал, вы его забраковали.

Ласло горько усмехнулся.

– Мел забраковал. Продюсеры забраковали. А я… я был заинтригован. Этот парень, Чендлер… он был настоящим. Понимаете? В нём было то, чего нет ни у одного из этих… – он махнул рукой в сторону О’Ши, – …манекенов. Дикая грация, животный магнетизм. Он был Тарзаном, а не играл его. Но он был… сломлен. Или напуган до смерти. Что-то его грызло изнутри. Я пытался с ним поговорить, но он замкнулся. Сказал только, что здесь, на студии, есть «люди-змеи», которые плетут сети и ждут жертву. Бред сумасшедшего? Может быть. Но в его глазах был неподдельный страх.

– Люди-змеи? Он не называл имён?

– Нет. Говорил загадками. «Обезьяний бог недоволен». «Ловушка готова». Что-то в этом роде. Я списал на нервное перенапряжение, знаете ли, пробы – это стресс… Но когда он не пришёл на вторую встречу, который я ему назначил на следующий день, я забеспокоился. Спрашивал у Мела, у охраны – никто ничего не видел. Будто сквозь землю провалился. А потом пришёл Берроуз, сказал, что парень пропал… Это всё очень странно, мистер Стоун.

– «Обезьяний бог»… Вы раньше слышали это?

– Никогда. Звучит как что-то из дешёвого приключенческого романа. Но Чендлер произносил это так… будто речь шла о чём-то реальном и страшном. Возможно, какая-то банда? Или секта? В этом городе полно всякой нечисти под блестящей обёрткой.

Он понизил голос.

– Знаете, что ещё странно? После того, как Чендлеру отказали, кое-кто на студии проявлял к нему повышенный интерес. Пара типов из службы безопасности… обычно они следят за звёздами или ловят мелких воришек, а тут вдруг заинтересовались никому не известным статистом. Спрашивали, где живёт, с кем общается… Мне это показалось подозрительным. Я сказал об этом Мелу, но он отмахнулся. Сказал, стандартная проверка, мол, парень показался подозрительным.

Служба безопасности студии… Интересно. Хвост, который мог тянуться за Чендлером. Или те самые «люди-змеи»?

– Можете описать этих безопасников? – спросил я.

Ласло пожал плечами.

– Обычные мордовороты в костюмах. Неприметные лица, пустые глаза. Все на одно лицо. Но один… кажется, у него был шрам над бровью.

Шрам над бровью… Знакомая деталь. Не тот ли это тип, что охранял Лило Реннер в Нью-Йорке? Вряд ли. Но такие приметы Максим Волков всегда фиксировал. Возможно, просто совпадение. А возможно, и нет.

– Спасибо, мистер Ласло. Вы мне очень помогли.

– Надеюсь. Найдите этого парня, Стоун. Или хотя бы узнайте, что с ним сталось. У меня чувство, что он не просто так исчез. И что дело нечисто. А теперь извините, мне нужно возвращаться к моему… Тарзану. – Он снова поморщился и пошёл обратно к съёмочной площадке.

Я покинул павильон, провожаемый любопытными взглядами статистов и рабочих. В голове складывалась мозаика, но картинка была ещё туманной. Чендлер – не просто актёр. Он что-то знал или что-то привёз с собой. Что-то, связанное с «Обезьяньим богом» и студией «Монолит». Он боялся «людей-змей» и ловушки. Им интересовалась служба безопасности. А потом он исчез, оставив странную записку и кусок кожи. Фотография в кармане неприятно давила на бедро, напоминая о затравленном взгляде пропавшего актёра.

Выходя через те же ворота, мимо того же охранника, я чувствовал – студия «Монолит» не так проста, как кажется. За блестящим фасадом и фальшивыми джунглями скрывались тайны, возможно, не менее опасные, чем те, с которыми я столкнулся в Нью-Йорке. И нужно было копать глубже. Но сначала – попытаться понять, что за кусок кожи с тавром оставил мне Берроуз. Возможно, ответ на загадку «Обезьяньего бога» крылся именно в нём.

Глава 4. Странная шкура, тёмный символ и шёпот из Москвы

Вернувшись в свою душную конторку над прачечной, я первым делом налил себе виски. Не потому, что хотелось пить – здешнюю бурду пить вообще не хотелось. А чтобы смыть с языка привкус голливудской лжи и фальшивых улыбок. Интересно, у них тут на студиях патологоанатомы работают? Наверняка ведь от постоянного вранья и лицемерия у людей должны отказывать какие-то внутренние органы. Печень, например. Или совесть, если она у них вообще есть. Хотя, судя по Розенблатту, её ампутируют при приёме на работу вместе с аппендиксом.

Я достал из ящика стола конверт от Берроуза. Записку Чендлера я перечитал ещё раз – «Обезьяний бог не… прост… Не верьте… Монолит… ловушка…». Обрывочно, панически, но направление указывало явно на студию. А вот кусок кожи… Это была самая странная часть головоломки.

При свете настольной лампы, отогнав пару особо назойливых мух, я расстелил его на столе. Кожа была толстой, грубой выделки, тёмно-коричневого цвета, но гибкая. Внешняя сторона – гладкая, с едва заметным рисунком, как будто от мелкой чешуи. Точно не корова, не овца, не олень. Может, рептилия? Крокодил? Нет, не похоже. Что-то другое.

Главное – тавро на внутренней стороне. Я достал лупу, которую всегда носил с собой – полезная штука и для чтения мелкого шрифта в отчётах, и для рассматривания улик. В увеличенном виде тавро выглядело ещё более странным. Это была не просто голова зверя. Скорее, стилизованная маска или тотем. Уродливая, скалящаяся морда с широким носом, выпученными глазами и торчащими клыками. По бокам – что-то вроде перьев или грубо вырезанных ушей. Рисунок был примитивным, но выполненным уверенной рукой. Выжжен глубоко, навсегда. Знак принадлежности? Знак культа? Или просто чья-то больная фантазия?

Джек Стоун терялся в догадках. Обычные дела – измены, долги, шантаж – не требовали познаний в экзотической зоологии или символике примитивных культов. Но Максим Волков привык сталкиваться с вещами и постраннее. Нужно было идентифицировать и шкуру, и тавро.

Первая мысль – библиотека. Центральная библиотека Лос-Анджелеса хранила немало фолиантов по естественной истории, антропологии, искусству народов мира. Возможно, там найдётся что-то похожее. Вторая мысль – консультация специалиста. Но где его найти? Зоологи в университете? Антропологи? Смотрители музея? Обращаться к ним официально – значит, привлекать лишнее внимание. Нужно было искать обходные пути.

А ещё был Центр. Товарищи в Москве имели доступ к архивам и экспертам, о которых Голливуд и не мечтал. Это тавро могло быть известно кому-то из этнографов или специалистов по редким культам Африки, Южной Америки или Азии – именно оттуда могли привезти такую экзотическую шкуру. Максим Волков решил действовать по всем фронтам.

Сначала – подготовка материала для Центра. Моя миниатюрная фотокамера, замаскированная под дорогую зажигалку (ещё один трофей из прошлой жизни), всегда была при мне. Я аккуратно сделал несколько снимков куска кожи и тавра с разных ракурсов, при хорошем освещении. Плёнку нужно будет проявить, данные сжать до микроточки и передать связному в условленном месте – за неприметной пивной в порту Сан-Педро. Обычная рутина советского разведчика в логове врага. Смешно подумать: пока голливудские звёзды позируют перед камерами за бешеные гонорары, я делаю снимки клочка вонючей кожи для товарища Сталина. У каждого свои секреты.

Пока плёнка проявлялась в крошечной тёмной комнатушке, которую я оборудовал в кладовке офиса (благо, химикаты достать было несложно), Джек Стоун решил заняться поисками в миру. Университет и музей отпадали – слишком официально. А вот заглянуть в пару лавок, торгующих антиквариатом и всяким экзотическим барахлом, стоило. В таких местах иногда оседали знатоки с весьма специфическими познаниями.

Я вспомнил про одну такую лавку недалеко от Чайнатауна, которой заправлял старый китаец по имени мистер Фенг. Он торговал всем – от поддельных ваз династии Мин до африканских масок и индейских амулетов. Говорили, он знает толк в редкостях и может отличить настоящую шаманскую погремушку от дешёвой подделки для туристов. Может, он опознает шкуру или тавро?

Перед уходом я ещё раз посмотрел на странный символ. «Обезьяний бог»… Уж не его ли уродливую физиономию пытался изобразить неизвестный мастер? Что-то первобытное, жестокое и насмешливое было в этом знаке. Неприятное ощущение шевельнулось внутри. Будто за голливудской мишурой, за интригами киностудии скрывалось нечто более древнее и по-настоящему опасное. Что-то, чему поклонялись не из-за денег или славы, а из-за страха.

Я спрятал кусок кожи обратно в конверт, а конверт – в сейф. Обращаться с уликой нужно было осторожно. Пока это единственная материальная зацепка, ведущая от Чендлера к таинственному «Обезьяньему богу».

На улице жара немного спала, но воздух был по-прежнему тяжёлым и пыльным. Мой «Форд» снова завёлся с мучительным стоном. Пора было погружаться в другую сторону Лос-Анджелеса – не блестящую и фальшивую, а тёмную, многоликую и полную своих, не менее опасных, тайн. Лавка мистера Фенга ждала. И, возможно, ждали ответы. Или новые вопросы. В этом городе никогда нельзя было знать наверняка.

Разбираться в сортах обезьяньих богов – это вам не неверных мужей выслеживать. Тут и подход нужен другой. Интересно, а дома, в Союзе, есть свои «обезьяньи боги»? Наверное, есть. Только называются они иначе – бюрократы, перестраховщики, догматики… И вреда от них порой бывает не меньше, чем от скалящейся маски на куске кожи. Только вот тавро у них не на шкуре, а где-то внутри. И разглядеть его порой гораздо сложнее. Да и виски после общения с ними требуется куда больше, чем после визита на «Монолит Пикчерз». Хоть в чём-то мы уступали Америке.

Глава 5. Драконы, пыль веков и молчание старого Фенга

Чайнатаун встретил меня смешением запахов – жареного масла, благовоний, сушёной рыбы и чего-то ещё, неопределимо-восточного и древнего. Узкие улочки, изогнутые крыши с драконами на коньках, красные бумажные фонарики, качающиеся над входами в лавки, иероглифы на вывесках, толпы людей с непроницаемыми лицами – всё это создавало ощущение попадания в другой мир, существующий параллельно блестящему и пустому Голливуду. Здесь тоже были свои тайны, но они казались глубже, сложнее и опаснее голливудских интрижек. Здесь веками умели хранить секреты.

Лавка мистера Фенга «Сокровища Поднебесной» (название явно предназначалось для легковерных туристов) ютилась в глубине одного из переулков. Витрина была заставлена пыльными фарфоровыми вазами, бронзовыми статуэтками Будды, резными шкатулками и прочим антикварным хламом, подлинность которого вызывала большие сомнения. Однако знающие люди говорили, что самое интересное у Фенга хранится не на виду, а в задней комнате, и чтобы получить к этому доступ, нужно заслужить доверие старика. Или принести ему что-то действительно стоящее.

Я вошёл внутрь. Дверной колокольчик издал мелодичный, но заунывный звон. В полумраке лавки, среди стеллажей, забитых диковинными предметами, царила тишина и пахло сандалом, пылью и старым деревом. За прилавком, заваленным свитками и нефритовыми фигурками, сидел сам мистер Фенг.

Он был стар. Очень стар. Худое, пергаментное лицо испещрено морщинами, как карта древних дорог. Длинная седая бородка клинышком свисала на шёлковый халат. Глаза за круглыми очками казались мутными, почти слепыми, но я знал – этот старик видит гораздо больше, чем показывает. Он медленно поднял голову и посмотрел на меня без тени удивления. Будто каждый день к нему заходили частные детективы с тяжёлым взглядом и шрамами на душе.

– Добрый день, – произнёс я.

– Чем могу служить благородному господину? – Голос у Фенга был тихий, шелестящий, как осенние листья. Английский – с сильным акцентом, но правильный.

– Ищу одну вещь. Вернее, информацию о ней. Говорят, вы знаток редкостей со всего света.

Фенг неопределённо повёл плечами.

– Мир велик, господин. Знать всё невозможно. Но мудрость приходит с годами… и с умением слушать шёпот вещей. Что за предмет привёл вас ко мне?

Я не стал доставать саму шкуру – слишком рискованно. Вместо этого я вынул из кармана фотографию, которую сделал перед отправкой плёнки в Москву. Одну из тех, что для себя. Достаточно чёткую, чтобы разглядеть и фактуру кожи, и тавро. Положил снимок на прилавок.

– Меня интересует вот это. Что это за кожа? И что означает этот знак?

Мистер Фенг взял фотографию своими тонкими, узловатыми пальцами. Поднёс близко к глазам, долго рассматривал при свете тусклой лампы, висевшей над прилавком. Его лицо оставалось совершенно непроницаемым. Ни удивления, ни узнавания. Будто он разглядывал рецепт стирки шёлковых рубашек. Эта восточная выдержка порой бесила больше, чем голливудское лицемерие. Там хоть понятно, когда тебе врут. А тут – пойди разбери, что у старика на уме.

– Любопытный предмет, – наконец прошелестел он, возвращая мне фото. – Кожа… грубая, но крепкая. Необычный рисунок. Похоже на шкуру… крупной рептилии? Или млекопитающего с очень толстой кожей? Трудно сказать по фотографии. Нужен сам предмет.

– Предмета у меня нет, – солгал я. – Только этот снимок. А знак? Это тавро? Что оно может означать?

Фенг снова взял фото, теперь сосредоточившись на уродливой маске. Он долго молчал, глядя на неё так пристально, будто пытался загипнотизировать.

– Знак… древний. Варварский. Рука мастера груба, но сильна. Видно, что резали или выжигали не для красоты. Для обозначения. Власть. Собственность. Или… принадлежность к клану. К племени. К… божеству.

– К какому божеству? – Я старался, чтобы голос звучал ровно, но сердце забилось чуть быстрее. Он что-то знал. Или догадывался.

Фенг снова пожал плечами, и его мутные глаза на мгновение встретились с моими. В их глубине промелькнуло что-то… похожее на предостережение?

– Много диких богов забыто под пылью веков, господин. В джунглях Африки, в горах Азии, на островах южных морей… Там поклоняются Силе. Жестокой, первобытной силе. Иногда она принимает облик зверя. Обезьяны, например. Большая обезьяна – сильный зверь. И страшный бог.

«Обезьяний бог»… Он произнёс это! Не напрямую, но намёк был слишком явным.

– Вы видели такой знак раньше? – спросил я напрямик.

Мистер Фенг покачал головой. Но я ему не поверил.

– Знаков много, господин. Мир полон символов. Некоторые лучше не трогать. Они несут беду. Эта вещь… – он снова указал тонким пальцем на фотографию, – …она пахнет кровью. И страхом. Тот, кто носил этот знак или владел этой шкурой, играл с опасными силами. И, возможно, проиграл.

– Откуда она может быть? Африка? Азия? Южная Америка?

– Может быть, отовсюду, где есть дикие джунгли и дикие сердца, – уклончиво ответил старик. – Где цивилизация – лишь тонкая плёнка лака на древнем дереве. Но рисунок… стиль… что-то в нём напоминает мне о… легендах с Борнео. Или из бассейна Конго. Даяки, пигмеи… У них были свои тёмные культы, связанные с духами леса и животными.

Конго… Борнео… Это уже что-то. Но слишком расплывчато. Центру эта информация вряд ли сильно поможет. А мне – тем более.

– Спасибо, мистер Фенг, – сказал я, убирая фотографию. – Вы были весьма любезны.

– Будьте осторожны, господин, – прошелестел он мне вслед, когда я уже направлялся к выходу. – Некоторые сокровища лучше оставить лежать там, где их нашли. Они охраняются не только замками, но и проклятиями. И духами, которые не любят чужаков.

Я вышел из лавки, снова окунувшись в шум и запахи Чайнатауна. Колокольчик над дверью издал свой заунывный звон. Старик Фенг определённо знал больше, чем сказал. Он узнал или шкуру, или тавро, или и то, и другое. Его намёки на обезьяньего бога, Конго и Борнео, предостережения о проклятиях – всё это не было пустой болтовнёй. Но он не захотел делиться информацией. Почему? Боялся? Или считал, что это не моё дело? А может, он сам как-то связан с этим? Вполне возможно. Китайские триады имели свои интересы и в Голливуде, и далеко за его пределами.

В любом случае, визит не был совсем бесполезным. Направления поиска сузились – Конго, Борнео. Примитивные культы, связанные с обезьянами. И подтверждение, что предмет действительно опасный и связан с чем-то тёмным. Оставалось ждать ответа из Москвы и продолжать копать здесь, на месте.

Следующий шаг? Нужно было снова навестить студию «Монолит». Не к Розенблатту или Ласло, нет. А попытаться незаметно побродить по территории, поговорить с рабочими, статистами, охранниками. С теми, кто видит и слышит больше, чем начальство. Возможно, кто-то из них видел Чендлера в последние дни, видел тех безопасников, что им интересовались. Или слышал что-нибудь про «Обезьяньего бога». Слухи на киностудии распространяются быстрее, чем грипп в казарме. И иногда в этих слухах бывает доля правды.

Но сначала – передать плёнку связному. Долг превыше всего. Даже если этот долг ведёт тебя по следу уродливой маски и пропавшего актёра в самое сердце Голливуда.

Глава 6. Шестерёнки «Фабрики Грёз»: Слухи, пот и подозрительные тени

На следующий день я снова направил свой дребезжащий «Форд» в сторону «Монолит Пикчерз». Но на этот раз я не собирался стучаться в парадную дверь административного корпуса и расшаркиваться перед лощёными начальниками вроде Розенблатта. Моя цель была иной – проникнуть на территорию «с чёрного хода», смешаться с толпой рабочих и послушать, о чём шепчутся в курилках и дешёвых столовых для персонала. Голливудская иерархия была жёстче кастовой системы в Индии: звёзды и продюсеры обитали на Олимпе, а статисты, осветители, плотники и прочие «шестерёнки» киномеханизма жили своей, отдельной жизнью внизу, зная порой о закулисных делах гораздо больше небожителей.

Проблема была в том, как попасть внутрь незамеченным. Тот «генерал» у ворот меня уже запомнил. Идти напролом – глупо. Лезть через забор? Возможно, но днём это было слишком рискованно – территория патрулировалась той самой службой безопасности, которая, возможно, и «убрала» Чендлера. Максим Волков мог бы найти способ, но Джек Стоун должен был действовать тоньше, чтобы не привлекать внимания раньше времени.

Я припарковал машину за пару кварталов от студии и понаблюдал за проходной для рабочих и технического персонала. Утром здесь был настоящий муравейник: люди спешили на смену, предъявляли пропуска, охранники лениво проверяли сумки. Ближе к обеду поток иссяк. Но иногда к воротам подходили люди – явно в поисках подённой работы. Великая Депрессия хоть и пошла на спад, но безработных хватало, и Голливуд, с его вечным строительством декораций и потребностью в массовке, был для многих последней надеждой.

Это был мой шанс. Я снял пиджак и шляпу, оставив их в машине, расстегнул ворот рубашки, взъерошил волосы и постарался придать лицу самое усталое и просящее выражение. Подошёл к воротам как раз в тот момент, когда оттуда выходил бригадир в заляпанном краской комбинезоне.

– Слышь, приятель, – обратился я к охраннику, стоявшему у вертушки, стараясь говорить с лёгким ирландским акцентом (благо, наслушался в Нью-Йорке), – работы лишней нет? Руки есть, спина крепкая. Таскать, копать, что угодно…

Охранник – другой, не тот, что вчера, попроще и помоложе – окинул меня равнодушным взглядом.

– Не знаю. Спроси у парней на стройплощадке, вон там, за павильонами. Может, подсобник нужен. Только пропуск где возьмёшь?

– Да я так… на денёк… Может, пропустишь, а? Не подведу. Вот, на кофе… – Я протянул ему мятый доллар. Взятка – универсальный язык, понятный по обе стороны океана. Что у нас управдому, что здесь охраннику – принцип один.

Парень покосился по сторонам, быстро сгрёб купюру и кивнул на вертушку.

– Ладно, иди. Только если мастер спросит – скажешь, Фрэнк разрешил. И чтоб к вечеру духу твоего тут не было. Понял?

– Ясно, Фрэнк. Буду как мышь. – Я нырнул в вертушку и оказался на территории студии.

Сердце забилось ровнее. Первый этап пройден. Теперь – не выделяться. Я направился вглубь территории, туда, где виднелись недостроенные декорации какого-то вестерна – фанерные салуны, улицы Дикого Запада. Рабочие как раз собирались на обеденный перерыв, направляясь к большой палатке с надписью «Столовая для персонала». Отличное место для сбора информации.

В столовой стоял гул голосов, пахло дешёвой едой – тушёной фасолью, переваренными сосисками и тем самым отвратительным кофе. Я взял поднос, получил свою порцию какой-то коричневой бурды и сел за столик в углу, где сидели несколько плотников и осветителей. Они обсуждали вчерашний бейсбольный матч, ставки и какую-то актриску из кордебалета. Обычный мужской трёп.

Я прислушивался, делая вид, что полностью поглощён едой. Через некоторое время разговор сместился на студийные дела.

– …Опять Ласло вчера на О’Ши орал, – рассказывал один, здоровенный детина с рыжими усами. – Говорит, Тарзана изображает, как мешок с картошкой. А тот только мышцами играет, дубина.

– А помните того, другого, который пробовался? – подхватил его сосед, худой и жилистый электрик. – Чендлер, кажется? Вот у того фактура была! Дикий, как чёрт! Но тоже странный. Говорят, с катушек съехал и пропал.

– Да ну? А я слышал, его безопасники наши замели, – встрял третий, помоложе. – Он вроде что-то украсть пытался со склада реквизита.

– Украсть? Чушь! – возразил электрик. – Говорят, он что-то раскопал про кого-то из шишек. Про контрабанду какую-то или наркотики. Студия – она ж как болото, снаружи тина, а копнёшь – черти водятся. Вот его и убрали по-тихому.

– А я слыхал другое, – понизил голос рыжий. – Говорят, он связался с каким-то культом. Тут этих сектантов развелось… Вроде как приносили ему в пансион какие-то травы странные, а он там ритуалы проводил. И бормотал всё про Обезьяньего бога… Жуть!

«Обезьяний бог»! Вот оно! Слухи, сплетни, но дыма без огня не бывает. Значит, эта кличка или название уже гуляли по студии. И версия с культом казалась не такой уж фантастической для этого города фриков и фанатиков. А травы… тот зелёный порошок на подоконнике! Значит, Чендлер действительно баловался чем-то экзотическим.

– Да ладно вам байки травить! – усмехнулся молодой. – Обезьяний бог! Придумаете тоже. Просто парень психанул, и всё. С кем не бывает в этом дурдоме?

Я решил подлить масла в огонь.

– А что за Обезьяний бог? – спросил я как можно небрежнее, обращаясь к рыжему. – Я тут новенький, не в курсе местных страшилок.

Рыжий посмотрел на меня свысока, но явно был не прочь поделиться «секретной» информацией.

– Да кто ж его знает… Говорят, статуэтка какая-то есть на студии, страшная такая. Вроде как для фильма этого нового, про Тарзана. Стоит где-то на складе реквизита в старом павильоне, номер двенадцать. Её оттуда выносить запрещено, говорят, проклятая. Мол, кто её тронет или плохо про неё скажет, того этот Обезьяний бог и заберёт. Чендлер, видать, и дотронулся…

Двенадцатый павильон. Старый склад реквизита. Статуэтка Обезьяньего бога. И запрет её выносить… Это уже походило на правду. Или, по крайней мере, на ниточку, за которую можно было дёрнуть.

– Интересно, – протянул я. – А что за склад? Там охрана серьёзная?

– Да какая там охрана… Старый Пит сторожит, спит вечно в своей каморке. Павильон-то почти заброшенный, там всякий хлам с прошлых фильмов валяется. Декорации старые, костюмы… Пылища одна. Только эту статую туда недавно приволокли. Чёрная такая, уродливая. Видел мельком, когда дверь открыта была. Бр-р-р! Аж мурашки по коже.

Я запоминал каждую деталь. Двенадцатый павильон. Старый Пит. Статуэтка. Похоже, план на вторую половину дня определился.

Я поблагодарил парней за компанию, доел свою безвкусную фасоль и вышел из столовой. Нужно было найти этот двенадцатый павильон и попытаться взглянуть на загадочного «бога». Если он существует, конечно. И если слухи о проклятии – не просто выдумка скучающих работяг. Но интуиция Максима Волкова подсказывала: именно там, среди пыльного реквизита и забытых декораций, может скрываться ключ к исчезновению Рекса Чендлера и тайне Голливуда, куда более мрачной, чем банальная контрабанда или наркотики.

Я двинулся в сторону старых павильонов, стараясь не привлекать внимания и держась в тени гигантских ангаров. Мимо меня сновали люди в странных костюмах, работали осветители, режиссёры отдавали команды через мегафоны. «Фабрика грёз» работала на полную катушку, производя иллюзии для миллионов. Но меня теперь интересовала изнанка этой фабрики – её тёмные углы, пыльные склады и, возможно, один очень уродливый идол.

Глава 7. Пыльный Олимп и Каменный Идол

Найти двенадцатый павильон оказалось не так уж сложно. Он действительно стоял на отшибе, в самом дальнем углу студийной территории, рядом с покосившимся забором, за которым начинался какой-то пустырь. Выглядел он древнее и заброшеннее своих собратьев: краска на огромных железных дверях облупилась, окна, если они и были когда-то, заколочены или зияли тёмными дырами. Рядом с одной из боковых дверей притулилась крошечная каморка, похожая на скворечник, с табличкой «Пит. Охрана». Дверь каморки была приоткрыта, и оттуда доносилось мирное посапывание. Похоже, слухи про спящего сторожа не врали.

Джек Стоун решил не будить старика. Зачем привлекать лишнее внимание? Максим Волков быстро оценил обстановку. Огромные главные ворота павильона были явно заперты на какой-то внутренний засов или амбарный замок. Но боковая дверь рядом с каморкой Пита выглядела менее надёжной. Старая, деревянная, с облезлым замком, который, скорее всего, держался на честном слове и ржавчине.

Я подошёл к двери, стараясь двигаться бесшумно по утоптанной земле. Посапывание из каморки продолжалось с прежней умиротворённостью. Я потянул ручку боковой двери – заперто. Но замок выглядел так, будто его можно вскрыть хорошим пинком или простейшей отмычкой. Мой набор миниатюрных слесарных инструментов, неизменный спутник Максима Волкова, был всегда при мне, спрятанный в потайном кармане брюк.

Пара ловких движений – и старый механизм поддался с тихим щелчком. Сердце на мгновение замерло, я прислушался. Сап Пита не прервался. Старик спал сном праведника, которому давно наплевать на все сокровища и всех обезьяньих богов Голливуда.

Я осторожно приоткрыл дверь и скользнул внутрь павильона, плотно прикрыв её за собой.

Внутри царил полумрак и стоял густой запах пыли, старого дерева, краски и ещё чего-то – неуловимого, затхлого запаха забвения. Воздух был спёртый, тяжёлый. Свет проникал лишь через щели в крыше и грязные, затянутые паутиной окна под самым потолком, выхватывая из темноты фантасмагорические очертания.

Это был не просто склад. Это было кладбище голливудских грёз. Огромное пространство было завалено декорациями давно отснятых фильмов: здесь громоздились картонные скалы Дикого Запада, там виднелся угол египетской гробницы с облупившимися иероглифами, дальше – фасад средневекового замка, нос пиратского корабля, улицы Чикаго времён сухого закона… Всё это покрыто толстым слоем пыли, перепутано верёвками, завалено какими-то ящиками, сломанной мебелью, стойками для одежды, укутанными в саваны старых костюмов. Настоящий лабиринт Минотавра, только вместо Минотавра здесь обитали пауки размером с кулак и, возможно, тот самый Обезьяний бог.

Нужно было найти статуэтку. Но где её искать в этом хаосе? Рабочие говорили – чёрная, уродливая, недавно привезли. Значит, она не должна быть покрыта таким же толстым слоем пыли, как всё остальное. И, скорее всего, её поставили где-то на видном месте, если она предназначалась для нового фильма про Тарзана.

Я двинулся вглубь павильона, стараясь не поднимать шума. Под ногами скрипели доски, шуршал мусор. Лучи света, пробивавшиеся сверху, создавали причудливую игру теней, и порой казалось, что фигуры из папье-маше и фанеры следят за мной своими пустыми глазницами. Атмосфера была гнетущей, почти как в тех заброшенных храмах забытых богов, о которых писал Лавкрафт. Его-то ужасы я тоже очень уважал, хотя Берроуз с Конан Дойлем мне как-то ближе.

Я бродил по лабиринту декораций минут пятнадцать, заглядывая за углы, освещая тёмные закоулки своим фонариком. Наткнулся на гору старых киноплёнок в ржавых коробках – сколько забытых историй, сколько потраченных усилий гнило здесь без дела! Задел какую-то конструкцию, и сверху с шелестом посыпалась пыль и кусок штукатурки. Я замер, прислушиваясь. Только тишина и гулкое эхо в огромном павильоне. И мерное сопение Пита за дверью.

И тут я её увидел. Она стояла в центре небольшой поляны, образовавшейся среди рухляди, как на импровизированном пьедестале из нескольких старых ящиков. Рабочие не соврали. Она была чёрная, вырезанная из какого-то камня, похожего на базальт или обсидиан, высотой примерно по пояс человеку. И она была уродлива. Уродлива той самой первобытной, внушающей иррациональный ужас мощью, которая сквозила и в тавре на коже.

Это была грубо высеченная фигура, изображавшая нечто среднее между гориллой и человеком, сидящее на корточках. Огромная голова с массивными челюстями, приплюснутым носом и глубоко посаженными пустыми глазницами, которые, казалось, следили за тобой из темноты. Скалящаяся пасть обнажала непропорционально большие клыки. Непропорционально длинные руки сжимали что-то вроде каменной дубины или скипетра. Вся фигура излучала ауру дикой, необузданной силы и злобы. Смотреть на неё было неприятно, даже жутко.

На поверхности статуи не было пыли. Её действительно привезли сюда недавно. Но откуда? И зачем? Если это реквизит для фильма о Тарзане, то выглядел он слишком… аутентично. Слишком зло. Голливуд любил приукрашивать, делать злодеев карикатурными или романтичными. А этот идол был просто воплощением первобытного кошмара.

Я подошёл ближе, освещая статуэтку фонариком. На её груди… да, там был вырезан тот же самый символ, что и на куске кожи! Та же уродливая маска с клыками. Теперь сомнений не оставалось: кожа принадлежала кому-то или чему-то, связанному с этим идолом. И «Обезьяний бог» – это он и есть.

Но кто притащил эту жуть на студию? И какое отношение она имела к Рексу Чендлеру? Он боялся её? Поклонялся ей? Пытался украсть? Или он сам был как-то связан с её происхождением? Вспомнились слова Берроуза о его «дикости» и странном акценте…

Я осторожно обошёл статую вокруг. Сзади, у основания, я заметил свежие сколы. Как будто кто-то пытался отколоть кусок камня или что-то выковырять из основания. А рядом, на пыльном полу, валялось несколько мелких камешков и… что-то ещё.

Я наклонился. Это был маленький, потускневший латунный ключ. Обычный ключ от какого-то небольшого замка – чемодана, шкатулки, может быть, почтового ящика. Он явно не принадлежал к реквизиту. Его кто-то обронил здесь. Недавно. Чендлер? Или тот, кто им интересовался?

Я поднял ключ, спрятал его в карман. Ещё одна зацепка. Мелочь, но в нашем деле мелочи бывают важнее пушек.

Я снова посветил на статую. Пустые глазницы чёрного камня словно впились в меня. Стало неуютно. Нужно было уходить. Я получил то, за чем пришёл – подтверждение существования «Обезьяньего бога» и новую улику. Дальнейшее пребывание здесь было небезопасно. Кто знает, какие ещё сюрпризы таит этот пыльный мавзолей?

Я повернулся, чтобы идти к выходу, как вдруг услышал звук. Не посапывание Пита. Другой звук. Тихий шорох где-то в глубине павильона, среди гор хлама. Кто-то был здесь. Или что-то?

Я погасил фонарик, мгновенно сливаясь с тенями. Рука сама легла на рукоять «Кольта». Сердце забилось чаще. Инстинкты Максима Волкова кричали об опасности. Я затаился за декорацией старого салуна, вглядываясь в пыльный мрак. Шорох повторился, теперь чуть ближе. А потом я увидел движение – тень, мелькнувшую между штабелями старых декораций. Большая, бесформенная тень…

Чёрт возьми, неужели проклятие Обезьяньего бога – это не просто слухи?

Глава 8. Танец с тенями под сводами павильона

Инстинкты, отточенные годами совсем не детективной, а куда более опасной работы, сработали мгновенно. Рука стиснула «Кольт», второй рукой я погасил фонарик, прижался к шершавой поверхности фанерного салуна, пытаясь слиться с темнотой. В ушах стучала кровь, но дыхание я затаил, превратившись в слух и зрение.

Шорох повторился. Ближе. И к нему добавилось что-то ещё – тихое, прерывистое дыхание. Не человеческое. Хриплое, почти клокочущее. Так дышит загнанный зверь. Или нечто, давно забывшее, как дышать по-людски.

Тень метнулась снова, теперь вырисовываясь чуть чётче в одном из пыльных лучей света, падавших с потолка. Она была большой, сутулой, двигалась как-то боком, припадая к земле. Не охранник. Не рабочий. И вряд ли просто бродяга, забравшийся сюда на ночлёг. Было в этих движениях что-то… обезьянье? Да, именно. Что-то от большой, сильной гориллы, крадущейся по подлеску. Но силуэт казался слишком… вытянутым, неправильным для обезьяны.

Неужели слухи про Обезьяньего бога – не просто слухи? Или это какой-то человек, спятивший от местного пойла или тех самых «трав», которые приносили Чендлеру, возомнил себя приматом? Или… Или на студии действительно держали для съёмок крупную обезьяну, которая сбежала и теперь прячется здесь? Последнее казалось наиболее логичным, но наименее вероятным – о таком инциденте уже трубили бы все газеты. Да и дыхание… оно было слишком жутким.

Существо (я уже не мог назвать это человеком) снова зашевелилось, медленно приближаясь к центру поляны, где стоял идол. Оно двигалось на удивление тихо для своих габаритов, мягко ступая по пыльному полу. Казалось, оно идёт на поклонение своему каменному божеству.

Я медленно выглянул из-за укрытия. Лунный свет (хотя какой тут лунный свет – пыльный свет из дыр в крыше!) упал на существо. Я увидел спутанную тёмную шерсть или волосы, покрывавшие его почти полностью. Длинные руки, почти касавшиеся пола. Массивные плечи. Лица я разглядеть не мог – оно было опущено к земле. Оно остановилось перед идолом, издало низкий горловой звук – то ли стон, то ли рычание – и припало к подножию статуи.

Что за чёрт? Переодетый актёр? Сумасшедший? Или?.. Максим Волков всегда предпочитал самый реалистичный вариант, но Джек Стоун, начитавшийся бульварных ужастиков и насмотревшийся на голливудских фриков, уже ничему не удивлялся. В этом городе могло быть что угодно.

Существо замерло у идола, обнюхивая камни у его основания, там, где я нашёл ключ. Оно искало что-то? Или учуяло мой запах?

Нужно было уходить. Тихо, пока оно меня не заметило. Пытаться вступить в контакт или тем более в бой с этой тварью, кем бы или чем бы она ни была, – безумие. У меня была улика – ключ. У меня была информация – статуя существует, и она явно центр какого-то культа или странных событий. Пора было выбираться из этого пыльного склепа.

Я начал медленно отступать назад, в тень, пятясь к той самой боковой двери, через которую вошёл. Каждый шаг казался оглушительным на фоне тишины и жуткого сопения у идола. Я не сводил глаз с тёмной фигуры, припавшей к камню. Она не шевелилась. Казалось, не замечала меня.

Вот она, дверь. Рука нащупала ручку. Нужно только повернуть и выскользнуть наружу, в относительную безопасность… пусть даже там дрыхнет сторож Пит.

И в этот момент существо у идола резко подняло голову. И посмотрело прямо на меня.

Я не видел его глаз в темноте, но почувствовал этот взгляд – тяжёлый, нечеловеческий, полный дикой ярости и… узнавания? Оно издало низкий, угрожающий рык, который эхом прокатился под сводами павильона. Оно видело меня. Оно знало, что я здесь.

Больше медлить было нельзя. Я рванул дверь на себя. Она поддалась со скрипом, показавшимся громче выстрела. Я выскочил наружу, в предвечерний сумрак.

За спиной раздался грохот – существо явно не собиралось меня отпускать. Тяжёлые, быстрые шаги загрохотали по деревянному настилу павильона.

Я захлопнул дверь, надеясь, что засов снаружи хоть немного задержит тварь, но его не было. Дверь просто прикрывалась. В каморке сторожа по-прежнему раздавался богатырский храп. Старый Пит проспал бы и конец света.

Что делать? Бежать к главным воротам – далеко и могут перехватить. Перелезть через забор здесь, у заброшенного павильона? Самый быстрый вариант.

Я рванулся к забору. В этот момент дверь павильона с треском распахнулась, и на пороге показался тёмный силуэт – огромный, лохматый, яростно рычащий. Он был ещё страшнее при свете дня. Вернее, того, что от него оставалось.

У меня не было времени разглядывать. Адреналин ударил в кровь. Я подпрыгнул, цепляясь за верх забора – сетка-рабица, слава богу, а не глухая стена. Начал карабкаться наверх. Одежда цеплялась за проволоку.

Существо издало новый, яростный рёв и бросилось к забору. Оно двигалось невероятно быстро для своих размеров, неуклюже, но мощно. Я уже перекидывал ногу через верх забора, когда почувствовал рывок. Что-то – огромная лапа или рука, покрытая жёсткой шерстью, – схватило меня за штанину.

Ткань затрещала. Я дёрнулся изо всех сил, теряя равновесие, и рухнул вниз, но уже по ту сторону забора, на заросший бурьяном пустырь. Приземление было жёстким, я сильно ударился плечом. Штанина была порвана, но нога цела.

Я вскочил, готовый к бою или дальнейшему бегству. Существо по ту сторону забора трясло сетку с такой силой, что столбы ходили ходуном. Оно ревело и скалило клыки, но перелезть, кажется, не могло или не хотело. Оно просто смотрело на меня своими горящими во тьме глазами, и в этом взгляде не было ничего человеческого.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга – я, тяжело дыша, с «Кольтом» в руке, и оно – яростное, лохматое чудовище за ржавой сеткой. Потом оно издало последний, протяжный вой, полный злобы и разочарования, развернулось и скрылось в темноте павильона.

Я постоял ещё с полминуты, пытаясь унять бешено колотящееся сердце и дрожь в руках. Что это, чёрт возьми, было? Галлюцинация от пыли и нервного напряжения? Нет, слишком реально. Рваная штанина и саднящее плечо – тому доказательство. На студии «Монолит Пикчерз» обитало нечто… странное. И оно охраняло своего Обезьяньего бога. Или было его частью?

Нужно было убираться отсюда как можно скорее. Я поправил одежду, проверил, на месте ли ключ (да, в кармане) и быстро побрёл через пустырь в сторону улицы, где оставил машину. В голове был сумбур. Это дело становилось всё более запутанным и опасным. Одно дело – иметь дело с продажными киношниками или даже немецкими шпионами. И совсем другое – сталкиваться с неведомыми тварями и первобытными культами.

Джек Стоун почувствовал себя неуютно. А вот Максим Волков… он почувствовал азарт. Чем сложнее загадка, тем интереснее её разгадывать. И тем важнее докопаться до правды. Особенно если эта правда может быть опасна не только для Голливуда, но и для чего-то большего.

Я добрался до своего «Форда», завёл его и покатил прочь от студии «Монолит», бросая опасливые взгляды в зеркало заднего вида. Не хотелось бы, чтобы лохматая тень решила продолжить знакомство за пределами своей территории. В кармане лежал маленький латунный ключ. Возможно, он откроет не только чемодан или шкатулку, но и дверь к разгадке этой безумной голливудской истории. Нужно было срочно выяснить, что это за ключ и кому он мог принадлежать.

Глава 9. Латунный ключ и городские лабиринты

Добравшись до своей конторы, я первым делом запер дверь на все замки, задернул шторы и налил себе ещё виски. На этот раз не для того, чтобы смыть голливудскую грязь, а чтобы унять нервную дрожь, бившую под рёбрами после встречи с неведомой тварью в двенадцатом павильоне. Образ лохматого силуэта, трясущего забор, и его нечеловеческий рёв стояли перед глазами. Джек Стоун мог бы списать это на галлюцинацию или переодетого каскадёра, но Максим Волков нутром чувствовал – там, в пыльном ангаре, он столкнулся с чем-то действительно аномальным. С чем-то, что не укладывалось в привычную картину мира, даже такого безумного, как Голливуд.

Я вытащил из кармана ключ, найденный у подножия идола. Маленький, латунный, слегка потёртый. Никаких особых примет, клейма производителя или номера на нём не было. Обычный ключ, какими запирали дешёвые чемоданы, почтовые ящики или… камеры хранения на вокзалах и автобусных станциях. Последний вариант казался наиболее вероятным. Если Чендлер хотел что-то спрятать – неважно, краденый реквизит, компромат или просто личные вещи, – камера хранения была идеальным вариантом: анонимно, дёшево и относительно надёжно, если не хранить там что-то слишком долго.

Кому мог принадлежать этот ключ? Первый кандидат – сам Рекс Чендлер. Он мог оставить что-то в ячейке перед тем, как пойти на студию, или сразу после проб, чувствуя, что за ним следят и его комнату могут обыскать. Он мог обронить ключ у идола, когда сам пытался там что-то спрятать или забрать. Второй вариант – тот, кто следил за Чендлером. Люди из службы безопасности «Монолита»? Тип со шрамом? Они могли выследить его до камеры хранения, попытаться вскрыть её, или ключ мог выпасть во время борьбы или обыска уже у статуи, если они его там настигли. Третий вариант – кто-то из культа «Обезьяньего бога». Если Чендлер был с ними связан, он мог получить ключ от них или хранить в ячейке что-то для них. Четвёртый – та лохматая тварь из павильона. Если это было разумное существо (пусть и деградировавшее), ключ мог принадлежать ему. Но зачем оно ему? Маловероятно.

Наиболее логичным казалось, что ключ принадлежал Чендлеру и что он что-то спрятал перед исчезновением. Возможно, те самые материалы про «Обезьяньего бога» или доказательства «ловушки» на студии, о которой он писал Берроузу. Найти эту ячейку стало первоочередной задачей.

Но как её найти? Лос-Анджелес – город большой. Несколько железнодорожных вокзалов (старый Центральный вокзал и Ла-Гранд-Стейшн ещё функционировали, хотя новый Юнион-Стейшн уже строился вовсю), автовокзал Грейхаунд, пристани… Камеры хранения наверняка были на всех крупных транспортных узлах. Объезжать их все и пытаться подобрать ключ к сотням, если не тысячам ячеек – работа на недели, если не месяцы. К тому же, моё появление у шкафчиков с отмычками (или просто с подозрительным видом) наверняка привлекло бы внимание местной полиции или службы безопасности вокзалов. Мне нужен был более тонкий подход.

Нужна была зацепка. Наводка. Что могло связать ключ с конкретным местом? Чендлер приехал в Лос-Анджелес откуда-то «из ниоткуда». Скорее всего, автобусом или поездом. Он жил в дешёвом пансионе, денег у него, видимо, было немного. Вряд ли он стал бы пользоваться дорогой камерой хранения в шикарном отеле. Скорее всего – вокзал или автостанция, через которые он прибыл в город.

Но какая? Миссис Питткин из пансиона ничего об этом не знала. Берроуз – тем более. Нужно было поискать другие следы. Может, в его немногочисленных вещах, что остались в комнате? Я вспомнил обрывок страницы из «Тарзана». Это было всё, что я нашёл, кроме пыли и странного порошка. Ни билетов, ни квитанций…

Стоп. А если посмотреть на это с другой стороны? Если ключ обронили не Чендлер, а те, кто его преследовал? Люди из «Монолита». Они, скорее всего, передвигались на машинах. Но могли ли они использовать камеру хранения для передачи информации или для временного хранения чего-то… компрометирующего? Маловероятно, но возможно. Служба безопасности студии наверняка имела свои лазейки и свои «почтовые ящики» по всему городу.

Был ещё вариант. Мистер Фенг из Чайнатауна. Старик явно знал больше, чем сказал. Мог ли он знать что-то и о местонахождении того, что спрятал Чендлер, или тот, кто владел кожей с тавром? Маловероятно. Фенг играл в свою игру, и делиться информацией с белым детективом явно не входило в его планы.

Оставался самый нудный, но и самый надёжный метод Джека Стоуна – методичный перебор. Начать с самых вероятных мест. Автовокзал Грейхаунд – самое дешёвое и популярное место для прибывающих искателей счастья. И старые железнодорожные вокзалы. Придётся потратить день или два, изображая рассеянного пассажира, потерявшего ключ от своего багажа. Попытаться незаметно проверить ряды шкафчиков. Главное – не вызывать подозрений.

Задача казалась почти невыполнимой. И какой же контраст с предыдущим часом! Только что я убегал от лохматого чудовища под сводами заброшенного павильона, а теперь мне предстояло рутинно тыкать ключом в замки дешёвых ячеек на вокзале. В этом была вся суть работы – минуты смертельной опасности сменялись часами нудной, кропотливой работы. Нуар – это не только перестрелки под дождём и роковые красотки, это ещё и бесконечные часы ожидания, слежки и перелопачивания грязи в поисках крупицы правды.

Забавно, у нас в Москве с камерами хранения было проще. Либо их не было вовсе, либо они были под таким бдительным надзором тётки-цербера, что никакой ключ не помог бы без соответствующей бумажки с печатью. Здесь же – анонимность, самообслуживание. Платишь монетку – и прячь что хочешь, хоть труп своей тёщи, если хорошо упакуешь. Капитализм, чтоб его… Или просто бардак? Скорее, второе. Но именно этот бардак иногда и давал шанс таким, как я.

Итак, план был ясен. Завтра с утра – рейд по вокзалам и автостанциям. Начать с Грейхаунда. А пока – немного сна, если получится выбросить из головы образ скалящегося идола и рычащей тени. И, конечно, доклад в Центр через связного о последних событиях. Пусть там поломают голову над Обезьяньим богом и лохматым стражем. Может, у них найдутся эксперты по голливудской нечисти? Вряд ли. Но сообщить я был обязан. Мало ли, вдруг этот «бог» окажется каким-нибудь замаскированным немецким агентом или японским диверсантом? В нашем деле лучше перебдеть, чем недобдеть.

Я достал шифроблокнот. Работа Максима Волкова продолжалась даже тогда, когда Джек Стоун валился с ног от усталости и пережитых кошмаров. В конце концов, за это мне и платили. Не долларами Берроуза, конечно. А чем-то большим. Или мне так только казалось?

Глава 10. Автовокзал «Грейхаунд»: Шум толпы, запах бензина и надежда в латуни

Автовокзал «Грейхаунд» в центре Лос-Анджелеса был человеческим ульем, гудящим и днём, и ночью. Сюда прибывали и отсюда отправлялись сотни автобусов, развозя по всей стране искателей лучшей доли, беглецов от прошлого, коммивояжёров, фермеров, возвращавшихся с рынка, и просто людей, для которых билет на «Грейхаунд» был единственным доступным способом передвижения. Воздух был пропитан запахом бензиновых выхлопов, дешёвой еды из привокзальных закусочных, пота и какой-то кислой безнадёжности, которая всегда витает в местах массового скопления людей, надеющихся уехать к лучшей жизни, но подспудно понимающих, что от себя не убежишь.

Я приехал сюда утром, когда вокзал уже кипел. Толпы людей с фанерными чемоданами, картонными коробками, перевязанными бечёвкой, и узелками с пожитками метались между платформами, кассами и залом ожидания. Громкоговоритель надсадно объявлял рейсы, заглушая плач детей и ругань грузчиков. Шум, гам, суета – идеальное место, чтобы затеряться и провести несколько часов, не привлекая особого внимания. Хотя для человека с моим опытом и привычкой замечать детали, эта толпа была не просто фоном, а мозаикой из тысяч лиц, историй, скрытых драм. Здесь можно было изучать Америку не по парадным фасадам Голливуда, а по её изнанке – усталой, небогатой, но всё ещё на что-то надеющейся. У нас дома на вокзалах было иначе. Больше порядка, что ли. И меньше этой лихорадочной суеты. Люди ехали по делам, в командировки, к родным. Не было такого ощущения, что каждый второй бежит от чего-то или за чем-то несбыточным. Другая страна, другие беды. Хотя… беды у людей везде одинаковые, просто обёртка разная.

Камеры хранения располагались в нескольких местах – у зала ожидания, в коридоре, ведущем к платформам. Ряды серых металлических шкафчиков, многие со следами ржавчины и вмятинами. Моя задача – проверить их все, не вызывая подозрений.

Я начал с самого дальнего угла. Купил газету, сел на скамейку неподалёку от первого ряда ячеек, делая вид, что жду автобуса и читаю новости. Краем глаза наблюдал за публикой и немногочисленными служащими вокзала. Когда поблизости никого не было, я подходил к шкафчикам, доставал из кармана латунный ключ и быстро, почти незаметно, пробовал его в нескольких замках подряд. Не подошёл. Снова на скамейку, снова газета, снова ожидание удобного момента.

Работа была утомительной и нервной. Ключ не подходил. Раз, другой, десятый, сотый… Замки были старые, разных типов. Некоторые явно меняли недавно, другие держались на честном слове. Я переходил от одного ряда к другому, менял дислокацию, покупал отвратительный кофе в бумажном стаканчике, чтобы убить время и не выглядеть подозрительно торчащим на одном месте. Пару раз на меня бросал косой взгляд скучающий полицейский, патрулировавший зал, но моя неприметная внешность и газета в руках, видимо, не вызывали у него опасений. Я был просто одним из тысяч транзитных пассажиров.

Прошёл час, другой. Солнце поднялось выше, сквозь грязные окна вокзала падали столбы пыльного света. Шум не утихал. Я уже начал думать, что моя затея с автовокзалом была ошибкой. Может, Чендлер всё-таки оставил свой тайник на железнодорожной станции? Или ключ вообще не от камеры хранения?

Я перешёл к последней группе шкафчиков, расположенных в довольно тёмном и менее людном коридоре, ведущем к служебным помещениям. Здесь было меньше суеты, пахло хлоркой из близлежащего туалета. Последний шанс на сегодня здесь.

Я снова присел на скамейку, развернул газету. Рядом какая-то женщина кормила плачущего ребёнка. Мужчина в ковбойской шляпе спал, уронив голову на грудь. Обычная картина. Я выждал момент, когда полицейский скрылся за углом, и подошёл к очередному ряду.

Замок номер 347. Ключ вошёл легко. Слишком легко? Поворот… и щелчок! Сердце подпрыгнуло. Открылся! Вот она, удача! Или ловушка?

Я быстро огляделся. Коридор был почти пуст. Женщина с ребёнком ушла. Ковбой продолжал спать. Я приоткрыл дверцу ячейки. Внутри, на пыльной полке, лежал небольшой, потрёпанный кожаный саквояж. Явно не новый, видавший виды. Весьма вероятно, принадлежавший человеку небогатому, каким и казался Чендлер.

Забрать саквояж сейчас? Слишком рискованно. Кто-то мог наблюдать издалека. Или сам шкафчик мог быть под наблюдением. Я быстро захлопнул дверцу, повернул ключ и вернулся на скамейку, снова уткнувшись в газету. Нужно было выждать, убедиться, что за ячейкой никто не следит.

Минут десять тянулись как вечность. Ничего подозрительного не происходило. Полицейский прошёл мимо, не обратив на меня внимания. Ковбой проснулся, потянулся и побрёл к выходу. Я решился. Снова подошёл к ячейке 347, стараясь действовать максимально естественно, как будто забираю свой багаж. Отпер замок, достал саквояж – он был не слишком тяжёлым, – снова запер дверцу и быстрым шагом направился к выходу из вокзала, смешавшись с толпой.

На улице я почти бегом добрался до своего «Форда», бросил саквояж на заднее сиденье и рванул с места, опасливо поглядывая в зеркало. Кажется, хвоста не было.

Уже отъехав на приличное расстояние от вокзала, я остановился в тихом переулке и перевёл дух. Удалось. Ключ подошёл, саквояж у меня. Теперь самое интересное – что внутри?

С берёзкой, но ожиданием я открыл саквояж. Он был старый, ручки потёрты, кожа потрескалась. Внутри не было ни золота, ни оружия, ни компромата на голливудских шишек. Почти всё пространство занимали… книги. Несколько сильно потрёпанных томов в дешёвых обложках. Я достал их. Это были издания Берроуза – «Тарзан, приёмыш обезьян», «Возвращение Тарзана», «Тарзан и его звери»… Те самые старые издания, уголок страницы одного из которых я нашёл в комнате Чендлера! И ещё одна книга, тоже старая, с выцветшим тиснением на переплёте: «Затерянный мир» Конан Дойля.

Необычный набор для начинающего актёра. Или, наоборот, очень даже предсказуемый для того, кто так глубоко проникся образом Тарзана. Я пролистал книги. Некоторые страницы были заложены обрывками бумаги, на полях виднелись пометки, сделанные карандашом. Не просто читательские заметки. Некоторые слова были подчёркнуты, рядом стояли какие-то значки, цифры… Похоже на шифр? Или просто заметки человека, пытающегося вжиться в роль?

Под книгами, на самом дне саквояжа, лежала ещё одна вещь. Небольшая тетрадь в твёрдом коленкоровом переплёте. Обычная школьная тетрадь, какие продаются в любой лавке. Я открыл её.

Это был дневник. Или, скорее, путевой журнал. Записи велись нерегулярно, иногда с большими перерывами. Почерк – неровный, явно не привыкший к английскому алфавиту. Первые записи были сделаны не здесь, не в Лос-Анджелесе. Судя по датам и упоминаниям мест – где-то в Центральной Африке. В Конго.

Сердце забилось чаще. Мистер Фенг был прав. Или его намёк был точным. Чендлер был связан с Конго.

Я быстро пробежал глазами первые страницы. Записи были обрывочными, полными странных намёков и недомолвок. Рассказы о жизни в диком племени, об охоте, о джунглях… О некоем «народе больших обезьян». О ритуалах. О кровавых обрядах, посвящённых… Хануману? Нет, не так… «Хану’Мани». Обезьяньему богу. Тому самому каменному идолу, которого он называл «хранителем племени» и «источником силы».

Там же были упоминания о белых людях, появившихся в тех краях. Об экспедиции, искавшей… что? Древние руины? Алмазы? Автор дневника не уточнял, но относился к пришельцам с явным подозрением и враждебностью. И где-то между строк сквозило упоминание о «великой силе», заключённой в идоле, силе, которую хотели заполучить чужаки.

Последние записи были сделаны уже в Америке. Короткие, отрывочные. О том, как он добрался сюда (видимо, нелегально, на каком-то торговом судне), как пытался ассимилироваться, как случайно увидел объявление о пробах на роль Тарзана и решил, что это – знак. Что он должен рассказать Голливуду правду о джунглях и их духах. Но потом – разочарование, страх, упоминания о «людях-змеях» из «Монолита», которые что-то заподозрили, начали следить… И последние строки, почти неразборчивые: «Они идут за мной. Идол здесь. Это ловушка. Сила должна быть защищена… или уничтожена…»

Я закрыл дневник. Голова шла кругом. Рекс Чендлер – не просто актёр. Судя по этим записям, по описаниям Берроуза, по его собственной «дикости» – это был человек из совсем другого мира. Не выходец из местного африканского племени, конечно – он был белым. Но его история поразительно напоминала сюжеты тех самых книг, что лежали теперь передо мной. Похоже, он был своего рода… реальным Тарзаном? Белый ребёнок, потерянный или брошенный родителями в непроходимых джунглях Конго, выросший среди дикой природы, возможно, даже среди того самого «народа больших обезьян», о котором он писал с такой странной близостью. Или его приютило какое-то изолированное племя, тесно связанное с этим «народом обезьян» и поклонявшееся каменному идолу Хану’Мани. Это объясняло бы и его невероятные физические данные, и странный акцент, и глубокое, не актёрское понимание «духа джунглей», и его связь с этим первобытным культом Обезьяньего бога.

Он приехал в Америку, видимо, чудом выбравшись из своего затерянного мира, привёз с собой эти знания, эту дикость, эту связь с идолом… А идол, или знание о нём, каким-то образом тоже оказался здесь, в Голливуде, на студии «Монолит». Возможно, его привезла та самая экспедиция «белых людей со змеиными глазами», о которой упоминалось в дневнике? И Чендлер, узнав об этом, пытался вернуть свою святыню или помешать её использованию? А люди из «Монолита» (или те, кто стоял за ними, вроде «Аненербе») охотились и за идолом, и за ним самим – как за носителем уникальных знаний или просто как за опасным свидетелем. Потому что идол – не просто реквизит? В нём действительно заключена какая-то «сила»? После всего, что я видел и пережил, я уже не был готов отмахиваться от этой мысли как от бреда.

Это дело становилось всё более и более безумным. Но и более интересным. И опасным. Теперь понятно, почему Чендлер отправил записку Берроузу – он видел в нём единственного человека, который мог бы его понять. И почему он так боялся.

Что делать дальше? Изучить дневник и пометки в книгах подробнее – возможно, там есть ключ к тому, что за «сила» заключена в идоле и как её «защитить или уничтожить». И снова вернуться к «Монолиту». Теперь я знал, что искать. Не просто пропавшего актёра. А разгадку тайны Обезьяньего бога и его странной, пугающей силы. И нужно было торопиться. Потому что «люди-змеи» явно не собирались сидеть сложа руки. И та лохматая тварь в павильоне… уж не она ли была одним из тех «хранителей» идола, с которыми так близок был Чендлер?

Глава 11. Между Тарзаном и Марксом: Загадки старых книг и шёпот джунглей

Вернувшись в свой офис, я первым делом снова наглухо задраил шторы, отгородившись от назойливого калифорнийского солнца. Эта история требовала полумрака, крепкого кофе (пусть и отвратительного) и максимальной концентрации. Я разложил на столе содержимое саквояжа: потрёпанные томики Берроуза и Конан Дойля и коленкоровую тетрадь – дневник Рекса Чендлера.

Сначала – дневник. Я читал его медленно, вдумчиво, пытаясь уловить не только смысл написанного, но и то, что скрывалось между строк. Английский Чендлера был действительно ломаным, с ошибками, с построением фраз, выдававшим человека, для которого этот язык не родной. Но суть была ясна. Он не был просто парнем из ниоткуда. Он был пришельцем из другого мира, затерянного где-то в глубинах Африки. Мира, где люди жили бок о бок с «народом больших обезьян», как он их называл (гориллы? или что-то другое?), и поклонялись каменному идолу Хану’Мани.

Он описывал ритуалы, кровавые и жестокие, но, по его словам, необходимые для поддержания «связи с духами джунглей» и обретения «силы зверя». Упоминал особую траву или лиану («лунный лист», как он её называл), которая вызывала видения и позволяла «слышать голоса предков». Не тот ли самый зеленоватый порошок я нашёл у него на подоконнике? Похоже, он пытался и здесь, в каменных джунглях Лос-Анджелеса, поддерживать свои старые привычки. Или искал в них утешения и силы.

Особое место в дневнике занимал идол. Чендлер писал о нём с благоговейным ужасом. Каменный Хану’Мани был не просто символом – он был средоточием силы их племени. Он мог даровать невероятную мощь, ярость, способность понимать язык зверей… но он же требовал жертв и полного подчинения. В дневнике были туманные намёки на то, что не все в племени были рады власти идола и его жрецов. Что была какая-то борьба, раскол… И что Чендлер сам, похоже, принадлежал к «отступникам» или тем, кто сомневался.

А потом пришли «белые люди». Экспедиция. Чендлер не называл имён, но описывал их как «жадных и лживых», «людей со змеиными глазами», которые хотели не просто изучить их племя, а заполучить идола. Они сулили блага цивилизации, но на самом деле искали только силу Хану’Мани. Произошла стычка, кто-то погиб… И, видимо, идол каким-то образом попал к белым людям. Как? Дневник умалчивал. Возможно, его украли. А может… может, кто-то из племени Чендлера предал своих и помог чужакам?

И вот теперь самое странное: каким-то образом этот идол оказался здесь, на студии «Монолит Пикчерз» в Голливуде. Чендлер приехал сюда, последовав за идолом? Или идол «призвал» его? Бред, конечно… но дневник был написан с такой убеждённостью, что даже я, матёрый материалист Максим Волков, почувствовал лёгкий холодок по спине. Этот Чендлер верил в то, что писал.

Он узнал об идоле на студии (как? может, увидел фото или описание в газетах?), прошёл пробы на роль Тарзана, чтобы попасть ближе к нему. Но понял, что люди, владеющие теперь идолом (те самые «люди-змеи» из «Монолита»), не собираются использовать его «силу» во благо. Они хотят лишь власти и разрушения. И Чендлер, чувствуя свою ответственность (или вину?) за то, что идол покинул джунгли, решил его либо вернуть, либо уничтожить заключённую в нём «силу».

Последние записи становились всё более паническими. Он чувствовал слежку. Боялся. Писал, что «ловушка готова». Видимо, его визиты к идолу в двенадцатый павильон (а он наверняка туда ходил, иначе откуда свежие сколы у основания и потерянный ключ?) не остались незамеченными. Его загнали в угол.

Я отложил дневник. Картина прояснялась, но становилась ещё более дикой. Первобытный культ, каменный идол с неведомой силой, сбежавший (или изгнанный?) адепт этого культа, белые «охотники за силой», которые каким-то образом связаны со студией «Монолит»… Это уже выходило за рамки обычного шпионажа или бандитских разборок.

А лохматая тварь в павильоне? Дневник не давал прямого ответа. Но Чендлер много писал о «народе больших обезьян», которые были связаны с их племенем и идолом. Может ли быть, что… кто-то из этого «народа» тоже каким-то образом оказался здесь, в Голливуде? Был привезён вместе с идолом? Или последовал за ним? Или… или идол сам способен порождать таких «хранителей»? Тут даже фантазии Берроуза могли оказаться реальностью.

Теперь – книги. Зачем они были Чендлеру? Просто напоминание о мире, который он потерял и который так походил на мир его любимых героев? Или что-то большее?

Я внимательно изучил пометки на полях и подчёркнутые слова. В «Затерянном мире» Конан Дойля Чендлер были отмечены все описания плато, его обитателей – динозавров, человекообезьян. Он явно проводил параллели со своей родиной. В «Тарзанах» Берроуза – то же самое. Были подчёркнуты описания джунглей, языка обезьян Мангани, ритуалов племени Керчака, города Опара и его таинственной жрицы Ла. Но помимо этого, были и другие пометки. Цифры рядом с некоторыми словами, странные символы, похожие на те, что я видел в шифре Фрэнка Мэлоуна (точки, тире, но другие).

Это шифр? Пытался ли Чендлер оставить ещё одно сообщение, зашифрованное в текстах своих любимых книг? Учитывая его паранойю и страх, это было вполне возможно. Он мог понимать, что дневник легко найдут и прочтут, а вот разгадать код, ключ к которому спрятан в самом тексте, будет сложнее.

Я взял клочок страницы, найденный в его комнате. На нём тоже были какие-то пометки карандашом. Это была часть описания покинутого города Опара из «Возвращения Тарзана». Что он хотел этим сказать? Опар… Город, построенный атлантами, хранящий несметные сокровища и древние тайны. И управляемый деградировавшими потомками атлантов, поклонявшимися обезьяноподобному богу… Слишком много совпадений!

Работа предстояла кропотливая. Нужно было сопоставить все пометки, цифры, символы, попытаться найти систему, ключ. Возможно, ключ был связан с самим идолом Хану’Мани? Или с той травой, «лунным листом»?

Я достал шифроблокнот и начал переписывать все отмеченные слова, цифры, символы из книг. Голова гудела от информации, от смешения диких африканских культов, голливудских интриг и приключенческой литературы. Маркс бы этого точно не одобрил. Для него всё было проще: классовая борьба, базис, надстройка… А тут – обезьяньи боги, затерянные миры, люди-змеи. Куда катится этот капиталистический мир? Хотя, если подумать, наши собственные поиски светлого будущего порой тоже напоминали блуждания по затерянному миру, населённому странными идолами и их жрецами…

В дверь постучали. Условный стук. Связной из порта Сан-Педро. Ответ из Центра? Так быстро? Маловероятно. Скорее всего, просто забрать мою шифровку о последних событиях.

Я спрятал дневник и книги в сейф, проверил «Кольт» и только потом открыл дверь. На пороге стоял неприметный человек в кепке докера. Он молча протянул мне сложенный вчетверо листок бумаги и тут же развернулся и ушёл, не сказав ни слова.

Я развернул листок. Это был не ответ на мою шифровку. Это была новая шифровка из Центра. Короткая, но от её содержания у меня по спине снова пробежал холодок.

«Объект ‘Обезьяний бог’ замечен ранее. Связан с проектом ‘Аненербе’. Германский интерес чрезвычайно высок. Подтвердить местонахождение объекта, оценить потенциал ‘силы’. Приоритет Альфа. Действовать немедленно. Подробности следующей связью.»

«Аненербе»! Нацистская организация, занимавшаяся поиском оккультных знаний и артефактов по всему миру для Третьего Рейха! Значит, я недооценил ситуацию. Это была не просто разборка на киностудии или фанатики-сектанты. За идолом Хану’Мани и его «силой» охотилась немецкая разведка и оккультисты Гиммлера! Те самые «белые люди со змеиными глазами», о которых писал Чендлер в своём дневнике? Весьма вероятно! И теперь они здесь, в Голливуде, пытаются заполучить идола через студию «Монолит»? А может, Розенблатт и его служба безопасности – это и есть их агенты?

Всё вставало на свои места. И становилось бесконечно опаснее. Теперь это была не просто частная детективная история. Это была часть большой игры, столкновение разведок и идеологий на фоне голливудских декораций. И я оказался в самом центре этой бури.

Приоритет Альфа. Немедленно. Нужно было возвращаться в двенадцатый павильон. Несмотря на лохматую тварь, несмотря на опасность. Нужно было узнать больше об идоле, о его «силе». И помешать нацистам заполучить его. Потому что если «сила» Хану’Мани – это не просто бред дикаря, а нечто реальное, то в руках Гитлера и Гиммлера она может стать страшным оружием.

Шифр в книгах Чендлера отходил на второй план. Сначала – идол.

Глава 12. Подготовка к рейду: Арсенал из тени и шелест «Лунного листа»

Сообщение из Центра перевернуло всё с ног на голову. Исчезновение актёра, таинственный культ, лохматое чудовище – всё это отступало на второй план перед угрозой того, что могущественный артефакт (или то, что за него принимали) попадёт в руки нацистов. «Аненербе» – эти ребята были не просто учёными-фанатиками, они были частью машины Третьего Рейха, и их интерес к идолу означал, что дело очень серьёзно. Возможно, они уже были на студии, действовали под прикрытием, и «люди-змеи», о которых писал Чендлер, – это их агенты. Или люди из «Монолита» работали на них. В любом случае, времени оставалось мало.

Возвращаться в двенадцатый павильон нужно было немедленно, но теперь – подготовленным. Лезть туда снова в одиночку, с одним пистолетом, против неизвестного числа врагов (среди которых, возможно, не только люди, но и та лохматая тварь) было самоубийством. Джек Стоун должен был отойти в тень, а на сцену выходил Максим Волков – разведчик, диверсант, человек, умеющий действовать в тылу врага.

Первым делом – арсенал. Мой «Кольт» 1911 года – надёжная машинка, но для серьёзной стычки её маловато. Нужно было что-то более весомое. Автоматическое оружие. Гранаты? Вряд ли. Слишком шумно и опасно привлекать внимание полиции раньше времени. А вот пистолет-пулемёт Томпсона, легендарный «Томми-ган», был бы в самый раз. Компактный, мощный, с хорошей скорострельностью – идеальное оружие для боя в замкнутом пространстве павильона.

Но где его достать в Лос-Анджелесе быстро и без лишних вопросов? Джек Стоун не имел связей в местном криминальном мире. Но у Максима Волкова были свои каналы. Нелегальная сеть связных и агентов, раскинутая по всему миру, могла обеспечить не только информацией, но и необходимым оборудованием. Правда, это требовало времени и соблюдения строжайшей конспирации.

Я активировал экстренный канал связи с резидентурой – не прямой контакт, конечно, а через серию условных сигналов и тайников. Запрос был коротким и ясным: «Требуется ‘чикагская пишущая машинка’ и пара ‘ананасов’. Срочно. Место – стандартное. Время – ближайшая полночь». «Ананасами» на нашем жаргоне назывались ручные гранаты – на всякий случай, если дело примет совсем уж скверный оборот.

Пока Центр обрабатывал мой запрос, нужно было заняться второй частью подготовки. Информация. Что именно представляла собой «сила» идола Хану’Мани? Как она действовала? И как её можно было «защитить или уничтожить», как писал Чендлер?

Ответ, скорее всего, крылся в его дневнике или в пометках к книгам. Я снова достал их из сейфа. Читая дневник во второй раз, я обратил внимание на повторяющиеся упоминания «лунного листа» – той самой травы, которую Чендлер использовал для ритуалов и которая, по его словам, «открывала врата» и позволяла общаться с духами и черпать силу идола. Зелёный порошок на его подоконнике! Если это был тот самый «лунный лист», и если у меня был его образец… мог ли я сам попробовать его использовать? Чтобы понять, что видел и чувствовал Чендлер? Безумная идея. Максим Волков никогда бы на такое не пошёл – любой наркотик или психотропное вещество ставит под угрозу самоконтроль и выполнение задания. Но ситуация была экстраординарной. И если эта «трава» действительно давала ключ к пониманию «силы» идола… может, стоило рискнуть? В контролируемой дозе, разумеется. В безопасном месте.

Я вспомнил про крошки порошка, что остались у меня на пальце после осмотра комнаты Чендлера. Я тогда инстинктивно вытер палец о носовой платок, который так и лежал в кармане пиджака. Я достал платок. Да, на нём остались едва заметные зеленоватые следы. Не густо. Но, может, хватит для пробы? Что это за растение? Ядовитое? Наркотическое? Вызывающее галлюцинации? Нужно было хотя бы попытаться его идентифицировать.

Снова лавка мистера Фенга? Вряд ли он поможет после нашего прошлого разговора. Ботанический сад? Университет? Слишком долго и рискованно.

И тут я вспомнил про одну деталь. В районе Голливуда было несколько магазинчиков, торговавших экзотическими травами, благовониями и прочей эзотерической дребеденью для местных чудаков, спиритуалистов и любителей восточной мудрости. Может, кто-то из них опознает этот зеленоватый порошок или его запах?

Я выбрал самый неприметный магазинчик, затерянный в боковом переулке, с вывеской «Шёпот Востока». За прилавком сидел худощавый индус в тюрбане и с печальными глазами. Воздух был густо пропитан ароматами сандала, жасмина и ещё десятка незнакомых специй и трав.

– Мне нужна ваша помощь, – сказал я, подойдя к прилавку. – Я ищу одну траву… Мой друг, он… увлекался всякими африканскими ритуалами… У него был такой зеленоватый порошок, очень мелкий, с пряным, землистым запахом. Говорил, помогает войти в транс. Не знаете, что это может быть?

Индус посмотрел на меня своими печальными глазами, потом медленно кивнул.

– Зелёный порошок… Землистый запах… «Лунный лист», возможно? Редкая лиана из глубин Конго. Сильное средство. Открывает сознание, но может и завести в такие дебри, откуда нет возврата. Очень опасная штука, господин. Не для забавы. Её используют шаманы, чтобы говорить с духами… или с демонами.

«Лунный лист»! Бинго! Он знал.

– Вы… у вас есть такое? – спросил я как можно небрежнее.

Индус отрицательно покачал головой.

– Нет, господин. Слишком опасно. И нелегально. Такое можно найти только… у тех, кто сам связан с тёмными культами. Или кто привозит контрабандой из тех мест. Я бы вам не советовал искать его. Лучше держаться подальше от таких вещей. От них пахнет безумием и смертью.

Его слова только укрепили мою решимость. Если эта трава – ключ к «силе» идола, её нельзя игнорировать. Но и принимать её просто так было глупо. Нужно было узнать о ней больше. Есть ли противоядие? Какие побочные эффекты?

– Спасибо за совет, – сказал я индусу. – Я буду осторожен.

Выйдя из лавки, я почувствовал, как ставки в игре снова поднялись. На кону была не только тайна исчезновения Чендлера и борьба с нацистскими оккультистами. На кону была сама реальность. Мог ли этот «лунный лист» действительно «открыть врата»? И что скрывалось за ними?

Размышляя об этом, я вернулся в офис. Нужно было подготовиться к полуночной встрече со связным за «Томми-ганом» и гранатами. А потом – ждать подходящего момента для рейда на двенадцатый павильон. Возможно, под покровом ночи?

И всё время меня не оставляла мысль о «лунном листе». Может, рискнуть? Совсем чуть-чуть? Прямо здесь, в офисе? Просто чтобы понять… Нет, Волков, не сходи с ума. Самоконтроль – прежде всего. Пока есть хоть малейшая возможность решить дело без погружения в африканские трансы, нужно её использовать. Но если другого выхода не будет… если понимание действия «силы» станет критически важным… тогда придётся делать выбор.

Я посмотрел на свой носовой платок с едва заметными зелёными частицами. Шелест «Лунного листа»… он уже звучал в моей голове. Тихий, манящий, опасный шёпот из самых тёмных джунглей мира. И из самых тёмных уголков человеческой души.

Глава 13. Полночь в порту и запах пороха

Вечер опустился на Лос-Анджелес быстро, без долгих сумерек, словно кто-то резко выключил солнце и включил неоновые огни. Город зажил своей ночной жизнью – показной, лихорадочной, полной соблазнов и опасностей. В дорогих ресторанах звенели бокалы, из ночных клубов неслась музыка, в тёмных переулках вершились свои дела, далёкие от блеска киноэкранов. А я сидел в своей конторе и ждал. Ждал полуночи, ждал встречи со связным, ждал возможности наконец-то перейти от вынюхивания и выжидания к активным действиям.

Мысль об «Аненербе» не выходила из головы. Нацисты в Голливуде! Не просто сочувствующие из «Бунда», а агенты Гиммлера, охотящиеся за мистическим артефактом. Это придавало всей истории совершенно иной, зловещий оттенок. Теперь речь шла не только о спасении (или отмщении) Чендлера, не только о том, чтобы утереть нос зарвавшимся киношникам. Теперь на кону стояло нечто большее. Максим Волков понимал: нельзя допустить, чтобы нацисты получили доступ к «силе» Хану’Мани, какой бы она ни была – реальной или воображаемой. Даже если это просто плацебо, в руках Геббельса оно могло стать мощным пропагандистским оружием. А если сила реальна… страшно было даже представить.

Внутренний спор о «лунном листе» я решил пока отложить. Использовать его сейчас, перед операцией, было бы верхом неосмотрительности. Сначала – дело. Сначала – нейтрализовать угрозу. А уж потом, если останусь жив и будет необходимость, можно будет вернуться к дневнику Чендлера и его шаманским практикам.

Я проверил свой «Кольт», почистил его – старая армейская привычка успокаивала нервы. Разложил на столе карту города, ещё раз прикинул маршрут до порта Сан-Педро и обратно. В порту ночью нужно быть особенно осторожным – там свои законы, и случайный залётный с пистолетом под мышкой мог легко нарваться на неприятности, не имеющие никакого отношения ни к Обезьяньему богу, ни к «Аненербе». В этом плане, пожалуй, Одесский порт был бы предсказуемее – там хотя бы понятно, кто есть кто: бандиты, контрабандисты, моряки, милиция… А здесь чёрт ногу сломит. Слишком много случайных факторов, слишком много показного блеска и скрытой грязи.

Незадолго до полуночи я вышел из офиса. Ночной воздух был прохладнее, но всё так же пах пылью и выхлопными газами. Улицы были почти пустынны в этом районе. Я завёл свой верный, хоть и кашляющий, «Форд» и покатил в сторону порта. Фары выхватывали из темноты пальмы, мусорные баки, редких ночных прохожих, похожих на призраков.

Порт Сан-Педро ночью – зрелище впечатляющее и мрачное. Силуэты грузовых судов у причалов, скрип кранов, огоньки на мачтах, отражающиеся в чёрной воде. Запах соли, рыбы, мазута и гниющих водорослей. И ощущение скрытой, напряжённой жизни – здесь всегда кто-то работал, кто-то ждал, кто-то прятался.

Место встречи было стандартным для нашей сети – неприметный бар «Морской бриз» в самом конце одного из пирсов. Забегаловка для докеров и моряков, где на незнакомцев косились с подозрением, но и лишних вопросов не задавали, пока ты платишь за выпивку. Я вошёл, стараясь выглядеть как можно более своим – слегка помятая одежда, усталый вид, пара дней небритости (это было нетрудно). Заказал у стойки дешёвое пиво – такое же пойло, как и местный виски, – и сел за столик в углу, откуда было видно и вход, и большую часть зала.

Публика была соответствующая: несколько хмурых моряков, игравших в карты, пара пьяных докеров, споривших о чём-то своём, сомнительного вида тип, дремавший в углу. Бармен – здоровенный детина с перебитым носом – молча протирал стаканы.

Ровно в полночь дверь открылась, и вошёл ещё один посетитель. Невысокий, коренастый, в кепке, надвинутой на глаза, и рабочей куртке. Он не оглядывался, прошёл прямо к стойке, заказал пиво, расплатился и сел за столик рядом со мной. Мы не смотрели друг на друга.

– Дождь собирается, – буркнул он в кружку, сделав глоток. Это был пароль.

– Главное, чтоб груз не подмочило, – ответил я, глядя в окно на тёмную воду.

– Груз сухой. В надёжном месте. Под сиденьем синего «Плимута», номер такой-то, стоит на парковке у старого склада номер пять. Ключи под ковриком. Подарок от дяди Сэма – трофейный, но рабочий. «Ананасы» там же, в брезентовом мешке. Спички не прилагаются. – Он говорил быстро, не меняя выражения лица, глядя прямо перед собой. – Инструкции понял?

– Понял. Благодарю дядю Сэма.

– Будь осторожен. В городе неспокойно. Слишком много чужих глаз.

Он допил пиво одним глотком, встал и вышел так же незаметно, как и вошёл. Вся встреча заняла не больше минуты. Вот это я понимал – конспирация, чёткость, профессионализм. Не то что голливудские игры в шпионов с их фальшивыми усами и плащами с поднятым воротником. Наша школа – лучшая в мире, что бы там ни говорили.

Я допил своё пиво, оставил на столе пару монет и тоже вышел. На парковке у пятого склада действительно стоял старенький синий «Плимут». Невзрачная машина, не привлекающая внимания. Ключи были под ковриком. Я пересел за руль «Плимута», оставив свой «Форд» ждать своего часа (если он ещё настанет). Под сиденьем я нащупал продолговатый тяжёлый предмет, завёрнутый в промасленную тряпку, – «Томпсон». Рядом – увесистый брезентовый мешок. Всё было на месте.

Возвращаясь в город на «Плимуте», я чувствовал себя гораздо увереннее. Запах пороха и оружейного масла действовал на нервы лучше любого виски. Теперь у меня были зубы. Можно было планировать визит в двенадцатый павильон.

Дома, в относительной безопасности своей конторы, я развернул «Томми-ган». Модель 1928 года, классика. Немного потёртый, но механизм работал идеально. Я проверил магазин, снарядил его патронами. Ощущение тяжести и холодной стали в руках придавало уверенности. Гранаты – стандартные оборонительные Mk II – тоже были на месте. Это уже серьёзный аргумент против кого угодно – хоть против нацистов, хоть против лохматых тварей.

Теперь – план. Действовать нужно было быстро, пока «Аненербе» или люди Хендерсона (если это не одни и те же) не добрались до идола или не усилили охрану павильона. Лучшее время – глубокой ночью, часа в три-четыре, когда бдительность охраны (если не считать спящего Пита) минимальна, а на студии почти никого нет.

Маршрут – тот же, что и днём: через пустырь, через дыру в заборе у двенадцатого павильона. Старый Пит, скорее всего, будет спать, но на всякий случай нужно быть готовым его нейтрализовать – тихо, без шума. Кляп, верёвка – стандартный набор.

Главная проблема – лохматый страж. Встреча с ним неизбежна, если он всё ещё там. «Томпсон» должен его остановить, кем бы он ни был. Стрелять на поражение без колебаний.

Цель – идол. Нужно его тщательно осмотреть. Есть ли на нём какие-то механизмы? Тайники? Надписи? Нужно понять, в чём заключается его «сила» и как её нейтрализовать или уничтожить сам артефакт. Возможно, придётся использовать гранату? Рискованно, но если другого выхода не будет…

Брать с собой дневник или книги Чендлера? Нет. Слишком опасно. Всю необходимую информацию я уже зафиксировал. Ключ, найденный у идола? Да, ключ нужно взять. Возможно, он откроет какой-то тайник в самом идоле или рядом с ним.

План был прост и дерзок. Ворваться, нейтрализовать возможную охрану (включая четвероногую или сколько их там), изучить или уничтожить идол и уйти до рассвета. Джек Стоун надеялся на удачу. Максим Волков полагался на подготовку, оружие и холодный расчёт.

Оставалось несколько часов до назначенного времени. Попробовать поспать? Вряд ли получится. Лучше ещё раз перечитать самые важные места из дневника Чендлера, освежить в памяти план павильона и приготовиться к бою. К бою в сердце «фабрики грёз», где ставки оказались несоизмеримо выше, чем любой гонорар или слава кинозвезды. И где следующая ночь могла стать для меня последней.

Глава 14. Ночь в двенадцатом павильоне: Камень, ключ и ледяное дыхание

Три часа ночи. Лос-Анджелес спал беспокойным сном, подёргиваясь в свете неоновых кошмаров. Даже Голливуд, город вечного праздника, казалось, затаил дыхание в предрассветной тишине. Идеальное время для тёмных дел.

«Плимут», начинённый «чикагской пишущей машинкой» и парой «ананасов», я оставил в том же неприметном переулке, в паре кварталов от студии «Монолит». Идти пришлось пешком, выбирая самые тёмные закоулки, сливаясь с тенями зданий. Ночное проникновение на объект – азы ремесла Максима Волкова. В руке – тяжёлый «Томпсон», под плащом – верный «Кольт», в карманах – запасные магазины, фонарик, отмычки и тот самый латунный ключ. Я был готов. Насколько вообще можно быть готовым к встрече с первобытным божеством и его лохматым охранником.

Пустырь за забором студии встретил меня тишиной и запахом полыни. Луна, ущербная и тусклая, едва пробивалась сквозь лёгкую дымку, висевшую над городом. Дыра в заборе была на месте. Я скользнул через неё на территорию «фабрики грёз».

Двенадцатый павильон чернел впереди громадным спящим чудовищем. Окна-глазницы были темны, из трубы не вился дымок – Пит, сторож, явно не баловал себя комфортом. Его каморка у боковой двери тоже была темна и тиха. Подойдя ближе, я услышал знакомое похрапывание. Плотное, умиротворённое, оно говорило о том, что старик видит десятый сон про молодость или выигрыш в лотерею. Искушение просто пройти мимо было велико, но Максим Волков не любил оставлять неучтённые факторы за спиной. Что, если он проснётся от шума внутри? Или кто-то другой решит его проверить?

Я действовал быстро и тихо. Дверь каморки поддалась без скрипа. В тусклом свете, проникавшем с улицы, я разглядел старика, свернувшегося калачиком на топчане. Пара секунд – и кляп из моего носового платка оказался у него во рту, а руки и ноги были аккуратно, но крепко связаны верёвкой, которую я прихватил с собой. Пит дёрнулся, испуганно замычал, но быстро понял бесполезность сопротивления. Я проверил пульс – ровный. Оставил его на топчане – он просто поспит чуть дольше обычного, а утром решит, что это был просто дурной сон или проделки местных хулиганов.

Теперь – павильон. Замок на боковой двери я вскрыл ещё быстрее, чем днём – рука помнила. Внутри – та же гнетущая тишина, тот же запах пыли и забвения, только теперь мрак был почти абсолютным. Луч моего фонарика выхватывал из темноты обрывки декораций, скалящиеся маски, остовы старой мебели. Тени казались гуще, углы – темнее. Каждый шорох – будь то пробежавшая крыса или сквозняк в щелях крыши – заставлял вздрагивать и крепче сжимать «Томпсон».

Я двинулся к центру павильона, где днём видел идола. Шёл медленно, осторожно, светя под ноги и по сторонам. Старался не шуметь, но в этой мёртвой тишине звук моих шагов по пыльному полу казался оглушительным.

Где же лохматый страж? Я не слышал его хриплого дыхания, не видел никаких свежих следов его пребывания у подножия фанерных скал или картонных замков. Неужели ушёл? Или затаился где-то вверху, на шатких мостках под потолком, и сейчас наблюдает за мной, готовясь к прыжку? Эта неизвестность давила на нервы сильнее, чем открытая угроза. Я чувствовал себя мышонком в огромной тёмной коробке, зная, что где-то рядом притаилась кошка. Очень большая и очень злая кошка.

Вот и поляна среди хлама. Вот и пьедестал из ящиков. И на нём… Да, идол был на месте. Чёрный, массивный, уродливый. В неверном свете фонаря он казался ещё более зловещим. Пустые глазницы смотрели в темноту, скалящаяся пасть обещала мучительную смерть. Я не был суеверным человеком, марксистско-ленинское воспитание и опыт разведработы приучили полагаться на факты, а не на предрассудки. Но рядом с этим каменным изваянием даже я почувствовал себя неуютно. Что-то в нём было… неправильное. Чужеродное. Будто он действительно принадлежал другому времени, другому миру, где царили иные законы – жестокие и кровавые.

Я подошёл ближе, держа «Томпсон» наготове. Осветил идола со всех сторон. Знак Обезьяньего бога на груди был всё так же отчётлив. Сколы у основания, которые я заметил днём, никуда не делись. Похоже, после моего ухода здесь никого не было. Или тот, кто был, не оставил следов.

Теперь – ключ. Для чего он? Я начал внимательно осматривать поверхность идола, ища замочную скважину, щель, любой намёк на тайник. Камень был гладким, холодным, но местами виднелись более тёмные пятна, словно от пропитавшей его жидкости. Крови? Или каких-то масел для ритуалов?

Я ощупал основание, место сколов. Ничего. Осмотрел спину, руки, держащие дубину. Нет. И тут мой взгляд упал на уродливую голову. Глазницы были пустыми, но одна из них… казалась чуть глубже другой? И на самом дне этой глазницы виднелась крошечная тёмная точка. Похоже на… замочную скважину?

Невероятно! Ключ от глаза каменного идола! Чендлер или кто-то до него додумался до такого тайника! Это было настолько в духе дешёвых приключенческих романов, что казалось почти пародией. Но ключ в моей руке был реальным.

Дрожащей от волнения (и холода, который, казалось, исходил от статуи) рукой я вставил латунный ключ в тёмную точку глазницы. Он вошёл идеально. Я повернул. Раздался тихий, почти незаметный щелчок. И… ничего не произошло?

Я разочарованно выдохнул. Неужели ошибка? Но щелчок-то был! Я снова посветил на идола. И заметил тонкую, едва видимую трещину, которая пошла по шее статуи, прямо под челюстью. Не трещина – линия разреза! Верхняя часть головы была съёмной? Или откидывалась?

Я осторожно надавил на массивную каменную челюсть идола. Она чуть поддалась. Тогда я потянул всю верхнюю часть головы на себя. Со слабым скрежетом камня о камень черепная коробка идола откинулась назад на каких-то скрытых петлях, открывая небольшое углубление внутри.

Тайник!

Я посветил внутрь. На дне углубления, на подстилке из сухих листьев (тех самых «лунных листьев»?), лежал небольшой предмет, завёрнутый в промасленную кожу. Не свиток, не драгоценность. Что-то небольшое, прямоугольное.

Прежде чем я успел протянуть руку, чтобы достать находку, я почувствовал это. Ледяное дыхание за спиной. Резкое, зловонное дыхание, от которого волосы встали дыбом. И низкий, горловой рык, полный бесконечной ярости.

Страж вернулся. Или он был здесь всё время, наблюдая из темноты.

Глава 15. Рёв зверя, холод камня и секрет Хану’Мани

Времени на раздумья не было. Инстинкты взяли верх. Одним резким движением я сунул руку в открытое углубление в голове идола, наощупь схватил завёрнутый в кожу предмет и одновременно развернулся, вскидывая «Томпсон».

Тварь стояла прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки. Теперь, вблизи, она выглядела ещё чудовищнее. Это была не просто горилла. Ростом она превосходила самого крупного самца, плечи были неестественно широкими, а длинные руки заканчивались пальцами с толстыми, грязными когтями. Густая, спутанная шерсть тёмно-бурого цвета покрывала всё тело, но сквозь неё проглядывала сероватая, морщинистая кожа. Но страшнее всего были глаза – маленькие, глубоко посаженные, они горели во тьме красным, не животным, а каким-то потусторонним огнём, полным слепой ярости и первобытной злобы. Из полуоткрытой пасти, обнажавшей огромные жёлтые клыки, вырывалось хриплое, клокочущее дыхание, и несло отвратительным запахом гнили и чего-то сладковато-пряного – запахом «лунного листа»?

Она издала оглушительный рёв и рванулась ко мне, выбрасывая вперёд свои чудовищные лапы. Я нажал на спусковой крючок «Томпсона».

Очередь из .45 калибра ударила тварь в упор, прямо в грудь. Отдача была такой сильной, что меня отбросило на шаг назад. Я ожидал, что монстр рухнет замертво. Но он лишь пошатнулся, взревел ещё громче – теперь уже от боли и ярости, – и продолжил атаку! Пули, казалось, не причинили ему серьёзного вреда, лишь вздыбили шерсть и оставили тёмные пятна там, где должна была хлынуть кровь. Неуязвимый? Или его ярость и «сила идола» делали его нечувствительным к боли?

Времени на вторую очередь не было. Тварь была слишком близко. Она смахнула ствол «Томпсона» своей лапой с такой силой, что оружие вылетело у меня из рук и с грохотом откатилось в сторону по пыльному полу. Одновременно вторая лапа ударила меня в плечо. Удар был чудовищной силы, будто меня сбил грузовик. Я отлетел к подножию каменного идола, больно ударившись спиной о холодный камень. Воздух вышибло из лёгких, в глазах потемнело.

Но инстинкт самосохранения сработал. Рука нащупала «Кольт» под плащом. Я выхватил пистолет, откатился в сторону в тот самый момент, когда тварь обрушила свой кулак на то место, где я только что лежал. Каменные плиты пола треснули от удара!

Я выстрелил раз, другой, целясь в голову, в горящие красные глаза. Тварь снова взревела, отшатнулась, заслоняя морду лапами. Кажется, эти выстрелы ей понравились ещё меньше. Но она всё ещё стояла на ногах, яростно мотая головой.

Нужно было оружие посерьёзнее. Граната? Здесь, в замкнутом пространстве, заваленном хламом? Слишком опасно, меня самого могло накрыть обломками. Мой взгляд метнулся к «Томпсону», валявшемуся в нескольких шагах. Добраться до него – вот мой шанс.

Тварь снова бросилась на меня, теперь уже не пытаясь ударить, а намереваясь схватить, разорвать. Я увернулся, отпрыгнул за идола, используя каменное изваяние как прикрытие. Монстр врезался в статую, от чего та угрожающе качнулась. Не хватало ещё, чтобы она рухнула на меня!

Пока тварь приходила в себя после столкновения, я сделал рывок к «Томпсону». Схватил его, развернулся. Монстр уже нёсся ко мне, разинув клыкастую пасть. На этот раз я целился ниже, в ноги, в суставы – возможно, это замедлит его.

Очередь! Тварь споткнулась, взвыла от боли – кажется, я попал! – но инерция несла её вперёд. Она рухнула прямо на меня, придавив своей тушей к полу. От её шерсти несло смрадом, горящие глаза были прямо перед моим лицом, из пасти капала вязкая слюна. Я почувствовал, как её когти рвут мой плащ, пытаясь добраться до тела. «Томпсон» был зажат между нами, бесполезен в такой свалке.

Конец? Нет! Я извернулся, что было силы ударил её рукоятью «Кольта» по морде, в район глаз. Тварь взревела, отпрянула на мгновение. Этого хватило. Я выкатился из-под неё, вскочил на ноги. Монстр тоже поднимался, хромая, истекая тёмной, почти чёрной кровью из простреленной ноги и разбитой морды. Он был ранен, но всё ещё невероятно опасен.

Нужно было кончать с этим. Я снова вскинул «Томпсон». Но тут мой взгляд упал на предмет, который я всё ещё каким-то чудом сжимал в руке – тот самый свёрток из головы идола. Кожа, в которую он был завёрнут, была тёмной, но отличалась от той, что прислали Берроузу. Она была тоньше, мягче.

И тут меня осенило. Безумная идея, порождённая отчаянием и обрывками информации из дневника Чендлера. «Сила», «связь с идолом»… А что, если?..

Тварь снова приготовилась к прыжку. Я сделал то, что казалось немыслимым. Вместо того чтобы стрелять, я выставил перед собой руку со свёртком, словно щит. И крикнул первое, что пришло в голову, вспомнив каракули Чендлера.

– Хану’Мани! Стоять!

Не знаю, что подействовало – само имя идола, вид свёртка в моей руке (возможно, какой-то знакомый ей артефакт?) или просто неожиданность моего поступка. Но тварь замерла на полпути. Замерла, склонила голову набок, глядя на свёрток своими красными глазищами. Рычание стихло, сменившись каким-то вопросительным хрипом. В её взгляде промелькнуло что-то помимо ярости – смятение? Узнавание?

Я не стал ждать, что будет дальше. Воспользовавшись секундной паузой, я рванул к боковой двери, не спуская глаз с замершего монстра. Выскочил из павильона, захлопнув за собой дверь, и бросился бежать прочь от этого проклятого места, не разбирая дороги.

Только оказавшись на пустыре, отдышавшись, я рискнул оглянуться. Дверь павильона оставалась закрытой. Никто не преследовал меня. Я остался один под равнодушными звёздами, сжимаяв руке «Томпсон» и загадочный свёрток из головы каменного идола. Плечо болело, одежда была порвана, но я был жив. И у меня был… он. Секрет Хану’Мани.

Я перевёл дух и присел прямо на пыльную землю. Нужно было осмотреть трофей. Аккуратно развернул промасленную кожу. Внутри, на удивление, был не древний амулет или магический кристалл. Там лежал небольшой металлический цилиндр, размером с патрон от винтовки, сделанный из тусклого, сероватого металла. Одна сторона была гладкой, на другой виднелся сложный ряд крошечных контактов или разъёмов. Выглядело это… технологично?

Что это, чёрт побери, такое? Неужели «сила» Обезьяньего бога – это не мистика, а какая-то неизвестная технология? Или это лишь ключ к ней? А может, и то, и другое?

Эта маленькая металлическая штуковина казалась куда более загадочной и, возможно, опасной, чем скалящийся каменный идол и лохматый страж вместе взятые. Одно было ясно: нацисты из «Аненербе» охотились не за каменной статуей как таковой. Они охотились за этим. И теперь это было у меня.

Глава 16. Цилиндр из ниоткуда и тень свастики над Голливудом

Я сидел на пыльной земле пустыря, зажав в руке странный металлический цилиндр. Ночная прохлада остужала разгорячённое тело, но кровь всё ещё стучала в висках от пережитого боя. Лохматая тварь в павильоне… что это было? Мутация? Результат воздействия «силы» идола? Или просто обезьяна, накачанная «лунным листом»? Ответа не было. Но факт оставался фактом: эта тварь чуть не отправила меня на тот свет. И она явно была связана с идолом и этим цилиндром.

Я внимательно рассмотрел находку при свете своего фонарика. Металлический цилиндр был гладким, без каких-либо надписей или клейм. Лишь на одном торце виднелся ряд крошечных контактов, расположенных в сложном порядке. Это не походило ни на один известный мне электронный компонент того времени – ни на радиолампу, ни на деталь какого-нибудь механизма. Выглядело это… чужеродно. Будто артефакт из будущего. Или из совсем другой цивилизации.

Вспомнились записи Чендлера об «истинных создателях» идола, живших в джунглях Конго задолго до его племени. О расе, пришедшей «со звёзд» или «из глубин земли», которая владела невероятными знаниями и силой. Может быть, этот цилиндр – их наследие? А идол – лишь хранилище или источник энергии для него? Тогда «сила Хану’Мани» – это не магия, а некая форма продвинутой технологии, основанной на неизвестных нам принципах?

Именно за этой технологией, а не за первобытной мистикой, охотились нацисты из «Аненербе». Это было вполне в их духе. Искать по всему свету остатки древних цивилизаций, которые могли бы дать им технологическое превосходство. Врил, Атлантида, Шамбала… И вот теперь – Хану’Мани из Конго. Если этот маленький цилиндр действительно содержит ключ к какой-то мощной энергии или оружию, то неудивительно, что за ним развернулась такая охота.

А студия «Монолит Пикчерз»? Какова её роль? Знал ли Розенблатт о реальной ценности идола и цилиндра? Или их просто использовали нацистские агенты втёмную, внедрившись в службу безопасности или подкупив кого-то из руководства? Вероятно, второе. Голливудские дельцы жадны до денег, но вряд ли бы стали связываться с такой опасной и непонятной штукой, если бы знали всю правду. Скорее всего, им подсунули легенду про ценный артефакт, который нужно охранять (или помочь вывезти?), а реальная цель была известна лишь посвящённым – тем самым «людям-змеям».

Но как цилиндр попал на студию? Чендлер писал, что идол был у белых людей. Может, именно агенты «Аненербе» привезли его сюда, используя съёмки фильма про Тарзана как прикрытие? Создали копию для фильма (ту, что стояла в павильоне?), а настоящий идол с цилиндром внутри держали где-то ещё? Но тогда почему Чендлер считал, что идол в павильоне – тот самый, и прятал ключ именно там?

Или… идол в павильоне и есть настоящий? Привезённый экспедицией из Конго (возможно, не без помощи кого-то из людей Чендлера, предавших своё племя?) и затем каким-то образом попавший на студию? Например, проданный как экзотический реквизит? А «Аненербе» узнали об этом и теперь пытались его заполучить? А Чендлер, последовавший за своей святыней, пытался им помешать? Эта версия казалась более логичной. Она объясняла и интерес нацистов, и действия Чендлера, и наличие лохматого стража (привезённого вместе с идолом?).

Что делать теперь? У меня в руках был артефакт, за которым охотились нацисты. Его нужно было либо уничтожить, либо передать в Центр для изучения. Уничтожить? Как? Я понятия не имел, из чего сделан этот цилиндр и как он работает. Попытка разбить его или взорвать могла привести к непредсказуемым последствиям. Передать в Центр? Это было бы идеально. Наши учёные наверняка смогли бы разобраться, что это такое, и использовать знание на благо Родины. Но как передать такую вещь? Отправка через обычную связную сеть была слишком рискованной – немцы или люди «Монолита» могли следить за мной, могли перехватить посылку. Нужно было организовывать специальную операцию по вывозу. А это требовало времени и санкции Центра.

А пока цилиндр у меня. Его нужно было надёжно спрятать. И выяснить как можно больше о его свойствах и о том, как им интересуются немцы здесь, в Лос-Анджелесе. Кто их агенты? Как они действуют? Где их база?

Нужно было вернуться к дневнику и книгам Чендлера. Теперь, зная, что искать, возможно, я найду там больше подсказок – о свойствах «силы», о способах её активации или нейтрализации. Может быть, разгадка шифра в книгах даст ключ к этому?

И нужно было снова поговорить с Берроузом. Он был не просто писателем. Он был умным, наблюдательным человеком, вращавшимся в разных кругах, в том числе и тех, где могли быть замечены немецкие агенты под прикрытием или сочувствующие им. Возможно, он слышал что-то о странной немецкой активности в городе или на студии? Он мог стать моим невольным источником информации. К тому же, он был клиентом Джека Стоуна, и я должен был отчитаться ему о ходе дела (в весьма урезанном и отредактированном виде, разумеется).

Я поднялся с земли, отряхнул пыль и рваные штаны. Цилиндр надёжно спрятал во внутренний карман. Пора было возвращаться. Но не в контору – там могло быть небезопасно после моей ночной вылазки. Лучше снять номер в каком-нибудь неприметном мотеле на окраине, где можно было спокойно поработать с документами Чендлера и дождаться инструкций из Центра.

«Томпсон» и гранаты пришлось оставить в «Плимуте». Таскать такой арсенал по городу было нельзя. Я вернул машину на место, где оставил свой «Форд», пересел в него и поехал искать временное убежище.

Город снова оживал, первые лучи солнца окрасили небо на востоке. Но для меня рассвет ещё не наступил. Ночь продолжалась. Ночь Обезьяньего бога, ночь «Аненербе», ночь большой и опасной игры, в которой мне предстояло сыграть свою партию. И ставка в этой партии была неизмеримо высока.

Глава 17. Мотель «У дороги»: Кофе, шифры и холод металла

Найти мотель на окраине Лос-Анджелеса оказалось проще простого. Эти пристанища для коммивояжёров, дальнобойщиков и проезжих любовников росли вдоль хайвеев, как грибы после дождя. Одноэтажные, выкрашенные в какой-нибудь жизнерадостно-тошнотворный цвет, с неоновой вывеской, обещавшей «комфорт и прохладу» (что обычно означало скрипучую кровать и вентилятор, гоняющий горячий воздух), они были идеальным местом для того, чтобы залечь на дно. Анонимность здесь ценилась выше родословной.

Я выбрал мотель под названием «Палм-Вью» (вид на пальмы действительно был – на три чахлых деревца у мусорных баков) где-то на полпути к Сан-Бернардино. Зарегистрировался под самым распространённым американским именем – Джон Смит, заплатил наличными за пару ночей вперёд и получил ключ от номера в дальнем крыле.

Номер был точной копией тысячи других таких же номеров по всей Америке. Две узкие кровати с тонкими одеялами, шаткий стол, пара стульев, тусклая лампа под потолком и крошечная ванная комната с душем, из которого текла либо кипяток, либо ледяная вода – среднего не дано. В воздухе висел стойкий запах дезинфекции и чего-то ещё, неуловимо-казённого. Но главное – здесь была дверь с замком (хоть и хлипким), окно, выходящее на пустырь (возможный путь отхода), и относительная тишина. По сравнению с моей конторой над прачечной – почти роскошь. И никто не будет задавать вопросов.

Первым делом я тщательно осмотрел номер. Проверил замок, окно, заглянул под кровать и в шкаф. Привычка, выработанная годами. Убедившись, что никаких «сюрпризов» вроде скрытых микрофонов (хотя для такого мотеля это было бы экзотикой) или непрошеных гостей нет, я запер дверь на щеколду, задвинул стол к двери для верности и только потом позволил себе немного расслабиться.

Вытащил из внутреннего кармана загадочный цилиндр. Теперь, при свете дешёвой настольной лампы мотеля, я мог рассмотреть его получше. Металл был странным – ни сталь, ни алюминий, ни медь. Какой-то сплав серого цвета, очень лёгкий, но на ощупь невероятно твёрдый и холодный. Контакты на торце были крошечными, расположенными в виде сложной концентрической фигуры. Никаких пазов, рычажков или кнопок. Как это могло работать? На что реагировало? Тепло? Электричество? Или что-то совсем иное – мысль, воля, «лунный лист»? Я осторожно покрутил цилиндр в руках. Никакой реакции. Ни тепла, ни вибрации, ни звука. Просто холодный кусок металла непонятного назначения. Но Максим Волков знал: самые опасные вещи часто выглядят безобидно. Эта штуковина могла быть ключом к страшной силе. Или просто бомбой замедленного действия. Обращаться с ней следовало с предельной осторожностью. Я снова завернул цилиндр в промасленную кожу и спрятал под матрас самой дальней от двери кровати. Не самое надёжное место, но лучше, чем носить его с собой.

Затем я достал саквояж Чендлера – дневник и книги. Сварил себе кофе на маленькой электрической плитке, которую всегда возил с собой (запас растворимого кофе и плитка – верные спутники разведчика, не доверяющего местному общепиту). Кофе получился такой же мерзкий, как и везде в этой стране, но горячий и крепкий – то, что нужно для долгой ночи работы с документами.

Сначала – снова дневник. Я перечитывал его страницу за страницей, теперь уже ища не общую картину, а конкретные детали, связанные с цилиндром и «силой». Чендлер не описывал сам артефакт подробно, называя его «сердцем Хану’Мани» или «осколком Великой Силы». Но он много писал о том, как эта сила проявлялась. Вспышки неконтролируемой ярости у тех, кто находился рядом с идолом слишком долго или пытался его контролировать. Странные изменения в поведении животных, которые становились агрессивнее, сильнее. Способность «слышать» мысли зверей и даже влиять на них. И главное – сама статуя и «сердце» внутри неё каким-то образом влияли на физиологию «избранных» из племени. Они становились сильнее, выносливее, их чувства обострялись, но при этом они постепенно теряли человеческий облик, превращаясь… в кого? В подобие того лохматого стража, которого я встретил? Дневник давал лишь туманные намёки, полные мистического ужаса перед этой трансформацией.

Были и упоминания о том, как нейтрализовать или контролировать силу. Чендлер писал о сложных ритуалах, песнопениях, жертвоприношениях (брр!), но также и о том, что «лунный лист» играет ключевую роль. Он не только «открывал врата», но и позволял «настроить» сознание на волну идола, управлять силой или, наоборот, защищаться от её разрушительного воздействия. Но как именно – подробностей не было. Или я их пока не нашёл.

Далее – книги. Я разложил их перед собой и начал методично сопоставлять пометки. Цифры, точки, тире, подчёркнутые слова. В «Тарзане» и «Затерянном мире» шифровались, похоже, разные фрагменты. Я попытался применить стандартные методы дешифровки, привязанные к номерам страниц, строк, слов. Попробовал использовать имена героев или названия глав как ключ. Безрезультатно. Чендлер, хоть и был «дикарем», явно придумал что-то похитрее. Или его шифр был основан на совсем других принципах – возможно, на языке его племени или на какой-то символической системе, связанной с их культом.

Прошло несколько часов. Кофе давно остыл. Голова гудела от напряжения. За окном выл ветер, шелестя листьями чахлых пальм. Я перепробовал десятки комбинаций, но шифр не поддавался. Чувствовалось, что ключ где-то рядом, но он ускользал. Может, ключ – это тот самый уродливый знак Обезьяньего бога? Или последовательность ритуальных действий, описанных в дневнике? Или расположение контактов на цилиндре?

Я снова взял в руки том «Возвращения Тарзана», открыл на странице с заложенным уголком – той самой, кусочек которой я нашёл в комнате Чендлера. Описание Опара. Город древних тайн и обезьяноподобных жрецов… Почему именно Опар? Что он хотел этим сказать?

Я внимательно перечитал этот фрагмент. Тарзан пробирается в сокровищницу Опара… Жрица Ла, прекрасная и жестокая… Поклонение Огненному Богу… И тут я заметил пометку, которую пропустил раньше. На полях, рядом с описанием ритуального ножа жрицы Ла, которым она совершала жертвоприношения, стоял маленький, почти незаметный знак – стилизованное изображение того самого латунного ключа, который я нашёл у идола!

Ключ! Ритуальный нож! Жертвоприношение! Что это значило? Неужели ключ открывал не просто тайник в идоле, а имел какое-то ритуальное значение? И что тогда было внутри – не просто технологический артефакт, а что-то, что нужно было использовать в определённом ритуале? Уничтожить? Активировать?

Я снова достал цилиндр. Повертел его в руках. Может ли этот металлический предмет быть тем самым «ритуальным ножом»? Или тем, что им приносили в жертву? Бред какой-то… Но связь между ключом, книгой и найденным цилиндром явно существовала. Чендлер пытался мне что-то сказать. Передать какой-то секрет. Секрет Опара? Секрет Хану’Мани?

Нужно было копать дальше. Расшифровать остальные пометки. Теперь, когда появилась эта ниточка – Опар, жрица Ла, ритуальный нож, ключ, – возможно, удастся найти систему и в других шифрованных записях.

Работа предстояла долгая. Но я чувствовал, что напал на верный след. Где-то здесь, на страницах старых приключенческих романов, переплетённых с кровавыми ритуалами африканского культа и зловещей тенью «Аненербе», скрывалась разгадка тайны Обезьяньего бога. И я должен был её найти. Раньше, чем это сделают нацисты. Или раньше, чем лохматый страж снова выйдет на охоту.

Глава 18. Заметки на полях безумия: Ключ к Опару и зов обсерватории

Ночь медленно перетекала в серое, безрадостное утро. Я сидел за шатким столом мотеля, окружённый страницами книг, исписанных заметками, и чашками с давно остывшим кофе. Сон не шёл. Картины прошлой ночи – ярость лохматого стража, холод камня идола, мёртвый блеск металлического цилиндра – смешивались в голове с обрывками дневника Чендлера и зловещим напоминанием о «Аненербе».

Я сосредоточился на шифре. Улика с ключом и «Возвращением Тарзана» была слишком явной, чтобы быть случайностью. Опар. Жрица Ла. Ритуальный нож. Жертвоприношение. Я предположил, что Чендлер использовал эти ключевые слова или само описание Опара как основу для своего кода.

Я начал заново анализировать пометки в книгах, теперь уже ища закономерности, связанные с этим фрагментом. Может, цифры рядом с подчёркнутыми словами указывали на порядковый номер слова в главе про Опар? Или на номер страницы и строки, где встречается слово «нож», «жрица» или «золото»? А точки и тире – может, это не морзянка, а какой-то бинарный код, где ключ – само слово «Опар»?

Я перепробовал десятки вариантов. Система не находилась. Либо Чендлер был гениальным криптографом-самоучкой, либо его логика была настолько чуждой моей, выросшей на марксизме и уставах РККА, что я просто не мог её ухватить. Возможно, ключ лежал в самом языке его племени, в символике их ритуалов, о которых он писал так туманно? Часы шли, а результат был нулевой. Только росла гора исписанной бумаги с неудачными вариантами дешифровки и копилась усталость. Даже в Центре с их аналитическим отделом над таким шифром пришлось бы попотеть. А тут я – один, в дешёвом мотеле, с отвратительным кофе и призраком обезьяньего бога за плечом.

Я откинулся на спинку стула, протёр глаза. Может, я иду не тем путём? Может, всё проще? Чендлер был «дикарем», человеком джунглей, хоть и начитавшимся приключенческих романов. Его мышление могло быть образным, интуитивным, а не строго логическим. Шифр мог быть основан не на математике, а на ассоциациях, символах.

Я снова взял том с «Возвращением Тарзана», нашёл главу про Опар. Вчитался в описание города, сокровищницы, жрицы… И тут меня осенило. А что, если ключ – не сами слова, а их положение? Не номер строки или слова, а, скажем, первая буква каждого абзаца? Или слова, стоящие на определённом месте – например, каждое седьмое слово после упоминания «золота»? Или что-то связанное с иллюстрациями в этой старой книге?

Это была долгая и кропотливая работа. Сродни археологическим раскопкам – слой за слоем снимаешь пыль и мусор в надежде найти черепок с разгадкой. Я переписывал буквы, слова, сопоставлял их, менял порядок… И наконец, когда за окном уже совсем рассвело и первые машины зашуршали по хайвею, одна из комбинаций начала давать осмысленный текст. Ключ оказался смешанным: частично позиционным (первые буквы определённых абзацев в главах об Опаре), частично цифровым (номера страниц как сдвиг в простом шифре замены). Сложно, но логично по-своему – как переплетённые лианы в джунглях.

Расшифрованный текст был коротким, но от него снова повеяло холодком:

«СЕРДЦЕ ХАНУ НЕ КАМЕНЬ НЕ ПЛОТЬ ОНО ПЬЁТ ЖИЗНЬ ЧЕРЕЗ ЛУННЫЙ СВЕТ ИЛИ КРОВЬ ЗМЕИ ПРИШЛИ ЗА НИМ С ГОРЫ ГДЕ ЗВЁЗДЫ БЛИЗКО ИХ ЛОГОВО ТАМ ПОД ЗНАКОМ ГЛАЗА УНИЧТОЖИТЬ МОЖНО ЛИШЬ ОГНЁМ ПРЕДКОВ ИЛИ ВЕРНУВ В ЗЕМЛЮ ОТКУДА ВЗЯТО ОПАСНОСТЬ»

Я перечитал сообщение несколько раз. Итак, цилиндр – «сердце Хану» – питается «жизнью»? Через «лунный свет» (ритуалы с «лунным листом» под луной?) или «кровь» (жертвоприношения?). Это объясняло странные эффекты, которые Чендлер описывал в дневнике – вспышки ярости, изменения в животных, возможно, и трансформацию «хранителя». Цилиндр вытягивал или концентрировал некую жизненную энергию? Звучало как бред сумасшедшего, но после встречи в павильоне я был готов поверить во многое. И «Аненербе» явно верили. Технология, работающая на «жизненной силе»… Вот за чем они охотились!

«Змеи пришли за ним с горы, где звёзды близко. Их логово там под знаком Глаза». «Люди-змеи» – так Чендлер называл агентов «Монолита» или тех, кто за ними стоял. «Гора, где звёзды близко» в Лос-Анджелесе? Первое, что приходило на ум, – холмы над Голливудом. А самое известное место там – обсерватория Гриффита. Белое здание с куполами, стоящее на горе, откуда весь город как на ладони, а ночью действительно кажется, что до звёзд рукой подать. И «знак Глаза» – намёк на телескоп, на сам принцип работы обсерватории? Очень вероятно! Значит, логово нацистов или их встреча была назначена там? Под обсерваторией? Или внутри неё? Нужно было проверить.

«Уничтожить можно лишь огнём предков или вернув в землю, откуда взято». «Огонь предков» – что это? Ритуальный огонь? Или намёк на что-то другое – может, на какой-то источник энергии или оружие, которым владели те самые «истинные создатели»? Второй вариант – «вернуть в землю» – проще говоря, закопать там, в Конго. Ни тот, ни другой способ мне сейчас не подходил. Значит, нужно было сосредоточиться на том, чтобы цилиндр не достался врагу.

Оставалось принять решение. Лезть в логово нацистов в обсерватории Гриффита? Звучало как самоубийство. Их там наверняка будет много, и они будут вооружены. Но другого пути получить информацию и сорвать их планы я не видел. Просто сидеть и ждать указаний из Центра, пока «Аненербе» заполучат артефакт, было нельзя.

Брать с собой цилиндр? Опасно. Если меня схватят, он попадёт прямо им в руки. Оставить здесь, в мотеле? Ещё опаснее. Кто знает, не выйдут ли они на меня?

И тут я подумал: а что, если цилиндр – это не только цель, но и оружие? Если он «пьёт жизнь», может, его можно использовать против врагов? Направить его действие на них? Рискованно? Безумно? Да. Но, возможно, это единственный шанс уравнять силы. Я вспомнил, как лохматая тварь замерла, когда я выставил перед ней свёрток. Она почувствовала его? Или это было просто совпадение?

Нужно было идти в обсерваторию. И взять цилиндр с собой. Но не просто так. Нужно было подготовиться к тому, чтобы, если понадобится, использовать его. Как? Я не знал. Но надеялся, что интуиция или сама ситуация подскажут.

Я проверил «Кольт», сунул пару запасных обойм в карманы. Цилиндр, завёрнутый в кожу, лёг в другой внутренний карман – холодный, тяжёлый, полный неведомой силы и смертельной опасности. Я взглянул на своё отражение в тусклом зеркале над раковиной. Усталое лицо, щетина, тёмные круги под глазами. Обычный потрёпанный частный сыщик. Кто бы мог подумать, что этому парню предстоит сразиться с нацистскими оккультистами и первобытной магией (или технологией?) на голливудских холмах? Иногда собственная жизнь казалась не менее безумной, чем сюжеты бульварных романов.

Пора было выходить. Обсерватория Гриффита ждала. Место, где люди смотрят на звёзды, могло стать ареной битвы за судьбу мира. Иронично, не правда ли?

Глава 19. На горе, где звёзды близко: Тени под телескопом и холодный шёпот «Аненербе»

Дорога к обсерватории Гриффита вилась серпантином по склонам холмов, окутанных ночной тьмой. Огни Лос-Анджелеса расстилались внизу гигантским светящимся ковром, переливающимся и манящим. Отсюда, с высоты, город казался красивым и спокойным, волшебной шкатулкой, полной драгоценностей. Но я-то знал, что там, внизу, в его переулках и роскошных особняках, кишат совсем другие «драгоценности» – жадность, предательство, страх и смерть. И некоторые нити от этих тёмных дел тянулись сюда, на эту гору, к храму науки, построенному, чтобы созерцать вечное и бесконечное. Ирония судьбы, не иначе.

Мой «Форд» натужно пыхтел, взбираясь по склону. Я вёл машину осторожно, с выключенными фарами там, где это было возможно, полагаясь лишь на тусклый свет луны и отблески далёких городских огней. Нужно было подъехать как можно ближе к обсерватории, но не попасться на глаза возможным патрулям парковой полиции или, что гораздо хуже, наблюдателям от «Аненербе» или «Монолита». Они наверняка ожидали интереса к этому месту, особенно если Чендлер успел нашуметь перед исчезновением.

Оставив машину в тени густых эвкалиптов у обочины дороги, не доезжая до основной парковки обсерватории, я двинулся дальше пешком. Воздух здесь был чище, чем внизу, пахло хвоей, сухой травой и ночной прохладой. «Томпсон» под плащом неприятно давил на рёбра, а металлический цилиндр в кармане казался куском льда. Я чувствовал его даже через ткань – странный, неестественный холод, будто он впитывал тепло моего тела. Или это просто игра воображения, подогретого недавней стычкой и безумными записями Чендлера?

Вот и она – обсерватория. В ночи её белые купола и строгие линии в стиле арт-деко казались призрачными, почти нереальными на фоне тёмного неба. Несколько тусклых дежурных огней освещали главный вход и часть площадки перед зданием, но большая часть территории тонула во мраке. Посетителей в этот час, разумеется, не было. Тишина и безлюдье. Идеальное место для тайной встречи… или логова.

«Под знаком Глаза». Я обошёл главное здание стороной, держась в тени деревьев и кустарников. «Глазами» явно были купола телескопов – большой центральный и два поменьше по бокам. Что могло быть «под» ними? Подвал? Но вряд ли вход туда был общедоступным или не охранялся. Технические туннели? Возможно.

Я внимательно осматривал склоны холма вокруг обсерватории. И заметил то, что не бросалось в глаза днём – неприметную тропинку, уходящую вниз по склону от западного крыла здания, как раз под малым куполом. Она была замаскирована кустарником и явно не предназначалась для туристов. Скорее, технический проход к какому-то оборудованию или смотровой площадке пониже. Туда?

Максим Волков решил проверить. Соблюдая все меры предосторожности, я начал спускаться по тропе. Она была узкой и довольно крутой. Через несколько десятков шагов я увидел то, что искал. В склоне холма, частично скрытая разросшимся плющом, виднелась массивная металлическая дверь. Без окон, без ручки – только небольшая щель для ключа и почти незаметная табличка «Техническая зона. Посторонним вход воспрещён». Но самое интересное было не это. Над дверью, вырезанный прямо в камне облицовки склона, был знак – стилизованное изображение всевидящего ока в треугольнике. Не совсем то, что в записке Чендлера, но близко. «Знак Глаза»? И дверь, ведущая «под» него, под купол обсерватории? Похоже, это было оно.

Дверь была заперта на сложный замок. Но не для моих отмычек. Через пару минут тихих манипуляций механизм поддался. Я осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь. За дверью начинался длинный, тускло освещённый бетонный коридор, уходящий куда-то вглубь горы. Пахло сыростью и машинным маслом. Оттуда доносился слабый гул работающего оборудования – вентиляции или чего-то ещё.

Логово? Или просто технический туннель? Нужно было проверить. Я скользнул внутрь, плотно прикрыв за собой дверь. Достал «Кольт» – «Томпсон» был слишком громоздким для узких коридоров. Фонарик решил пока не включать, полагаясь на слабое дежурное освещение – редкие лампочки под потолком.

Коридор шёл прямо, потом поворачивал. Я двигался медленно, прислушиваясь к каждому звуку. Гул оборудования стал громче. За поворотом коридор расширился, превращаясь в небольшое помещение, похожее на машинный зал. Здесь стояли какие-то генераторы или трансформаторы, опутанные проводами. И отсюда вело несколько дверей. Одна, судя по звукам, вела в сам машинный зал. Другая – явно в какой-то склад или подсобку. А третья… третья была сделана из стали, без ручки, с небольшим глазком и кодовым замком новейшего образца. И от неё шёл едва уловимый, но знакомый мне запах – тот самый пряный, землистый запах «лунного листа».

Вот оно! Это была не просто техническая зона обсерватории. Это было оборудованное убежище или лаборатория. Логово «змей».

Я подошёл к стальной двери, попытался заглянуть в глазок – темно. Прислушался. За дверью слышались голоса. Тихие, приглушённые, но различимые. Мужские голоса. И говорили они… по-немецки.

Кровь застучала в висках. «Аненербе». Они были здесь. Прямо за этой дверью. Я прижался ухом к холодному металлу, пытаясь разобрать слова.

– …цилиндр всё ещё у Штайнера? – говорил один голос, властный, с резкими нотками.

– Ja, Herr Sturmbannführer. Он ждёт сигнала для передачи на подлодку. Охрана усилена. Но этот детектив… Стоун… он слишком близко подобрался. Его видели у двенадцатого павильона после инцидента.

– Стоун – проблема, но решаемая. Как и люди «Монолита». Розенблатт жаден и глуп, его легко контролировать. Главное – цилиндр. Фюрер ждёт. Эта сила… она изменит ход войны! Нам нужно активировать её здесь, провести первичные испытания. «Лунный лист» доставлен?

– Так точно, штурмбаннфюрер. Свежая партия из Конго. И «объект Бета» готов к новой стимуляции. Его ярость растёт с каждой дозой. Он станет нашим идеальным оружием… или подопытным кроликом.

– Gut. Начинайте подготовку. Мне нужно связаться с Берлином. Охрану у двери усилить. Никто не должен помешать. Heil Hitler!

– Heil Hitler!

Голоса стихли. За дверью послышались шаги, потом щелчок замка – видимо, включили дополнительную блокировку.

У меня перехватило дыхание. Штурмбаннфюрер СС! Здесь, под обсерваторией Гриффита! И они обсуждали цилиндр! Он был у некоего Штайнера, и его собирались передавать на подводную лодку! Значит, у меня было немного времени, но очень мало. Они собирались проводить испытания здесь, используя «лунный лист» и некий «объект Бета» – уж не ту ли лохматую тварь они так называли? Сила, которая изменит ход войны… Они действительно верили в это!

Я отступил от двери, мысли лихорадочно метались. Что делать? Врываться сейчас – безумие. Их там явно не двое, и они вооружены. Пытаться вскрыть эту стальную дверь? Без шансов. Вызвать подмогу? Но кого? Полицию? Они не поверят в эту историю или сами окажутся втянуты в игры «Монолита» и их службы безопасности. Связываться с Центром? Долго, а действовать надо немедленно. Перехватить цилиндр у Штайнера до передачи на подлодку? Но где его искать? И где эта подлодка?

И тут я снова почувствовал холод в кармане. Цилиндр. «Сердце Хану». А что, если… что, если он может как-то реагировать на близость «лунного листа» или «объекта Бета»? Если его можно активировать… не полностью, а лишь частично? Чтобы создать хаос, панику за той дверью? Чтобы заставить их ошибиться, выдать себя?

Я вытащил цилиндр. Он был всё таким же холодным, инертным. Но когда я поднёс его ближе к стальной двери, за которой чувствовался запах «лунного листа» и, возможно, присутствие того самого «объекта Бета», мне показалось… или металл чуть-чуть потеплел? И сложный рисунок контактов на торце едва заметно, на долю секунды, вспыхнул тусклым внутренним светом?

Или это снова игра воображения?

Нужно было решаться. Рискнуть? Попытаться использовать неизвестное оружие против неизвестного врага? Или отступить, передать информацию в Центр и ждать подкрепления, рискуя упустить момент и позволить нацистам осуществить их планы?

Максим Волков просчитывал варианты. Джек Стоун сжимал холодный металл цилиндра, чувствуя, как бешено колотится сердце. А где-то за стальной дверью нацистский штурмбаннфюрер готовился изменить ход истории с помощью силы Обезьяньего бога. Ночь переставала быть томной.

Глава 20. Шёпот Силы, рёв Хаоса и стальная дверь

Решение пришло само собой, жёсткое и безальтернативное, как приказ командира перед атакой. Отступать нельзя. Ждать нельзя. Промедление сейчас было равносильно поражению, равносильно передаче оружия чудовищной силы в руки тех, кто уже готовился ввергнуть мир в пучину огня и крови. Пусть даже это оружие — лишь кусок холодного металла непонятного происхождения, завёрнутый в старую кожу. Вера нацистов в его мощь была не менее опасна, чем сама эта мощь, если она существовала.

Нужно было действовать. Здесь и сейчас. Взорвать эту стальную дверь гранатой? Слишком шумно, слишком опасно — взрывная волна в замкнутом бетонном коридоре могла похоронить и меня, и их, и тайну цилиндра навсегда. Попытаться прорваться, когда они выйдут? Глупо ждать, они могли просидеть там часами, а подводная лодка ждать не будет.

Оставался один вариант. Безумный. Рискованный. Не поддающийся логическому объяснению и противоречащий всем уставам и инструкциям. Попробовать использовать его. Цилиндр. «Сердце Хану».

Я снова достал его из кармана. Он всё так же лежал на ладони холодным, инертным грузом. Но теперь, когда я знал, что за дверью идёт подготовка к его активации, что там присутствует «лунный лист» и, возможно, тот самый «объект Бета», связь казалась почти осязаемой. Мне вспомнилось ощущение тепла и мимолётная вспышка контактов, когда я поднёс цилиндр к двери. Не галлюцинация? Или отчаянное желание мозга найти выход там, где его не было?

Я вспомнил слова Чендлера из шифровки: «пьёт жизнь через лунный свет или кровь». А также его описание «силы» в дневнике: неконтролируемая ярость, влияние на животных, обострение чувств… Что, если попробовать «предложить» цилиндру… себя? Свою концентрацию, свою волю? Или просто поднести его к двери как можно ближе, создав некий резонанс с тем, что находилось внутри?

Я подошёл к стальной двери, прижался к ней спиной, чтобы контролировать коридор. В левой руке — «Кольт», в правой — цилиндр. Я закрыл глаза на мгновение, пытаясь сосредоточиться, отогнать страх, усталость, сомнения. Вспомнил рык лохматого стража, холод каменного идола, горящие ненавистью глаза штурмбаннфюрера (пусть я их и не видел, но я знал этот взгляд). Ярость. Холодная, контролируемая ярость разведчика против врага. Я направил эту ярость, эту волю на цилиндр в своей руке, одновременно прижимая его к холодному металлу двери.

Сначала — ничего. Только привычный гул оборудования за стеной да редкие приглушённые голоса нацистов, отдававших какие-то команды. Я уже начал думать, что всё это — просто бред, самовнушение…

Но потом я почувствовал это снова. Лёгкое, едва заметное тепло, расходящееся от цилиндра по моей ладони. Он нагревался! Не сильно, но ощутимо. И в голове… в голове возник странный низкий гул, будто заработал какой-то невидимый мотор. Контакты на торце цилиндра снова вспыхнули, на этот раз ярче, и свет их уже не казался тусклым — он был зеленоватым, пульсирующим. Пульсация совпадала с биением моего сердца. Или оно совпадало с ней?

Я крепче сжал цилиндр, прижимая его к двери. Гул в голове нарастал, становился почти невыносимым. Перед глазами поплыли круги. Но одновременно обострились чувства. Я слышал каждый шорох в коридоре за спиной, чувствовал движение воздуха, ощущал вибрацию бетона под ногами. И я слышал, что происходит за дверью, гораздо отчётливее, чем раньше.

Там началась паника.

– Was ist los?! Что с приборами?! – кричал один голос.

– Давление… энергия скачет! Нестабильно! – отвечал другой.

– Объект Бета! Он… он бьётся в клетке! Он что-то чувствует!

А потом раздался рёв. Тот самый, знакомый мне рёв лохматого стража, но теперь он был наполнен не только яростью, но и первобытным ужасом. Звук был таким мощным, что стальная дверь задрожала.

– Успокоительное! Быстрее! Он же разнесёт всё!

– Оно не действует! Он… он смотрит на дверь! Он рвётся сюда! Штурмбаннфюрер!

Что я наделал? Цилиндр реагировал! Он влиял на «объект Бета», пробуждал его, направлял его ярость… сюда? На меня? Или на дверь, за которой находились его мучители?

И тут раздался новый звук – оглушительный металлический скрежет и удар чудовищной силы по двери изнутри. Потом ещё и ещё! Лохматая тварь ломилась наружу!

– Шайсе! Замок! Он не выдержит! Открыть огонь! – заорал голос штурмбаннфюрера.

За дверью грохнули выстрелы. Не пистолетные – что-то автоматическое, очередями. Потом снова рёв, грохот падающих тел, крики боли и ужаса на немецком. Казалось, там, в лаборатории, разверзся ад.

Цилиндр в моей руке стал почти горячим. Зеленоватое свечение контактов заливало коридор жутким мертвенным светом. Гул в голове достиг крещендо. Я чувствовал, как сила – чужая, дикая, неуправляемая – течёт сквозь меня, сквозь металлическую дверь, вызывая хаос и смерть по ту сторону. Меня начало трясти. Ещё немного – и я потеряю сознание или сам сойду с ума от этого гула и потока чужой ярости.

Нужно было прекращать. Но как? Я попытался разжать пальцы, отдёрнуть руку от двери. Но не смог! Цилиндр будто прирос к ладони, а какая-то неведомая сила удерживала меня у двери, заставляя быть проводником этого разрушительного потока.

Хаос за дверью нарастал. Звуки борьбы, выстрелы, предсмертные хрипы, рёв зверя… И вдруг – резкий, оглушительный взрыв! Дверь содрогнулась, свет в коридоре мигнул и погас. Запахло палёным мясом.

После взрыва наступила внезапная, жуткая тишина. Только гул повреждённого оборудования и тихое потрескивание где-то внутри лаборатории.

Цилиндр в моей руке остыл так же внезапно, как и нагрелся. Зеленоватое свечение погасло. Гул в голове прекратился. Я смог разжать пальцы и отступить от двери. Рука онемела, по ней струился пот. Я тяжело дышал, пытаясь прийти в себя.

Что произошло? Что я сделал? Похоже, я вызвал какую-то перегрузку или взрыв внутри лаборатории, используя цилиндр как катализатор или усилитель. Возможно, энергия самого идола (или «объекта Бета»?) вышла из-под контроля и ударила по своим же хозяевам.

Что теперь? Немцы мертвы? Лохматая тварь тоже? Или они затаились, раненые, и ждут? Стальная дверь была искорёжена взрывом, но всё ещё держалась, хотя из щелей валил едкий дым. Лезть туда сейчас было чистое безумие.

Нужно было уходить. Пока не прибыли те, кто мог услышать взрыв – парковая полиция, пожарные или, что хуже, подкрепление из «Монолита». Уходить и докладывать в Центр. Цилиндр был у меня. Немецкая лаборатория под обсерваторией, скорее всего, уничтожена или, по крайней мере, выведена из строя надолго. Первичная задача была выполнена. Ценой невероятного риска и столкновения с чем-то, что лежало за гранью моего понимания.

Я подобрал свой «Томпсон», проверил «Кольт», бросил последний взгляд на искорёженную стальную дверь, из-за которой больше не доносилось ни звука, и быстро пошёл по тёмному коридору к выходу, ведущему на тропу. Нужно было выбраться из обсерватории незамеченным, вернуться к машине и исчезнуть.

Уже поднимаясь по тропе наверх, я услышал вдалеке вой сирены. Пожарные? Полиция? Неважно. Они ехали сюда. У меня оставались считанные минуты, чтобы раствориться в ночи.

Но что-то подсказывало мне, что эта история ещё не закончена. Штурмбаннфюрер? Штайнер, у которого копия цилиндра (или оригинал?)? Подводная лодка? И главное – сам Обезьяний бог, каменный или какой-то ещё… Они могли вернуться. Эта игра была далека от завершения. А я только что сделал свой самый рискованный и непредсказуемый ход. И теперь мне предстояло жить с его последствиями.

Глава 21. Рассвет над Городом Ангелов: Бегство, Шифр и Ожидание

Вой сирен становился всё ближе, их пронзительные трели эхом отражались от склонов голливудских холмов. Времени на размышления не было. Нужно было убираться с горы, и как можно быстрее. Я бежал по тропе вверх, к дороге, где оставил «Форд», стараясь держаться в тени деревьев. Сердце колотилось как сумасшедшее, но не от страха — от адреналина и осознания того, что я только что натворил и что теперь лежало у меня в кармане.

Добравшись до машины, я бросил быстрый взгляд назад, на белеющие в предрассветной дымке купола обсерватории. С этой стороны ничего не было видно — ни дыма, ни огня. Но тревожное мигание красных и синих огней у подножия горы говорило о том, что власти уже там.

Я скользнул за руль. Мотор завёлся неохотно, с привычным кашлем, но завёлся. Я покатил вниз по серпантину, теперь уже не таясь, но и не превышая скорости, чтобы не привлекать внимания. Навстречу пронеслась полицейская машина с включённой сиреной. Я проводил её взглядом. Ехали они точно к обсерватории. Успел. Пока что.

Куда теперь? Возвращаться в «Палм-Вью» было нельзя. Если нацисты как-то выйдут на меня (а они наверняка уже знали о «детективе Стоуне», судя по подслушанному разговору), тот мотель был бы первым местом, где меня стали бы искать. Контора над прачечной — тем более. Нужна была новая, абсолютно анонимная нора. И как можно скорее нужно было связаться с Центром. Информация об «Аненербе», Штайнере и подводной лодке была слишком важна, чтобы ждать следующего планового сеанса связи.

Я спустился с холмов и погрузился в лабиринт ещё спящих улиц Лос-Анджелеса. Рассвет только занимался, окрашивая небо в блёклые, пыльные тона. Город постепенно просыпался — развозчики молока, мусорщики, первые рабочие, спешащие на смену. Я смешался с этим потоком, стараясь ничем не выделяться на своём потрёпанном «Форде».

Для связи с Центром я выбрал самый рискованный, но и самый быстрый способ — телефонный звонок на заранее оговоренный номер в другом городе, откуда сообщение перехватывалось и переправлялось по цепочке. Нужно было найти уличный телефон-автомат в достаточно людном, но не слишком привлекающем внимание месте, и передать короткое, зашифрованное сообщение.

Я нашёл подходящую будку у небольшого рынка, который как раз начинал свою работу. Шум торговцев, крики зазывал, гудки машин — всё это создавало необходимый звуковой фон. Я вышел из машины, огляделся по сторонам — нет ли хвоста, нет ли подозрительных личностей? Вроде бы чисто.

Опустил монету, набрал номер. На том конце ответил равнодушный женский голос — коммутатор какой-то конторы. Я произнёс кодовую фразу: «Мистеру Джонсону по поводу вчерашнего прогноза погоды». Последовала пауза. Затем — короткие гудки. Это означало, что линия открыта для приёма шифрованного сообщения — у меня было не больше минуты.

Я прижал трубку к уху, зажав её платком, и быстро, чётко проговорил заранее подготовленную шифровку, используя цифровой код, который знал наизусть: цифры, обозначающие ключевые слова — «Аненербе», «Обсерватория», «Цилиндр», «Штайнер», «Подлодка», «Альфа» — и несколько контрольных цифр. Коротко, ёмко, по существу. Никаких эмоций, никаких подробностей о лохматых тварях или мистических силах. Только факты, требующие немедленной реакции Центра. В конце добавил условный сигнал запроса инструкций и экстренной поддержки. Повесил трубку.

Дело было сделано. Теперь оставалось ждать. Ответ мог прийти через несколько часов, а мог и через сутки — всё зависело от того, как быстро информация дойдёт до нужных ушей в Москве и как быстро они примут решение. А пока нужно было исчезнуть с радаров окончательно.

Я решил направиться в сторону порта, но не в сам Сан-Педро, а в район Лонг-Бич. Там, среди доков, складов и дешёвых ночлежек для моряков, можно было затеряться на пару дней. Подводная лодка, если она действительно должна была прибыть, скорее всего, ожидала где-то неподалёку, у побережья. И если мне придётся действовать самостоятельно, чтобы перехватить Штайнера, лучше быть поближе к возможному месту событий.

Я снял крошечную, убогую комнатушку над баром с недвусмысленным названием «Якорь». Хозяин, одноглазый грек с татуировкой русалки на предплечье, взял деньги, не задавая вопросов и даже не взглянув на меня второй раз. Здесь таких перекати-поле было пруд пруди. Комната была ещё хуже, чем в «Палм-Вью» — пахло рыбой, пивом и отчаянием. Но была койка и дверь с щеколдой. Большего мне и не требовалось.

Я заперся, задвинул шаткий комод к двери. Достал цилиндр. Он снова был холодным, мёртвым. Никакого свечения, никакого гула. Словно и не было той бешеной вспышки энергии в туннеле под обсерваторией. Что это было? Единичный выброс? Или он реагирует только на определённые условия — близость «лунного листа», «объекта Бета» или сильную эмоциональную концентрацию? Вопросов было больше, чем ответов. Но теперь у меня было немного времени, чтобы подумать.

Что скажет Центр? Дадут ли приказ на перехват Штайнера и подводной лодки? Пришлют ли подмогу? Или прикажут сидеть тихо и ждать эвакуации, передав цилиндр по надёжным каналам? Последнее казалось маловероятным, учитывая «Приоритет Альфа». Скорее всего, придётся действовать самому. Но как? Искать Штайнера по всему Лос-Анджелесу? Пытаться выйти на контакт с немецкой агентурой? Проникнуть в порт и высматривать подозрительные суда и подлодки? Всё это было чистой воды авантюрой без конкретной информации.

Оставалось надеяться, что у Чендлера в его дневнике или книгах остались ещё какие-то зацепки. Возможно, разгадка всего шифра даст имя Штайнера или место встречи? Нужно было снова браться за работу.

Но сначала — короткий сон. Всего пара часов, чтобы восстановить силы. Тело гудело от усталости и боли в ушибленном плече. Глаза слипались. Даже разведчику иногда нужно отдыхать. Особенно перед новой схваткой.

Я лёг на скрипучую койку, положив «Кольт» под подушку, а цилиндр — рядом, на тумбочку, завёрнутый в кожу. Просто чтобы был под рукой. Засыпая тревожным, поверхностным сном, я слышал шум бара внизу, крики чаек за окном и далёкие гудки судов в порту. И мне казалось, что среди этих звуков я снова слышу тихий, манящий и опасный шёпот — шёпот джунглей, шёпот камня, шёпот металла… Шёпот силы, которая пробудилась в этом городе ангелов и демонов. И я не знал, смогу ли я её остановить. Или она поглотит и меня.

Глава 22. Молчание Москвы, шёпот Берроуза и зов океана

Пара часов беспокойного сна не принесла облегчения. Голова была тяжёлой, плечо ныло, а во рту стоял привкус вчерашнего дешёвого пива из портового бара. Я проснулся от шума внизу – в «Якоре» начинался новый день, или, вернее, продолжалась бесконечная ночь пьянства и забвения. За окном брезжил всё тот же серый, пыльный рассвет.

Ответа из Центра всё ещё не было. Это было тревожно. Либо моё сообщение не дошло (что маловероятно при использовании экстренного канала), либо в Москве возникли какие-то сложности, либо… либо они решали, что делать, взвешивали риски. А может, они просто не поверили в безумную историю про обезьяньих богов и нацистские супероружия? Иногда бюрократическая логика Центра была не менее загадочной, чем помыслы каменного идола.

Сидеть и ждать дальше было невыносимо и опасно. Каждый час промедления давал Штайнеру и его людям больше времени на то, чтобы передать цилиндр на подлодку и замести следы. Если Центр молчит, значит, Максим Волков должен действовать на свой страх и риск, опираясь на ту информацию, что есть.

Что было известно? Цилиндр (или его копия/оригинал) у некоего Штайнера. Готовится передача на немецкую подводную лодку. Где? Скорее всего, где-то здесь, у побережья Лонг-Бич или Сан-Педро. Когда? Точно неизвестно, но явно в ближайшее время, раз подготовка в лаборатории шла полным ходом. Как выглядит Штайнер? Понятия не имею.

Нужна была зацепка. И единственным человеком, кто мог хоть что-то знать (пусть и косвенно) о немецкой активности в Лос-Анджелесе, не будучи при этом связанным со студией или полицией, был мой клиент – Эдгар Райс Берроуз. Он вращался в разных кругах, был человеком наблюдательным и, как писатель, наверняка интересовался всем необычным и подозрительным. К тому же, я должен был ему хотя бы формально отчитаться.

Я решил рискнуть. Позвонить ему из телефонной будки – самый быстрый способ. На этот раз выбрал автомат подальше от портовой зоны, в более респектабельном районе. Звонить известному писателю из портовой ночлежки было бы верхом неосторожности.

Набрав номер, указанный Берроузом на листке, я приготовился к разговору с секретарём или домоправительницей. Но трубку снял сам писатель. Голос его звучал устало, но бодро.

– Берроуз слушает.

– Мистер Берроуз, это Джек Стоун. Извините за беспокойство, но есть новости по делу Чендлера. Не слишком хорошие.

На том конце провода повисла пауза.

– Стоун? Я уж думал, вы пропали вместе с ним. Что случилось? Вы его нашли?

– Его – нет. Но я нашёл кое-что другое. Следы ведут к очень неприятной истории, связанной со студией «Монолит» и… скажем так, с людьми, весьма интересующимися вашим персонажем и его миром, но не с лучшими намерениями. Боюсь, Чендлер стал жертвой их интриг. Его уже не найти живым.

Снова тишина. Я слышал, как Берроуз тяжело вздохнул.

– Я так и думал… Бедный парень. Слишком много знал или слишком близко подошёл… Вы можете рассказать подробнее? Кто эти люди?

– Пока не могу, мистер Берроуз. Это опасно. Для нас обоих. Но мне нужна ваша помощь. Вы вращаетесь в разных кругах, много видите и слышите. Не замечали ли вы в последнее время какой-нибудь необычной активности среди… скажем так, немецкой диаспоры в Лос-Анджелесе? Людей с неясным прошлым, возможно, связанных с Европой, интересующихся не только кино, но и… более странными вещами? Может, слышали имя Штайнер?

– Немецкая диаспора? – переспросил Берроуз задумчиво. – Ну, их тут хватает. Некоторые вполне безобидные, бежали от Гитлера. Другие – наоборот, сочувствующие, члены «Бунда»… Пытаются вести свою пропаганду, в том числе и в Голливуде. Некоторые студии, увы, идут у них на поводу, боясь потерять немецкий рынок. Штайнер? Нет, такое имя не припомню… Хотя… погодите…

Он замолчал, видимо, роясь в памяти.

– Был один разговор… Недавно, на приёме у одного продюсера. Там крутился некий барон фон Клюге, атташе по культуре из немецкого консульства. Очень интересовался последними разработками в области… этнографии и антропологии. Особенно африканскими культами. И с ним был ещё один немец, не представился, но держался очень уверенно, высокий такой, со шрамом на щеке… они что-то тихо обсуждали про «успешное приобретение» и скорую «транспортировку морем». Я тогда не придал значения, мало ли о чём говорят эти европейцы… Но теперь… Может, это связано?

Шрам на щеке! Снова эта деталь! Не тот ли самый безопасник со студии? И атташе по культуре, интересующийся африканскими культами… «Успешное приобретение»… «Транспортировка морем»… Похоже, Берроуз невольно дал мне именно ту ниточку, которая была нужна! Барон фон Клюге! Вот с кого можно начать поиски Штайнера и информации о подводной лодке.

– Спасибо, мистер Берроуз. Эта информация может быть очень важна. Но я вас очень прошу – забудьте этот разговор. И если к вам обратится кто-то подозрительный, интересующийся мной или Чендлером, – будьте крайне осторожны. Эти люди не остановятся ни перед чем.

– Я понял вас, Стоун. Берегите себя. И… если сможете, накажите тех, кто это сделал с Чендлером. Не ради меня. Ради справедливости. Хотя какая, к чёрту, справедливость в этом Голливуде…

– Я постараюсь, мистер Берроуз. Прощайте.

Я повесил трубку. Сердце снова стучало быстрее. Барон фон Клюге, немецкое консульство, атташе по культуре… Это был конкретный след! Нужно было немедленно заняться этим бароном. Проверить его, установить наблюдение, попытаться выяснить его связи, возможное местонахождение Штайнера или детали «транспортировки морем».

Но как подобраться к консульскому работнику? Напрямую – невозможно. Через агентуру Центра? Рискованно и долго. И тут я вспомнил про свои старые навыки. До того, как стать Джеком Стоуном, Максиму Волкову приходилось работать под самыми разными прикрытиями, в том числе и изображать европейских аристократов или бизнесменов. Акцент, манеры, знание языков – всё это было в арсенале. Может, стоит рискнуть и попробовать войти в контакт с фон Клюге или его окружением под видом… скажем, швейцарского коллекционера экзотического искусства, интересующегося африканскими артефактами? Или немецкого эмигранта-антифашиста, ищущего земляков?

Это был опасный план. Любая ошибка могла стоить мне жизни. Но другого выхода я не видел. Нужно было проникать в их сеть, пока не поздно.

Но сначала – последний взгляд на дневник Чендлера. Может, там есть упоминание о ком-то похожем на фон Клюге или Штайнера среди «белых людей» в Конго? Я вернулся в свою убогую комнатушку в «Якоре» и снова погрузился в чтение.

Перелистывая страницы, описывающие столкновение с экспедицией, я наткнулся на имя, которое раньше пропустил или не придал ему значения. Чендлер писал о лидере «белых змей», высоком, высокомерном человеке, который говорил с сильным акцентом и называл себя «Доктор». Фамилии он не упоминал. Но рядом с этим упоминанием на полях был нарисован небольшой символ – стилизованный ключ. Не латунный ключ от тайника. А другой ключ, похожий на… старинный гербовый ключ или масонский символ? И рядом с ним – неразборчивое слово, написанное, похоже, на языке племени Чендлера.

«Доктор»… «Ключ»… Фон Клюге! Неужели этот барон, атташе по культуре, и был тем самым лидером экспедиции, которая столкнулась с Чендлером и, возможно, заполучила идола в Конго много лет назад? Это объясняло бы его интерес к африканским культам и его присутствие здесь, в Голливуде, рядом с идолом и операцией по его вывозу. Круг замыкался.

Теперь я знал, на кого охотиться. Барон фон Клюге. Он был ключом ко всему. К Штайнеру, к подводной лодке, к планам «Аненербе». Нужно было найти его. И найти быстро. Зов океана становился всё громче. И шторм приближался.

Глава 23. Охота на Барона: Консульство, антиквары и шёпот на немецком

Найти барона фон Клюге оказалось одновременно и просто, и сложно. Просто – потому что атташе по культуре немецкого консульства не был секретным агентом под глубоким прикрытием. Его имя фигурировало в светской хронике (хоть и редко), он посещал официальные приёмы, вернисажи, иногда читал лекции по немецкому искусству для местной публики. Сложно – потому что подобраться к нему незамеченным, выяснить его реальные дела и связи, выведать информацию о Штайнере и подводной лодке, не выдав себя, было задачей из разряда почти невыполнимых. Консульские работники, особенно в такое напряжённое время, наверняка находились под наблюдением – и своим, и чужим (ФБР тоже не дремало).

Действовать в лоб – явиться в консульство под видом швейцарского коллекционера или антифашиста – было слишком рискованно. Меня могли проверить, могли «расколоть», и тогда вся операция пошла бы насмарку. Нужно было найти другой путь. Наблюдение? Да, но оно могло занять слишком много времени, которого у меня не было. Мне нужно было действовать быстро, чтобы успеть до передачи цилиндра на подлодку.

Я решил зайти с другой стороны. Фон Клюге интересовался этнографией, африканскими культами, экзотическим искусством. Значит, он должен был посещать места, где такие вещи можно было найти или обсудить: антикварные лавки, художественные галереи, аукционы, возможно, частные коллекции. Именно там я мог попытаться «случайно» с ним столкнуться или найти людей, которые могли бы меня с ним свести.

Первым делом я решил проверить несколько самых известных антикварных магазинов в более респектабельных районах города – там, где могли отовариваться европейские аристократы и богатые коллекционеры. Мистер Фенг и его лавка были слишком специфичны, вряд ли барон стал бы светиться там.

Я снова достал свой единственный приличный костюм (тот, что уцелел после стычки в павильоне, хоть и нуждался в чистке), почистил шляпу и постарался придать себе вид состоятельного джентльмена с лёгким европейским акцентом (мой опыт позволял имитировать разные акценты – от берлинского до венского). Легенда – Ганс Майер, независимый искусствовед из Цюриха, временно находящийся в Лос-Анджелесе и интересующийся приобретением предметов примитивного искусства для частной коллекции.

Мой обход начался с галереи на Родео-Драйв. Блеск, роскошь, картины импрессионистов на стенах и пара африканских масок в углу – явно для экзотики. Хозяин галереи, чопорный господин во фраке, выслушал меня со скучающим видом.

– Барон фон Клюге? Да, припоминаю такого. Заходил пару раз. Интересовался экспрессионистами, кажется. Африканское искусство? Нет, не думаю, что это его профиль. По крайней мере, у нас он ничего подобного не спрашивал.

Следующая точка – антикварный салон «Старая Европа» в Беверли-Хиллз. Здесь было больше шансов. Мебель XVIII века, серебро, старинные карты… И целый зал, посвящённый колониальному искусству – копья, щиты, статуэтки, маски. Хозяйка салона, энергичная дама средних лет с цепким взглядом, оживилась, услышав имя барона.

– Ах, барон фон Клюге! Очаровательный человек! И большой знаток. Да, он наш частый гость. Особенно его интересуют предметы из Африки, из бассейна Конго. Он как раз недавно приобрёл у нас несколько любопытных экземпляров для своей… хм… исследовательской работы. А вы тоже интересуетесь? Могу показать вам несколько уникальных вещей…

– Да, непременно, – кивнул я, стараясь скрыть волнение. – Я слышал, барон собирает серьёзную коллекцию. Не знаете, где его можно было бы застать в ближайшее время? Я привёз с собой из Европы пару эскизов… возможно, они его заинтересуют.

Хозяйка задумалась.

– Он обычно заходит по средам… Но сегодня вторник… Знаете, попробуйте заглянуть в небольшой магазинчик герра Шмидта на Уилшир-бульваре. «Редкости мира». Шмидт – соотечественник барона, они часто там встречаются, обсуждают свои находки за чашкой кофе. Герр Шмидт тоже большой ценитель экзотики.

Магазин герра Шмидта «Редкости мира»! Вот это уже была горячая наводка! Похоже, я напал на след. Я поблагодарил даму, пообещав зайти позже, чтобы ознакомиться с её коллекцией, и поспешил на Уилшир-бульвар.

«Редкости мира» оказались не таким уж большим магазином, но витрина была оформлена со вкусом и знанием дела. Никакого пыльного хлама, как у Фенга. Только несколько действительно интересных предметов – китайская ваза, японская гравюра, инкская статуэтка и… да! Несколько африканских масок и фигурок, явно не туристических поделок.

Внутри магазином заправлял сам герр Шмидт – невысокий, полный мужчина лет шестидесяти, с аккуратно подстриженными седыми усами и внимательными голубыми глазами за стёклами пенсне. Он говорил по-английски почти без акцента, но что-то в его манере держаться выдавало немца старой школы.

Я представился Гансом Майером из Цюриха, выразил восхищение его коллекцией и завёл разговор об африканском искусстве. Шмидт явно был польщён и с удовольствием поддержал беседу, демонстрируя глубокие познания. Я как бы невзначай упомянул имя барона фон Клюге, сказав, что мне рекомендовали обратиться к нему как к главному специалисту по искусству Конго в Лос-Анджелесе.

Глаза Шмидта чуть сузились.

– Да, барон – глубокий знаток. Но сейчас он очень занят подготовкой к… отъезду. Важная миссия по линии консульства.

– Отъезду? – переспросил я, стараясь выглядеть лишь слегка разочарованным. – Как жаль. Я надеялся с ним встретиться. Не знаете, может быть, он зайдёт к вам сегодня?

Шмидт поколебался. Было видно, что он не привык делиться информацией о своих клиентах, особенно таких, как барон. Но моя легенда швейцарского искусствоведа и неподдельный (как ему казалось) интерес к теме, видимо, сделали своё дело.

– Вообще-то… да, барон обещал зайти сегодня после обеда. Около трёх часов. У него назначена встреча с одним… джентльменом. По очень важному делу. Если вы придёте к этому времени, возможно, вам удастся перекинуться с ним парой слов.

Встреча! После обеда! С неким «джентльменом»! Неужели это и есть Штайнер? Или кто-то ещё, связанный с «транспортировкой морем»?

– О, благодарю вас, герр Шмидт! Вы очень любезны! Я непременно зайду к трём. Возможно, выпьем кофе вместе с бароном?

– Посмотрим, посмотрим, герр Майер, – уклончиво ответил Шмидт, возвращаясь к своим книгам. – Барон не всегда расположен к новым знакомствам, когда занят делами.

Я поблагодарил его ещё раз и вышел из магазина. Сердце колотилось. Я нашёл его! Вернее, место и время его встречи. Теперь нужно было действовать максимально осторожно.

Возвращаться в мотель не было смысла. У меня было несколько часов до трёх. Я решил провести их неподалёку, наблюдая за магазином Шмидта издалека – из кафе напротив. Нужно было посмотреть, кто придёт на встречу с бароном. Если это действительно Штайнер, возможно, мне удастся его опознать или хотя бы проследить за ним после встречи.

Я устроился за столиком у окна, заказал кофе (всё такой же паршивый) и приготовился ждать. Наблюдение – это тоже искусство. Терпение, внимание к деталям, умение оставаться невидимым в толпе. Навыки, которые не раз спасали жизнь Максиму Волкову. Сегодня они должны были помочь ему подобраться к самому сердцу нацистского заговора в Голливуде.

Часы на стене кафе медленно отсчитывали минуты. Три часа дня приближались. Скоро занавес поднимется для следующего акта этой безумной драмы. И я должен был быть готов сыграть свою роль. Роль случайного свидетеля? Или роль хищника, выслеживающего свою добычу? Пока не знаю. Но одно было ясно: эта встреча у герра Шмидта могла стать ключевой.

Глава 24. Встреча в «Редкостях мира»: Старые знакомые и новые угрозы

Время тянулось медленно, как патока в холодный день. Я сидел в кафе напротив магазина герра Шмидта, потягивая уже третью чашку бурды, которую здесь называли кофе, и не сводил глаз с витрины «Редкостей мира». Солнце клонилось к закату, бросая длинные тени на Уилшир-бульвар. Движение на улице стало менее оживлённым.

Ровно без пяти три к магазину Шмидта подъехал элегантный чёрный «Мерседес-Бенц» с дипломатическими номерами. Из машины вышел шофёр в форме и открыл заднюю дверцу. Появился высокий, худощавый мужчина лет пятидесяти с небольшими усиками, одетый в безупречный серый костюм. В его манерах чувствовалась аристократическая выдержка, но глаза за стёклами пенсне были холодными и проницательными. Барон фон Клюге, собственной персоной. Никаких сомнений. Он бросил короткий взгляд по сторонам и вошёл в магазин. Герр Шмидт встретил его у дверей с почтительным поклоном.

Теперь оставалось ждать второго участника встречи. Прошло минут пять, десять… Я уже начал думать, что собеседник барона не придёт или уже находится внутри, как вдруг к магазину быстрым шагом подошёл ещё один человек. Я напрягся, всматриваясь в его фигуру.

Среднего роста, плотного телосложения, одет в добротный, но неброский тёмный костюм. Лицо показалось мне смутно знакомым… Где я его видел? И тут меня как током ударило! Да это же… мистер Браун! Тот самый «Браун», который снимал номер напротив Лило Реннер в «Уолдорф-Астории»! Тот самый, кого я видел в коридоре отеля с Артуром Хендерсоном из «Стерлинг Текнолоджис»!

Что он здесь делает? Какое отношение он, человек Хендерсона (если это так), имеет к барону фон Клюге и делам «Аненербе»? Неужели «Стерлинг Текнолоджис» была не просто прикрытием или объектом интереса нацистов, а их прямым партнёром? Или «Браун» играл на две стороны?

Он быстро вошёл в магазин, и дверь за ним закрылась. Из кафе я не мог видеть, что происходит внутри. Но одно было ясно: встреча началась. И состав участников делал её ещё более интригующей и опасной.

Что они обсуждали? Цилиндр? Подлодку? Или моё скромное вмешательство в их планы? Нужно было узнать. Но как? Врываться в магазин с «Кольтом» наперевес – глупость. Пытаться подслушать через стекло – бесполезно.

И тут я заметил одну деталь. У магазина Шмидта был не только парадный вход, но и небольшой, почти незаметный служебный ход со двора, куда выходили окна задней комнаты или кабинета хозяина. Возможно, именно там и проходила встреча. А если так, то был шанс подобраться поближе и попытаться что-то услышать. Рискованно? Да. Но оставаться в неведении было ещё хуже.

Я расплатился за кофе, вышел из кафе и, стараясь не привлекать внимания, обошёл квартал, чтобы зайти во двор со стороны переулка. Двор был небольшим, заставленным мусорными баками и какими-то ящиками. Окно задней комнаты магазина Шмидта выходило как раз сюда. Оно было закрыто плотной шторой, но форточка сверху была приоткрыта для вентиляции. Если встать на один из мусорных баков, можно было оказаться как раз на уровне форточки и, возможно, что-то услышать.

Я осторожно взобрался на шаткий бак, прижался к стене. Из форточки доносились голоса. Тихие, но теперь уже различимые. Говорили по-немецки. Я напряг слух, стараясь разобрать слова сквозь шум улицы.

– …транспортировка подтверждена, барон, – говорил голос, который я идентифицировал как голос «Брауна». – Подлодка будет в условленном квадрате завтра после полуночи. Катер для доставки Штайнера и груза готов.

– Gut, – отвечал холодный, властный голос фон Клюге. – Но ситуация осложнилась. Этот детектив, Стоун… он побывал в двенадцатом павильоне. Обезвредил Пита. И, похоже, столкнулся с «Бетой».

– Что?! – в голосе «Брауна» прозвучала тревога. – Но… как он ушёл? «Бета» должен был его разорвать!

– Не знаю. «Бета» был сильно возбуждён, возможно, напугал его. Или… этот Стоун не так прост. Нам нужно его убрать. Немедленно. Он слишком много знает. Он мог найти… его.

– Ключ? Вы думаете?

– Возможно. Старый Пит ничего не помнит, но в павильоне были следы борьбы и… обронённый ключ от тайника Хану’Мани там действительно отсутствовал после его визита, по словам моих людей, что проверили место после Стоуна. Если ключ у детектива, он мог попытаться найти и сам артефакт Штайнера. Нам нельзя рисковать.

– Где он сейчас? У нас есть его адрес?

– Был. Но он исчез из своей конторы и из мотеля, где останавливался. Наши люди его ищут. Но он может появиться здесь… или у консульства… или попытаться связаться с вами, герр Шмидт. Если он придёт – задержите его любой ценой. А мои люди сделают остальное. Нам не нужны свидетели перед финальным аккордом.

– Понял вас, барон, – раздался голос Шмидта. – Будьте спокойны. Мои двери для него закрыты. А если откроются, то только в один конец.

– Хорошо. Значит, завтра ночью – передача. Убедитесь, что Штайнер будет на пирсе номер семь в Лонг-Бич ровно в час ночи. Ни минутой позже. Катер будет ждать. И пусть примет все меры предосторожности. Этот Стоун может быть где угодно.

Пирс номер семь, Лонг-Бич! Час ночи! Вот она, конкретная информация! Время и место передачи «груза» (очевидно, цилиндра) Штайнером на катер, который должен доставить его к подводной лодке.

В этот момент я услышал шаги внутри магазина, приближающиеся к задней комнате. Пора было убираться. Я спрыгнул с бака на землю в тот самый момент, когда штора на окне слегка колыхнулась – кто-то посмотрел наружу. Успел.

Быстро, не оглядываясь, я покинул двор и вернулся на улицу. Теперь у меня был план. Точнее, цель. Пирс номер семь в Лонг-Бич, завтра в час ночи. Мне нужно было быть там раньше них. И перехватить Штайнера с его драгоценным грузом.

Это будет финальная битва. Против Штайнера, его охраны, возможно, людей фон Клюге. А может, и сам барон будет там, чтобы проконтролировать передачу. Задача почти невыполнимая для одного человека, даже вооружённого «Томпсоном». Нужна помощь.

Ответ из Центра так и не пришёл. Полагаться на них было нельзя. Может, попробовать связаться с Берроузом? Нет, втягивать писателя в перестрелку в порту – безумие.

Оставался только один вариант. Сыграть на опережение. И, возможно, использовать их же оружие против них. Тот самый цилиндр, «сердце Хану», что лежал у меня в кармане. Если он действительно обладает силой, может, я смогу её контролировать? Или хотя бы создать такой хаос на пирсе, который позволит мне выполнить задачу?

Мысли лихорадочно работали, пока я шёл к своей машине. Времени оставалось чуть больше суток. Нужно было подготовиться к финальной схватке. Разработать план перехвата. И, возможно, решиться на последний, самый отчаянный эксперимент – попытаться понять и обуздать шёпот силы, идущий от холодного металлического цилиндра. Ночь обещала быть долгой. И очень опасной.

Глава 25. Часы до полуночи: Карты, сталь и ледяное пламя артефакта

Вернувшись в свою пропахшую рыбой и дешёвым алкоголем конуру над баром «Якорь», я чувствовал себя загнанным зверем. Враг был известен, его планы – тоже, но от этого не становилось легче. Одна ошибка – и всё закончится. Провал миссии, цилиндр у нацистов, а моя скромная персона – на дне залива Сан-Педро с пулей в затылке или разорванная на куски очередным «объектом Бета». Центр молчал. Помощи ждать было неоткуда. Всё зависело только от меня, моего опыта, оружия и… холодного металлического цилиндра, лежавшего в кармане, словно затаившаяся змея.

Оставалось чуть меньше суток до часа «Ч» – часа ночи на пирсе номер семь в Лонг-Бич. Время нужно было использовать с максимальной эффективностью.

Первое – разведка. Выезжать днём к пирсу и «светиться» там было глупо. Но я смог раздобыть подробную карту портовой зоны Лонг-Бич в одной из контор судовых агентов под видом бизнесмена, интересующегося фрахтом. Пирс номер семь был одним из старых, не самых больших, использовался в основном для погрузки леса и генеральных грузов. К нему вёл довольно узкий подъезд, окружённый складами и пустырями. Неплохое место для тайной встречи – достаточно уединённое, но с возможностью быстро скрыться по воде. На карте были обозначены склады, подъездные пути, ближайшие улицы. Я запомнил всё до мельчайших деталей, прикидывая пути подхода, отхода, возможные места засады – как для меня, так и для врага.

Второе – план перехвата. Штайнер с грузом прибудет к часу ночи. Его будут встречать на катере, чтобы доставить к подводной лодке, ждущей где-то в море. Значит, на пирсе, скорее всего, будет охрана – люди фон Клюге или «Брауна». Их нужно было нейтрализовать быстро и по возможности тихо до появления Штайнера. Занять удобную позицию и ждать его. Когда он появится, взять его с грузом. Но как? Если я просто выскочу с «Томпсоном», он может успеть выбросить цилиндр в воду или уничтожить его. Нужно было действовать хитрее. Возможно, устроить диверсию, отвлечь внимание охраны, а самому подобраться к Штайнеру в суматохе? Или попытаться взять его на подходе к пирсу? Но я не знал, как он выглядит и на чём приедет. План пока вырисовывался слишком туманно, слишком много неизвестных.

Третье и самое важное – цилиндр. «Сердце Хану». Что с ним делать? Попытаться ли понять его силу, использовать её? После инцидента в лаборатории я был почти уверен, что артефакт реагирует на определённые условия, на психическую энергию, на «лунный лист». Но как его контролировать? Дневник Чендлера и расшифрованные заметки давали лишь намёки: «пьёт жизнь», «лунный свет», «огонь предков». Безопасного способа «активации» не описывалось. Это был риск чистой воды.

Я снова достал цилиндр. Холодный, гладкий, загадочный. Прикоснулся к контактам на торце. Ничего. Попытался сосредоточиться, вспомнить ярость и холодную решимость, которые охватили меня у двери лаборатории. Бесполезно. Сейчас я был относительно спокоен, и артефакт молчал. Значит, для его активации нужен был либо внешний стимул (вроде «лунного листа» или близости «объекта Бета»), либо мощный выброс моих собственных эмоций – ярость, страх, воля к победе…

Использовать его в бою «вслепую», надеясь, что он сработает как надо, – всё равно что жонглировать гранатами с выдернутой чекой. Но что, если… что, если попробовать сейчас? Здесь, в этой убогой комнатушке? Совсем чуть-чуть. Хотя бы понять, что он делает.

Эта мысль была крамольной для разведчика моей выучки. Но отчаяние подталкивало к безумным решениям. Я вспомнил носовой платок с частицами «лунного листа». Достал его, осторожно собрал зеленоватую пыльцу на кончик пальца. Её было ничтожно мало. Я поднёс палец к носу, вдохнул пряный, землистый аромат… Голова слегка закружилась, краски за окном показались чуть ярче. Эффект был слабым, почти незаметным.

Тогда я взял цилиндр в руку и снова попытался сосредоточиться. Представил каменного идола, его пустые глазницы. Представил лохматого стража, его ярость. Представил холодно-расчётливый взгляд фон Клюге. И ту угрозу, которую несли они и их «сила». Ярость снова начала подниматься во мне, подогреваемая лёгким дурманом «лунного листа».

Цилиндр в руке начал теплеть. Быстрее, чем в прошлый раз. Контакты на торце засветились знакомым зеленоватым светом, пульсирующим всё быстрее и ярче. Гул в голове вернулся, на этот раз не такой оглушительный, но настойчивый, вибрирующий. Я чувствовал, как что-то… вытягивается из меня. Не сила, нет. Скорее… напряжение? Сосредоточенность? Цилиндр словно питался моей эманацией, моей волей.

И одновременно я почувствовал другое. Странную связь с окружающим миром. Я слышал не только шум бара внизу, но и разговор двух моряков на улице, скрип досок под ногами таракана в углу комнаты, далёкий гудок судна в порту – всё сливалось в единый гул, который я, однако, мог различать. Я видел не просто стены комнаты, а их структуру, трещины в штукатурке, пылинки, танцующие в луче света. Мои чувства обострились до предела.

Я попробовал направить свою волю на какой-нибудь предмет. На стакан с водой на столе. Представил, как он движется… Стакан дрогнул. И треснул. Вода вылилась на стол.

Чёрт! Это работало! Телекинез? Психокинез? Или что-то другое? Я не знал. Но я чувствовал эту силу, текущую через цилиндр и мою руку. Она была чужой, дикой, но… она подчинялась? Хотя бы отчасти?

Я попробовал снова. На этот раз – на лампочку под потолком. Сосредоточился… Нить накала вспыхнула ярче, замерцала… и погасла, погрузив комнату в полумрак.

Сила была реальна. Непредсказуема, опасна, но реальна. И я, кажется, мог на неё влиять. Хотя бы чуть-чуть. Это меняло всё. Теперь у меня был козырь в рукаве. Очень опасный козырь, который мог в любой момент обернуться против меня самого, но всё же – козырь.

Нужно было остановиться. Эксперименты могли зайти слишком далеко, истощить меня или привлечь ненужное внимание (хотя кто в этой дыре обратит внимание на лопнувшую лампочку?). Я с усилием воли разорвал контакт с цилиндром. Гул в голове стих, тепло в руке исчезло, обострённые чувства вернулись к норме. Осталась лишь лёгкая слабость и головокружение. Похоже, артефакт действительно «пьёт» какую-то энергию из пользователя. Долго его использовать было нельзя. Но для короткого, решающего удара… возможно.

Теперь план на ночь становился яснее. Я пойду на пирс номер семь. Попытаюсь нейтрализовать охрану тихо. Дождусь Штайнера. И если ситуация выйдет из-под контроля, если врагов будет слишком много, я использую цилиндр. Как отвлекающий манёвр, как оружие, как последний шанс.

Я убрал цилиндр обратно в карман. Решение было принято. Риск был огромен. Но другого пути я не видел. Оставалось ждать полуночи. Долгие, напряжённые часы ожидания перед финальной битвой на краю океана, где решалась судьба не только моя, но и, возможно, всего мира. Странная штука – жизнь. Ещё вчера ты гонялся за неверными жёнами в Голливуде, а сегодня готовишься с помощью африканского артефакта и советской выучки сорвать планы нацистов по захвату мира. Поистине, пути Господни (или кого там ещё?) неисповедимы.

Глава 26. Пирс № 7: Туман, сталь и танец теней над бездной

Лонг-Бич встретил меня густым, влажным туманом, ползущим с океана. Он окутывал портовые сооружения, глушил звуки, превращал далёкие огоньки судов в расплывчатые пятна. Идеальная погода для тайных операций. Или для того, чтобы бесследно исчезнуть в холодных водах залива.

Часы показывали половину первого ночи. Я оставил «Форд» в нескольких кварталах от пирса номер семь, в тёмном переулке между пакгаузами. Оружие было при мне: «Томпсон» на плече под плащом, «Кольт» в кобуре, гранаты и цилиндр во внутренних карманах. Тяжесть стали и холодок артефакта придавали странную смесь уверенности и тревоги.

Пирс номер семь уходил в туман длинным тёмным языком. Деревянный настил был мокрым и скользким. Фонари горели тускло, выхватывая из мглы лишь небольшие пятачки пространства. Вокруг — штабеля досок, какие-то ящики, ржавые лебёдки. Тишина стояла почти абсолютная, нарушаемая лишь плеском воды о сваи да криками ночных чаек где-то вдалеке. Слишком тихо для портовой зоны, даже ночью. Подозрительно.

Я двинулся вперёд, прижимаясь к тени склада, стоявшего у основания пирса. Никого. Ни охраны у входа, ни патруля. Неужели они были настолько уверены в своей безопасности? Или охрана была скрытой?

Максим Волков предпочитал второй вариант. Я достал «Кольт» — «Томпсон» пока был неудобен. Бесшумно, как тень, я скользнул вдоль пирса, заглядывая за штабеля, проверяя тёмные углы.

И вот, у середины пирса, за грудой просмолённых канатов, я увидел первого. Он стоял неподвижно, глядя в сторону моря, закутанный в тёмный плащ. Силуэт выдавал человека крепкого сложения. Охранник. Я подобрался к нему со спины, по мокрому дереву ступая так тихо, как учили когда-то в спецшколе под Москвой. Последний шаг, короткий выверенный удар рукоятью «Кольта» по затылку — и тень беззвучно осела на доски. Я оттащил его глубже в темноту, за канаты. Обыскал — пистолет «Люгер», запасная обойма, никаких документов. Профессионал.

Второй обнаружился чуть дальше, у небольшого крана. Он курил, прислонившись к металлической опоре. Этот был более расслаблен, но тоже начеку. Подобраться к нему так же тихо не получилось бы — скрипнули доски под ногами. Он резко обернулся, рука метнулась к кобуре под мышкой. Но мой «Кольт» был быстрее. Тихий хлопок (глушителя у меня не было, но ночная влажность и шум воды немного ослабили звук) — и второй охранник сполз по опоре крана, оставляя тёмную полосу. Ещё один готов.

Оставался конец пирса, где должна была состояться встреча. Я продвигался туда, перебегая от одного укрытия к другому. Туман здесь был гуще, видимость — не больше десяти-пятнадцати шагов. У самого края пирса я залёг за большими деревянными катушками от кабеля. Отсюда было видно кромку воды и небольшую площадку, свободную от груза.

Я ждал. Время тянулось мучительно. Минуты складывались в вечность. Вдруг из тумана со стороны берега донёсся тихий шум мотора. Приближалась машина. Фары были выключены. Автомобиль — большой тёмный седан, кажется, тот самый «Мерседес» фон Клюге, — бесшумно подкатил к началу пирса и остановился. Из него вышли трое. Двое — крепкие ребята в плащах, явно охрана. Третий — среднего роста, в шляпе и строгом костюме, держал в руке небольшой кожаный кейс. Это должен был быть Штайнер. Лица его я в тумане не разглядел. Фон Клюге с ними не было. Или он остался в машине?

Штайнер и его охрана двинулись по пирсу к его окончанию, где ждал я. Они шли уверенно, но оглядываясь по сторонам. Они явно знали, что встреча пройдёт не на Бродвее. Мои два охранника лежали в тени, и их пока не заметили.

В этот момент со стороны моря донёсся едва слышный плеск вёсел или работающий на малых оборотах мотор. Из тумана вынырнул тёмный силуэт — небольшой быстроходный катер без огней. Он тихо подошёл к краю пирса. На палубе виднелись две фигуры.

Штайнер подошёл к самому краю. Одна из фигур на катере махнула ему рукой. Всё было готово к передаче.

Время действовать. Внезапность — мой главный козырь. Я выскочил из-за катушек, вскидывая «Томпсон».

– Стоять! Бросить кейс! Руки вверх! – крикнул я так, чтобы слышали и на пирсе, и на катере.

Реакция была мгновенной. Охранники Штайнера развернулись, выхватывая оружие. Фигуры на катере тоже дёрнулись, одна из них скрылась за рубкой. Сам Штайнер испуганно отшатнулся, прижимая кейс к груди.

Первая очередь из «Томпсона» срезала одного из охранников. Второй успел выстрелить в ответ, пуля просвистела рядом с моим ухом. Я упал на мокрые доски, откатился за катушку. С катера тоже открыли огонь – кажется, у них был автомат. Пули защёлкали по дереву вокруг меня.

Перестрелка в тумане на узком пирсе. Ситуация была хуже некуда. Я был один против как минимум троих (Штайнер вряд ли был бойцом), а может, и больше, если в машине остался кто-то ещё. Мне нужен был кейс, но прорваться к Штайнеру под огнём было невозможно.

И тогда я решился. Цилиндр. Сейчас или никогда.

Я вытащил его из кармана. Холодный металл обжёг пальцы. Я сосредоточился, вспоминая ярость боя в павильоне, приказ Центра, свастику, нависшую над миром. Сконцентрировал всю свою волю, всю ненависть на этом маленьком кусочке металла.

– Хану’Мани! – прорычал я скорее для себя, чем для кого-то ещё.

Цилиндр в руке потеплел. Контакты вспыхнули зелёным светом, ярким даже сквозь густой туман. Знакомый гул возник в голове, нарастая с каждой секундой. Чувства снова обострились до предела. Я слышал панику в голосах на катере, учащённое дыхание Штайнера, чувствовал вибрацию досок пирса от выстрелов.

Но произошло и кое-что ещё. От цилиндра пошла волна. Невидимая, но ощутимая. Волна холода и… страха? Нет, не страха. Скорее, первобытного ужаса. Животного, иррационального. Туман вокруг меня словно сгустился, завихрился. Воздух стал ледяным.

Стрельба на мгновение прекратилась. И с катера, и со стороны Штайнера и его уцелевшего охранника донеслись крики – не боли, а именно ужаса. Они что-то увидели? Или почувствовали?

– Was ist das?! Призрак?!

– Убираемся отсюда! Скорее! Мотор!

Я выглянул из-за катушки. Фигуры на катере в панике пытались завести мотор или оттолкнуться от пирса. Охранник Штайнера стоял как вкопанный, целясь куда-то в туман широко раскрытыми от ужаса глазами. Сам Штайнер уронил кейс и теперь трясся, прижавшись к какому-то столбу.

Кейс! Вот он, мой шанс!

Не раздумывая, я рванул вперёд, игнорируя холод и гул в голове, который всё ещё исходил от цилиндра в моей руке. Я подскочил к Штайнеру, ударом ноги выбил пистолет у обалдевшего охранника и схватил кейс с земли.

В этот момент катер взревел мотором и начал отходить от пирса, набирая скорость и скрываясь в тумане. Охранник, придя в себя, снова попытался схватиться за оружие, но вторая очередь из моего «Томпсона» отправила его вслед за напарником. Штайнер так и остался стоять у столба, бормоча что-то по-немецки и дрожа всем телом.

Казалось, всё? Победа? Я заполучил кейс. Враги либо мертвы, либо в панике бежали.

Но цилиндр в моей руке продолжал вибрировать и светиться, а холод и иррациональный ужас в воздухе не рассеивались. И тут я услышал этот звук. Низкий, горловой рык, доносящийся из тумана со стороны берега. Он приближался. Быстро.

Чёрт возьми! Неужели лохматый страж последовал за мной? Или за цилиндром? Или это был другой «объект Бета»?

Оставлять Штайнера здесь было нельзя — он был ценным свидетелем или заложником. Я схватил его за шиворот.

– Быстро! К машине! – прорычал я по-немецки, чтобы он понял.

Он вскрикнул, но инстинкт самосохранения взял верх. Он побежал рядом со мной, спотыкаясь, к началу пирса. Рычание за спиной становилось всё громче. Из тумана вырисовывался знакомый массивный, лохматый силуэт…

Глава 27. Последний кадр на пирсе: Туман рассеивается, тени остаются

Бегство по скользкому пирсу превратилось в кошмарный марафон. Штайнер, трясущийся от ужаса, спотыкался и скулил, я тащил его за собой почти волоком, одной рукой сжимая кейс, другой — «Томпсон». Рычание за спиной не отставало, становясь всё громче, всё яростнее. Тяжёлый топот лохматых лап гулко отдавался по деревянному настилу пирса, и этот звук был страшнее любых выстрелов.

Цилиндр в кармане снова начал вибрировать, излучая знакомый холод и вызывая рябь в густом тумане. Монстр реагировал на него, как акула на кровь, — он нёсся точно по нашему следу, не обращая внимания ни на что другое. Похоже, артефакт был не только оружием, но и маяком для своего стража. Отличная новость, чёрт побери!

Я понимал: до машины мы не доберёмся. Тварь была слишком быстрой, слишком сильной. Она настигала нас. Нужно было что-то предпринять. Отвлечь её? Задержать? Использовать цилиндр снова? Но как? Последний эксперимент в мотеле показал, что сила поддаётся контролю с трудом и требует огромной концентрации, которой у меня сейчас просто не было. А неконтроруемый выброс энергии мог прикончить и нас со Штайнером заодно.

Впереди показался силуэт большого портового крана, того самого, у которого я убрал второго охранника. Рядом с ним – штабеля толстых брёвен, приготовленных к погрузке. Это был шанс.

– Сюда! – крикнул я Штайнеру, сворачивая к крану.

Мы забились в узкий проход между краном и горой брёвен. Рычание было уже совсем рядом. Из тумана вынырнула громадная лохматая фигура. Увидев нас, она издала торжествующий рёв и прыгнула.

Времени на раздумья не было. Я выстрелил. Не в тварь — очередью из «Томпсона» по креплениям, удерживающим верхние брёвна на штабеле. Расчёт был рискованный, но единственно возможный.

Металлические тросы лопнули с оглушительным звоном. Огромные, многотонные брёвна с грохотом покатились вниз, прямо на то место, где находился монстр. Тварь не успела отскочить. Я услышал короткий, утробный визг, перешедший в хруст ломаемых костей, — и всё стихло. Огромная груда брёвен полностью завалила проход, похоронив под собой лохматого стража двенадцатого павильона. Хотелось верить, что на этот раз — навсегда.

Я перевёл дух. Руки дрожали. Штайнер тихо всхлипывал рядом, забившись в угол.

– Встать! – приказал я ему снова по-немецки. – Идём. Быстро.

Он подчинился, как зомби. Мы выбрались из-за крана и почти бегом добрались до начала пирса, где нас ждал «Мерседес» барона. В машине сидел только мёртвый шофёр – видимо, одна из шальных пуль с пирса нашла его. Фон Клюге здесь не было – предусмотрительный аристократ смылся раньше, поняв, что дело пахнет жареным? Или он вообще не приезжал, послав вместо себя «Брауна»? Неважно. Главное, что Штайнер был у меня, кейс — тоже.

Я запихнул немца на заднее сиденье своего «Форда», сам сел за руль и рванул прочь из порта, подальше от мигающих огней и приближающихся сирен. Теперь можно было немного перевести дух и разобраться с пленником и трофеем.

Остановившись в безопасном месте, в одном из промышленных районов на окраине города, я пересел назад к Штайнеру. Он всё ещё трясся и бормотал что-то бессвязное. Страх перед лохматым монстром сделал его абсолютно податливым.

– Говори, Штайнер! – рявкнул я, ткнув ему под рёбра стволом «Кольта». – Что в кейсе? Это цилиндр? «Сердце Хану»?

– Н-нет… – заикаясь, пролепетал он. – Т-там только… оборудование. Вспомогательное. Для… калибровки. Сам… артефакт… его должен был передать штурмбаннфюрер лично… там… внизу…

– В лаборатории под обсерваторией?! – перебил я его.

Штайнер испуганно закивал.

– Да… но… там был взрыв… Сигнала нет… Мы не знаем, что случилось… Фон Клюге велел мне забрать оборудование и ждать на пирсе… Если штурмбаннфюрер не выйдет на связь… я должен был уходить один…

Всё встало на свои места! Значит, в кейсе не было самого цилиндра! А тот, что я забрал из идола… и был настоящим?! Штайнер вёз лишь вспомогательные приборы? А нацисты в лаборатории так и не получили свой главный приз? Получается, моя безумная атака с помощью цилиндра не только уничтожила их лабораторию, но и помешала передаче самого артефакта? Вот это удача!

– Оборудование? Какое оборудование? Для чего? – допытывался я.

– Не знаю… Я только техник… Для настройки… Для усиления… Говорили, артефакт сам по себе нестабилен… Его нужно… контролировать… Они нашли какой-то способ… в древних текстах… – лепетал Штайнер.

Древние тексты… Опять Опар? Или что-то ещё? Я открыл кейс. Внутри, в мягких гнёздах из бархата, лежали странные приборы – какие-то линзы, металлические стержни с проводами, небольшой генератор непонятного назначения… Всё это выглядело как оборудование из лаборатории сумасшедшего учёного или из фильма про Франкенштейна. Похоже, нацисты действительно пытались скрестить древнюю магию (или технологию) со своей собственной. Опасная смесь.

Что делать со Штайнером? Сдать его полиции? Бесполезно, он будет молчать или его быстро уберут свои же. Ликвидировать? Не мой метод, если нет прямого приказа или крайней необходимости. К тому же, он мог ещё пригодиться Центру как источник информации. Я решил просто высадить его где-нибудь на полпути, оглушив и забрав документы. Пусть сам выбирается. Если выживет – хорошо, если нет – туда ему и дорога.

Я так и сделал. Нашёл безлюдное место, крепко приложил его рукояткой пистолета по голове, обчистил карманы (ничего интересного, кроме фальшивого паспорта и пары сотен долларов) и оставил на обочине. Может, подберут сердобольные фермеры, а может, койот – мне уже было всё равно.

Теперь – главный вопрос. Цилиндр. Настоящее «сердце Хану». Что с ним делать? Отправить в Москву по-прежнему было рискованно. Уничтожить? Я не знал как. Но оставлять его у себя было всё равно что сидеть на пороховой бочке. Использовать его силу снова? Соблазн был велик, но и опасность – тоже. Этот артефакт явно менял того, кто им пользовался, вытягивал не только энергию, но и что-то ещё… человечность?

Я ехал по ночному хайвею, глядя на далёкие огни Лос-Анджелеса. Решение пришло неожиданно, простое и в то же время правильное. Вернуть его туда, откуда он явился. Нет, не в Конго. А туда, где сейчас обитал его дух, его легенда.

Я направил машину к дому Эдгара Райса Берроуза в Тарзане – небольшом городке в долине Сан-Фернандо, который писатель когда-то сам основал и назвал в честь своего самого знаменитого героя. Я не знал, поймёт ли он. Не знал, как он поступит с этим странным и опасным артефактом. Но я чувствовал, что Берроуз – единственный, кому можно было доверить эту тайну. Он создал Тарзана, он понимал дух джунглей, он знал цену иллюзиям и опасным игрушкам. Возможно, он найдёт способ сохранить цилиндр или уничтожить его так, чтобы он больше никому не причинил вреда. Или просто напишет об этом новую книгу.

Я доехал до его ранчо уже под утро. Оставил машину на дороге и подошёл к воротам.

Я посмотрел на дом писателя, где горел свет в одном из окон. Может, он работал над новой историей? Или просто не мог уснуть, думая о пропавшем актёре?

Я не стал его беспокоить.

Моя работа здесь была закончена. Я сделал всё, что мог. Дальше – пусть разбираются другие. Или пусть эта тайна снова канет в Лету, как и положено тайнам «затерянных миров».

Я развернулся и пошёл к машине. Усталость навалилась свинцовым грузом. Голливудская история подошла к концу. Безумная, кровавая, странная история про Обезьяньего бога, которой позавидовал бы и сам Берроуз. Джек Стоун закрыл ещё одно дело. Максим Волков доложит в Центр об успешной нейтрализации угрозы (опустив, конечно, некоторые детали про цилиндр и способ его использования). Что будет дальше? Не знаю. Может, Центр даст новое задание. Может, вернёт в Нью-Йорк. А может, оставит прозябать здесь, в этом городе фальшивого солнца и дешёвых иллюзий. В любом случае, нужно было поспать. И попытаться забыть ледяное дыхание за спиной и холод металла в руке. Хотя вряд ли это получится. Такие вещи не забываются. Они остаются с тобой навсегда, как шрамы. Как тени под ярким голливудским солнцем.

Эпилог. Фальшивое солнце и настоящие тени

Прошёл месяц. Калифорнийское солнце по-прежнему неутомимо жарило асфальт и мозги обитателей Лос-Анджелеса. В моём офисе над прачечной было душно, пахло пылью и слабым ароматом отбеливателя снизу. Всё вернулось на круги своя. Почти всё.

Джек Стоун снова прозябал в ожидании клиентов. Пара мелких дел – найти сбежавшую болонку стареющей актрисы, проверить алиби мелкого мошенника – не в счёт. Рутина, которая позволяла платить за паршивый кофе и не менее паршивый угол. На столе лежала свежая газета «Лос-Анджелес Таймс». Я просматривал её без особого интереса.

О «загадочном инциденте» в обсерватории Гриффита больше не писали. Официальная версия – короткое замыкание и небольшой пожар в техническом помещении, быстро потушенный. Ни слова о перестрелке, взрыве, стальной двери или немецких штурмбаннфюрерах. Чисто сработано. У кого-то – у городских властей, у ФБР или у тех, кто дёргал за ниточки «Монолита», – оказались длинные руки и умелые пиарщики. Так же тихо прошла и новость о несчастном случае в порту Лонг-Бич – обрушение штабеля брёвен, под которым «погиб неизвестный бродяга» (моё лохматое знакомство?). Про перестрелку на пирсе номер семь и исчезнувший немецкий катер – ни слова. Голливуд и его окрестности умели хранить свои грязные тайны. Порой даже лучше, чем некоторые отделы на Лубянке.

Барон фон Клюге, атташе по культуре, внезапно был отозван в Берлин «по семейным обстоятельствам». Герр Шмидт из «Редкостей мира» спешно распродал свой магазин и тоже куда-то испарился. Их следы простыли, как будто и не было никаких «людей-змей». «Монолит Пикчерз» объявила о «временной заморозке» съёмок нового фильма о Тарзане «из-за сложностей с подбором актёра на главную роль» и уволила нескольких сотрудников службы безопасности «в связи с реорганизацией». Всё было шито белыми нитками, но никого это не волновало. «Фабрика грёз» продолжала работать, выпуская новые иллюзии для публики, жаждущей забыться.

А что же Берроуз? Я больше не звонил ему, и он не искал встречи. Но пару недель назад в газете было опубликовано его интервью, где он с присущим ему сарказмом рассуждал о Голливуде, а в конце обмолвился, что работает над новой повестью.

Цилиндр… Я часто думал о нём. О его холоде, о зеленоватом свечении, о той странной, пугающей силе, которую я почувствовал. Что это было на самом деле? Древняя технология? Психическое оружие? Или просто порождение больного воображения Чендлера и моего собственного, подогретого «лунным листом» и адреналином? Центр на мою шифровку отреагировал сдержанно. Подтвердили получение информации, поблагодарили за «нейтрализацию угрозы ‘Аненербе’ на данном направлении». Никаких вопросов о деталях, никаких уточнений про артефакт. Либо они знали о нём больше, чем показали, либо предпочли списать всё на голливудские байки и мою переутомлённость. А может, просто были рады, что проблема исчезла, не требуя их прямого вмешательства. Типичная аппаратная игра – меньше знаешь, крепче спишь. Максим Волков закрыл дело, поставив галочку в отчёте. Но шёпот той силы… он иногда всё ещё слышался в ушах по ночам.