Не делай добра

Глава 1

*Прага. Рождество. Начало двухтысячных.*

К вечеру Староместская площадь перестала принадлежать Праге.

Она принадлежала туристам, торговцам, музыкантам, жареным каштанам, горячему вину и людям, которые приехали посмотреть на средневековые часы, а теперь мешали друг другу увидеть средневековые часы.

Камни под ногами блестели от растоптанного снега, пролитого вина и той городской влаги, которая зимой появляется даже без дождя. В щелях между булыжниками темнели крошки от булочек, каштановая шелуха и окурки туристов, убеждённых, что средневековый центр специально построен вокруг их маршрута.

Музыкант возле ратуши вытягивал рождественскую мелодию так, будто ему платили за длину ноты. Продавцы звали покупателей на трёх языках, четвёртый придумывали на месте, а холод кусал пальцы именно тогда, когда требовалось считать мелочь.

Над площадью висели гирлянды.

Под гирляндами стояли палатки.

Между палатками медленно двигался Миша.

На Мише было длинное чёрное пальто и белая ковбойская шляпа.

Пальто собирало на полах влажный блеск площади. Шляпа держалась над толпой отдельно, как маленькая личная архитектура.

Шляпу он купил ещё осенью.

– Вот чего мне тогда не хватало, – сказал он.

– Костюма? – спросил Алексей.

– Шляпы.

Алексей вспомнил первый день в университете и не стал уточнять, кому именно тогда не хватало белой шляпы.

Миша говорил это без улыбки. Вещи, над которыми остальные сначала смеялись, у него быстро становились частью порядка.

С тех пор шляпа сопровождала его в университет, магазин, библиотеку и места, где нормальный человек особенно старался бы не привлекать внимания.

Миша считал её удобной.

Алексей считал её белой.

Сотрудники наружного наблюдения считали её опознавательным знаком.

Наблюдение за Галиевым продолжалось третий месяц.

Оснований для задержания не было.

Оснований прекратить наблюдение тоже.

Такое положение считалось устойчивым.

За три месяца сотрудники выучили походку Галиева, любимую остановку, привычку Миши задерживать взгляд на витринах с техникой и то, что белая шляпа появлялась в кадре раньше человека. Устойчивость состояла в том, что каждый день давал новые подробности и ни одного вывода, который можно было положить начальству на стол без оговорок.

Вечером двадцать четвёртого декабря за Алексеем и Мишей работали четыре человека и один автомобиль.

Старший группы находился в фургоне возле улицы Парижской.

Двое шли по площади.

Один стоял у часов и изображал человека, который уже пять минут не может понять устройство циферблата.

Четвёртая сотрудница покупала горячее вино маленькими порциями, потому что наружное наблюдение требует естественного поведения, а естественное поведение на рождественской площади требовало горячего вина.

– Объект один движется к центральной ёлке, – сообщил первый наблюдатель.

Объектом один был Алексей.

– Объект два рядом.

Объектом два был Миша.

– Визуальный маркер на месте.

– Какой маркер? – спросил старший.

– Белая шляпа.

Старший посмотрел на фотографию Миши, прикреплённую к папке.

– Это не маркер. Он всегда её носит.

– Тем более.

Возражение оказалось разумным и потому было занесено в журнал.

Алексей остановился возле палатки со сладостями.

На прилавке лежали пряники, орехи, шоколад и маленькие коробки, которые выглядели дороже своего содержимого.

Продавец держал руки над коробками, как фокусник над колодой карт. Красная бумага, золотая лента и цена сообщали о празднике убедительнее, чем сам шоколад.

– У нас сколько осталось? – спросил Миша.

Алексей высыпал монеты на ладонь и пересчитал их большим пальцем. На морозе мелочь была холоднее, чем должна быть законная платёжная единица.

– Если не считать обратные билеты?

Миша посмотрел на монеты так, как смотрят на эксперимент, в котором ошибка уже известна, но её всё равно надо зафиксировать.

– Их лучше считать.

Алексей отделил билеты мысленно и оставил на ладони почти ничего.

– Тогда мало.

Миша перевёл взгляд на самый нижний ряд плиток, где праздник был меньше размером и скромнее ценой.

– На шоколад хватит?

– На один.

Миша посмотрел на прилавок.

– Неловко получится.

Алексей поднял глаза от монет. Неловкость была роскошью, но Миша уже внёс её в расчёт.

– Почему?

– Ты мне подаришь, а я тебе нет.

Алексей сдвинул две самые маленькие плитки ближе друг к другу кончиком пальца.

– Тогда купим два маленьких.

– Денег не хватит.

Алексей ещё раз пересчитал монеты.

Положение российской науки за рубежом от повторного пересчёта не улучшилось.

Миша достал кошелёк, но не открыл. Открытый кошелёк делал щедрость уже почти совершившимся фактом, а они оба знали, что факты потом трудно отменять.

– Я могу купить тебе шоколад, – сказал Миша.

– А я тебе?

– Необязательно.

– Именно поэтому обязательно.

Миша подумал.

– Тогда каждый покупает другому по шоколадке одинаковой стоимости.

– Чтобы избежать конфуза?

– И чувства вины.

– Его тоже избежим.

Они выбрали две небольшие плитки.

Продавец завернул их в красную бумагу.

Алексей передал одну Мише.

Миша передал вторую Алексею.

Передача заняла меньше секунды. Две красные упаковки поменяли руки так аккуратно, что со стороны это выглядело важнее, чем было изнутри.

Сотрудница наружного наблюдения опустила стаканчик.

– Произведён обмен двумя одинаковыми пакетами.

– Содержимое?

– Не установлено. Прямоугольные предметы фабричной упаковки.

– Размер?

Она показала пальцами.

– Примерно такой.

– Документы?

– Не похоже.

– Носитель информации?

– Возможно.

В журнале появилось:

> В 18:42 объекты обменялись идентичными упаковками предположительно информационного назначения.

Шоколад в оперативных материалах встречался редко.

Поэтому его никто не предположил.

Пятеро мужчин заметили Мишу и Алексея почти одновременно.

Они стояли возле палатки с колбасками и изображали пять отдельных решений поужинать в одном месте.

Пар от жаровни шёл им в лица, колбасный жир потрескивал на железе, и каждый держал бумажную тарелку так, будто она была не ужином, а правом находиться рядом.

На самом деле они приехали из Петербурга три недели назад.

Между собой иногда говорили «из Ленинграда», потому что так прошлое звучало солиднее и дешевле.

У каждого имелась собственная специализация.

Первый умел разговаривать.

Второй умел стоять так, чтобы человеку не хотелось уходить.

Третий умел замечать кошельки.

Четвёртый умел открывать автомобили.

Пятый считался организатором, поскольку однажды нашёл жильё дешевле остальных.

Прага нравилась им меньше, чем они ожидали.

Туристы носили деньги глубоко.

Полиция появлялась быстро.

Чешский язык был похож на русский ровно до тех пор, пока от понимания не начинало что-нибудь зависеть.

Миша привлёк их внимание пальто.

Белая шляпа укрепила интерес.

Два одинаковых подарка создали версию.

– Видали? – сказал первый.

– Русские, – сказал второй.

– Богатые, – сказал третий.

– Пара, – сказал четвёртый.

Пятый посмотрел внимательнее.

Он щурился не от света, а от профессиональной обязанности сомневаться там, где остальные уже нашли простое объяснение.

– Почему пара?

– Подарки друг другу.

– На Рождество.

– Мужики друг другу шоколадки не дарят.

Пятый не обладал достаточными культурными знаниями, чтобы возразить.

Версия была принята.

Она имела практическое преимущество.

Двое русских за границей могли не захотеть скандала. Особенно если начать разговор с обвинения, которое в их кругу считалось более опасным, чем само ограбление.

Пятеро разошлись.

Двое пошли впереди.

Один остался сзади.

Ещё двое заняли места по сторонам.

Они двигались без команды и без красоты. Уличная работа редко похожа на учебный фильм, но человеку, которому закрыли четыре стороны, от этого легче не становится.

Первый наблюдатель сразу сообщил:

– К объектам приближается группа.

Старший группы наклонился к плану площади.

– Сколько?

– Пять.

Карандаш старшего остановился над центральной ёлкой.

– Вместе?

– Формально нет.

Первый наблюдатель следил не за лицами, а за расстояниями между плечами.

– Контактируют между собой?

– Не демонстрируют.

Старший группы выпрямился.

Пятеро мужчин, не демонстрирующих знакомства друг с другом, всегда выглядели профессиональнее пятерых мужчин, честно идущих вместе.

– Позиции?

Наблюдатель перечислил.

Старший отметил схему на плане площади.

– Перекрывают направления отхода.

На самом деле уголовники перекрывали направления отхода.

Но в служебных документах одинаковая геометрия имела разный смысл в зависимости от того, кто первым её описал.

Первый мужчина подошёл к Мише и Алексею.

Он улыбался.

Улыбка предназначалась для того, чтобы разговор начался без крика.

– Ну что, голубки, сладко живётся?

Миша посмотрел на него.

Потом на двух мужчин справа.

Потом на одного возле палатки.

Потом на отражение пятого в стекле сувенирного киоска.

Голова у него почти не двигалась. Работали только глаза, и из-за этого белая шляпа казалась ещё неподвижнее.

Алексей посмотрел только на первого.

– Ты кому это сказал?

Первый мужчина улыбнулся шире.

– Вам, красавцы. Праздник отмечаете? Шоколадками обмениваетесь?

Алексей ответил.

Первые несколько слов поняли все.

Дальше русский язык вышел за пределы школьной программы, портовой практики и личного опыта пятерых уроженцев культурной столицы.

Одно выражение касалось происхождения собеседника.

Второе уточняло профессию его ближайших родственников.

Третье описывало маршрут, которым вся семья могла покинуть Центральную Европу без использования железнодорожного транспорта.

После этого в речь вошли сельскохозяйственные животные, корабельное оборудование и часть человеческого тела, редко упоминаемая в академической переписке.

Миша дождался паузы.

– Про тётю было необязательно.

– Она вошла по смыслу.

Первый уголовник перестал улыбаться.

Улыбка не исчезла сразу. Она сначала осталась на лице без хозяина, потом съехала к одному углу рта и только после этого сдалась.

Второй тихо спросил:

– Что он сказал про сухогруз?

– Потом объясню.

Пятый мужчина покачал головой.

– Нет, эти не такие.

Версия об отношениях Миши и Алексея была снята единогласно.

Чешский наблюдатель услышал только начало.

Остальное утонуло в музыке, голосах и расстоянии.

Он посмотрел на сотрудника, владевшего русским языком.

– Что сказал объект?

Тот снял наушник.

Наушник был тёплый от уха и бесполезный от площади. Переводчик поморщился с видом человека, которому предложили расшифровать пожар по запаху дыма.

– Дословно перевести трудно.

– Почему?

– Часть слов образована непосредственно во время высказывания.

– Общий смысл?

Переводчик задумался.

– Отрицание исходной формулировки с расширенным указанием направления дальнейшего движения собеседника.

Старший группы спросил:

– Это мог быть пароль?

Переводчик снова посмотрел на пятерых мужчин.

После ответа Галиева они заметно успокоились.

– Реакция соответствует успешному подтверждению.

В журнале записали:

> Первичный контакт произведён посредством провокационной контрольной фразы. Объект один дал развёрнутый условный ответ. После получения ответа группа перешла к следующей фазе встречи.

После этого фургон у Парижской сдвинулся ближе к площади, а направленный микрофон развернули к палатке со сладостями. Техника не улучшала понимание, но повышала уверенность в том, что непонимание записано полностью.

На площади Миша сказал:

– Вы что хотели?

Первый мужчина быстро перестроился.

Он убрал из лица лишнюю улыбку и оставил только ту часть, которая могла сойти за мирное намерение.

– Поговорить.

Миша не повернул головы. На отражение в стекле он уже посмотрел.

– Уже поговорили.

Первый сделал вид, что не услышал отказа, и перевёл разговор туда, где уличная власть обычно начиналась с чужих карманов.

– Документы есть?

Теперь насторожился Миша.

– Зачем?

Первый протянул руку не полностью, а только настолько, чтобы стало понятно: просьба уже считает себя приказом.

– Посмотреть.

– Что именно?

– Кто вы такие.

Миша посмотрел на остальных.

Никто не приближался.

Никто не касался пальто.

Дистанция сохранялась: достаточно близкая, чтобы закрыть проход, и достаточно вежливая, чтобы потом утверждать, что проход никто не закрывал.

Это было либо хорошим признаком, либо профессиональным.

– Студенческий подойдёт? – спросил Алексей.

– Показывай.

В Праге Алексей носил только студенческий билет.

Паспорт оставался в общежитии.

Потерять паспорт за границей означало войти в отношения с государством глубже, чем хотелось.

Студенческий билет таких последствий не имел.

Алексей достал пластиковую карточку.

Миша достал свою.

Первый уголовник взял обе, посмотрел на фотографии и передал пятому.

Он держал карточки за края, как человек, который привык брать чужое, но не привык возвращать. Пятый принял их двумя пальцами и поднёс ближе к глазам; читать в перчатках было трудно, а выглядеть при этом старшим группы ещё труднее.

На карточках были имена, университет и статус.

Пятый прочитал медленно:

– Аспиранты?

– Да, – сказал Миша.

– Оба?

– К сожалению, – сказал Алексей.

– А чего тогда выглядите так?

– Как?

Первый указал на Мишино пальто.

– Богато.

– Пальто старое.

– А шляпа?

– Тоже.

– Белая.

– Цвет не влияет на стоимость.

Пятый вернул документы.

Сотрудница наружного наблюдения сообщила:

– Произведена проверка удостоверений.

– Каких?

– Пластиковые карты с фотографиями. Вероятно, государственные документы прикрытия.

– Кто проверял?

– Старший из пятёрки.

– Объекты сопротивлялись?

– Нет. Объект два предъявил первым. Объект один повторил действие.

Старший группы сделал пометку.

– Словесное подтверждение, затем документальное.

– Да.

– Хорошо подготовлено.

Подготовка действительно была хорошей.

Она занимала пять лет обучения и несколько месяцев ожидания стипендии.

Первый уголовник спросил:

– Где живёте?

– В общежитии, – ответил Алексей.

Первый не выпустил нить. Вопросы уже стали дешевле, чем ограбление, и пока ещё ничего не стоили.

– Давно здесь?

– С начала учебного года.

Третий посмотрел не на лица, а на руки с шоколадками.

– Деньги есть?

– Теперь почти нет.

Первый кивнул на красную упаковку.

– Куда дели?

Алексей поднял шоколадку.

– Потратили.

Первый посмотрел на красную упаковку.

– Все деньги?

Миша чуть поднял плечо: билеты были единственной частью бюджета, которую нельзя было съесть.

– Оставили на билеты.

– А остальное?

Алексей показал вторую красную упаковку.

– По шоколадке друг другу.

Пятеро молчали.

Молчание получилось не угрожающим, а растерянным. Пар от колбасной палатки проходил между ними и двумя аспирантами, как занавес, который забыли закрыть вовремя.

Миша объяснил:

– Чтобы избежать конфуза.

Первый не принял слово. Слово было слишком чистым для площади, где только что собирались грабить людей.

– Какого ещё конфуза?

Миша посмотрел на две плитки так, будто объяснял простую систему с двумя переменными.

– Если один подарит, а второй нет.

Пятый уже понимал, что в этой истории слишком много порядка для богатых людей и слишком мало денег для жертв.

– Вы заранее договорились?

– Конечно, – сказал Алексей. – Мы минимизировали неопределённость.

– И чувство вины, – добавил Миша.

– Его тоже минимизировали.

Первый мужчина посмотрел на второго.

Второй посмотрел на третьего.

Третий, отвечавший за кошельки, понял ситуацию раньше остальных.

Он уже видел пустые карманы по тому, как люди берегли сдачу. Алексей держал шоколад не как подарок, а как последнюю покупку, после которой кошелёк становится предметом мебели.

– У них денег нет.

– Совсем?

– На билеты.

– А на еду?

Алексей подумал.

– Шоколад считается едой?

– Нет.

– Тогда нет.

Первый всё ещё сопротивлялся очевидному.

– А этот костюм?

– У него один, – сказал Алексей.

– Пальто, – поправил Миша.

– Костюм тоже один. Он в нём даже в замок ездит.

– В какой замок?

– Средневековый.

– Зачем?

– Там было оружие.

Пятый уголовник посмотрел на Мишу с новым уважением.

– Много?

– Четыре меча.

– И ради этого ехали?

– Там обещали коллекцию.

– Обманули?

– Частично.

Разговор начал уходить в сторону, где ограбление становилось организационно неуместным.

Первый сделал последнюю попытку.

– Родители деньги не присылают?

– Иногда, – сказал Алексей.

– Когда?

– После Нового года.

– А сейчас?

– Сейчас отечественная наука за рубежом временно самофинансируется.

Переводчик наружного наблюдения слушал через направленный микрофон.

– Объект сообщает о временном прекращении финансирования из России.

Старший группы повернулся к нему.

– Точно?

– Он использовал выражение «самофинансируется».

– Суммы назывались?

– Пока нет.

– Место проживания?

– Общежитие.

– Срок пребывания?

– С начала учебного года.

– Связь с Россией?

– Финансирование ожидается после Нового года.

Старший группы посмотрел на схему.

– Это отчёт.

– Похоже.

– Они опрашивают обоих?

– В основном говорит Галиев. Второй уточняет.

– Разделение ролей.

В журнале появилось:

> После подтверждения личности кураторы провели опрос объектов относительно места проживания, продолжительности пребывания, финансового обеспечения и каналов поступления средств из Российской Федерации. Основной доклад осуществлял объект один. Объект два давал краткие уточнения.

Тем временем пятеро уголовников отошли на несколько шагов.

Для этого не требовалось сговора.

Все одновременно почувствовали, что разговор должен быть продолжен без участия двух аспирантов.

Они встали полукругом возле урны. Туда же тянуло дым от жаровни, и совещание выглядело так, будто его созвала не совесть, а плохо поставленная вентиляция.

Второй первым проверил самый короткий путь из ситуации.

– Что делать? – спросил второй.

– Уходить, – сказал третий.

Первый посмотрел на аспирантов через плечо. Просто уйти означало признать, что разговор управлял ими, а не они разговором.

– Просто так?

Третий развёл пальцами, показывая пустоту чужих карманов.

– А что ты хочешь?

Четвёртый не смотрел на деньги. Он смотрел на белую шляпу и красные упаковки, потому что именно с них всё началось.

– Нехорошо получилось, – сказал четвёртый.

Первый нахмурился: слово «нехорошо» было слишком широким и могло означать всё, включая план.

– Что именно?

– Мы их голубыми назвали.

Второй вспомнил ответ Галиева и осторожно потрогал языком зуб, будто проверял, все ли остались на месте.

– Он нас в ответ назвал хуже.

Четвёртый упрямо держался за разницу между оскорблением и ответным огнём.

– Это другое.

Первый посмотрел на шоколадки.

– Мы их ограбить хотели.

– И не ограбили.

– Потому что нечего.

Пятый покачал головой.

– Нельзя просто уйти.

Второй поднял брови: в его системе ценностей уйти без протокола было как раз самым понятным решением.

– Почему?

Пятый не знал.

Но процесс уже приобрёл форму, а форма требовала завершения.

Он достал купюру.

Купюра была сложена вчетверо и хранила следы кармана, где рядом лежали зажигалка, ключ и чужая мелочь. Пятый расправил её ногтем, стараясь придать сумме вид решения.

– Скидываемся.

– На что?

– На науку.

Второй посмотрел на аспирантов, потом на площадь, потом снова на купюру.

– Какую?

– Отечественную. За рубежом.

Третий нахмурился.

– Мы сами за рубежом.

– Поэтому должны понимать.

Первый положил деньги.

Второй добавил мелочь.

Третий долго искал сумму, которая не выглядела бы слишком маленькой и не причиняла бы личного ущерба.

Четвёртый добавил больше всех, поскольку именно он первым предложил версию про пару.

Пятый пересчитал.

– Нормально.

Первый попытался найти в сумме критерий нормальности.

– Для чего нормально?

– Чтобы уйти без конфуза.

Они вернулись.

Сотрудник наружного наблюдения сообщил:

– Группа завершила внутреннее совещание.

– Результат?

– Возвращаются к объектам.

– Приготовиться к передаче.

Пятеро снова заняли прежние позиции.

Пятый достал деньги.

Миша посмотрел на них.

Лицо у него не изменилось, но правая рука ушла к карману пальто и остановилась там, где у нормального аспиранта лежали бы ключи, билет и несданная библиотечная книга.

– Это что?

Пятый держал деньги перед собой недолго. Чем дольше купюры оставались в руке, тем больше они походили на просьбу.

– Возьмите.

Миша посмотрел не на купюры, а на человека, который их протягивал.

– Зачем?

– На поддержку отечественной науки за рубежом.

Миша не сдвинулся. Отказ был уже в плечах, поэтому слова прозвучали почти формальностью.

– Мы не просили.

Пятый устал объяснять добро людям, которым оно досталось случайно.

– Поэтому и даём.

Миша не взял.

Пятый положил деньги на край деревянного столика возле палатки.

Прямой передачи из рук в руки не произошло.

Это выглядело значительно профессиональнее.

Столик был липкий от вина и сахара. Деньги легли на него так осторожно, будто тоже не хотели участвовать в протоколе.

– Купите еды, – сказал первый.

– У нас есть шоколад, – сказал Алексей.

Первый посмотрел на него с сожалением человека, вынужденного расширять чужое представление о питании.

– Нормальной еды.

– Мы не можем это взять, – сказал Миша.

Алексей посмотрел на деньги.

Потом на пятерых мужчин.

Он не торопился. На лице у него держалась та же серьёзность, с какой он обычно выбирал кабель нужной длины из коробки, где все кабели были одинаково неправильными.

– Миша, люди уже организовали финансирование.

– Мы их не знаем.

Алексей кивнул на карточки, которые уже вернулись в карманы.

– Они проверили документы.

– Это не делает их знакомыми.

Пятый начал терять терпение.

– Берите. А то ещё хуже будет.

Алексей впервые посмотрел на пятого внимательно. Тот говорил не угрожающе, а устало; человек, придумавший выход, теперь боялся, что выход откажется работать.

– Кому?

– Всем.

Алексей взял деньги со столика.

Миша посмотрел на него.

Взгляд был короткий и тяжёлый. Алексей выдержал его ровно столько, сколько требовалось, чтобы стало ясно: деньги уже взяты.

– Что?

– Ничего.

– Тогда всё хорошо.

– Именно поэтому я беспокоюсь.

Пятеро уголовников разошлись первыми.

Двое ушли к площади.

Один повернул к реке.

Оставшиеся направились в разные переулки.

Никто не пожал руки.

Никто не назвал фамилий.

Никто не оглянулся.

Старший группы наблюдения снял очки.

– Чисто.

– Что именно?

– Завершение контакта.

Сотрудник перечислил:

– Проверка словесной формулы. Контроль документов. Устный отчёт. Совещание кураторов. Передача финансирования через нейтральную поверхность. Раздельный отход.

– Физический контакт?

– Отсутствовал.

– Идентификация участников?

– В процессе.

– Сумма?

– Не установлена.

Переводчик добавил:

– Назначение средств озвучено прямо.

– Какое?

– Поддержка отечественной науки за рубежом.

В фургоне возникла тишина.

Иногда разведывательная деятельность формулировала себя настолько открыто, что начинала выглядеть как шифр.

– Записать дословно, – сказал старший.

В 19:16 Миша и Алексей покинули площадь.

Алексей пересчитал деньги.

Он считал уже не потому, что сумма могла измениться, а потому, что чужая неловкость в руке требовала какой-нибудь бухгалтерии.

– Хватит на две нормальные еды.

Миша шёл рядом, не вынимая рук из карманов. Его плечи под пальто оставались ровными, но белая шляпа повернулась назад к площади.

– Отдай обратно.

Алексей тоже оглянулся. Пятеро уже исчезали там, где толпа перемалывала все неправильные решения одинаково.

– Кому?

Миша посмотрел на площадь.

Пятеро растворились в толпе.

– Хорошо подготовлены, – сказал он.

– Кто?

– Не знаю.

Алексей сложил купюры пополам. Практическая невозможность возвращения получила аккуратную форму.

– Тогда отдать не получится.

Миша поправил шляпу.

– Всё равно странно.

Алексей посмотрел на ярмарку, где странность была частью ассортимента.

– Это Рождество.

– Нас сначала оскорбили.

Алексей поднял руку с деньгами.

– Потом извинились.

– Деньгами.

Он убрал купюры во внутренний карман куртки так, будто спор уже перешёл в бухгалтерию.

– Универсальный язык.

– Ты сам говорил на другом.

– Он тоже оказался универсальным.

Через четыре дня пятерых задержали.

Не за шпионаж.

Пока ещё нет.

Третий попытался вытащить кошелёк у пассажира трамвая.

Пассажир оказался сотрудником полиции.

Остальные находились рядом и потому вошли в дело как группа.

При проверке документов один из полицейских узнал лицо по ориентировке, подготовленной после встречи на Староместской площади.

Пятерых передали другому подразделению.

Сначала они обрадовались.

Карманная кража была знакомой территорией.

На знакомой территории у них имелись судимости, адвокаты, опыт и представление о возможных сроках.

Радость закончилась, когда следователь положил на стол фотографии Миши и Алексея.

Фотографии были чёткие: белая шляпа, чёрное пальто, красная упаковка в руке Галиева. Первый смотрел на них как на снимки с чужого праздника, куда его зачем-то вписали задним числом.

Следователь положил палец на белую шляпу.

– Знаете этих людей?

Первый посмотрел.

– Видели.

Палец следователя остался на фотографии.

– Где?

– На площади.

Следователь сдвинул снимок ближе к протоколу, где встреча уже была встречей.

– С какой целью встретились?

– Мы не встречались.

На следующем кадре пятеро подходили к двум аспирантам так стройно, как никогда не подходили к собственной жизни.

– На записи вы подходите к ним организованной группой.

– Ограбить хотели.

Следователь поднял глаза.

– Кого?

– Их.

– Почему не ограбили?

– Денег не было.

Следователь перевернул фотографию.

На следующем снимке пятый мужчина клал купюры на столик.

Теперь палец следователя лёг на деньги.

– На фотографии деньги передаёте вы.

Первый посмотрел на снимок.

Он узнал купюры с досадой человека, который видит собственную хорошую мысль в чужом обвинении.

– Мы им дали.

– После того как собирались ограбить?

– Да.

– Почему?

– Они аспиранты.

Следователь записал.

Слово `аспиранты` заняло в протоколе место мотива, хотя первый всё ещё надеялся, что оно останется объяснением.

– Установили личности по документам?

– Посмотрели студенческие.

– Перед передачей средств?

– Да.

– Провели опрос о месте проживания и финансировании?

– Мы спрашивали, есть ли у них деньги.

Следователь поднял глаза от строки `финансирование`.

– И получили информацию об ожидаемом переводе из России после Нового года.

Первый начал понимать, что разговор идёт неправильно.

Он перестал сутулиться и сел ровнее. В обычном деле это означало бы готовность торговаться; здесь выпрямленная спина только делала его похожим на человека, которого учили держаться на допросе.

– Послушайте. Мы обычные уголовники.

Следователь не отреагировал.

– Какова была контрольная фраза?

Первый моргнул. В его памяти контрольная фраза выглядела как плохое решение, принятое до знакомства с последствиями.

– Какая ещё фраза?

– С которой вы начали контакт.

Первый вспомнил.

– Лучше не записывать.

– Почему?

– Неприлично.

– Ответ Галиева тоже являлся частью процедуры?

Первый посмотрел на следователя с почти человеческой надеждой, что хотя бы мат останется вне государственной системы.

– Ответ Галиева являлся частью русского языка, о существовании которой я раньше не знал.

Следователь сделал пометку.

Первого увели.

Второго посадили на тот же стул.

Второй сел боком, одной рукой держась за край стола. Он привык занимать пространство телом, но здесь пространство уже было занято протоколом.

– Вы сотрудник российской разведки?

Второй ответил слишком быстро для легенды и слишком честно для допроса.

– Я вор.

– Ваша специализация?

Он поставил локоть на стол и машинально занял тот самый край пространства, который обычно занимал возле жертвы.

– Стоять рядом.

Следователь подождал.

– При ограблениях.

– То есть обеспечение пространства вокруг основной группы.

Второй впервые посмотрел на формулировку с уважением: в ней его простое ремесло звучало почти как должность.

– Нет. То есть чтобы человек не ушёл.

– Перекрытие маршрутов отхода.

– Ну да.

Следователь записал.

Второй почувствовал опасность.

Опасность была не в вопросах, а в том, что ответы начинали нравиться следователю.

– У меня судимость есть.

– Мы знаем.

– За грабёж.

– Это могло использоваться как оперативное прикрытие.

Второй убрал локоть со стола. Должность снова стала опасной.

– Какое прикрытие? Я правда грабил.

– Ваши прежние преступления будут проверены.

– Проверяйте все.

Третий начал признаваться ещё до первого вопроса.

Он положил ладони на стол открыто, почти торжественно, как человек, который принёс государству всё, что у него есть, и теперь ждёт, когда государство выберет правильный ящик.

Он сообщил о трёх карманных кражах, двух магнитолах, поддельном талоне на парковку и скупщике по имени Слава.

Следователь слушал внимательно.

Так внимательно обычные кражи раньше никто не слушал.

– Вы хотите дополнить легенду проверяемыми деталями?

– Я хочу сесть за кражи.

– Почему?

– Потому что я их совершал.

– А разведывательную деятельность?

– Не совершал.

– При встрече на площади вы участвовали в сборе денег.

Третий сложил пальцы, как складывают мелочь перед кассой, когда всё равно не хватает.

– Чтобы загладить вину.

– Какую?

– Мы их неправильно поняли.

– В чём именно?

Третий посмотрел на дверь.

Дверь обещала коридор, коридор обещал другой кабинет, другой кабинет мог обещать человека, который поймёт разницу между стыдом и шпионажем. Обещания у дверей обычно были завышены.

– Это обязательно?

– Да.

Он объяснил.

Следователь попросил повторить.

Третий повторил.

– А затем Галиев произнёс условный ответ?

Третий уже понял, что краткость может спасти хотя бы время.

– Он нас послал.

– Куда?

– Это долго.

Четвёртый потребовал адвоката.

Когда адвокат пришёл и сообщил возможный срок за шпионаж, четвёртый побледнел.

Побледнел он не красиво, а практически: губы стали тоньше, пальцы нашли край стула, галстук адвоката вдруг оказался самым устойчивым предметом в комнате.

Четвёртый посмотрел на адвоката, потом на следователя. Оба человека в галстуках принадлежали миру, где числа назывались без улыбки.

– Сколько?

– В зависимости от квалификации. От двух до двадцати пяти лет.

– За что двадцать пять?

– За деятельность в интересах иностранной державы при отягчающих обстоятельствах.

– Я кошельки отбираю.

Следователь поставил точку после чужой профессии и поднял ручку для перевода.

– Это пока ваша позиция.

– Это не позиция. Это профессия.

Он потребовал бумагу.

На бумаге написал:

> Прошу считать меня участником организованной преступной группы, занимавшейся грабежами и кражами, но не сотрудником разведки.

Следователь прочитал заявление дважды.

Четвёртый следил за его глазами. На второй раз понял, что бумага не спасла фразу, а сделала её удобнее для дела.

– Почему все пятеро используете одну и ту же версию?

– Потому что всё так и было.

– Включая добровольный сбор средств?

– Да.

– В пользу людей, которых собирались ограбить?

– Да.

– После обвинения их в нетрадиционных отношениях?

Четвёртый закрыл лицо руками.

– Да.

Следователь положил заявление в папку.

Пятый держался дольше остальных.

Он умел ждать. Это помогало при дешёвом жилье, ночных электричках и разговорах, где первый проигрывал тот, кто начинал объяснять.

Он отрицал всё.

Потом ему показали фотографии.

Он признал встречу.

Ему показали деньги.

Он признал передачу.

Ему зачитали показания остальных.

Он признал план ограбления.

– Почему вы проверяли документы?

Пятый держал руки спокойно. Он был последним не потому, что меньше боялся, а потому, что дольше остальных мог не помогать чужой версии.

– Чтобы понять, кто они.

– Почему это было важно?

– Вдруг посольские.

– То есть вы проводили проверку возможной принадлежности объектов к государственным структурам.

– Мы хотели знать, можно ли их грабить.

– После проверки вы приняли решение о финансировании.

Пятый посмотрел на деньги на фотографии. На снимке они уже не помогали никому.

– Потому что неудобно получилось.

– Каким образом?

Пятый молчал.

Следователь ждал.

Пятый вздохнул.

Вздох был старше его самого. В нём были три недели Праги, плохая колбаса, белая шляпа и сумма, которую теперь невозможно было вернуть ни людям, ни судьбе.

– Не делай добра, не получишь зла.

Следователь перестал писать.

– Это кодовая фраза?

– Это пословица.

Ручка снова коснулась бумаги.

– Использовалась во время встречи?

– Нет.

– Почему вы произнесли её сейчас?

Пятый посмотрел на него.

Он смотрел уже не как задержанный, а как человек, который наконец нашёл название ловушки и поздно понял, что название тоже можно изъять.

– Потому что сейчас понял.

Показания пятерых совпадали.

Это стало одной из главных проблем защиты.

Они совпадали в последовательности событий, формулировках, количестве шоколадок и причине передачи денег.

Особенно подозрительно выглядела история о том, что двое российских аспирантов потратили последние свободные средства на одинаковые подарки друг другу, чтобы избежать неловкости и чувства вины.

В аналитической справке написали:

> Версии задержанных совпадают не только по существу, но и в маловероятных бытовых деталях.

Ниже перечислили:

> две шоколадные плитки одинаковой стоимости;

> студенческие удостоверения;

> отсутствие иных документов;

> добровольный сбор средств;

> формулировка «на поддержку отечественной науки за рубежом»;

> отрицание разведывательной принадлежности посредством криминальной легенды.

Согласованность объяснений признали признаком предварительной подготовки.

Криминальные биографии задержанных не помогли.

Наоборот.

Судимости подтверждали наличие устойчивых связей в преступной среде.

Поддельные документы свидетельствовали о навыках конспирации.

Поездки между городами могли использоваться для курьерской деятельности.

Умение распределять роли во время ограблений соответствовало требованиям наружного наблюдения и контрнаблюдения.

Адвокат одного из пятерых попытался построить защиту на утверждении, что его клиент слишком неорганизован для разведывательной работы.

Прокурор ответил:

– Именно это и делает прикрытие убедительным.

Другой адвокат заявил:

– Мой подзащитный не знает ни одного иностранного языка.

Прокурор сказал:

– Для работы с русскими объектами это не требовалось.

В какой-то момент защита начала работать на обвинение просто самим существованием.

Российскому посольству направили запрос.

Ответ пришёл быстро.

> Указанные граждане не являются и никогда не являлись сотрудниками государственных органов Российской Федерации. Оснований для обсуждения обмена не имеется.

Это была чистая правда.

Чешская сторона восприняла её осторожно.

Через несколько месяцев вопрос подняли снова по неофициальному каналу.

Российская сторона повторила, что не понимает, о ком идёт речь.

После третьего обращения ответа не последовало.

В аналитическом заключении написали:

> Последовательный отказ Российской Федерации признать принадлежность задержанных может свидетельствовать о стремлении сохранить в тайне более значимые элементы операции.

Позднее добавили:

> Готовность противника пожертвовать всей группой указывает на высокую ценность защищаемых объектов и долгосрочный характер программы.

Пятеро получили сроки.

Не максимальные.

Но значительно более длинные, чем рассчитывали получить за несостоявшееся ограбление двух аспирантов.

В материалах дело иногда выглядело смешным. В приговоре смешного не осталось.

В тюрьме первый освоил чешский язык.

Второй научился играть в шахматы.

Третий продолжал писать признания в старых кражах, надеясь однажды накопить достаточно уголовных преступлений, чтобы перестать считаться разведчиком.

Четвёртый подал прошение о пересмотре дела.

В нём он написал:

> Я не прошу признать меня невиновным.

> Прошу признать меня виновным в том, что я действительно собирался совершить.

Прошение отклонили.

Пятый больше ничего не писал.

Однажды первый спросил его:

– Ты тогда зачем деньги дал?

Пятый не сразу повернулся. За несколько месяцев вопрос потерял любопытство и стал почти административным.

– Чтобы неудобно не было.

Первый смотрел не на него, а на стену: там было легче представить всех, кому могло быть неудобно.

– Кому?

Пятый подумал.

– Всем.

Первый кивнул в сторону окна, где день делился на квадраты решёткой.

– Помог?

Пятый посмотрел на тюремное окно.

– Отечественной науке, может быть.

– А нам?

– Нам наука не помогла.

Первый вздохнул.

– Не делай добра, не получишь зла.

– Мы добра не делали.

– Вот именно.

В Праге Алексей и Миша о судьбе пятерых не знали.

Деньги они потратили на ужин, билеты и две кружки пива.

Шоколадки съели в общежитии.

Миша разломил свою пополам.

Он ломал её медленно, над столом, чтобы крошки не упали на пол. Красная бумага была развёрнута и разглажена ладонью: подарок уже перестал быть подарком и стал общей собственностью, как соль, чай и чужой удлинитель.

– Половину будешь?

Алексей посмотрел на ровный разлом шоколадки.

– Это подарок тебе.

Миша подвинул половину к нему по красной бумаге.

– Я знаю.

Алексей не взял сразу. Вопрос был уже не про шоколад, а про бухгалтерию вины, которую они утром сами придумали.

– Тогда зачем предлагаешь?

– Чтобы избежать конфуза.

Алексей взял половину.

– И чувства вины?

Миша стряхнул крошку с ладони.

– Его тоже.

За стеной бесшумно работал новый фильтр.

Пан Вондрачек сидел внизу за газетой.

А в служебной папке появился новый документ:

> Контакт объектов с группой российских кураторов подтверждён внешним наблюдением.

> Личности объектов проверены посредством словесной формулы и предъявления удостоверений прикрытия.

> После получения устного отчёта произведена передача денежных средств.

> Российская сторона отказалась от признания задержанных и их последующего обмена.

> Данное обстоятельство подтверждает высокую степень защищённости операции.

Ниже стояла резолюция:

> Наблюдение продолжить.

Всё было понято правильно.

Именно поэтому исправить уже ничего было нельзя.