Курс обмена. Прага, 2001 год

Глава 1

Во вторник Алексей Айдарович Галиев снова не начал новую жизнь.

Он относился к этому философски. Новую жизнь начинают в понедельник — это известно каждому, — а если понедельник упущен, честнее дождаться следующего. Так вторник получал законную отсрочку, и совесть оставалась чиста, как витрина обменного пункта на Вацлавской площади.

Обменные пункты Алексей изучил лучше родного города. В Праге они стояли на каждом углу и все до единого обещали `NO COMMISSION`, после чего меняли деньги по курсу, сочинённому человеком с воображением и без стыда. Комиссии действительно не было. Была разница. Разницу брать не запрещалось, а запрещать её не собирались, поскольку половина тех, кому полагалось запрещать, эту разницу и получала.

Он жил в Праге одиннадцатый месяц и восьмой месяц не был аспирантом.

Приехал он законно — в 2001 году, на докторскую программу при Чешском техническом университете, с темой, которую по-русски можно было назвать «устойчивость распределённых систем», а по-чешски лучше не называть никак, потому что на третьем слове собеседник начинал искать глазами выход.

Программа существовала. Приглашение существовало. Научный руководитель существовал настолько убедительно, что даже однажды пожал Алексею руку.

Потом руководитель уехал на грант в Германию, кафедра объединилась с другой кафедрой, другая кафедра не признала первую кафедру в качестве кафедры, стипендия оказалась привязана к строке бюджета, которую отменили при переходе на новый порядок отчётности, а отдел по работе с иностранцами попросил принести подтверждение, что Алексей является студентом, чтобы выдать бумагу, без которой он не мог стать студентом.

В результате он оказался в Праге совершенно законно, с настоящими документами, настоящими знаниями, настоящей темой диссертации и без единственного человека, которому всё это было нужно.

С тех пор он искал работу с девяти до пяти, с перерывом на обед и короткими остановками для тихой ненависти к человечеству. Работодателям требовался специалист с его знаниями, но другого возраста, дешевле и без выражения лица. Резюме уходили в электронную пустоту и не возвращались даже эхом.

Сосед по квартире, Костя, работы не искал принципиально. Костя торговал. Что именно, установить не удавалось: сегодня он привозил из Польши мобильные телефоны с биографиями сложнее человеческих, завтра обещал немцам партию компьютерных деталей, послезавтра был должен всем и одновременно ждал денег отовсюду. По утрам он надевал кожаную куртку, похожую на маленькое частное охранное предприятие, и отбывал в город решать вопросы.

— Ты бы, Лёха, шевелился, — сказал он, застёгиваясь. — Прага — это же клондайк. Тут под ногами золото.

— Я вчера выходил.

— И как?

— Нашёл окурок и восемьдесят геллеров.

Костя посмотрел на него с состраданием здорового человека к тяжелобольному и ушёл. Дверь захлопнулась.

Было 8:17.

Алексей допил кофе, придвинул к себе газету и, сам того не заметив, сел прямее.

Он закрыл раздел вакансий. Он развернул страницу частных объявлений — ту, где по-чешски предлагали `výhodně` продать всё, что нельзя было продать выгодно. Он читал её так, как другие читают телефонную книгу города, в котором никогда не будут жить: внимательно и без интереса.

Между объявлением о продаже `Škoda 120, po havárii` и предложением услуг ясновидящей пани Ружены располагалось третье, скучное. Некая фирма `Bohemia-Zlata-Invest` уведомляла держателей акций бывшего инвестиционного фонда о переносе собрания. Фонд когда-то родился из ваучерной приватизации, пережил три названия, двух директоров, одну проверку и теперь напоминал чемодан, из которого все ценные вещи уже вынули, но замок ещё щёлкал. Собрание переносилось в четвёртый раз. Фирма просила извинить.

Алексей достал чистый лист и записал столбиком четыре даты.

Первые три были прошедшими четвергами.

Четвёртая приходилась на завтра.

Он раскрыл вчерашнюю газету, где на светской полосе поместили фотографию со свадьбы. Женился сын известного в определённых кругах человека, а рядом с молодыми, чуть в стороне, стоял господин из ещё более определённых кругов, о существовании которых газета не подозревала. Господин прилетел с юга. На юге в те месяцы правительство собиралось пасть с настойчивостью, достойной лучшего применения, но всё никак не могло собраться с духом окончательно.

Алексей отметил, кто кому улыбается и кто у кого стоит за плечом. Улыбки на фотографиях — валюта, которую невозможно подделать; фотограф ловит её раньше, чем человек успевает вспомнить, что улыбаться этому лицу не следует.

Затем он вернулся к обменным табло. Их курс он помнил наизусть за две недели. Курс кроны к доллару стоял неестественно смирно — так стоит очередь, в начале которой что-то происходит. Кто-то в Праге собирал крупную наличность и не хотел, чтобы это заметили по колебанию. Наличность собирали не в кронах. Кроны были декорацией; за ними шли доллары, а за долларами — «события». Деньги одевали в костюм постприватизационного фонда, чтобы они выглядели как остатки честно запутанного бизнеса, а не как то, чем были.

Оставалось найти, каким путём деньги идут, и убедиться, что завтра, в четвёртый четверг, они снова опоздают.

Это заняло сорок минут.

Курьеров было легко узнать по одинаковому выражению людей, которым доверили больше, чем объяснили. Один из них ежедневно ездил трамваем от Флоренца в район, где у `Bohemia-Zlata-Invest` имелась контора, и каждый раз выходил на одной остановке раньше — из осторожности, которая давно превратилась в привычку и потому перестала быть осторожностью.

Алексей надел ботинки и вышел из дома. Куда и зачем, он впоследствии сказать не смог бы. Впрочем, впоследствии он вообще ничего не мог.

В городе он купил трамвайный билет, прокомпостировал его и поехал. Он вышел, прошёлся, постоял у витрины обменника, будто примеряясь к курсу. У остановки он сказал два слова о расписании человеку в транспортной куртке — обычная любезность одного усталого человека другому. В телефонной будке на углу он снял трубку, послушал гудок, повесил обратно и оставил на полочке под аппаратом мелкую монету, будто забыл. Затем он выпил в пивной на Жижкове кружку пива, которого потом не вспомнил, и вернулся домой.

Что произошло дальше, знали только участники, да и те смутно. Если бы кто-нибудь позже попробовал восстановить ход событий, у него получилась бы не операция, а издевательство над словом «логистика».

Курьер, ежедневно выходивший на остановку раньше, в этот раз вышел на две. То ли у остановки заговорили о проверке билетов, то ли там сменили вывеску и он решил, что ошибся, то ли человек с чужими деньгами всегда верит последнему услышанному совету. В переулках, где все дома одинаково прекрасны и одинаково бесполезны для ориентирования, он окончательно потерял уверенность и зашёл в ту самую пивную на Жижкове, где чех за стойкой налил ему пива `na dluh`, что звучало почти как «на дуб», а означало всего лишь в долг. После этого пиво было так хорошо, а стул так удобен, что мысль о конторе показалась курьеру неуместной и почти оскорбительной.

Господин с юга прождал до вечера. Деньги, одетые приватизационным фондом, до конторы не дошли вовремя. Собрание акционеров `Bohemia-Zlata-Invest` пришлось перенести в пятый раз. Фирма просила извинить.

А в тысяче километров южнее правительство, которому назавтра полагалось пасть, обнаружило, что падать пока не на что, и с облегчением осталось стоять.

Обо всём этом Алексей не знал.

Он вернулся в квартиру в 11:46, обнаружил себя сидящим за кухонным столом перед недопитым остывшим кофе и не сразу понял, откуда взялось утро.

Резюме он не отправил. В овощную лавку за хлебом, как собирался, не сходил. Костину долю за электричество, которую обещал занести, не занёс.

— Молодец, — сказал он себе. — Отлично поработал.

Он попытался восстановить последовательность. Кажется, он читал газету. Потом объявления. Потом отвлёкся. Прага, безработица, возраст — всё это, вероятно, действовало на него интересным образом: сначала человек разговаривает сам с собой, потом начинает давать себе поручения, а под конец, надо думать, оформляет собственное безделье в отдел и требует у себя квартальный отчёт.

На столе, придавленный чашкой, лежал трамвайный билет.

Билет был прокомпостирован. Линия была та, которой Алексей не ездил никогда, потому что она вела туда, где ему нечего было делать.

Рядом лежал пивной подтарельник с рекламой пльзеньского пива, а на обороте его рукой — он всегда так писал двойки, с петелькой, — был выведен номер телефона и одно слово по-чешски: `čtvrtek`. Четверг.

Первые чешские ловушки Алексей прошёл ещё осенью. `Pozor`, `čerstvý`, `sklep` и прочие сувенирные грабли годились для туристов, переводчиков первого курса и русских инженеров, которые считали, что язык обязан уважать их уверенность. К одиннадцатому месяцу его интересовали слова другого сорта: `potvrzení`, без которого не существовал человек; `doklad`, который одновременно был документом и доказательством; `jednání`, означавшее и переговоры, и заседание, и поведение, то есть три способа ничего не решить; `vyřídit`, в котором помещалась вся Центральная Европа — оформить, уладить, добиться и устать. Народ, у которого даже глагол «решить вопрос» звучал как маленькое учреждение, заслуживал внимания.

Слово `čtvrtek` он понимал. Он не понимал, зачем написал его себе.

Он проверил карманы. В правом обнаружились триста крон, которых утром не было и которых он не менял, потому что менять ему было нечего.

Он посмотрел на свои ботинки. Правый был чуть в глине — жёлтой, жижковской, налипшей у пивной, куда он якобы не заходил. Левый был чист.

Алексей снял ботинок, отчистил его над ведром и решил никому не рассказывать. Не потому, что испугался. Просто Костя и без того считал, что безработица плохо на него влияет, а второго мнения на этот счёт Алексею не требовалось.

Триста крон он положил в конверт с надписью «на электричество». Это было единственное разумное действие за день, и оно принадлежало не ему.

Вечером Костя вернулся мрачный.

— Дела? — спросил Алексей.

— Дела, — сказал Костя и налил себе. — Знаешь, что я тебе скажу, Лёха? Эта страна безнадёжна.

— В смысле?

— Тут ничего нельзя провернуть. Тут трамваи ходят по расписанию, — Костя произнёс это как диагноз. — Тут пиво стоит четырнадцать крон. Ты понимаешь? Как в стране, где пиво стоит четырнадцать крон, вообще что-то сделать? У тебя человек утром выходит с серьёзным поручением, а вечером он в пивной, счастливый, и уже всех простил. Тут невозможно ни разбогатеть, ни устроить порядочный переворот. Всё вязнет.

— В чём вязнет?

— В доброте, — сказал Костя с ненавистью. — И в пиве.

Он выпил, посмотрел в стену и добавил уже без злобы, почти нежно:

— Красивый, зараза, город.

Алексей согласился. Город был красивый.

Он посмотрел на часы. Половина дня опять исчезла неизвестно куда. Резюме не отправлено, хлеб не куплен, в лавку он так и не сходил.

Он встал, взял кошелёк и всё-таки пошёл вниз, за хлебом, — совершить наконец единственное дело, которое назначил себе на утро и которое одно оставалось невыполненным. По дороге в вечерке он купил `čerstvý` батон, две булочки и подумал, что завтра, в крайнем случае в понедельник, непременно начнёт новую жизнь.

А где-то на юге в эту минуту одно правительство, четвёртый четверг подряд собиравшееся пасть, снова решило повременить — и никто, включая самого Алексея, так и не связал это с человеком, который в тот вечер стоял в очереди за хлебом и был искренне, до отчаяния собой недоволен.