Изобретая соты

Чудо в японском порту

Воздух в порту Токио был густым, как кисель. Пахло рыбой, соляркой и чем-то сладковато-гнилым. Владлен Иннокентьевич стоял на ступенях административного здания рыболовецкого кооператива. Думал о саке. Вернее, о том, как не опозориться сегодня на протокольном ужине. Костюм из московского ателье прилип к спине.

Рядом, как тень, замерла переводчик Ольга Кирилловна. Платье с кружевным воротничком, сумка-дипломат. Смотрела на улицу взглядом опытного разведчика, оценивающего чужую территорию.

Японец, господин Танака, закончил ритуал обмена визитками. Улыбался, кланялся. Казался сделанным из полированного дерева.

— Извиняется, — перевела Ольга Кирилловна без эмоций, — ему нужно срочно позвонить. Предлагает подождать в машине.

Владлен Иннокентьевич кивнул. Срочные звонки он понимал. Это уважительная причина.

Устроились на заднем сиденье японского седана. Салон пах пластиком и чистотой. Водитель-японец не оборачивался. Владлен Иннокентьевич смотрел в окно. Реклама, шхуны рыбаков, мотоциклы. Суета. Устал.

Его взгляд зацепился за машину Танака, припаркованную впереди. Через стекло было все видно. Японец сел на пассажирское сиденье, поправил пиджак.

И тогда случилось нечто.

Рука Танака потянулась к торпеде. Она сняла… телефонную трубку. Самую обычную. Провод уходил куда-то под бардачок.

Владлен Иннокентьевич моргнул.

Дверцу машины японец не закрыл и было видно, как он набирает телефонный номер. Ждет ответа. Что-то говорит в трубку.

Это противоречило здравому смыслу. Телефон — это провод. Это очередь в коридоре. Это «алло, девушка», долгие гудки. Не это.

Владлен Иннокентьевич медленно повернулся к Ольге Кирилловне. Их глаза встретились.

Он указал на машину Танака.

— Ольга Кирилловна, а это что?

— Звонит, — сказала она просто. — По телефону.

— Я вижу. Но откуда в машине телефон? Провода нет.

Ольга Кирилловна помолчала, прищурилась.

— Должно быть рация? Но чтобы так… в автомобиле…

Она не договорила. В ее голосе прозвучало редкое удивление.

Владлен Иннокентьевич покачал головой. Мысль заработала.

— Сидит, как в кабинете. На ходу решает вопросы. Оперативность. Это уровень.

Он уже представлял своего начальника, товарища Тюменцева, звонящего из «Волги» прямо в ЦК. Картина была одновременно пугающей и прекрасной.

Ольга Кирилловна смотрела на Танака, и ее лицо смягчилось.

— Представляете, Владлен Иннокентьевич, — тихо сказала она, — позвонить из машины домой? Сказать, что задерживаешься. Или в магазин… чтобы хлеба оставили.

Владлен Иннокентьевич нахмурился. Это была не та масштабность.

— Хлеб — вопрос планового распределения, — отрезал он. — А не телефонных звонков. Но для оперативности управления… Да. Это преимущество. Надо изучить.

Они замолчали. Танака в это время оживленно болтал, жестикулировал свободной рукой. Словно сидел не в железной коробке на пирсе порта, а в уютном кабинете.

Наконец, японец положил трубку. Подошел к их машине. Сказал что-то, улыбаясь.

Ольга Кирилловна перевела:

— Извиняется за задержку. Говорит, это «автомобильная связь». Очень удобно.

«Автомобильная связь». Туманно и ничего не объясняло. Чудо осталось чудом. Но пора было на официальный прием.

Машины тронулись. Владлен Иннокентьевич смотрел на улицы. Телефонные будки, очереди к аппаратам. Люди бежали звонить. А тут — взял и позвонил. Ничего не понятно. Магия.

Он уже мысленно составлял доклад. «Зафиксирован факт оснащения транспорта японских чиновников устройствами дальней беспроводной связи…» Фраза звучала солидно.

Ольга Кирилловна вдруг тихо спросила:

— Владлен Иннокентьевич, а у нас когда-нибудь такое будет?

Он вздохнул. Вопрос был из области фантастики.

— Вопрос целесообразности, Ольга Кирилловна. Эффективности и… стратегической безопасности.

Он представил, как такая штука появится в его ведомстве. Кому достанется? Конечно, не ему. Товарищу Тюменцеву. А может, и выше. Он снова почувствовал липкую влагу на спине. Не от японского воздуха. От понимания незыблемости табеля о рангах. Даже в мире чудес.

Машина ехала по ярким, чужим улицам. А он уже был здесь посторонним. Мысленно — в своем кабинете, с папкой доклада в руке. Самым надежным способом защиты от любого чуда.

Впервые на Лубянке

В Москве стоял ноябрь. С утра шел дождь. Владлен Иннокентьевич изрядно промок, добираясь перебежками от машины к бюро пропусков, а потом к входу для посетителей. Он впервые был на Лубянке. Продрог. Боялся предстоящего разговора.

Шел по пустому коридору осторожно. Под мышкой — папка с отчетом о поездке в Японию. Внутри, с прикрепленной фотографией, лежала копия служебного донесения особой важности. Тот самый документ, из-за которого его теперь вызвали «для беседы».

Он написал его в первую же ночь после возвращения. Сидел в своей сталинке, пил чай с лимоном от простуды, и перед глазами все стоял японец в машине с трубкой у уха. Слова ложились на бумагу сами: «портативное устройство дальней оперативной связи», «беспроводной комплекс», «качественный скачок в организации управления». Вышло солидно. Тогда он даже слегка гордился формулировками.

Кабинет полковника оказался не таким, как он представлял. Не мрачная комната с кожаным диваном, а обычное служебное помещение. Книжный шкаф с подшивками «Правды», стол, два стула. И портрет Дзержинского. Всегда портрет Дзержинского. Почему-то Владлен Иннокентьевич на секунду задумался об этом. Отвлекся.

Полковник был мужчиной лет пятидесяти, с лицом усталого бухгалтера. Никакой зловещей проницательности во взгляде. Он что-то писал, когда вошел Владлен Иннокентьевич.

— Садитесь, — сказал полковник, не глядя, — по поводу японского чуда?

Голос у него был плоский, без интонации. Владлен Иннокентьевич сел на край стула, положил папку на колени.

— Так точно, товарищ полковник. Я составил донесение, как положено.

— Читал, — полковник отложил ручку и посмотрел на него. Взгляд был тусклым, как у человека, который выслушал уже тысячу невероятных историй. — Объясните еще раз. Попроще. Я не специалист по «качественным скачкам».

Владлен Иннокентьевич кивнул. Начал рассказывать. Парковка, машина, чиновник Танака, трубка. Старался быть максимально точным, как на допросе. Упомянул переводчицу Ольгу Кирилловну, как свидетеля.

Полковник слушал, не перебивая. Иногда морщил лоб, словно пытаясь разглядеть в словах какую-то заковыку. Когда Владлен Иннокентьевич закончил, в кабинете повисла тишина. Слышно было, как за стеной печатает пишущая машинка.

— Так, — наконец сказал полковник. — Сидел в машине. Снял трубку. Позвонил. Проводов не было.

— Не было, товарищ полковник. Я специально смотрел.

— Специально, — повторил полковник без выражения. Он взял со стола пачку папирос, достал одну, но не закурил. Вертел ее в пальцах. — А не могло вам… почудиться?

Владлен Иннокентьевич почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Исключено. Видела переводчица. Ольга Кирилловна. Специалист с большим стажем, не склонна к фантазиям.

— Переводчик, — сказал полковник, как бы размышляя вслух. — Женщина. Заграница. Нервы. А вы сами, Владлен Иннокентьевич… на той встрече, после… ничего не употребляли? Местные напитки? Саке, например?

Вопрос был задан с такой будничной простотой, словно полковник спрашивал про чай или компот. Владлен Иннокентьевич ощутил прилив праведного гнева. Его, ответственного работника, почти что обвиняют в пьяных видениях!

— Товарищ полковник! Я вел себя строго в рамках протокола. Саке употреблял минимально, исключительно для поддержания деловой атмосферы. На момент наблюдения был абсолютно трезв. Я же не ребенок!

Полковник вздохнул. Поставил папиросу на край пепельницы.

— Не ребенок, это видно. Поэтому и вызываю. Объясните мне, как технически это возможно. По-вашему.

Владлен Иннокентьевич приготовился. Он продумывал этот момент.

— По моему мнению, товарищ полковник, это развитая форма радиосвязи. Нечто вроде… персональной рации, но с выходом на городскую сеть. Японец набирал номер. Значит, есть коммутация.

— Городская сеть, — пробурчал полковник. — В автомобиле.

Он помолчал, разглядывая Владлена Иннокентьевича так, будто тот был не сотрудником, а подозрительным прибором.

— Хорошо. Допустим, вы все правильно увидели. Допустим, это не массовый гипноз и не саке. Как вы думаете, зачем японскому чиновнику среднего звена такая… штуковина?

Вопрос был неожиданным. Владлен Иннокентьевич думал о многом — о технологиях, о докладах, об эффективности. Но не об этом.

— Для оперативности, товарищ полковник! Чтобы не терять времени. Решать вопросы на месте.

— На месте, — кивнул полковник. — То есть, чтобы начальство в любой момент могло его достать. Или он — начальство. Круглосуточно. Без выходных. Не завидую я ему.

Он потянулся, хрустнул костяшками пальцев.

— Ваш переводчик, Ольга Кирилловна… Она что, тоже в восторге от этой оперативности?

Владлен Иннокентьевич вспомнил ее тихий голос: «…чтобы хлеба оставили».

— Она… отметила бытовое удобство, — с неохотой признал он.

— Бытовое удобство, — полковник чуть скривил губы. Это было почти что улыбка. — Правильно отметила.

Он наконец закурил. Выдохнул синий дым колечками в спокойный воздух кабинета.

— Вот что я вам скажу, Владлен Иннокентьевич. Ваше донесение мы, разумеется, примем. Направим в профильный отдел. Пусть специалисты разбираются — рация там или еще какая чертовщина.

Полковник сделал паузу, посмотрел прямо на него.

— Но лично у меня другая версия. Скажите, а этот японец… Он мог просто играть? Понты гнать? Чтобы наш советский товарищ впечатлился? Сымитировать разговор по игрушечному аппарату?

Владлен Иннокентьевич замер. Эта мысль не приходила ему в голову. Совсем. Он видел чудо, а не розыгрыш. Но теперь, под усталым взглядом полковника, уверенность пошатнулась. А что, если?..

— Я… не исключаю, — с трудом выдавил он. — Но это было очень убедительно.

— Все за гранью возможного кажется очень убедительным, — философски заметил полковник. — Особенно за границей. Особенно когда очень хочется увидеть чудо. Или когда очень не хочется возвращаться с пустыми руками и отчитываться, что кроме суши ничего нового не увидел.

Это уже было почти оскорблением. Владлен Иннокентьевич покраснел.

— Товарищ полковник, я…

— Успокойтесь, — полковник махнул рукой. — Не придираюсь. Работа у вас такая — смотреть и докладывать. Вы посмотрели и доложили. Молодец. Вопрос в интерпретации. Вы видите прорыв. А я, может, вижу дорогую игрушку для начальства. Или ловушку для простаков. Вроде вас.

Он потушил недокуренную сигарету.

— Свободны. О командировке отчитаетесь, где положено. И… Владлен Иннокентьевич.

— Да, товарищ полковник?

— В следующий раз, если увидите где-нибудь в Америке летающую тарелку, — прежде чем писать донесение, проверьте, не вертолет ли это. И саке пейте поменьше. От него галлюцинации. Это научный факт.

Владлен Иннокентьевич вышел в коридор. За спиной мягко щелкнул замок. Он стоял, глядя на темные стены, и чувствовал странную пустоту. Весь его пафос, его важное открытие, его «качественный скачок» — растаяли в кабинете, как дым от папирос. Осталось сомнение. А что, если и правда ловушка? Или он чего-то недопонял?

На улице его обдало холодным ветром. Дождь закончился. Он застегнул пальто и зашагал к машине, где ждал водитель. Думал о том, как будет отчитываться о командировке. Технологический прорыв уже не хотелось упоминать. Лучше сделать акцент на дисциплине и организованности японских рабочих. Это звучало безопаснее. И правдоподобнее.

А чудо… Пусть с ним разбираются специалисты. Или товарищ полковник. У него, видимо, был свой взгляд на чудеса. Очень трезвый. Без саке.

Запах канифоли

Четвертые сутки в Москве льет дождь. За окном моросит, фонари качаются, и свет от них падает на потолок кухни дрожащими пятнами. Кухни в коммунальной квартире.

Лев Куприянов сидит в углу за шатким столом, сгорбившись над россыпью деталей. Паяльник лежит на консервной банке, тонкий дымок тянется к потолку, растворяясь в темноте. На газете «Вечерняя Москва» — радиолампы, конденсаторы, мотки медного провода. Рядом — армейский тестер, старый, с потрескавшейся шкалой.

Он работает уже четвертый час. Пальцы помнят каждую схему, каждый контакт. Глаза слипаются, но останавливаться нельзя. Самый ответственный узел. Усилитель высокой частоты.

В комнате за стеной спит Нина. Жена. Студентка-заочница, после смены в проектном институте грызла сопромат, уснула за столом. Лев заглядывал два раза — укрыл пледом, выключал верхний свет, оставил только настольную лампу. Она не просыпалась. Устала.

Поэтому он здесь. На кухне. Чтобы не дымить, не шипеть паяльником, не мешать. Комната у них одна. Двенадцать метров.

Дверь на кухню распахнулась. Вошла Клавдия Ивановна. Полная, в байковом халате, на голове бигуди, в руке — алюминиевый чайник. Увидела Льва, замерла на пороге, шумно втянула носом воздух.

— Господи Иисусе, — сказала она негромко, но с чувством. — Опять.

Чайник грохнул на плиту. Клавдия Ивановна зажгла газ, повернулась к Льву, уперла руки в боки.

— Лев, ну сколько можно? Вторую неделю дым стоит. У меня белье в коридоре сохнет — провоняет теперь вашей канифолию. У меня астма, между прочим. Мне дышать чем?

Лев поднял голову. В глазах — усталость, виноватость, но не раздражение.

— Клавдия Ивановна, простите. Самый ответственный узел. Час-полтора — и все.

— Час-полтора! — голос соседки набрал высоту. — А дышать нам час-полтора чем? Ты б свою химию в комнате паял, раз такой Кулибин.

— Не могу в комнате, — Лев отложил паяльник, потер переносицу. — Нина спит. Ей завтра рано. Я понимаю, неудобно. Закончу — вытяжку поставлю. Честное слово.

Клавдия Ивановна фыркнула. Посмотрела на разложенные детали, на схемы в тетрадке, на паяльник.

— Вытяжку. Тут щи пустые варю, а он — вытяжку. — Помолчала. Спросила уже спокойнее, но с подозрением: — И что ты все колдуешь? Радиолы чинишь?

— Вроде того, — Лев улыбнулся краем рта. — Радио любительское.

— Радио... — Клавдия Ивановна покачала головой. — Смотри, накалякаешь там чего, придут потом, спрашивать будут. У нас дом на контроле, знаешь ли.

Лев дернул щекой. Улыбка пропала.

— С чего вы взяли?

— А с того. — Клавдия Ивановна понизила голос, хотя на кухне, кроме них, никого не было. — В соседнем подъезде позавчера двоих увели. Из пятьдесят седьмой. Тоже радиолюбители. «Вражеские голоса» ловили.

— Я не ловлю, — ровно сказал Лев. — Я свои делаю.

— Свои-чужие — это пусть они разбираются. — Клавдия Ивановна ткнула пальцем куда-то в потолок. — Наше дело маленькое.

Чайник закипел. Клавдия Ивановна заварила чай в большой кружке, демонстративно громко помешивая ложкой. Лев вернулся к пайке. Тишина на кухне стояла тягучая, напряженная.

Прошло минут десять. Лев припаял последний конденсатор, потянулся к тестеру, чтобы проверить цепь.

В коридоре резко, пронзительно зазвонил телефон.

Один звонок. Второй. Третий.

Клавдия Ивановна, как старожил, считавшая коммунальный телефон своим , первой вышла в коридор. Лев остался за столом, но паяльник отложил. Прислушался.

— Алло! — гаркнула Клавдия Ивановна. — На часы смотрел, полуночник! Квартира коммунальная... Кого?

Пауза. Длинная. Лев замер.

— Квартира коммунальная, — повторила Клавдия Ивановна уже уважительно-спокойно и оправдываясь. — Куприяновы? Есть такие.

Еще пауза. Потом голос соседки изменился — сел, стал тише, почти шепотом:

— Секундочку, товарищ. Сейчас позову. Конечно, конечно.

Лев уже стоял в дверях кухни. Клавдия Ивановна обернулась, посмотрела на него круглыми глазами. Лицо ее выражало смесь страха и торжества: «А я же говорила!».

— Лев, — сказала она тихо, прикрывая трубку ладонью. — Это тебя. Из... ну, оттуда.

Она сунула трубку ему в руку и не ушла. Замерла в двух шагах, делая вид, что поправляет халат.

Лев взял трубку. Сердце колотилось ровно, но где-то в груди образовалась холодная точка.

— Куприянов слушает.

Голос в трубке был сухой, спокойный, без эмоций. Мужской. Чуть глуховатый.

— Лев Николаевич? Моя фамилия Власов. Тебе хорошо слышно?

— Да.

— У нас есть вопросы по твоим публикациям в журналах. По разработкам. Завтра в десять утра нужно подъехать. Адрес: площадь Дзержинского. Знаешь?

Лев знал. Лубянка.

— Записал. Буду.

— Хорошо. Не опаздывай. Возьми с собой паспорт и все, что у тебя есть по последним схемам. Особенно по компактным аппаратам. Желательно в готовом виде.

Пауза.

— До завтра, товарищ Куприянов.

Короткие гудки.

Лев медленно положил трубку на рычаг. Постоял, глядя на черный корпус аппарата. Клавдия Ивановна не выдержала:

— Чего хотели-то? Из милиции?

Лев повернулся. Лицо его было спокойным, даже слишком.

— С работы, Клавдия Ивановна. Завтра к начальству вызывают. Спокойной ночи.

Он прошел мимо нее на кухню. Начал быстро складывать детали в старый портфель. Паяльник — на банку, пусть остывает. Тестер — в ящик стола. Схемы — в тетрадь, тетрадь — во внутренний карман пиджака.

Руки слегка дрожали. Он их остановил, сжал кулаки, постоял секунду.

Власов. Фамилия простая, как укол. Не представился по имени-отчеству. Не сказал звание. Сказал «из комитета». Это не могло значить ничего другого.

Вопросы по публикациям. Он публиковал статьи в «Науке и жизни», в «Юном технике». Писал про радиотелефонию, про перспективы миниатюризации. Все открыто, все с одобрения редакции. Или не с одобрения?

Он вспомнил слова Клавдии Ивановны: «придут потом, спрашивать будут».

В комнате было тихо. Нина спала, уткнувшись носом в учебник по сопромату. Лев подошел, осторожно положил закладку, закрыл книгу. Поправил плед. Долго смотрел на жену.

Потом сел на табуретку у окна. За шторой моросил дождь, фонари качались.

Мысли бежали по кругу: что они знают? Откуда? Кто донес? Или это просто проверка? Или… или предложение?

«Возьми с собой все, что есть по последним схемам. Особенно по компактным аппаратам».

Значит, они знают. Про карманный. Про тот, который он нигде не публиковал. Про тот, который лежит в ящике стола.

Лев провел ладонью по лицу. Усталость навалилась сразу, как мешок.

В комнате тикали часы. За стеной Клавдия Ивановна гремела посудой — наверное, обсуждала звонок с мужем. В соседней комнате за стеной плакал ребенок.

Москва жила своей ночной жизнью. А Лев Куприянов сидел у окна и смотрел в темноту, пытаясь угадать, что ждет его завтра в десять утра на площади Дзержинского.

Пиджак с тетрадкой висел на стуле.