Господин Тишина

Маятник качается

«Прости, малыш, я не приду».

Смс-ка. Короткое сообщение из пяти слов. Первое за все время их совместной жизни под одной крышей... Да что там говорить — первое за все время, что они знакомы!

Он всегда предпочитал звонить и вообще не доверял всей этой интернет-истории. Как они вообще сошлись? Яркая девушка со смешинкой в голубых глазах, в обрамлении светлых ресниц и слегка нескладный парень с серыми, будто бесцветными глазами. Непонятно. Многие говорили, что они не пара.

Люди вообще любят говорить разное.

Но они справились.

Правда, это было раньше. А сейчас... Сейчас пришла эта смс. А за ней — тишина выключенного телефона. Она пыталась дозвониться, но он не отвечал. И никто из тех, кого она знала, не мог сказать, что случилось.

Никто, кроме холодных и бездушных новостей по телевизору.

«На перекрестке улиц Блюхера и Овчинникова произошло столкновение автомобиля Форд и Камаза. По предварительной версии у Камаза отказали тормоза. Данные о пострадавших уточняются», — без эмоций отчитал диктор, показывая съемку с камер, где синий Мустанг получает в водительскую дверь двадцать тонн российского металла и отлетает в светофор.

Она медленно осела по стене на пол, держа в руке телефон, который так и продолжал молчать.

Приходили другие, знакомые, родные. Что-то говорили, о чем-то просили, заставляли есть. А у нее перед глазами была все та же картина, как тяжелый грузовик таранит машину, сминая место водителя.

Раз за разом. Одно и то же.

И слез уже не было. Или еще. Просто пустота.

Но неделю спустя зазвонил звонок. Дверной, а не телефонный. Долго, протяжно, требовательно. Заставляя встать, одеться и дойти наконец, чтобы прекратить пытку.

И она встала.

Дошла.

Не смотря в глазок, открыла, отошла, пропуская незваного гостя и не поднимая глаз.

— Малыш, что-то ты себя запустила, — прозвучал голос. Низкий, рокочущий, заставляющий вибрировать стены. — Я ж сказал, что не приду. На ужин не приду, а не вообще.

Смех. Короткий смешок. А она подняла взгляд, не в силах справиться с волнением. Ведь это... он.

Живой.

— Ну что ты, малыш. Будто призрака увидела, — опираясь на трость здоровой рукой, сказал он, показывая загипсованную вторую. — Жив я. Не очень цел, конечно, но уж что есть.

Он улыбался. По ее лицу текли слезы.

Но вскоре они уже пропитывали мятую футболку, к которой она прижалась, сжимая его со всех сил, чтобы больше не исчезал и не терялся. Чтобы возвращался. Всегда...

— Почему не позвонил? — тихо спросила она. — Я ж себе места не находила!

— Тихо-тихо, малыш... У меня так-то вроде ребра сломаны. Доломаешь, — рокотал он, гладя ее волосы. — Не мог позвонить. Телефон сломался. А в реанимации особо не до телефонных звонков. Но как появилась возможность сбежать — я сбежал к тебе.

Она наконец-то подняла глаза и встретилась взглядом с серостью его глаз, знакомых до самой последней прожилки. И заметила, как засеребрились виски, а в уголках этих самых серых глаз собрались морщинки, которых не было еще неделю назад.

Но так ли это важно?

— Ох, дурак. Лучше бы позвонил и лежал в больнице, — недовольно буркнула она, пропуская его. — Дурак же ты, Мишка. Какой же дурак...

— Именно за это ты меня и любишь, малыш, — ласково шепнул он, касаясь губами волос. — И я тоже скучал... Ты не представляешь, как.

И прихрамывая, вошел в их маленькую однокомнатную квартирку, морщась при каждом шаге. Она проводила его взглядом, все такого же неказистого и надежного, как и всегда.

Улыбаться было сложно, ведь мышцы от горя задеревенели. Но как же можно не улыбаться?

* * *

— Ты как всегда великолепна, малыш, — улыбаясь, говорил он, целуя ее в макушку каждое утро после завтрака.

Он уходил, оставляя ее заниматься делами по дому. Все было просто и понятно. У них было всего достаточно. Не в изобилии, а ровно столько, сколько нужно, чтобы не жить взаймы у банков, но и не красоваться своим достатком.

Да, у него снова был синий «мустанг» лохматых годов, порыкивающий своим мощным мотором по утрам. У нее — желтый «жук», на чьих боках то и дело играли солнечные зайчики. И квартира, хоть и однушка, но с хорошим ремонтом и своя. Все было свое. Даже деньги — и те свои, наличные, хотя вовсю и шла по стране попытка их изъять из оборота.

Но он не любил все это цифровое и интернетное. Он будто пришел из прошлого, где были живые люди, живое общение, все было чуть-чуть проще. Он любил фотографировать, но на пленку, и никогда не оставался по ту сторону объектива, чтобы попасть в кадр.

И если что-то происходило, он лишь улыбался и решал проблемы. Просто и понятно.

Понятно для нее, но не для остальных. «Таких не существует!» — причитали одни. «Его не существует!» — кричали подруги, которые ни разу не видели парня.

А она просто жила. Улыбалась и смеялась, смотря на них сквозь темные очки. Она была счастлива, хоть и погрязла в обычной рутине. Бытовуха, должная затягивать, лишь помогала чувствовать себя живой.

Мытье посуды, полов, рабочие будни, где все понятно и привычно. А в перерывах — песни под гитару под звездами, шлепанье босыми ногами по лужам, смех. Или сериалы по телевизору или ее ноутбуку. Иногда в кино выбирались. Но чаще — в лес и парк, подальше от суеты больших городов. Он не любил это все, предпочитая спокойствие высоких деревьев и колыхания листвы.

Все обычно и обыденно.

Пусть и не так, как сейчас принято. Без крикливых соцсетей, вечных попыток успеть за лайками и получить максимум профита с одного поста. Размеренно, легко, степенно. Как сорок лет назад. Еще до развала и разложения той страны и превращения в эту.

Он был вне контекста. Сноской за краем текста, которая рассказывает о тексте слишком многое. Он был не таким, но не из этих дурацких любовных романов про мужчин со специфическими увлечениями.

А из тех странных времен, когда геолог и капитан ледокола — это было романтично. Когда ты, я, небо и щебет птиц — это было красиво. Не сотни фотографий с миллионов ракурсов с идеальным программным боке, а одна единственная девять-на-тринадцать со смазанными лицами, но хранящая воспоминания о моменте.

Вот и он был таким же.

Он красил их мир не баллончиками с аляповатыми красками и гротескным поведением, а эмоциями и ощущениями. Тем, что остается в памяти на нейронах, а не в памяти на кремниевых носителях.

Просто был. Был рядом почти всегда, когда надо.

Нет, он не был идеалом. И ссоры были. И недовольные мины. Громкие слова. Много что было. Усталость, упреки, недовольство тоже случались. Как у всех. И это тоже нормально.

Но все это оставалось здесь. Внутри, за дверью их маленькой квартирки почти под самой крышей, где пахло вкусным чаем, выпечкой и теплом.

В этом и была красота.

В яркой обычности и понятности того, что происходило между ними. Именно поэтому она ждала, а он — возвращался, напевая себе под нос песенку от неизвестного исполнителя. А ведь именно она ее в свое время случайно нашла, ползая по соцсетям, с отвратительным звуком, ужасным качеством записи, но такую... простую и прекрасную в своей простоте.

Тонкими хлопьями седеет город.

Тонкие ломтики хлеба с утра.

Ты еще помнишь, когда был молод,

Ты еще веришь, что все навсегда.

Зарницей сверкает ее улыбка,

День за днем заменяя рассвет.

Зима расскажет, что это титры,

Но в вашем сериале еще будет камбек

И пусть метет седая зима,

И пусть сверкают в огнях снежинки.

Ты пришел, она ждала,

И в этой жизни ты не лишний.

Тонким ароматом любимый кофе,

И с улыбкой сказать «Проснулась».

Все уже сделано, но в вашем лофте,

Чувства не высказать, и в этом прелесть.

Окна зашторены, и сквозь паутину

Тюли ласково смеется солнце.

И пусть проблемы есть в вашем мире,

Но она тебя ждет, и ты вернешься.

И пусть метет седая зима,

И пусть сверкают в огнях снежинки.

Ты пришел, она ждала,

И в этой жизни ты не лишний.

Маятник качнулся

Как точки на экранчике его старой Нокии складывались буквы, так и дни складывались в недели, те – в месяцы, а те – в два года. Два года быта, спокойствия и простоты. Все было понятно и достаточно легко.

Он был рядом, когда надо.

Она твердо верила, что вместе они справятся со всем.

Но всему когда-нибудь наступает конец. Так говорил Соломон. И их простому быту тоже однажды пришел. Вместе со сломанной дверью в их однушке, когда она возвращалась домой.

Да, на первый взгляд могло показаться, что ничего не произошло, ведь дверь была просто приоткрыта. Совсем чуть-чуть. Но она знала, что такого быть не могло.

Он всегда следил за тем, чтобы их дверь была заперта и заперта надежно. Это лампочку он мог забывать вкрутить неделю, но замки – замки должны быть хорошо смазаны и исправны. Ведь они – часть обороны их уютной крепости.

Так было всегда.

Но не сегодня.

И это пугало. До дрожи в коленках, до расширенных зрачков и несколько дерганных движений, когда она решила наконец открыть дверь.

А за ней… Все было как раньше. Почти как раньше. Но у входа не стояла пара его потертых кед, а на вешалке не висели его куртки. Сердце истерично билось в груди, пока она шла по короткому коридору, подмечая все больше и больше странностей.

С холодильника исчезли некоторые магниты.

В комнате не было его странного ноутбука. Не лежали ключи от мустанга на прикроватной тумбочке. Не было и небольшого комодика с его вещами… Как и следов того, что он когда-то там стоял. Исчезла гитара, диски с полки, старый проигрыватель.

Исчезло все, что могло бы напомнить о нем. Будто бы… его никогда и не было.

– Я схожу с ума… – тихо прошептала она, поднимая взгляд к потолку.

Сползла по стеночке.

Сидела на полу, ударяясь затылком об дверной косяк и повторяла, как Тату.

– Я сошла с ума… Я сошла с ума…

Она смеялась. Плакала. Кричала.

Она делала все, чтобы справится с осознанием пустоты.

Но не могла. Не верила. Не хотела верить.

Взгляд скользил по стенам, раскладному дивану, шкафам с книгами – по всему, где когда-то они были вдвоем. И откуда его стерли, будто ластиком. Начисто, бессердечно, безжалостно.

По щекам текли слезы. Ногти впились в ладони от бессильной злобы.

Но он так и не пришел. Не вернулся, оставляя после себя лишь воспоминания о том, чего, возможно, не было. Она рассмеялась, печально, истерично, с надрывом. Взяла с пола пакет, который принесла из магазина и пошла на кухню.

Поставила чайник. Насыпала кофе в чашку.

Задумчиво смотрела в окно, стирая потекшую тушь со щек.

И все еще не верила, что ничего не было. И его не было.

Тишина убивала…

* * *

– Нет! Надо что-то делать, – тихо прошептала она. – Вставай, тряпка. Если ты сходишь с ума, но еще себя осознаешь – все можно исправить.

Она хлопнула по колену. Встала. Пошатнулась. Шикнула на саму себя. Оперлась на стену и еще раз обвела взглядом квартиру. Все так, как и должно быть, если бы она жила одна.

Без него.

Его не было. И не должно быть. Ведь даже ключи от мустанга… и те не висят в прихожей, он разбит в той аварии. Ничего нет. Все воспоминания – лишь игры разума, который запутался в тенетах мечт и желаний.

Хотелось кричать. Выть и биться головой об этот самый косяк. Все, что угодно, лишь бы не признавать правду, какой бы жестокой она не была.

Его нет.

И всей этой уютной красоты простой жизни – нет. Есть лишь болезной психики, которую вдруг переклинило видеть то, чего нет. Она поморщилась. Качаясь, пошла до кухни. Налила чайник. Поставила его на огонь.

Села за стол, смотря в окно на качающиеся листья старого клена, на чьих резных краях танцевали лучики солнца. Она же просто сидела, не в силах делать хоть что-то. Пальцы дрожали, когда она пыталась убрать лезущую в глаза прядь.

Чайник закипел, истошно надрываясь свистком. Она медленно встала, взяла с сушилки кружку и со вздохом оперлась о столешницу рядом с плитой. Выключила наконец алчный огонь.

Налила кипяток в кружку, бросила туда же пакетик чая и смотрела, как тьма завариваемого напитка забирает все больше и больше пространства внутри кружки. Она печально улыбнулась, подергала бумажку, ускоряя процесс. Достала из холодильника молоко и налила следом в кружку.

Прозрачная тьма черного чая смешалась за густой белизной черного чая, останавливаясь на чем-то среднем. Сером. Бессмысленном.

Безнадежным.

Она выдохнула сквозь плотно сжатые зубы. Достала пакетик и выбросила в урну. Пригубила, продолжая смотреть в окно. Замерла у подоконника, держа кружку двумя руками и делая маленькие глотки.

По лицу текли слезы.

Она шмыгнула носом, стерла их, размазывая тушь по щекам. Сжала кружку до побелевших костяшек. Размахнулась, разливая чай, чтобы бросить кружку в стену.

И замерла.

Ведь там, на стене было что-то, чего быть там не должно. Пара гвоздей-соток, как их называл тот, кого не было. Два раза по сто миллиметров стали, забитых прямо в кирпичную стену твердой рукой до такого состояния, что торчали лишь шляпки и чуть-чуть самого гвоздя.

Твердой мужской рукой забитые всего три недели назад в стену гвозди.

Она остановилась. Поставила пустую наполовину кружку на подоконник рядом с лужей разлитого чая. Медленно подошла к стене, не веря своим глазам. Коснулась шляпок, убеждаясь в том, что это не обман измученного горем мозга.

– Я. Не. Сумасшедшая… – тихо и раздельно произнесла она. – Ты существуешь. Ты… существуешь. И я тебя найду…

Маятник остановился

* * *

– Алло, полиция? – голос срывался, но она продолжала говорить. – Пропал человек…

Они приехали. Не быстро. Задавали вопросы. Говорили с соседями. Узнавали о том, кем был и когда пропал. Десятки вопросов. Сотни уточнений. Плотно исписанные листы заявления. Три дня ожидания. Новый звонок. Открытая дверь.

И хмурые лица полицейских.

– А вы уверены, что… что он существовал? – мягко спросил один из представителей власти. – Мы провели опрос, просмотрели камеры и отследили все синие мустанги по городу. Ни один из них не находился в озвученные сроки в этом дворе. Не считая периода до дорожно-транспортного происшествия.

– Да как… как вы можете так говорить?! – орала она в ответ. – Он был. Я его помню. Я знаю, что он был! Он сидел здесь, там, где вы!!! Я помню это… Помню все, что он говорил. Каждое слово. Каждую фразу. Каждый миг…

– Извините, но по нашим данным человека по имени Святослав Егоров никогда не существовало. А человек, похожий на него по вашим же словам, погиб в дтп два года назад. Мы больше ничем не сможем вам помочь, – продолжал полицейский, поднимаясь со стула. – Мой вам совет – сходите к психологу. Это уже маниакальные припадки.

Он говорил мягко, с легкой долей усталости и сострадания. Он видел много таких, раздавленных, растоптанных, убитых. Он закрыл дверь с тяжелым сердцем, понимая, что девушке сейчас будет особенно больно. Полицейскому и хотелось бы помочь, но… Как? Если тот, кого она любила, уже давно погиб, и это лишь отголоски и фантазии?..

Ответа нет.

Поэтому он закрыл дверь. Еще раз посмотрел на металлическое полотно привычным взглядом. Обратил внимание на еле заметные следы у звонка. Будто кто-то постоянно нажимал на него большим пальцем, опираясь ладонью на стену справа-сверху.

Но для этого… для этого нужно быть ростом гораздо выше, чем девушка, живущая в этой квартире. Сантиметров на пятнадцать. И делать это надо на постоянной основе. Несколько лет подряд.

Полицейский нахмурился. Подошел поближе и принялся внимательно рассматривать дверь и все, что ее окружало.

Тут следы от ключа. И тоже две отдельные полосы следов от людей явно разного роста.

Но гораздо сильнее его удивило не это. А глубокие полосы на полу. Будто недавно из квартиры что-то вытаскивали. Что-то тяжелое и с острыми краями. Вроде металлического шкафа или сейфа.

– Что ты там нашел? – недовольно спросил второй, поправляя форму. – Видно же, что девка свихнулась от любви и потерь. Быстрее валить надо!

– Тихо ты, – ответил первый, доставая зип-пакет, клейкую ленту для отпечатков и пинцет, которые всегда носил с собой. Аккуратно соскреб с пола металлическую стружку, а со звонка и стены вокруг – отпечатки и возможную органику. Что угодно, лишь бы это помогло следствию. – Тут что-то странное, Миш.

– Странное?

– Да. Видишь следы?

– Ну да. А что?

– Кто-то что-то выносил из квартиры. А хозяйка и говорила, что все вещи ее сожителя исчезли.

– Но соседи…

– В этом и проблема, Миш. Соседи, документы, выписки – все говорит о том, что этого человека одновременно и не было, и он умер два года назад. И тут все прям нарочито указывает на то, что его не было… – он задумчиво постучал пальцем по перилам. – Пойдем. Надо покурить.

– Умеешь ты находить себе проблемы на голову, Саш! Вот же видно, что висяк стопроцентный. Нет, ты будешь копать, пока копалку не сломаешь. За это звезды на погонах не добавляют.

– А я и не за звезды работаю, – ответил первый.

– Ага, за идею. И за людей. Но за это твоим детям больше вкуснях не перепадет, Саш. А тут четко видно – или висяк, или вообще психованная сама все устроила, лишь бы мы ей поверили. Забей, а? Будь человеком.

– Ладно, посмотрим. Пошли уже перекусим, – сказал Александр, все равно аккуратно пакуя найденное по зип-пакетам и рассовывая по карманам. – Твоя очередь платить.

– Да, конечно. Идем, – рассмеялся напарник.

Они быстро спустились по ступенькам со второго этажа. Закурили. Михаил пошел за угол за машиной. А Александр, будто ненароком, прогулялся до желтого “жука” хозяйки квартиры. Ведь именно рядом с ним стоял тот самый синий “мустанг”, на котором, по ее словам, ездил пропавший.

И в подсохшей грязи он увидел следы шин со спортивной елочкой. Такие покрышки на простую машину никто не поставит. Только из большой любви. Да и широковаты они для среднестатистического кроссовера или хэтчбека. А вот для купе – в самый раз.

Достал телефон. Сделал пару кадров. Вернулся к подъезду как раз тогда, когда подъехал его друг и напарник.

Но из головы не шла мысль об этой странной истории.

Пропал ли человек? Или он просто отголосок чужой боли и непринятия утраты? Что именно произошло? И почему все так активно утверждали, что не видели пропавшего уже давно. И камеры…

Все говорило об одном.

Но картинка не складывалась.

* * *

Я стою и курю. Тишина давит на уши. Кричит со всех сторон, ломая сознание. Хочется выбросить оставшуюся жизнь в окно вместе с бренным телом. Стоит ли продолжать агонию? Или все же сделать хоть что-то?

Такие мысли должны быть в моей голове. Должны, но… там лишь пустота.

Поэтому я и стою здесь в раздумьях. Понимаю, что вернуться было большой глупостью. Я стал другим. Она – осталась прежней. И это пугающая разница между “было” и “есть”. Ложь – это всегда отвратительно. Особенно, тем, кого когда-то любил. Или думал, что любил.

История не терпит сослагательных наклонений. Говорят, ее пишут победители.

Видимо, мы с ней проиграли. Она – своим чувствам. Я – своему долгу. Поэтому нашу историю напишут другие. Точнее, уже написали. Кровью двух полицейских в подвале дома. Тех, кто мог ей сказать, что она не сошла с ума.

Кто хотел это сделать.

И вместо песен о любви звучит тишина. Смех разбился о реальность. Чужое сознание – об острые углы реальности, где я – лгал. Она верила. И теперь… теперь единственный способ ее спасти – стереть меня и всю память обо мне, оставив лишь болезненные и нереальные воспоминания.

Я должен уйти. Она не должна искать.

Это больно – рвать наживую. Ведь я лгал не только ей. Но и себе. Я верил, что смогу остаться тем, кем был. Верил, что смогу не привязаться, разделить работу от личного. Но…

Не смог.

Не захотел.

Поэтому я и курю здесь и сейчас, смотря в окно соседнего дома, где она бьется в истерике. Организация, на которую работаю, поставила ультиматум. И мне пришлось сделать выбор. За нас обоих.

В этой истории нет победителей.

Мы проиграли.

Именно поэтому в моей руке пистолет. На ноутбуке – письмо с отложенной отправкой. Я не хочу видеть, как ее медленно убивают мысли о безумии. Но и быть рядом с ней не могу.

Наша история закончится сегодня, как классический детектив, где все будет разложено по полочкам гениальным сыщиком. Ее история продолжится. Моя – тоже канет в Лету. Ибо пора прекратить лгать.

В первую очередь – себе. Поэтому в моей руке пистолет. И холодное дуло касается виска, чтобы поставить последнюю точку. Никто никому ничего не должен, если некого призвать к ответу. Мертвые сраму не имут.

Таков порядок.

Прощай, малыш. Я не приду.