А тогда кто?

Солсберрийский шпиль

Пролог. Шпиль

Двадцать лет его учили быть человеком, которого официант забывает через минуту после расчёта. Он и был таким человеком. Полковник, двадцать лет выслуги, две награды, о которых знали шесть живых человек, и ни одной фотографии в открытом доступе. Сегодня его лицо знала половина планеты. Сейчас вот прямо и узнает.

Свет в студии бил так, что Петров впервые за всю службу почувствовал себя голым. К фамилии Петров, видимо, теперь придется привыкнуть на всю жизнь… Три камеры, гримёрша с пуховкой, стул с низкой спинкой, на котором невозможно сидеть прямо. Рядом Боширов поправлял манжету. На курсах за этот нервный жест снижали оценку, и Боширов от него так и не избавился. Ему тоже придется привыкнуть к этой фамилии.

Студия была маленькая, гораздо меньше, чем казалась по телевизору. За спиной у них стояла декорация, фанерное окно с подсвеченной фотографией ночной Москвы, и если посмотреть сбоку, было видно, что Москва держится на четырёх струбцинах. Пахло лаком для волос, нагретой пылью и кофе из пластиковых стаканчиков. За камерами переговаривались операторы, а в наушнике у ведущей кто-то коротко и деловито отсчитывал секунды.

— Итак, — ведущая улыбнулась той улыбкой, которой встречают либо героев, либо идиотов. — Зачем вы приезжали в Солсбери?

Ответ они выучили в машине. Короткий, скучный, правильный: туристы, достопримечательности, ничего особенного. Петров уже открыл рот, но Боширов его опередил.

— Собор, — сказал Боширов и вдруг, впервые за весь эфир, улыбнулся по-настоящему. — Шпиль сто двадцать три метра, самый высокий в Англии. Четырнадцатый век. Его поставили на собор, который под него вообще не строили: фундамент там чуть больше метра, прямо на гравии. Он кренится, вы знаете? Почти семьдесят сантиметров. Рен в семнадцатом веке приезжал, смотрел, стянул его железом. А внутри до сих пор стоят средневековые деревянные леса, их так и не разобрали. Семьсот лет. Представляете, семьсот лет никто не решился...

Петров слушал и холодел. Боширов говорил правду. Это было единственное, что Боширов в этой командировке действительно хотел увидеть. Он неделю выпрашивал маршрут через этот город, и Петров в конце концов махнул рукой: какая разница, откуда начинать - от самого города или откуда-то издалека. Разница, как выяснилось, имелась.

— И вы ездили туда дважды? — мягко уточнила ведущая.

— Во второй день был туман. Шпиль в тумане — это же...

— Слякоть, — сказал Петров — Мы промокли.

— Вы понимаете, как это звучит?

Петров понимал. Где-то в эту минуту смеялись в Лондоне, в Вашингтоне, в курилках собственного ведомства. Самое смешное было в том, что всё это было правдой. Почти. Они действительно приехали смотреть. Только не на шпиль.

— Что ещё вы делали в городе?

— Кота... — начал Петров

Под столом Боширов наступил ему на ногу.

— ...видели. У собора. Серый. Красивый кот.

Ведущая посмотрела в камеру с видом человека, у которого больше нет вопросов.

* * *

В машине молчали до самого МКАДа.

Водитель, молодой и стриженый, ни разу не посмотрел на них в зеркало. Его явно предупредили. Москва за окнами была мокрая и серая, с грязными мартовскими сугробами вдоль обочин и рекламными щитами, на одном из которых улыбался какой-то актёр с чашкой кофе на фоне Биг-Бена. Они оба это заметили и оба промолчали.

— Ну как я? — спросил наконец Боширов.

— Про собор? Убедительно, — Петров помолчал. — Тебе никто не поверил.

— А тебе?

— Я сказал про кота.

— Ты сказал про кота, — согласился Боширов, — Но не сказал, откуда.

Петров смотрел в окно. Москва проплывала мимо, огромная и равнодушная, как и положено городу, в котором можно спрятаться. Раньше можно было.

— Нам конец, — сказал он.

— Нам — да, — легко согласился Боширов. — Зато кот живой

Глава первая. Глиссада

Самолёт заходил на Гатвик с юга, со стороны моря, и Англия в иллюминаторе выглядела так, как её рисуют на открытках для иностранцев: мокрые зелёные лоскуты полей, живые изгороди, серые деревни, и к каждой, как кнопкой к доске, был приколот шпиль.

Боширов считал шпили.

Они были одного роста, одного возраста и, если верить личным делам, одной комплекции: средней. Короткие стрижки, широкие простые лица, тёмные куртки, какие продаются в любом торговом центре от Калининграда до Владивостока. Таких мужчин через любой аэропорт мира проходит по сотне в час, и ни один свидетель потом не может сказать, были ли у кого-то из них шрам, родинка или усы. Даже друг друга они иногда узнавали в толпе не по лицу, а по привычкам: Боширова по манжете, Петрова по тому, как он стоит. На курсах это считалось главным достоинством. Оба были полковниками, оба давно, и оба давно перестали об этом думать.

— Одиннадцать, — сказал он вполголоса. — Двенадцать. Смотри, вон тот, с галереей, это наверняка тринадцатый век...

— Мы не на экскурсии.

— А легенда у нас какая? — Боширов не отрывался от иллюминатора. — Туристы. Я работаю над легендой.

На коленях у него лежала книга. Не путеводитель из киоска, а толстый советский том «Архитектура Англии» в выцветшем коленкоре, с библиотечным штампом и чьими-то карандашными пометками на полях. Боширов взял его в ведомственной библиотеке под расписку и вёз через границу, как контрабанду. Если бы на досмотре кто-нибудь захотел найти в этой книге шифр, он нашёл бы только закладку на главе о Солсбери.

Петров закрыл глаза и в последний раз прогнал задание. Не потому, что мог забыть. Так было положено: последнее повторение на глиссаде, когда назад уже не повернуть.

Объект: Скрипаль. Адрес, машина, распорядок дня, паб, в котором он сидит по воскресеньям. Двенадцать лет как не наш. Восемь лет как не их, по крайней мере официально.

Задача: установить, поддерживает ли объект контакт с сотрудниками лаборатории, которая стоит за холмами в нескольких километрах к северо-востоку от города. О ней в Солсбери говорят вполголоса, а в ведомстве не говорят вовсе.

Способ: визуальное наблюдение. Контакт с объектом исключён. Активные мероприятия исключены.

Срок: трое суток. Отчёт по возвращении.

Он помнил, как генерал в сером кабинете дважды повторил это «исключены», постукивая карандашом по столу, будто вбивал гвоздь. Смотреть. Только смотреть. Вы глаза, а не руки.

Это Петрова устраивало. Он умел смотреть. Через полчаса на любой улице он становился её частью, как почтовый ящик или фонарный столб. Ему было всё равно, где стоять и сколько. Не всё равно ему было только то, на что смотреть, но это служебной инструкцией не регулировалось.

Шасси вышли с глухим стуком. Боширов захлопнул книгу.

— Сто двадцать три метра, — сказал он. — Самый высокий в Англии.

— Кто?

— Шпиль.

— Я понял, — сказал Петров. — Я спросил, кто тебя за язык тянет.

Боширов улыбнулся и убрал книгу в сумку.

* * *

На паспортном контроле стояла очередь, длинная и тихая, как в районной поликлинике. Петров оказался впереди. Пограничник, молодой, рыжий, с усталыми глазами, посмотрел в паспорт, потом на Петрова, потом снова в паспорт. Это заняло секунды три. За эти три секунды Петров успел побыть скучающим, слегка помятым после перелёта, чуть раздражённым очередью мужчиной средних лет, у которого впереди короткий отпуск и никаких особых планов. Штамп лёг с сухим щелчком.

Боширов стоял за ним и поправлял манжету.

Петров не обернулся. Обернуться значило показать, что они вместе, а вместе им полагалось быть только за дверями зала прилёта. Он слышал, как пограничник что-то спросил и как Боширов ответил: коротко, с правильным акцентом человека, который учил английский по учебникам и немного этого стесняется. Пауза. Щелчок.

Запасная легенда лежала у Боширова в сумке: двадцать две пластиковые банки с биологически активными добавками. Коллаген, цинк, женьшень, рыбий жир и одна банка с японскими иероглифами. Образцы для британских поставщиков. Если туристов спросят, почему они ходят не по туристическим местам, у туристов найдётся бизнес. Если спросят про бизнес, найдутся банки. Банки Боширов собирал сам и, кажется, немного ими гордился.

Манжета, подумал Петров. На курсах за неё снижали оценку. Надо было снижать сильнее.

В зале выдачи багажа вдоль ленты медленно шёл кинолог со спаниелем. Пёс был рыжий, вислоухий и деловитый. Он обнюхивал чемоданы с видом существа, которое занимается этим не ради зарплаты, а потому что верит в дело. Возле Петрова он задержался, поднял морду и посмотрел снизу вверх.

У Петрова в сумке не было ничего: ни запрещённого, ни подозрительного, ни даже бутерброда. Пёс это понимал и всё равно не уходил. Просто стоял и смотрел, и хвост его медленно ходил из стороны в сторону.

Петров улыбнулся. Первый раз за день.

Кинолог потянул поводок, и спаниель пошёл дальше вдоль ленты, оглядываясь.

— Ты улыбнулся собаке, — сказал Боширов, когда они уже шли к поезду.

— И что?

— На досмотре. Под камерами.

— Собака не выдаст, — сказал Петров.

Собаки у него не было. Собаку ему было нельзя: служба, командировки, неделями пустая квартира. Кошку тоже. Однажды, лет десять назад, он завёл аквариум, решив, что рыбам всё равно, дома он или нет. Через год раздал рыб соседским мальчишкам, потому что выяснилось, что ему самому не всё равно. С тех пор он только смотрел: на чужих собак в парках, на чужих котов на чужих подоконниках. Смотреть он умел.

Поезд из аэропорта шёл через пригороды, через бесконечные ряды одинаковых кирпичных домов с одинаковыми трубами, и Боширов смотрел на них с тем же выражением, с каким дети смотрят на витрину кондитерской. Потом пошли склады и железнодорожные мосты, потом стеклянные башни Сити, похожие на поставленные на попа зажигалки, потом снова кирпич. Лондон был огромный, мокрый и совершенно равнодушный к двум мужчинам средних лет, которые смотрели на него из окна вагона.

* * *

Гостиница была на востоке Лондона, в районе, где туристы не живут, а значит, никто не разглядывает туристов. Узкий коридор, ковролин с узором, который должен был прятать пятна, и номер с двумя кроватями, между которыми едва протискивался человек. Окно выходило на кирпичную стену.

Девушка на ресепшене, выдавая единственный ключ, посмотрела сначала на Петрова, потом на Боширова, потом снова на Петрова и улыбнулась так тепло и понимающе, что Петров на всякий случай проверил, застёгнута ли у него куртка. — Приятного отдыха, джентльмены, — сказала она. — У нас очень тихо. Вас никто не побеспокоит.

— Георгианская, — сказал Боширов, глядя в окно.

— Это стена.

— Георгианская стена.

Петров сел на кровать и разложил на покрывале карту. Не туристическую, а обычную автомобильную, купленную в аэропорту. Солсбери: аккуратный кружок посреди графства, река, железная дорога. А к северо-востоку, за холмами, зелёное пятно, пара тонких дорог и больше ничего. Именно туда Петров смотрел дольше всего.

Боширов сел рядом и положил палец на город.

— Завтра собор, — сказал он.

— Завтра объект.

— Объект живёт в двадцати минутах пешком от собора. — Боширов провёл пальцем по карте. — Утром осмотрим местность. Оценим подходы. Изучим, — он поискал слово, — обстановку.

— С высоты ста двадцати трёх метров?

— На шпиль не пускают. Только на башню. Но с башни тоже видно.

Петров посмотрел на него долго, как смотрят на ребёнка, который нашёл способ получить мороженое, формально не нарушив ни одного правила.

— Хорошо, — сказал он. — Собор. Но сначала объект.

Боширов кивнул, сложил карту так, чтобы сверху оказался Солсбери, и выключил свет.

За стенкой кто-то смотрел телевизор, и сквозь тонкую перегородку пробивался закадровый смех, записанный много лет назад для какой-то давно забытой комедии.

Петров лежал в темноте и думал о том, что трое суток — это очень мало. И о том, что спаниель в аэропорту был хороший.

Глава вторая. Триста тридцать две ступени

Утром на вокзале Солсбери они разошлись, не попрощавшись. Так было условлено ещё в поезде: Петров берёт объект, Боширов берёт высоту. Встреча в пять, на платформе, у последнего вагона.

Пока Петров стоял в очереди за кофе в привокзальном кафе, Боширов от нечего делать разглядывал соседний столик. Трое мужчин в одинаковых синих ветровках, у каждого на шее пластиковая карточка на шнурке, повёрнутая лицом внутрь. Так носят пропуск люди, которым велели не светить его в городе. Один жаловался, что опять придётся сидеть до ночи. Второй спросил, как там «наш старик», и все трое засмеялись, как смеются над давней общей шуткой.

Боширов запомнил ветровки и шнурки. Не потому, что придал им значение. Он просто всегда всё запоминал: карнизы, капители, людей. Привычка.

Город за вокзалом оказался маленьким, тихим и очень старым. Узкие улицы с домами в два-три этажа, верхние этажи, нависающие над тротуаром на тёмных дубовых балках, рыночная площадь, где по утрам ставили лотки с сыром и цветами. И над всем этим, из любой точки, из любого переулка, был виден шпиль, серый и тонкий, как часовая стрелка, которая всегда показывает одно и то же время. Боширов вошёл к собору через старые каменные ворота, пересёк огромную ровную лужайку соборного подворья, обнесённую домами из серого и розового камня, и с каждым шагом шёл всё медленнее.

* * *

На башню водили группами, с экскурсоводом. Боширов оказался в группе из восьми человек: пожилая пара из Йоркшира, две студентки, американец с огромным фотоаппаратом и мужчина в походных ботинках, который явно пришёл ради ступеней, а не ради собора.

Ступеней было триста тридцать две. Экскурсовод сообщила это внизу с такой гордостью, будто клала их сама.

Где-то на середине подъёма лестница вывела их под крышу нефа, и Боширов остановился так резко, что американец ткнулся ему в спину объективом. Над ним, в полумраке, уходил вверх лес из тёмного дерева: балки, стойки, раскосы, перекрещённые так плотно, что казалось, будто смотришь внутрь огромной корзины. Это и были те самые леса. Средневековые. Их поставили, чтобы строить шпиль, и так и не разобрали, потому что никто не решился проверить, держится ли шпиль без них.

Боширов положил ладонь на ближайшую стойку. Дерево было сухое, тёплое и гладкое там, где за семь веков к нему прикасались тысячи рук.

— Сэр? — позвала экскурсовод сверху.

— Иду, — сказал Боширов и не двинулся ещё секунд десять.

Наверху, на открытой галерее у основания шпиля, было ветрено и пусто. Группа разбрелась вдоль парапета, американец навёл объектив на шпиль, йоркширская пара фотографировала друг друга. Боширов достал из кармана маленький бинокль, какие покупают любители птиц, и повернулся на северо-запад.

Отсюда было видно всё. Крыши города, лоскуты полей, серебряные петли реки, железнодорожную насыпь, уходящую к Лондону. На севере над городом поднимался круглый зелёный холм с остатками древних валов, старое городище, откуда, как рассказывала внизу экскурсовод, восемьсот лет назад жители спустились в долину строить новый собор, потому что наверху им не хватало воды и не давали покоя гарнизонные солдаты. А на северо-востоке, за грядой невысоких холмов, лежала мутная голубоватая дымка, и что там, под этой дымкой, было не разобрать даже в бинокль.

Боширов смотрел туда дольше, чем следовало. Потом заставил себя отвернуться.

Город лежал внизу, как макет: красные крыши, серые улицы, полоска реки. Дом Скрипаля он нашёл не сразу. Сначала нашёл поворот улицы, потом приметную крышу с двумя трубами по соседству, потом отсчитал три дома. Аккуратный кирпичный дом с белыми рамами, перед ним палисадник и машина на подъездной дорожке. Машина стояла на месте. Значит, Скрипаль ушёл пешком, и Петров ушёл вместе с ним.

Боширов держал бинокль и ждал. Он умел ждать почти так же хорошо, как Петров.

Минут через двадцать из-за угла показались синие ветровки.

Их было трое. Те же самые, из кафе, Боширов узнал их по походке ещё до того, как разглядел шнурки. Они шли не торопясь, по-воскресному, и у дома Скрипаля остановились. Не у соседнего, не у того, что через дорогу, а именно у этого.

Один подошёл к низкой ограде палисадника и уставился в окно первого этажа. Второй достал телефон и сфотографировал окно. Третий, самый молодой, перегнулся через ограду, присел на корточки и протянул руку к самому стеклу, низко, у подоконника, будто проверял что-то у земли. Подержал руку так секунду, другую. Потом выпрямился, и все трое опять засмеялись.

Постояли ещё с полминуты. Тот, что с телефоном, сделал второй снимок. Потом они пошли дальше по улице, свернули за угол и исчезли.

Боширов опустил бинокль и посмотрел на часы. Одиннадцать пятьдесят две. Он повторил про себя: трое, синие ветровки, пропуска, окно первого этажа, два снимка, один присел у подоконника. Повторил ещё раз, чтобы не перепутать порядок.

— Отличный вид, правда? — сказала рядом йоркширская дама.

— Изумительный, — ответил Боширов.

— Вы ведь тоже архитектурой интересуетесь? — дама кивнула на его бинокль. — Мой муж говорит, что настоящие любители смотрят не на вид, а на водостоки.

— На водостоки, — согласился Боширов. — И на кладку. Здесь потрясающая кладка.

— Вот видишь, Тед, — сказала дама мужу с торжеством. — Я же говорила, что он не простой турист.

Боширов улыбнулся ей так тепло и так бессмысленно, как улыбаются все туристы мира, и отошёл к другому краю галереи.

Он снова поднял бинокль. В окне первого этажа ничего не было видно, только тюль, светлый и неподвижный.

* * *

Скрипаль вышел из дома в начале одиннадцатого, и Петров взял его на перекрёстке.

Вблизи объект оказался меньше, чем на фотографиях из папки. Невысокий, плотный, в хорошем, но старом пальто, с газетой под мышкой. Шёл он медленно, как ходят люди, которым некуда торопиться и которые давно к этому привыкли.

Улица, на которой он жил, была самой обыкновенной: кирпичные дома парами, палисадники, мусорные баки на колёсах у калиток, чей-то детский велосипед, брошенный на газоне. Такую улицу можно было найти в любом английском городе, и, наверное, именно поэтому Скрипаль её и выбрал. Или её выбрали за него.

Сначала газетный киоск. Потом мост через реку. На мосту Скрипаль остановился, облокотился на перила и минут десять смотрел на лебедей. Лебеди его тоже видели и подплыли ближе, но Скрипаль ничего им не бросил, только смотрел. Петров стоял у другого конца моста и делал вид, что изучает расписание автобусов. Лебеди Петрову тоже нравились.

Потом Скрипаль зашёл в маленький магазин на углу. Петров вошёл следом через минуту и встал у полки с открытками. Скрипаль взял буханку хлеба, пакет молока и, подумав, две жестяные банки кошачьего корма с серым котом на этикетке. Корм он выбирал дольше, чем хлеб: сравнил две банки, вернул одну на полку, взял другую.

Корм, отметил Петров и тут же вычеркнул: к делу не относится. Задача была не в том, что Скрипаль ест и кого кормит, а в том, с кем он видится.

С банками в пакете Скрипаль дошёл до паба и сел в углу, у окна, с половиной пинты и кроссвордом. Петров взял себе то же самое и сел наискосок, через два столика.

Паб был старый, низкий и тёмный, из тех, что строили, когда люди были ниже ростом. Почерневшие балки под потолком, на балках медные кружки и чьи-то давно выцветшие фотографии, камин, в котором вместо огня стоял электрический обогреватель, раскрашенный под поленья. Под стойкой спал старый лабрадор, положив морду на лапы, и каждый, кто входил, перешагивал через него, как через порог. На доске мелом было написано меню: пирог с мясом, рыба с картошкой, суп дня. Над стойкой беззвучно шёл футбол.

Пиво было тёплое, мутное и горькое. Петров отпил, подумал и решил, что англичане делают это нарочно, чтобы иностранцы не задерживались.

Лабрадор открыл один глаз, посмотрел на Петрова и снова закрыл. Петров посмотрел на лабрадора. Это был единственный контакт, который он себе позволил за весь день.

Следующие сорок минут Скрипаль разгадывал кроссворд, шевеля губами, и ни на кого не смотрел. Никто не подсел. Никто не подошёл. Телефон он не доставал.

Один раз Скрипаль застрял надолго. Он постукивал ручкой по газете, считал на пальцах, шевелил губами, потом вписал слово, посмотрел на него и медленно зачеркнул. Потом вписал снова. Петров со своего места, вверх ногами, прочитал восемь печатных букв в клеточках по горизонтали: TURNCOAT. Перебежчик.

Скрипаль посмотрел на это слово ещё какое-то время. Потом коротко, невесело усмехнулся, будто вспомнил что-то, и перешёл к следующему вопросу.

Уходя, Скрипаль оставил на стойке монету для бармена и сказал ему что-то, от чего бармен усмехнулся.

Петров смотрел ему вслед и думал, что этот человек живёт ровно так, как жил бы он сам, если бы однажды всё закончилось. Газета, мост, паб, кроссворд. Никого рядом. Ему это не понравилось. Не Скрипаль, а сама мысль.

Он вышел из паба через три минуты после объекта и до самого дома держал дистанцию в сто метров. Скрипаль открыл калитку, поправил что-то на подоконнике, вошёл. Дверь закрылась.

Было начало первого. Ветровок Петров не видел.

* * *

В поезде на Лондон они сели друг напротив друга, у окна, и долго молчали, пока не опустел вагон.

— Ну? — сказал наконец Боширов.

Петров рассказал. Коротко, по порядку, как пишут в отчётах. Киоск, мост, магазин, паб, дом. Время прихода, время ухода. Контактов нет. Телефон не использовал.

— Что купил в магазине?

— Хлеб. Молоко.

— Всё?

— Всё, что относится к делу.

Боширов кивнул и рассказал своё. Кафе на вокзале, три ветровки, пропуска на шнурках. Башня. Одиннадцать пятьдесят две. Окно первого этажа. Два снимка. Один присел у подоконника и протянул руку к стеклу.

Петров слушал не шевелясь.

— Они знали, где он живёт, — сказал он.

— Они знали, какое окно.

— И пришли, когда его не было дома.

— Может, знали, что его не будет. — Боширов помолчал. — Тот, что присел. Он будто проверял что-то у самой земли. Или подзывал кого-то.

— Кого?

— Не знаю. Может, это знак. Метка. Сигнал, что приходили.

За окном темнели поля, в стекле отражались их лица, усталые и одинаковые.

— В кафе один спросил, как там их старик, — сказал Боширов. — И все засмеялись.

— Объекту за шестьдесят.

— Вот и я подумал.

Петров долго смотрел в тёмное окно.

— Значит, связь всё-таки есть, — сказал он. — Только не с ним, а с домом.

— Или с тем, кто в доме.

— В доме никого нет, — сказал Петров. — Объект живёт один.

Глава третья. Туман

Утром Солсбери исчез.

Поезд вынырнул из белой ваты прямо к платформе, и за вокзалом не было ничего: ни крыш, ни улиц, ни холмов. Город угадывался только по звукам. Где-то хлопнула дверь машины, где-то проехал автобус, и всё это звучало глухо, как из соседней комнаты.

Боширов стоял на привокзальной площади и смотрел туда, где должен был быть собор.

Шпиля не было. Потом туман на секунду поредел, и он проступил: тонкий, серый, без основания, будто висел в воздухе сам по себе, ни на чём не стоя. И тут же снова пропал.

— Видел? — тихо сказал Боширов.

— Видел, — сказал Петров, — На башню сегодня можешь не ходить.

— Я и не собирался, — сказал Боширов и ещё полминуты смотрел в пустое место, где только что был шпиль.

* * *

Сегодня работали оба внизу, и это было хуже. Двое мужчин на одной тихой улице заметнее одного. Петров взял угол с перекрёстка, откуда были видны калитка, палисадник и окно первого этажа. Боширов ушёл дальше по улице, к телефонной будке, давно превращённой в книжный шкаф для обмена книгами, и с удовольствием изображал человека, который не может выбрать, что почитать.

Книжная будка оказалась старой красной телефонной будкой, какие рисуют на открытках про Англию. Телефона в ней давно не было. Вместо него на самодельных полках стояли книги, потрёпанные, разбухшие от сырости, с чужими закладками: детективы в мягких обложках, справочники по садоводству, поваренная книга без обложки, чей-то школьный учебник истории и три разных издания одного и того же романа о шпионе, который пришёл с холода. Боширов взял одно из них, полистал и поставил обратно. Слишком похоже на работу.

Около одиннадцати к будке подошёл старик в твидовой кепке, с пакетом книг под мышкой. Он долго и обстоятельно расставлял свои книги на полки, потом так же обстоятельно выбирал чужие и всё это время разговаривал с Бошировым, как разговаривают с человеком, которого видят впервые и больше никогда не увидят: о тумане, который всегда сходит к полудню, кроме тех случаев, когда не сходит, о соседском коте, который ворует у него рыбу из пруда, о том, что раньше в этой будке можно было позвонить, а теперь можно только читать, и неизвестно ещё, что лучше.

— Вы откуда будете? — спросил он наконец.

— Издалека, — сказал Боширов.

— Это видно, — сказал старик без всякой враждебности. — У нас так не стоят. Вы стоите так, будто кого-то ждёте.

— Жену, — сказал Боширов, не моргнув. — Она в парикмахерской.

Старик сочувственно покивал, сунул под мышку два детектива и ушёл в туман. Боширов проводил его взглядом, потом посмотрел через улицу на Петрова, неподвижного и незаметного на своём углу, и подумал, что из всех жён, которые у него когда-либо были по легенде, эта самая неправдоподобная.

Машина Скрипаля стояла на месте. Сегодня объект никуда не выходил. Шторы на втором этаже были задёрнуты, внизу за тюлем иногда двигалась тень.

Туман то густел, то расходился. В хорошие минуты Петров видел дом целиком, в плохие только белые рамы окон, будто нарисованные мелом на сером.

В одиннадцать сорок восемь из тумана вышли синие ветровки.

Опять трое. Опять те же. Вчера в это же время, отметил Петров, почти минута в минуту. Значит, это не визит, а маршрут. Перерыв, прогулка, обратно. Привычка.

Они остановились у палисадника так же, как вчера. Тот, что вчера фотографировал, сегодня фотографировать не стал. Самый молодой выглядел хуже вчерашнего: серое лицо, красные глаза, человек, который всю ночь не спал и ещё не понял, что уже утро. Он зевнул, перегнулся через ограду и присел у окна. Постучал по стеклу костяшками пальцев, тихо, два раза. Тюль за стеклом шевельнулся.

Двое других засмеялись.

Молодой поднялся, сунул руку в карман ветровки, вытащил её, и в этот момент что-то маленькое выпало у него из кармана, блеснуло стеклом и ушло в клумбу под подоконником. Он не посмотрел вниз. Он снова зевал.

Ветровки пошли дальше и через десять шагов растворились в тумане.

Петров не двинулся. Он стоял так же, как стоял, с тем же лицом и тем же скучающим видом человека, ждущего такси. Только сердце один раз стукнуло сильнее положенного.

Рука в карман. Рука из кармана. Предмет в клумбе под окном объекта. Сутки назад та же рука у того же окна, та же поза, проверка места. А сегодня закладка.

Хрестоматия. Первый курс. Так это рисовали на доске.

Он медленно повернул голову. В пятидесяти метрах, у книжной будки, Боширов держал в руках какую-то книгу и смотрел поверх неё прямо на клумбу. Потом их взгляды встретились, и Боширов едва заметно кивнул.

Видел.

* * *

Дальше оставалось только ждать, кто придёт за закладкой.

По учебнику её должен был снять сам Скрипаль. Выйти за газетой, наклониться к клумбе, будто поправить цветок, и унести в кармане. Или кто-то другой: прохожий, почтальон, соседка с собакой. Кто бы ни пришёл, он и будет ответом на вопрос, ради которого их сюда прислали.

Никто не пришёл.

Прошёл почтальон и не остановился. Прошла соседка с собакой, и собака обнюхала столб у калитки, но не клумбу. Проехал фургон доставки. Туман поднялся, опустился, снова поднялся. Петров сменил позицию, потом сменил ещё раз, обошёл квартал и вернулся с другой стороны. Боширов перебрал полбудки книг, потом ушёл, потом вернулся в другой куртке.

Время тянулось так, как тянется только на наблюдении. Петров знал этот режим наизусть: сначала голова ясная, потом начинают мёрзнуть пальцы, потом ноги, потом мысли становятся медленными и круглыми, как камешки в ручье. Чтобы не уплыть, он считал. Машины, проехавшие по улице: сорок одна. Окна, в которых горит свет: семь. Голуби на коньке крыши напротив: четыре, потом три, потом снова четыре. Из пекарни на углу пахло тёплым хлебом и корицей, и в половине первого Петров позволил себе зайти туда и купить пирожок с сосисками, который съел стоя, не сводя глаз с клумбы.

Клумба была самая обычная. Какие-то низкие кустики, прошлогодние стебли, первые зелёные стрелки нарциссов, кое-где уже с жёлтыми бутонами. Если там и лежало что-то, туман и стебли надёжно это прятали. Несколько раз Петров ловил себя на том, что смотрит не на клумбу, а на окно над ней, где за тюлем иногда мелькала серая тень. Слишком низко для человека. Он каждый раз отводил взгляд.

В начале третьего открылась входная дверь.

Петров замер. Но Скрипаль на крыльцо не вышел. Он только приоткрыл дверь, что-то сказал вниз, ласково и неразборчиво, и закрыл её снова. А на крыльце остался кот.

Большой, серый, пушистый, с круглыми жёлтыми глазами. Он посидел на ступеньке, оглядывая улицу с видом хозяина, который вышел проверить, всё ли на месте. Потом спрыгнул в палисадник.

Так вот для кого корм, подумал Петров, и что-то у него внутри потеплело так, как не теплело уже давно. Значит, объект живёт не один. Объект живёт с котом.

Кот бродил по палисаднику, нюхал траву, потом нырнул в клумбу под окном и пропал из виду: низкая ограда и туман закрывали всё, что было ниже подоконника. Только кончик серого хвоста ходил над цветами туда-сюда, как перископ.

Петров смотрел и улыбался про себя. Второй раз за командировку.

С той стороны улицы коротко свистнул Боширов. Это был условный сигнал: внимание. Петров перевёл взгляд. По улице медленно катилась патрульная машина, обычная, без мигалок, двое полицейских внутри лениво смотрели по сторонам. Петров повернулся к ним спиной, достал телефон и сделал вид, что пишет кому-то сообщение. Машина проехала мимо, свернула и скрылась.

Когда он снова посмотрел на палисадник, кота там уже не было. Только качнулась, закрываясь, кошачья дверца внизу входной двери.

Клумба под окном была пуста. Ну, насколько её было видно в тумане.

* * *

К пяти часам стемнело, и туман стал жёлтым от фонарей.

Мимо прошла пожилая пара под одним зонтом. Дама задержала взгляд на двух мужчинах, которые стояли в переулке близко друг к другу, чтобы говорить вполголоса, потом тепло улыбнулась и что-то шепнула мужу. Муж обернулся и кивнул им, как кивают своим. Боширов машинально кивнул в ответ.

— Надо посмотреть, — сказал Боширов, когда пара скрылась в тумане. — Пройду мимо, гляну в клумбу. Десять секунд.

— Нет.

— Если она там, значит, её ещё не сняли. Если нет, значит, сняли, а мы проглядели. Это разные отчёты.

— Контакт исключён, — сказал Петров. — Активные мероприятия исключены.

— Посмотреть — это не мероприятие.

— Наклониться к клумбе под окном объекта — мероприятие. — Петров помолчал. — Мы глаза, а не руки.

Боширов выругался шёпотом, но спорить не стал.

* * *

В поезде они опять сели у окна, хотя за окном не было ничего, кроме собственных отражений.

— Значит, так, — сказал Боширов. — Сотрудник лаборатории два дня подряд проверяет место у окна объекта. На второй день делает закладку. Объект в течение дня из дома не выходит. Никто посторонний к месту не подходит. И при этом закладки, судя по всему, к вечеру уже нет.

— Судя по всему.

— Ты видел клумбу.

— Я видел туман.

Боширов потёр глаза.

— Тогда её сняли, пока нас отвлекла патрульная машина. Или изнутри. Окно первого этажа, створка открывается, рука высовывается, и всё. Он же нарочно сидел дома весь день.

— Может быть.

— А ты что думаешь?

Петров долго молчал. Он думал о том, что не видел в окне никакой руки. И о том, что видел кота. Кот к делу не относился.

— Думаю, что завтра последний день, — сказал он. — Завтра посмотрим, кто придёт за ответом.

Боширов кивнул и закрыл глаза.

Петров ещё долго смотрел в окно, в котором ничего не было. Хороший кот, думал он. Серый. Пушистый. Жалко, что нельзя написать в отчёте, какой хороший у объекта кот.

Глава четвёртая. Скорая

На третий день они взяли машину.

Это было против правил, но в пользу здравого смысла. Последний день, никаких поездов назад до вечера, и стоять ещё восемь часов на углу под туманом или под дождём значило рано или поздно намозолить глаза всей улице. Боширов арендовал у вокзала серебристый «Воксхолл Корсу», маленький, честный и совершенно незапоминающийся. Таких в Солсбери было больше, чем шпилей.

Туман за ночь ушёл. Город вернулся на место, умытый и чуть смущённый, будто вчера его не было по уважительной причине.

Они свернули на улицу Скрипаля в десять сорок, и Боширов сразу снял ногу с газа.

У дома стояла скорая.

Задние двери распахнуты, мигалки включены без сирены, вращаются молча, и синий свет бьёт по белым рамам окон. У калитки патрульная машина, та самая или такая же. На тротуаре напротив женщина в халате поверх свитера, у её ног собака. Та самая соседка. Та самая собака.

— Не останавливайся, — сказал Петров.

— Я и не останавливаюсь.

Боширов проехал мимо со скоростью человека, который ищет номер дома, и в зеркале Петров увидел, как из двери выносят носилки. На носилках кто-то лежал, укрытый до подбородка. Пальто на вешалке в прихожей, на секунду мелькнувшее в проёме двери, было то самое, хорошее и старое.

Они свернули за угол, проехали ещё квартал, развернулись в тупике и встали так, чтобы в просвет между двумя домами было видно калитку.

Несколько секунд оба молчали.

— Сердце, — сказал Боширов. — Ему за шестьдесят. Сердце или инсульт.

— Может быть.

— Ты в это веришь?

Петров не ответил. Он смотрел, как захлопнулись двери скорой, как она тронулась, уже с сиреной, и ушла в сторону центра.

— Я пойду, — сказал он.

— Куда?

— Погулять.

* * *

Людей, которые собираются у чужого несчастья, всегда больше, чем кажется. Через двадцать минут у калитки стояло уже человек восемь: соседи, двое рабочих с соседней стройки, мамаша с коляской, пенсионер, который явно никуда не спешил последние лет пятнадцать. Петров встал с краю, за пенсионером, сунул руки в карманы и сделал лицо человека, который просто проходил мимо и тоже не может оторваться.

Соседка в халате уже рассказывала. Рассказывала всем сразу, никому в отдельности, как рассказывают люди, которые увидели что-то страшное и не могут удержать это в себе.

Кот орал. Вот что она говорила. С самого утра, с семи часов, кот орал под дверью так, как коты не орут. Она сначала подумала, что его забыли покормить, потом что он поранился. Потом постучала, никто не открыл. Потом заглянула в окно. Он лежал на полу в гостиной. Мистер... она назвала фамилию, не ту даже, под которой Скрипаль значился в папке, а другую, английскую, новую. Мистер лежал на полу, а кот сидел рядом и кричал.

Петров смотрел на неё и не шевелился.

Констебль у калитки, молодой и бледный, говорил по рации, отвернувшись от толпы, но тихая улица и утренний воздух донесли до Петрова обрывки.

— ...парамедики говорят, не сердце... зрачки... нет, не похоже ни на что... похоже на отравление, сержант. Да. Я сказал, похоже на отравление... Нет, он один жил. Один. Только кот...

Он оглянулся на толпу, понизил голос, и дальше Петров уже ничего не разобрал.

Отравление, повторил про себя Петров. Только кот.

* * *

Боширов всё это время сидел в машине и смотрел в просвет между домами. Поэтому он увидел то, чего не увидел Петров.

В одиннадцать сорок шесть, по расписанию, почти минута в минуту, из-за угла вышли синие ветровки. Трое. Шли, как всегда, не торопясь, болтали, один смеялся.

Потом они увидели патрульную машину, ленту, толпу у калитки. Тот, что смеялся, перестал смеяться. Они остановились, все трое, метрах в тридцати от дома.

Молодой, тот самый, вдруг похлопал себя по карманам ветровки. Сначала одной рукой. Потом обеими, быстро, суетливо, как хлопают по карманам, когда у турникета не находится проездной. Потом что-то сказал двум другим, и лицо у него стало такого же цвета, как у констебля.

Двое других посмотрели на него. Потом на дом. Потом снова на него.

Все трое развернулись и ушли туда, откуда пришли. Быстро. Не оглядываясь.

Боширов смотрел им вслед, пока они не скрылись, и почувствовал, как в груди у него что-то медленно и тяжело встаёт на место, как последняя деталь механизма, который он собирал три дня.

Курьер проверил карманы, подумал он. Курьер увидел, что сработало, и проверил, не осталось ли у него чего-нибудь.

* * *

Ещё через полчаса подъехали две машины без опознавательных знаков, тёмные, чистые, с такими антеннами, каких у обычных машин не бывает.

Из них вышли четверо. Двое в костюмах, двое в куртках, но все четверо с одинаковым выражением лица, которое Петров узнал бы где угодно, потому что каждое утро видел его в зеркале. Тот, что постарше, в сером пальто, подошёл к констеблю и показал ему что-то в раскрытой ладони. Констебль выпрямился, как будто его потянули вверх за воротник.

— Кто старший на месте? — спросил человек в сером.

— Сержант едет, сэр.

— Хорошо. Дальше это не ваше дело. Оцепление на двадцать метров. Никого не впускать, никого не выпускать. Соседей переписать и развести по домам.

— Сэр, а дом...

— Дом опечатают. Приедут специалисты, осмотрят его.

Толпу начали медленно и вежливо отодвигать. Петров отступил вместе со всеми, сначала на десять шагов, потом ещё на десять, и остановился у чужой калитки, будто ждал кого-то. Человек в сером пальто стоял к нему вполоборота и говорил по телефону, не повышая голоса, но и не понижая его, как говорят люди, привыкшие, что их слушают только те, кому положено.

— ...да, он. Без сомнений... Нет, не похоже на естественное. Парамедики подтвердили, первые признаки... Да. Это атака. Целенаправленная... Я понимаю, что это значит... Лаборатория в курсе?.. Пусть будут в курсе через десять минут. Пусть пришлют людей... Нет. Камеры по всему городу за последнюю неделю. Вокзал, центр, его улица. Все лица. Особенно приезжие... Да, соседка говорит, последние дни тут крутились двое. Мужчины, не местные, всё время вместе. Она решила, что парочка, приехали смотреть собор... Нет. Я тоже не думаю, что они смотрели собор.

Он убрал телефон и посмотрел на улицу так, будто это была карта, на которой кто-то оставил следы.

Петров не сразу понял, что парочка — это они.

Он медленно отвернулся и пошёл прочь. Не быстро. Не оглядываясь. Как человек, который вспомнил, что опаздывает к обеду.

* * *

В машине они сидели молча целую минуту.

— Отравление, — сказал наконец Петров. — Констебль сказал парамедикам. Потом приехала контрразведка. Старший сказал по телефону: атака. Целенаправленная. Камеры по всему городу за неделю. Приезжие.

Боширов кивнул и рассказал про ветровки. Про то, как молодой хлопал себя по карманам. Про то, как они ушли.

Петров долго смотрел в лобовое стекло.

— Закладка, — сказал он.

— Закладка, — согласился Боширов. — Мы думали, что ему что-то передают. А ему что-то принесли.

— Мы этого не знаем.

— Мы видели, как это положили под его окно. Мы видели, как вечером этого там уже не было. Мы видели, как утром его вынесли. — Боширов повернулся к нему. — А сегодня курьер проверяет карманы. Что тут ещё знать?

Петров не ответил. Это было слишком гладко. Как в учебнике. А в учебниках, он это знал по опыту, всё всегда выглядело глаже, чем на улице.

— Нас три дня видели на этой улице, — сказал Боширов. — Нас видели на вокзале, в соборе, на башне, в пабе. Нас видели камеры в Гатвике и камеры на каждом углу этого города. Двое русских, которые три дня ходили вокруг его дома.

— Мы ничего не трогали.

— Ты это им расскажешь?

Петров помолчал.

— Уходим, — сказал Боширов и потянулся к ключу зажигания. — Сейчас. Пока они не начали смотреть камеры.

Петров не двинулся. Он смотрел в просвет между домами, туда, где у калитки теперь стоял один констебль, а за ним темнел пустой, опечатанный дом.

На втором этаже, в окне спальни, сидел кот.

Большой, серый, неподвижный. Прижавшись к стеклу. С совершенно круглыми глазами.

Его никто не забрал. Хозяина увезли, соседей развели по домам, контрразведка уехала докладывать, а кот так и остался сидеть в окне пустого дома и смотрел на улицу, будто ждал, что сейчас кто-нибудь вспомнит и о нём.

— Подожди, — сказал Петров.

— Чего ждать?

— Пять минут.

Боширов посмотрел на него, потом туда, куда смотрел Петров, и всё понял. Убрал руку от ключа и тяжело откинулся на спинку сиденья.

— Пять минут, — сказал он. — Потом уходим. Я серьёзно.

Глава пятая. Обогреватель

Пять минут прошли. Потом ещё пять.

Фургон со специалистами, которые должны были осмотреть дом, всё не ехал. Констебль у калитки, тот же молодой и бледный, переминался с ноги на ногу, курил, пряча сигарету в кулак, и то и дело смотрел в телефон. Лента провисла между двумя столбиками, как бельевая верёвка. Кот в окне спальни не шевелился.

— Всё, — сказал Боширов. — Сворачиваемся. Объект в больнице, дом опечатан, контрразведка уже смотрит камеры. Смотреть больше не на что.

Петров не ответил. Он смотрел на окно первого этажа, на гостиную, где за тюлем что-то мерцало. Слишком ровно для телевизора. Слишком жёлто для лампы.

— Видишь?

Боширов увидел. Из-под рамы потянулась тонкая серая нитка дыма, и почти сразу тюль вспыхнул снизу вверх, весь целиком, как бумажный.

Констебль поднял голову, выронил сигарету, схватился за рацию и попятился к дороге, крича в неё номер дома.

— Обогреватель, — сказал Петров. — Вчера в гостиной у кошачьей лежанки стоял обогреватель. Его включили утром, потом хозяина унесли, и никто не выключил.

— Ну и пусть горит. Это не наше дело. Сейчас приедут пожарные...

Петров кивнул на второй этаж. Кот всё так же сидел в окне спальни, прижавшись к стеклу, большой, серый, с совершенно круглыми глазами.

— Нет, — сказал Боширов.

Петров уже открывал дверь.

— Нет! Там полиция. Там через три минуты будут пожарные. Там, в конце концов, неизвестно что внутри, человека оттуда вынесли не просто так, а костюма химзащиты у нас...

Дверь хлопнула. Петров шёл через дорогу быстрым и абсолютно незаметным шагом человека, который просто возвращается домой. Констебль стоял к нему спиной и махал рукой куда-то в сторону перекрёстка.

Боширов сказал по-русски длинное и непечатное, сорвал с шеи шарф, плеснул на него из бутылки с водой и вышел следом.

* * *

Через соседский двор, через низкую каменную стенку, в сад. Задняя дверь была перечёркнута полицейской лентой, но лента держала дверь не лучше, чем держала бы бантик. Дверь была не заперта. В Англии, как выяснилось, задние двери не запирают даже в домах, которые опечатала контрразведка.

Внутри пахло горелой синтетикой, дым уже стелился под потолком коридора, и из гостиной доносился сухой ровный треск, как от костра. Петров взлетел по лестнице, пригибаясь. Боширов догнал его на площадке и сунул в руки мокрый шарф.

— Идиот.

— Знаю.

Кот, конечно, был уже не на подоконнике. Кот был под кроватью, в самом дальнем углу, и выходить не собирался. Петров лёг на пол, прижал шарф к лицу и тихо заговорил с ним. Не по-русски и не по-английски, а на том языке, на котором с котами говорят все люди мира.

Под кроватью было темно и пыльно. Кошачьи сокровища: тряпичная мышь без хвоста, мячик с колокольчиком, пробка от бутылки и ещё что-то маленькое, стеклянное, закатившееся в самый угол, за ножку кровати. Петров на них не смотрел. Он смотрел на кота.

Боширов стоял в дверях, кашлял в рукав и считал секунды.

— Сорок, — сказал он. — Внизу уже трещит. Пятьдесят.

На пятьдесят восьмой секунде Петров вытащил кота за загривок, и кот немедленно вцепился ему в предплечье всеми четырьмя лапами. Петров даже не поморщился.

— Пошли.

На лестнице дым был уже по пояс. Внизу, в проёме гостиной, плясал оранжевый свет. Они прошли через кухню, вывалились в сад, и холодный воздух ударил в лицо так, что у Боширова потекли слёзы.

Боширов перемахнул через стенку первым, принял кота, завёрнутого в куртку Петрова, потом руку самого Петрова. Сирены уже выли на соседней улице, и над крышей поднимался чёрный столб, который будет во всех вечерних новостях.

Спрыгивая со стенки, Петров на секунду поднял голову. В окне второго этажа соседнего дома, за занавеской, стоял человек с телефоном, поднятым на уровень глаз. Телефон смотрел прямо на них.

Потом занавеска опустилась.

* * *

Они дошли до «Корсы» быстрым незаметным шагом двух мужчин, которые просто возвращаются к машине. Один нёс куртку, свёрнутую так, будто в ней лежало что-то хрупкое. Куртка шипела.

Боширов сел за руль. Петров сел рядом, развернул куртку, и кот тут же перебрался с его колен на колени Боширова, будто сразу понял, кто из них главный, и устроился там с видом существа, которое здесь ни при чём и вообще никого не просило.

Мимо, навстречу, пронеслись две пожарные машины.

Боширов дождался, пока они проедут, завёл мотор и аккуратно, соблюдая все правила, вырулил из тупика.

Некоторое время ехали молча. Кот смотрел на Боширова с ненавистью.

— Там кто-то снимал, — сказал Петров. — Из окна напротив.

— Я видел.

— Значит, это будет у них.

— Это уже у них. — Боширов посмотрел в зеркало. — Двое мужчин выходят из горящего дома человека, которого сегодня утром отравили. Вчера они крутились у этого дома весь день. Позавчера тоже. Если бы я смотрел эту запись, я бы знал, что думать.

— Мы спасли кота.

— На записи не видно, что мы спасли кота. На записи видно, что мы выносим что-то из дома в свёрнутой куртке.

Петров посмотрел на свои руки. Предплечье было в длинных красных царапинах, аккуратных, параллельных, как разметка на дороге.

— Ну и что теперь? — спросил Боширов.

Петров откинулся на спинку сиденья и, не поворачивая головы, ответил:

— Теперь у нас кот.

Кот на коленях у Боширова зевнул, показал все зубы, свернулся клубком и закрыл глаза. Боширов посмотрел на него, потом на Петрова, потом снова на дорогу.

— Знаешь, на что мы теперь похожи? — спросил он.

— На что?

— На семью.

Петров ничего не сказал. Но через минуту Боширов заметил, что он улыбается. Третий раз за командировку.

Глава шестая. Эстафета

Ночь они провели в той же гостинице на востоке Лондона, и девушка на ресепшене, увидев их в дверях с перевязанной рукой у одного и подозрительно шевелящейся спортивной сумкой у другого, ничего не спросила. Только улыбнулась ещё теплее, чем в первый раз.

Кот всю ночь просидел под кроватью Петрова. Под той, а не под кроватью Боширова. Это было его решение, и оба человека его уважали.

Утром Боширов разложил на покрывале содержимое сумки. Двадцать две банки. Коллаген, цинк, магний, женьшень, рыбий жир в капсулах размером с патрон, порошок из какой-то морской водоросли и одна банка с японскими иероглифами, содержимое которой не мог объяснить даже сам Боширов. Запасная легенда. Два менеджера по закупкам приезжали присмотреть британских поставщиков биологически активных добавок.

— Кот в сумку влезет, — сказал Боширов. — Банки сверху. Но на досмотре сумку просветят, и на экране будет кот. Очень чёткий кот. С ушами.

— Знаю.

— И документов на кота у нас нет.

— Знаю.

— И если нас остановят с котом, начнут спрашивать, откуда кот. А кот у нас, если ты забыл, из дома, который вчера сгорел и про который сегодня утром пишут все газеты.

Петров сидел на полу у кровати и смотрел в темноту под ней. Из темноты на него смотрели два круглых жёлтых глаза.

— Значит, кот пойдёт не через досмотр, — сказал он.

* * *

Аэропорт строили, перестраивали и достраивали лет пятьдесят, и Боширов понял это ещё на подъезде. Новый стеклянный корпус был пристёгнут к старому бетонному, как вагон к паровозу, и в месте стыка архитекторы явно спорили и, кажется, так и не договорились.

— Смотри, — тихо сказал он, когда они шли по залу вылета. — Это крыло старое. Семидесятые. Тогда никто не думал, что через полвека между залами будет досмотр. А потом поставили рамки поперёк, а служебные коридоры оставили как были. Сквозные.

— Откуда ты знаешь?

— Окна. — Боширов кивнул на ряд маленьких матовых окошек под потолком у мужского туалета. — Туалеты в старом крыле выходят в служебный коридор. Он идёт вдоль всего здания. И по другую сторону рамок у этого коридора тоже есть туалеты.

Петров посмотрел на него с тем же выражением, с каким смотрел на него в Лондоне над картой. Как на ребёнка, который нашёл способ получить мороженое, не нарушив ни одного правила. Только на этот раз с уважением.

— Готика? — спросил он.

— Брутализм, — сказал Боширов. — Но принцип тот же. Кто строит, тот и оставляет щели.

Оставалось найти того, кто ходит по этому коридору.

Его звали Дэнни, это было написано у него на бейдже. Он был молод, худ, в оранжевой жилетке и с тележкой, и вид у него был такой, будто аэропорт должен ему денег и не собирается отдавать. Петров нашёл его у служебной двери возле туалета, где Дэнни курил, пряча сигарету в кулак так же, как констебль у калитки.

Разговор занял четыре минуты. Петров говорил тихо, медленно и очень мало. Говорил он про сумку. Сумку нужно забрать через окно здесь и отдать через окно там, в туалете у выхода двадцать три, человеку, который скажет слово «коллаген». За это Дэнни получит вот это сейчас и вот это потом. Вопросов не задавать. В сумку не заглядывать.

Дэнни посмотрел на купюры. Потом на Петрова. Потом на сумку.

— Что там? — спросил он.

— Я сказал: вопросов не задавать.

Дэнни облизнул губы. Было видно, как у него в голове складывается картина: двое иностранцев, сумка, которую нельзя через рамку, наличные, туалет, условное слово. Картина складывалась в одну-единственную сторону, и, судя по лицу, Дэнни это и пугало, и восхищало одновременно. Он, наверное, всю жизнь ждал, что когда-нибудь окажется в кино.

— Сколько там? — шёпотом спросил он.

— Достаточно, — сказал Петров.

— Это... это много лет, если что.

— Тогда не урони.

Дэнни кивнул так серьёзно, будто давал присягу.

* * *

Боширов ушёл на досмотр первым, с сумкой БАДов, и устроил там такой спектакль, что о нём потом, наверное, ещё неделю рассказывали в курилке.

Банки ехали по ленте в трёх лотках. Каждую пришлось открыть. Порошок из водоросли пришлось понюхать, причём не Боширову, а сотруднице досмотра, и сотрудница чихнула. Капсулы рыбьего жира на экране выглядели как боеприпасы, и пришлось звать старшего. Старший долго вертел в руках банку с японскими иероглифами, потом спросил, что это.

— Для суставов, — твёрдо сказал Боширов.

— Тут нарисована печень.

— Для суставов печени, — сказал Боширов ещё твёрже.

К этому моменту на него смотрела вся смена досмотра, две очереди пассажиров и полицейский у дальней колонны. На Петрова, который в это время стоял в мужском туалете старого крыла на унитазе и аккуратно подавал в узкое матовое окошко под потолком спортивную сумку, не смотрел никто.

С той стороны сумку приняли две худые руки в оранжевых рукавах.

— Тяжёлая, — прошептал из коридора голос Дэнни. — Господи. Сколько тут?

— Иди, — сказал Петров.

Сумка в окошке на секунду замерла.

— Оно... — голос Дэнни дрогнул. — Оно тёплое.

— Свежее, — сказал Петров. — Иди.

Шаги и скрип тележки удалились по коридору.

Петров слез с унитаза, вымыл руки, посмотрел на себя в зеркало, на перевязанное предплечье, на лицо скучающего мужчины средних лет, у которого впереди перелёт и никаких особых планов, и пошёл на досмотр. Пустой. Без сумки, без банок, без кота. Рамка промолчала.

* * *

Туалет у выхода двадцать три был тесный, с одной кабинкой и таким же матовым окошком под потолком. Боширов стоял у раковины и третий раз мыл руки. Петров стоял у сушилки и третий раз сушил свои.

В окошке что-то зашуршало. Потом голос Дэнни, сдавленный, почти плачущий:

— Слово?

— Коллаген, — сказал Боширов.

В окошко пролезла сумка. Боширов принял её снизу, как принимают ребёнка с верхней полки поезда. Передал в окошко небольшую пачку денег.

— Слушайте, — зашептал Дэнни, и было слышно, что он на грани. — Оно шевелилось. Всю дорогу. Я не смотрел, клянусь, не смотрел. Но оно там шевелилось. Это что вообще такое? Это новое? Это какое-то живое...

— Высший сорт, — сказал Петров.

Пауза.

— Ребята, — сказал Дэнни очень тихо. — Я не хочу знать. Я ничего не видел. — И молодец.

Окошко захлопнулось, и тележка уехала навсегда.

Боширов расстегнул молнию на пять сантиметров. Из темноты на них посмотрели два круглых жёлтых глаза. Кот не издал ни звука. Он вообще за весь этот день не издал ни звука, будто тоже понимал, что сейчас идёт операция, и вёл себя как профессионал.

— Объяснишь мне когда-нибудь, — сказал Боширов, застёгивая молнию, — почему ты сказал ему, что это много лет.

— Это он сказал, что это много лет.

— А ты сказал «не урони».

— Я сказал правду, — сказал Петров. — Его нельзя ронять.

* * *

В самолёте сумка стояла у них под ногами, между двумя парами ботинок. На взлёте из неё не донеслось ни звука. На наборе высоты тоже. Только когда погасло табло «пристегните ремни», сумка вдруг тихо и отчётливо заурчала. Ровно, глубоко, как маленький дизель.

Стюардесса с тележкой остановилась у их ряда и посмотрела на сумку.

— Что-нибудь из напитков?

— Воды, пожалуйста, — сказал Петров и закашлялся, громко и продолжительно.

Стюардесса посмотрела на Петрова, потом на Боширова, потом на сумку, которая уже не урчала, потом снова на них двоих, сидящих плечом к плечу. Улыбнулась той самой понимающей улыбкой, которую они видели уже столько раз за эти дни, что начали её узнавать. Налила две воды и поставила рядом с ними ещё маленькую упаковку печенья, бесплатно, будто молодой семье.

Когда она отъехала, Боширов откинулся в кресле и закрыл глаза.

— Нас посадят, — сказал он.

— Возможно.

— Нас точно посадят. Если не там, то дома.

— Возможно, — согласился Петров и опустил руку вниз, к сумке. Через щель в молнии ему в ладонь ткнулся тёплый нос.

Через четыре часа самолёт пробил низкие серые облака и вышел к Москве: к мокрым полям в проплешинах снега, к лесам, ещё голым и чёрным, к серым коробкам новостроек на горизонте. Колёса коснулись бетона, самолёт загудел, тормозя, и в кармане у Боширова завибрировал служебный телефон. Сообщение было коротким, без подписи.

Из дома не выходить. Ждать указаний.

Глава седьмая. Лес

С МКАДа они свернули в лес, и лес закрылся за машиной, как дверь.

Он был мокрый, ещё голый, мартовский: чёрные стволы, серый снег в низинах, прошлогодние листья, примятые до самой земли. Дорога шла через него ровно и долго, без указателей, будто её проложили для тех, кто и так знает, куда едет. Водитель за всю дорогу не сказал ни слова. Петров смотрел в окно на деревья и думал, что в Англии в это время уже цветут нарциссы. Он видел их в палисаднике у Скрипаля. Жёлтые, глупые, весёлые. Наверное, теперь они чёрные.

Шлагбаум, будка, человек в будке, который смотрел в их пропуска дольше, чем пограничник в Гатвике. Потом ещё один шлагбаум. Потом здание, которое Боширов знал наизусть и которое ему никогда не нравилось: слишком правильное, слишком ровное, светлое, длинное, с одинаковыми окнами, без единой щели, через которую можно было бы понять, о чём думал тот, кто его строил.

— Брутализм? — тихо спросил Петров.

— Хуже, — так же тихо ответил Боширов. — Это никакой стиль. Это стиль, который нельзя запомнить.

— Как мы.

— Как мы раньше, — поправил Боширов.

* * *

Их провели по коридору, который был длиннее, чем казался снаружи, с ковровой дорожкой, глушившей шаги, и с одинаковыми дверями без табличек. Пахло мастикой, бумагой и чьим-то давно остывшим чаем. Их оставили в приёмной.

Приёмная была маленькая и душная. Два стула для посетителей, кожаный диван, на который никто никогда не садился, фикус в кадке, слишком здоровый, чтобы быть живым. На стене висели часы, и они шли громче, чем положено часам. За столом у двери в кабинет сидел адъютант, майор лет тридцати, свежий, выбритый до синевы, с выражением человека, который очень хочет, чтобы его заметили, но не сегодня.

Майор поднял трубку внутреннего телефона и нажал кнопку.

— Шеф, полковники прибыли, — сказал он бодро.

Из трубки донеслось что-то короткое. Майор покраснел, медленно, от воротника вверх.

— Виноват, товарищ генерал, — сказал он уже совсем другим голосом. — Так точно. Ожидают.

Он положил трубку и посмотрел на них так, будто это они были виноваты.

— Ждите, — сказал он.

Боширов наклонился к Петрову.

— «Шеф», — одними губами произнёс он.

— Сериалов насмотрелся, — так же беззвучно ответил Петров.

Они ждали сорок минут. Часы тикали. Фикус не шевелился. Майор дважды поправил на столе ручку и один раз сходил за водой, но им не предложил.

Потом дверь кабинета открылась.

* * *

Кабинет был тот же самый, что и неделю назад. Серый. Серые стены, серый ковёр, серые шторы на окне, за которым начинался тот же мокрый лес. Длинный стол для совещаний, приставленный к рабочему столу буквой «Т». Портрет на стене, флаг в углу, сейф. И тот же человек за столом.

Генералу было за шестьдесят. Невысокий, плотный, с тяжёлым лицом и редкими седыми волосами, зачёсанными назад так аккуратно, что каждый волос, казалось, лежал там по приказу. Пиджак висел на спинке кресла, рукава рубашки были закатаны, и от этого он выглядел не мягче, а опаснее, как человек, который снял пиджак, чтобы не испачкать его в работе. Неделю назад именно он дважды повторил им «исключены», постукивая карандашом по столу, будто забивал гвоздь.

Сейчас карандаш лежал неподвижно. На столе стоял ноутбук, развёрнутый экраном к стульям для посетителей.

— Садитесь, товарищи полковники.

Они сели.

Генерал какое-то время смотрел на них молча. Потом сказал, без всякого выражения:

— Интервью я видел. Про шпиль. Про туман. — Он помолчал. — Про кота.

Под столом Боширов медленно убрал ногу подальше от ноги Петрова.

— Сто двадцать три метра, — сказал генерал. — Самый высокий в Англии. Я теперь это знаю. Вся страна теперь это знает. Весь мир теперь это знает. Поздравляю, товарищи полковники. Это первые за всю историю ведомства сведения, которые мы распространили настолько широко.

Он протянул руку и, не глядя, нажал клавишу на ноутбуке.

Запись была короткая, снятая с телефона, из окна, сквозь занавеску, и в углу кадра то и дело появлялся край этой занавески, в мелкий голубой цветочек. Дым. Палисадник. Низкая каменная стенка. Через стенку перелезают двое мужчин, один принимает у другого свёрнутую куртку, потом подаёт руку. Тот, что перелезает вторым, на секунду поднимает голову, и его лицо оказывается прямо в кадре. Самое обычное лицо на свете, из тех, что забываешь через секунду. Только камера, в отличие от людей, ничего не забывает. Потом оба уходят из кадра, и камера ещё несколько секунд дрожит на столбе дыма над крышей. Слышно, как за кадром женский голос говорит по-английски: «Боже мой, Джеральд, ты это видишь?»

Генерал вернул запись на несколько секунд назад, нажал паузу на лице Петрова.

— Не спрашивайте, как это к нам попало, — сказал он. — Британцы сами ещё не все успели это посмотреть. А мы уже посмотрели. Раз сорок. Я лично — одиннадцать.

Он откинулся в кресле.

— Что в куртке?

Пауза.

— Кот, — сказал Петров.

Генерал не изменился в лице. Он просто какое-то время смотрел на Петрова, будто ждал, что тот договорит, и это окажется кодовое слово, сокращение, позывной, что угодно.

— Кот, — повторил он.

— Серый, — сказал Петров.

— Где он сейчас?

— Дома, — сказали Петров и Боширов одновременно.

Генерал перевёл взгляд с одного на другого.

— У кого дома?

Пауза затянулась.

— У меня, — сказал Петров.

— Британская пресса, — сказал генерал, ни к кому в отдельности не обращаясь, — со ссылкой на источник в полиции пишет, что, по показаниям соседей, подозреваемые производили впечатление пары. Я сначала думал, что это провокация. Теперь я не уверен, что вообще что-нибудь понимаю.

Боширов открыл рот и закрыл его.

* * *

— Вам была поставлена задача, — сказал генерал, и в голосе впервые появилось что-то, кроме усталости. — Наблюдение. Контакт исключён. Активные мероприятия исключены. Я дважды повторил. Я помню, что дважды повторил.

— Мы не вступали в контакт, — сказал Петров.

— Вы вошли в опечатанный дом.

— За котом.

— В опечатанный контрразведкой дом объекта, отравленного в то утро. На глазах у соседей. Под камерой.

— Дом горел, — сказал Петров.

— Это я тоже вижу, — генерал кивнул на экран. — Весь мир это видит.

Он взял карандаш, повертел и положил обратно.

— Вы понимаете, что о вас сейчас думает весь мир? Не британцы. Весь мир. Что двое наших приехали в маленький английский город и отравили человека. А потом вернулись и подожгли его дом, чтобы замести следы. А потом сели в студию и рассказали про собор.

— Шеф, — начал Боширов, — мы...

Генерал медленно повернул к нему голову, и Боширов осёкся.

— И вы туда же, полковник? — спросил генерал очень тихо. — Тридцать лет. Тридцать лет я в этом здании. Меня называли по-разному. И товарищем генералом, и за глаза так, что вам лучше не знать. Но шефом меня называют только последние два года. И только те, кто приходит сюда из телевизора.

— Виноват, товарищ генерал.

— Продолжайте.

Боширов сглотнул.

— Мы не травили, — сказал он.

— Нам не ставили задачи на устранение, — сказал Петров одновременно с ним, и Боширов посмотрел на него с досадой, потому что это прозвучало совсем не так, как должно было.

Генерал медленно поднял голову.

— Не ставили, — согласился он. — Задачи на устранение вам не ставили. — Пауза. — И задачи на отравление вам тоже не ставили.

— А мы и не травили, — сказал Петров.

Тишина в кабинете стала такой, что стало слышно, как в приёмной за дверью идут громкие часы.

Генерал смотрел на них долго. Сначала на Петрова, потом на Боширова, потом снова на Петрова. Потом на застывший кадр на экране: дым, стенка, свёрнутая куртка, лицо, поднятое прямо в камеру, край занавески в голубой цветочек. Потом опять на них. Что-то менялось в его лице, медленно, как поворачивается ключ в старом замке.

Он снова взял карандаш и так и замер с ним в руке.

— Хм, — сказал он. — А тогда кто?