Заплутарх

Глава 1: Иван Филиппович Хромой - глава школы смоленских клавесинистов

ИВАН ФИЛИППОВИЧ ХРОМОЙ,

глава школы смоленских клавесинистов

(около 1765 – около 1868)

Имя Хромого было открыто совсем недавно и, в общем-то, совершенно случайно.

Однажды летом две студентки Академии Жалостной Мусикии, участвовавшие в фольклорной экспедиции, заблудились в верховьях реки Березины, долго кружили по болотам, ночуя в пустых берлогах и отпугивая диких зверей магнитофонными записями свадебных плачей. Наконец, они почуяли запах жилья и тут же были схвачены в плен неким старцем, вооруженным, как им показалось, антикварной пищалью (возможно, это был арбалет; как известно, военное дело преподается в наших музыкальных вузах в явно недостаточных объемах). Назвав себя “дедом Шарманкиным”, он реквизировал экспедиционное снаряжение девушек и конвоировал их в деревню Небывалово, где действительно еще не бывало ноги нашего современника.

Люди, попадавшиеся им навстречу, были одеты в домотканые старинные наряды; судя по полному отсутствию проводов и антенн, в деревне не знали электричества, зато возившиеся в песочке малыши бодро распевали трехголосный канон, в мелодии которого изумленные музыковеды угадали французскую песенку “И скажу я вам, маман”, являвшуюся модным шлягером во времена Моцарта.

Пленниц доставили в избу местного старосты Марка Антоновича Машерова. Вспомнив полезный совет из “Алисы в стране чудес” – “Если не знаешь, что делать, делай реверанс” – две девицы изящно склонились перед Марком Антоновичем, который воспринял это как должное и, учтиво поцеловав их искусанные комарами руки, строго осведомился: “Чему, милостивые мои сударыни, превелико обязан честью лицезерения Ваших благородий?”… Пока оторопелые студентки собирались с мыслями, в комнату ворвалась супруга старосты, Марья Антоновна, обрушив на гостий яростные обвинения, обозвав их “депутанами” и велев не верить ни единому их слову: “Наврут аки та дирехтория, забери их всех рыба с перьями”...

Девушки в слезах заверили Марка Антоновича, что никакие они не “депутаны”, а собирательницы песен. “Тогда пущай взыграют!” – потребовала старостиха. И студенток повели в соседнюю горницу, где стоял музыкальный инструмент, с виду похожий на гусли, однако имевший, как настоящий королевский клавесин, два мануала и четыре регистра!

Одна из студенток, Леночка, занималась в Академии по классу клавесина и владела соответствующим репертуаром. Она начала играть “Тростники” Франсуа Куперена. “Ага! - радостно отреагировал дед Шарманкин. – Купыринские камыши, однако!”… Ошеломленная девушка стала пробовать другие пьесы, внимательно наблюдая за реакцией слушателей. Купереновские же “Французские фолии, или Домино” были опознаны как “Сумасбродства в личинах”, гротескная “Амфибия” того же автора – как “Гадина ползучая”, а со “Жнецами” и “Вязальщицами” вообще не возникло разночтений. Так же с лету были опознаны “Ласточка” и “Кукушка” Дакена и “Перекликание птиц” Рамо.

Потом настал черед ее подруги Ниночки, которая не была клавесинисткой, но всегда сдавала на отлично зачеты по истории музыки. При звуках “Марсельезы” старостиха ругнулась и опять помянула какую-то “рыбу с перьями”; на пьесы Шопена, Листа и Дебюсси аудитория реагировала настороженным недоумением, зато многие начали подпевать “Старинной французской песенке” Чайковского.

Тем временем Леночка заметила на стене выжженный по дереву портрет крепкого мужика зрелых лет, с бородой и в косоворотке, однако с орлиным профилем и совершенно не славянским типом лица. За спиною изображенного виднелся еще один портрет, и тут уже юная клавесинистка ошибиться не могла: это был Жан Филипп Рамо в парике и камзоле! Явное сходство и преднамеренное соседство двух этих персон говорило о том, что между ними должна была существовать самая непосредственная связь.

И она действительно существовала. Проведя в Небывалове почти целый месяц, студентки кропотливо восстанавливали невероятную историю жизни Жана Филиппа Рамо-младшего, почитаемого поселянами в качестве Ивана Филипповича Хромого.

Семья и происхождение

Точную дату его рождения небывальцы назвать не могли. Но, сопоставив народные предания с историческими фактами, юные следопытки пришли к выводу о том, что он появился на свет не ранее 1762 года, а скорее, ближе к 1765, ибо к этому времени относятся последние достоверные сведения о деятельности его отца Жана Франсуа Рамо (племянника великого композитора). Дело в том, что в 1762 году известный энциклопедист Дени Дидро (в версии небывальцев –“Тяни-Ведро”) создал и начал читать в парижских салонах первый вариант своей сатирической повести “Племянник Рамо”, где в крайне оскорбительном свете был выставлен настоящий родственник композитора, сын его родного брата Клода Рамо – пресловутый Жан Франсуа, человек, разумеется, отнюдь не святой, но все же далеко не столь циничный, наглый и подлый, каким его обрисовал выдающийся просветитель.

Взбешенный этой злой клеветой на себя и на своего глубоко уважаемого дядю (патриарх французской музыки был еще жив; он умер лишь в 1764 году), пылкий Жан Франсуа вызвал Дидро на дуэль, но тот, заранее оповещенный об этом бароном Гриммом, поспешно уехал в швейцарское имение Жан-Жака Руссо, а оттуда в холодный Санкт-Петербург, где был горячо обласкан вольнодумствующей императрицей Екатериной. Тогда Жан Франсуа пал к ногам короля Людовика XV, и тот своим личным указом запретил публикацию зловредной повести Дидро (как всякий помнит, она была напечатана лишь в 1805 году, причем не во Франции, а в Германии, в немецком переводе Шиллера под редакцией Гёте). При этом король милостиво разрешил опубликовать поэму Жана Франсуа “Рамеида”, в двенадцати песнях которой прославлялся весь род Рамо. Поэма раскупалась крайне плохо, и так называемая “демократическая общественность”, возглавляемая энциклопедистами, всячески издевалась над этим эпическим произведением.

Тогда Жан Франсуа измыслил другой способ мщения. Ему удалось выведать, что в монастыре босоногих кармелиток содержится некая девица Симона-Дениза, незаконнорожденная дочь Дидро, которую тот обрек на участь затворницы, дабы скрыть свой грех и заодно добыть богатый материал для романа “Монахиня” (1760), основанного на подлинных дневниках несчастной Симоны-Денизы. Жан Франсуа поступил в тот же монастырь в качестве органиста. В результате Симона-Дениза бежала с ним, будучи на последних сроках беременности, и, разродившись на ближайшем постоялом дворе хорошеньким мальчиком, скончалась от пережитых потрясений.

По-видимому, отец с младенцем, которого он назвал в честь дяди Жаном Филиппом, отправился в Париж, где предал всю эту пикантную историю огласке, однако после 1765 года сведения о нем в скандальной и светской хронике отсутствуют, из чего можно заключить, что он либо умер, либо угодил в Бастилию.

Ребенка же воспитывала одна из знатных покровительниц Жана-Франсуа, немолодая вдова с весьма консервативными вкусами. Именно в ее доме и с ее заботливой помощью мальчик превратился сначала в юношу, а затем в мужчину. Эта достойная особа (небывальцы называют ее “мамаша Кавардак”, но возможно, речь может идти о старинной фамилии Кардильяк) дала воспитаннику солидное музыкальное образование, часами заставляя его играть на клавесине сочинения великого Люлли, всего семейства Куперенов, Шамбоньера, Шарпантье, Кампра – и, конечно, Рамо-старшего.

Она рассказывала ему о великолепии версальского двора времен Людовика XIV, о галантных празднествах в Фонтенбло и о тайнах Лувра. Из современных композиторов эта дама признавала только Глюка (очень выборочно!) и Гретри, опера которого “Ричард Львиное Сердце” стала в бурные революционные годы знаменем партии роялистов. К Гретри она и направила своего протеже, когда его музыкальный талант перерос ее педагогические способности. Маэстро удалось несколько смягчить предубеждение мальчика против современной музыки, однако заветной мечтой Рамо-младшего на всю жизнь осталось возрождение изысканного искусства игры на клавесине и возвращение былого блеска жанру версальской придворной оперы. Он страстно любил всё то, что было осмеяно и поругано сначала так называемыми просветителями, а потом так называемыми революционерами. Впрочем, пришедшие им на смену «новые французы» были ничуть не лучше. Им нравились громкие марши и незатейливые водевильчики.

В годы революции и наполеоновских войн

Жан Филипп Рамо-младший вел себя во время революции крайне неосмотрительно. Он открыто бравировал своими монархическими взглядами (это именно про него мадам Рекамье сказала однажды – “Он более роялист, чем сам король!”), за что нажил себе лютого врага в лице самого Робеспьера (вот кто оказался в представлениях небывальцев чудовищной “рыбой с перьями!”). Времена террора Рамо пересидел в подвале у Госсека, автора модных тогда траурных маршей, которого всесильная Директория не могла заподозрить в укрывательстве “врага народа”. В благодарность Рамо переписывал и оркестровал его сочинения. После падения Директории Жан Филипп вышел из подполья и поссорился с Госсеком, ибо потребовал гонорара за один из лучших траурных маршей, на авторство которого упорно претендовал. Перед Жаном Филиппом закрылись двери лучших домов Парижа, и он остался фактически на улице, ибо его покровительница погибла на гильотине, а ее имущество было конфисковано. На последние гроши Жан Филипп купил старинный спинет, с которым он скитался по кабакам и тавернам, едва зарабатывая на пропитание.

Все эти печальные обстоятельства заставили Жана Филиппа вступить в победоносную армию генерала Бонапарта. Где он только не побывал! Италия, Египет, Австрия, Испания, Пруссия, Польша… И повсюду он возил с собой свой походный спинет, на котором упражнялся в любую свободную минуту и по просьбам сослуживцев давал небольшие концерты. Пел он красивым контртенором, что вызывало огромное любопытство полковых дам и простодушных маркитанток.

В Россию Жан Филипп попал, естественно, в 1812 году, и нет нужды объяснять, какими судьбами очутился он в глухих дебрях на берегу реки Березины. Партизаны из деревни Небывалого обнаружили его в сугробе, где он почти уже окоченел от голода и холода, однако продолжал сжимать в объятиях и обогревать слабеющим дыханием спинет. Ни оружия, ни денег, ни награбленных сокровищ при нем не имелось. Сердобольные поселяне пожалели страдальца и заботливо выходили. Из последней своей военной авантюры он вышел несколько потрепанным, благодаря чему получил прозвание “Хромой”, созвучное, впрочем, его настоящей фамилии. А почему его нарекли “Иваном Филипповичем”, объяснять излишне.

Патриарх деревни Небывалово

Местный фольклор запечатлел этапы натурализации Рамо-Хромого в смоленских лесах. За больным ухаживали две молодые селянки, родные сестры, которых он, не зная еще русского языка, называл “Ма шарман” (“Моя прелестная”) и “Ма шер” (“Моя дорогая”). Взаимные симпатии принесли вполне материальные плоды; потомки обеих девиц стали именоваться соответственно Шарманкиными и Машеровыми. Поскольку жениться на обеих сестричках Жан Филипп не мог, он уладил дело, взяв на себя воспитание как двойняшек, родившихся у первой, так и тройняшек, родившихся у второй, а сам женился на их тетке, молодой вдове Марье Антоновне, которую ностальгически звал “Марией Антуанеттой”. При этом он усыновил ее пятерых детей от первого брака и сам подарил ей еще двенадцать или тринадцать сыновей и дочерей. Тем самым Рамо-Хромой заложил прочную генетическую основу своего непререкаемого авторитета в деревне Небывалово. Ведь более половины поселян стало приходиться ему родней, а через пару поколений он сделался отцом, дядей, зятем, тестем, дедом и кумом практически для каждого небывальца.

Его власть над умами была абсолютной. Об этом свидетельствуют и парадоксы местной ономастики. Еще не вполне владея русским языком, Иван Филиппович принялся нарекать своих чад как ему взбредало на душу, не заботясь о тождестве отчеств и фамилий. Ведь во Франции вовсе не редкость, когда, например, у герцога Па де Дэ один сын именуется маркизом де Труа, другой виконтом д’ Антраша, а третий – графом Фуэтэ. Вот и у Ивана Филипповича появились дети с именами вразнобой: Лев Филиппович Орлянский (“Луи Филипп Орлеанский”), Андрей Модестович Грей-Три (не забыл же Рамо своего учителя!) и тому подобное. Никто не смел указать уважаемому патриарху на сию несуразность, а когда он сам понял свою ошибку, исправлять ее было поздно – имена прижились. К тому же было явно нецелесообразно подавляющему числу жителей Небывалово носить фамилию “Хромой”. Так и возникли в смоленских лесах Купырины (“Куперены”), Шарпантеи (“Шарпантье”), Попадуровы (“Помпадур”), Клюкины («Глюк»). Не исключено, что внешне более привычные фамилии “Разины” и “Корниловы” восходят здесь к Расину и Корнелю. Во всяком случае, имена великих драматургов известны у небывальцев только в таких транскрипциях.

Суровые зимы с вынужденными простоями в сельхозработах и полная оторванность деревни от внешнего мира сделали свое дело. Поселяне быстро привыкли к клавесинным концертам Хромого и полюбили их. Этому очень способствовала мудрая репертуарная политика артиста: он начал с программных пьес с понятными каждому пейзанину названиями (“Жнецы”, “Крестьянка”, “Кукушка” и прочее). Склонная к новшествам молодежь охотно осваивала иноземные танцы – менуэт, паспье, куранту, жигу. Старики не противились этому, ибо движения танцев носили подчеркнуто церемонный характер; называли же они их на свой лад – “медведь”, “поспей”, “курятня”, “выжига”. Эти варианты в ходу до сих пор, и небывальцы запросто определяют “хромой медведь” (менуэт Рамо), “люллёвую выжигу” (жигу Люлли) или “купыринскую курятню” (куранту Куперена).

Небываловские оперы

Когда подросло поколение родных и приемных детей Хромого, он рискнул ввести в обиход небывальцев и версальскую оперу (“ерсальскую воперу”, в местной транскрипции). Им был проделана титаническая просветительская работа по приобщению диких туземцев к классицистской драматургии Пьера и Тома Корнелей (“Петра и Фомы Корниловых”), Жана Расина (“Ивана Разина”) и особенно Филиппа Кино, бессменного либреттиста Люлли (выражение “Филькина грамота” означает в Небывалове не что иное, как рукопись с текстом драмы Кино). После этого Иван Филиппович начал ставить – естественно, с неизбежными купюрами и адаптацией текстов к местным условиям – те оперы, которые он помнил наизусть.

Это были прежде всего шедевры Люлли: “Армида” (шедшая под названием “Царь-девица Ермила Премудрая”), “Альцеста” (“Алёна-невеста”), “Тезей” (“Королевич Елисей”), “Ацис и Галатея” (“Аким и Глафира”). Пышные спектакли с яркими костюмами, декорациями и сценическими чудесами настолько пленили воображение небывальцев, что напрочь вытеснили традиционные игры и обряды. “Ерсальскую воперу” начали давать по большим и малым праздникам, что потребовало расширения репертуара.

Под руководством Хромого были разучены некоторые оперы Рамо-старшего: “Галантные Индии” (“Бусурманское вежество”), “Зороастр” (“Зоркий Глаз”), “Дардан” (“Царь Дадон”). Затем последовали: “Ричард Львиное Сердце” Гретри (“Царь Григорий Бычья Грудь”), несправедливо забытая ныне опера Сальери “Данаиды” (“Надоеды”), пастиччо из обеих “Ифигений” Глюка (“Афигения Агамеевна, из града Авлиды в Таврическую губернию чудесно доставленная и назад возвращенная”), а также по понятным причинам близкая сердцу Ивана Филипповича опера Монсиньи “Дезертир” (“Сказка о беглом солдате”).

Из иноземных творений к исполнению были допущены лишь немногие – в частности, “Волшебная флейта” Моцарта (“Сопель чародейная”). Последнее явилось, вероятно, результатом пребывания Ивана Филипповича в Вене в 1805 и 1809 годах в составе французских оккупационных войск. Потому, невзирая на традиционную неприязнь французов к заумной немецкой инструментальной музыке, Иван Филиппович внушил поселянам почтительное отношение к творчеству “Осипа Гадины” (Йозефа Гайдна) и “Волкана Матвеича” (Вольфганга Амадея Моцарта).

К сожалению, отношения Хромого с великим Бетховеном не сложились. Будучи в 1806 году в силезском замке князя Лихновского, Иван Филиппович ненароком обидел гостившего там Бетховена, спросив, может ли тот сыграть хоть на на скрипке. Вспыльчивый классик гневно покинул дворец, прокладывая себе путь табуреткой и прижимая к груди рукопись “Аппассионаты”. Подлинность сего легендарного инцидента, вошедшего во все популярные биографии Бетховена, подтверждается фольклором небывальцев, которые рассказывают, что “в бытность в Неметчине видывал Иван Филиппыч искусника Лютика (“Людвига”), который зело взъярился и ушед, не взыграмши”.

Музыкальная память Хромого была, судя по всему, гениальной. Вынужденным переделкам и сокращениям подвергались в основном речитативы, ибо выучить их на языке оригинала небывальцы были не в состоянии. Коррективы вносились и в инструментовку, хотя по колориту она была ближе к подлинному звучанию французского барочного оркестра, нежели некоторые версии современных аутентистов. Континуо игралось на гуслях, модифицированных в клавесин, и колесной лире; в роли струнных выступали гудки и балалайки; партии деревянных духовых отлично выходили на свирелях, жалейках, сопелях и кугиклах, а трубу заменял мощный пастуший рог.

Додекалогия "Война и Лира"

Исчерпав запасы своей удивительной памяти, Иван Филиппович начал создавать и собственные оперы, в которых версальские традиции непринужденно сочетались с российскими реалиями. Особенно многогранно запечатлелся в его творчестве достопамятный 1812 год, в освещении которого он старался соблюдать максимальную объективность, воздавая должное величию обоих своих отечеств. Таковы, например,трагическая пастораль “Иван-с-усами” (на сюжет о партизанской борьбе небывальцев против иноземного вторжения 1812 году), рыцарская драма “Кавалерист-девица Иоанна Орлянская” (легенда о Жанне д’Арк, перенесенная в наполеоновскую эпоху) – и, наконец, грандиозная автобиографическая додекалогия (то есть цикл из двенадцати опер) под общим названием “Война и лира”. Это неспешное повествование о собственных приключениях в армии Наполеона, включая битвы под Аустерлицем и под Бородино, пожар Москвы и катастрофу под Березиной.

Ввиду особых постановочных сложностей додекалогия ставится в Небывалове только по юбилейным годам, так что нашим фольклористкам, поневоле опоздавшим на традиционные февральские игры, совпадающие обычно с Масленицей, пришлось бы ждать повторения до скончания века. Однако отважные исследовательницы познакомились с партитурой и смогли сами исполнить некоторые камерные номера. Ведь, помимо военно-исторической линии, в додекалогии имеется увлекательная любовная интрига, а значит, содержится немало арий, дуэтов, трио и квартетов. Текст либретто написан на французском языке, и лишь в партитуре сделан подстрочный русский перевод.

В самых общих чертах сюжет этой супер-оперы был следующим. Главный герой, то есть сам Иван Филиппович (Жан), пылал страстью к юной московитке Наталье (Натали), кузина которой, Софья (Софи), в свою очередь питала нежность к Жану. Наталья же мечтала о браке с неким князем Андреем (Андре), но в его отсутствие любезно принимала ухаживания графа Петра (Пьера), ревнивая жена которого, графиня Елена (Элен), чтобы погубить наивную Наталью, подстроила ее похищение распутным князем Анатолем, чему, однако, в последний момент успели помешать Жан и Пьер. После того, как князь Андрей погибал в Бородинском сражении, Пьер совершал покушение на Наполеона, а Жан самоотверженно спасал императора и в награду просил помиловать храбреца. Тем временем разочарованный Анатолий подливал коварной Элен яд в шампанское, и удачно овдовевший Пьер женился на очаровательной Натали – ну, и так далее. И все это – на эпически красочном барочном фоне, изобилующем танцевальными дивертисментами, симфонически-хоровыми картинами сражений, катаклизмов (пожар Москвы!), пророческих сновидений, дворянских охот, сельских праздников и придворных ритуалов.

Отечественный читатель, конечно, уловит в этом сюжете нечто до боли знакомое и будет, разумеется, прав. Однако тут имело место не случайное совпадение, а прямое заимствование (естественно, не со стороны Ивана Филипповича!).

Путешествие в Москву и Петербург

Случилось же следующее. Однажды небываловские ребятишки нашли в сорочьем гнезде газету “Московские ведомости” за 1866 год. По-видимому, вороватая птица стащила ее в какой-нибудь усадьбе, где интересовались жизнью первопрестольной. В газете же сообщалось об организации в Москве консерватории по образцу уже действовавшей Санкт-Петербургской.

Прочитав это, старик Хромой потерял сон и покой. Ему безумно захотелось вновь побывать в Москве, поглядеть, как отстроили город после знаменитого пожара. А почему бы не наведаться и в Петербург, архитектура которого, как он слышал в детстве, местами напоминала версальскую?.. Но самое главное, после полувекового затворничества Ивану Филипповичу страстно возжаждалось повидать братьев по разуму, то есть профессиональных музыкантов, которым не нужно было бы на пальцах показывать, что такое каноническая секвенция или энгармоническая модуляция. Хотя он в свое время злобно прохаживался по адресу итальянских консерваторий, считая их рассадниками дурного вкуса, сама мысль о том, что в дикой Московии появились люди, способные петь сольфеджио, читать партитуры и писать ричеркары, взбудоражила его чрезвычайно.

Подозревая, что многочисленные чада и домочадцы и шагу ему не позволят ступить из дому, столетний Иван Филиппович отважился на тайное бегство, покинув Небывалово темной ночью, в старом тулупе, с посохом, чтобы отбиваться от волков, и дорожной сумой, в которой лежали краюха хлеба, бутыль кислых щей, рукопись всего либретто додекалогии и партитура пролога – пролог назывался “Бородино” и открывался дуэтом пожилого Ивана Филипповича и его внучатого племянника Михайлы Юрьевича: “Diz-donc, grand pere”, то есть “Скажи-ка, деда”… и т.д.). Ни копейки денег у Хромого, разумеется, не было.

Мы не станем описывать, с какими трудностями Иван Филиппович добирался до Москвы. В консерваторию, однако, его не пропустил швейцар-татарин. Лишь молодой красивый профессор гармонии по имени Петр Ильич подал старику рубль и вынес бокал шампанского из студенческого буфета. Несколько взбодрившись, Иван Филиппович попытался что-то объяснить Петру Ильичу и в доказательство истинности своего рассказа попытался спеть корнтртенором ариетту Лоретты из “Ричарда Львиное Сердце”, но Петр Ильич, увидев некоего Николая Григорьевича, бросился за ним, небрежно кивнув собеседнику – “Оревуар”… Старик понял, что он никому здесь не нужен.

Скопив немного денег на паперти у церквей Большого и Малого Вознесения пением “Плачей Иеремии” Франсуа Куперена, Иван Филиппович отправился на вокзал, откуда, как он слышал, отправлялись “пароходы” до Санкт-Петербурга. На билет ему все же не хватило, но один жалостливый и совершенно пьяный вагоновожатый разрешил ему ехать в вагоне первого класса в качестве помощника кочегара.

В купе устроились две элегантные дамы, которых провожал молодой щеголь по имени Лев Николаевич. По-видимому, он был сильно увлечен одной из дам и решил устроить ей сюрприз, сделав вид, будто покинул вагон, но на самом деле спрятавшись в кочегарке. Судя по всему, граф (а дамы называли его графом) был дико ошеломлен, услышав, как дремучий бородатый старик в тулупе, лаптях и дырявых рукавицах, подбрасывая уголь в топку, нервно бормотал на чистом французском языке с парижским прононсом: “Надо ковать железо, пока горячо” и т.д. Этот фантасмагорический образ вошел потом зловещим лейтмотивом в роман “Анна Каренина” в виде кошмара, преследующего мятущуюся героиню.

Пулей выскочив из кочегарки, Лев Николаевич впопыхах вместе со своим плащом прихватил и холщовую суму Ивана Филипповича. Хлеба и кислых щей в ней давно уже не было, но зато там лежала рукопись либретто “Войны и лиры” (драгоценную партитуру “Бородино” старик предусмотрительно хранил за пазухой). Возможно, Лев Николаевич и пытался впоследствии отыскать таинственного кочегара, но поезд тронулся, граф с сумой остался на перроне, и больше Толстой и Хромой никогда не встречались.

Теперь-то нам понятно, почему Лев Николаевич вдруг забросил начатый было роман о декабристах и срочно переключился на создание знаменитой эпопеи. По-видимому, он так торопился поскорее опубликовать свой роман, что некоторые фрагменты французского либретто вставлял туда в совершенно необработанном виде, даже без перевода! Кроме того, встает вопрос, откуда бы еще мог молодой русский дворянин узнать мельчайшие подробности походного быта императора Наполеона, ведомые лишь его ближайшим соратникам? Да и загадочный поступок самого Льва Николаевича, также в старости бежавшего из дома в тулупе и скончавшегося на железнодорожной станции, наводит на мысль – а не собирался ли он также наняться в кочегары и тем самым искупить давнишнее прегрешение?…

В Санкт-Петербурге Ивана Филипповича приняли еще холоднее, чем в Москве. Если бы он исполнял бурлацкие песни или другой аутентичный фольклор, его бы затаскали по славянофильским салонам, а господа из “Могучей Кучки” молились бы на него как на идола. Но клавесинный репертуар, версальская опера и история благородного рода Рамо никого не интересовали. В лучшем случае старика принимали за бывшего лакея какой-нибудь чудаковатой барыни, юность которой прошла в предреволюционном Париже. Но чаще его просто считали сумасшедшим, особенно когда он рассказывал о своей додекалогии. К клавесину прорваться ему так ни разу и не удалось – в ночлежках таких инструментов сроду не водилось, в Зимний дворец его вежливо не пустили, а из консерватории вытолкали пинками, когда он сказал, что хваленый Антон Григорьевич “мажет мимо клавесов, будто не персты у него, а копыта”.

Испив до конца горькую чашу обид и гонений, Иван Филиппович возвратился в Небывалово, где его уже перестали ждать и даже сочинили в его память мистерию “Смерть Ивана Филипповича”, в финале которой герой возносился на облака, и там его дружески встречали Орфей, Аполлон и император Наполеон. Представление решили не отменять, и Иван Филиппович, расчувствовавшийся на премьере, тем же вечером тихо отошел в вечность, наказав своим многочисленным потомкам свято чтить великое искусство.

Небываловские традиции

Больше никто из небывальцев не делал попыток установить контакты с внешним миром. Мир также не докучал забытой деревне. Дремучие леса, глухие болота и странные звуки, время от времени раздававшиеся из чащобы и мешавшиеся с волчьим воем, отпугивали как царских чиновников, так и красных комиссаров, и фашистских захватчиков, и советских бюрократов. Поэтому музыкальная традиция развивалась там абсолютно автономно.

Походный спинет Ивана Филипповича хранился как драгоценная святыня, но на смену ему пришли инструменты, созданные по прямым указаниям учителя-патриарха – от игрушечных детских спинетиков, на которых упражнялись младенцы, до великолепных концертных “королевских клавесинов”. Наличие в лесах отменной древесины и отсутствие у небывальцев понятия “халтура” сделали эти инструменты не просто аутентичными, но непревзойденными по красоте и богатству звучания. Небывальцы сохранили также изысканную манеру пения контртенором и старинный стиль исполнения речитативов – хоть и на русском языке, зато с акцентуацией и нюансировкой времен мадмуазель Мари Шанмеле (“Марьи Шмелевой”), трагической актрисы, служившей, как известно, великому Люлли эталоном французской декламации.

Однако искусство небывальцев отнюдь не стояло на месте. Каждое поколение потомков Ивана Филипповича вносило туда что-то новое. Жанр оперы-балета (“воперы с пляской”) пополнился коллективными творениями “Утиное болото”, “Грызунчик” и “Пригожая ленивица” (сходство с названиями шедевров П.И.Чайковского и М.Петипа не должно удивлять, ибо в основу легли те же самые сказки Шарля Перро, или “Карлы Перова” – несколько озадачивает только “Грызунчик”, но, возможно, Э.Т.А.Гофман также воспользовался старым французским источником). А в подражание классической додекалогии “Война и лира” здешние самородки сложили эпико-исторические драмы “Князь Егорий” (о гордом помещике, в одиночку выступившем против армии Наполеона), “Смоленщина” (всё о той же народной войне 1812 года) и “Сказание о селе Небывалове и хитрой девке Маланье” (о юной партизанке, не выдавшей врагу тропинки к родным очага и за это увезенной супостатом в Париж).

Появился и оригинальный малый жанр водевиля (“води вилы”), отпочковавшийся от французского прообраза и превратившийся в куплетную игровую сюиту с неподражаемым сценическим решением. Разыгрываются “води вилы” обычно после сбора урожая. В центре площадки стоит клавесин, вокруг него – хоровод поселян; солист или солистка исполнял куплет, держа в руках обычные вилы. На кого в момент каданса попадет острие, тот и поёт следующий куплет, а спев, забирает себе реквизит. Тыкать вилами в клавесиниста считается верхом дерзости и неприличия – он, конечно, может одновременно петь и играть, но не может перехватить вилы, и вынужден солировать до полного онемения.

Фольклористки записали несколько образцов этого веселого жанра. Приведем здесь лишь один из них, явно основанный на фактах бурной биографии Ивана Филипповича, а также его родителя Жана Франсуа.

Мы сидели на скамье

с госпожою Рекамье.

Мимо шла мадам де Сталь

и подсела к нам, canaille…

Ай, Люлли, Люлли, Люлли!

Шли бы Вы себе да шли…

Нонче в опере играли

две хорошенькие крали.

Догадайся, друг Марат,

где сопрано, где кастрат?

Ах ты, гильотина!

Чик – и вся кручина!

Приглашал меня Вольтер

на фернейский на пленэр,

я теперь и рад бы съездить,

да не пустит Робеспьер.

Что-то мне не нравится

такое братство с равенством!

Рухнула Бастилия

где порой гостил и я.

Кто бы ныне пригласил,

постелил простынку?

Клавесин мой, клавесин,

три ноги да спинка!

Говорят, что корсиканец

набирает армию.

Уложу походный ранец,

стану жить в казарме я.

Не кори меня, Гретри!

Лучше дай хоть франка три.

Ах, смугляночка Аида,

ах, цыганочка Кармен!

Ах ты, матушка Россия,

ах ты, ветер перемен!

Ты, Рамо, мне позавидуй!

Позавидуй, Куперен!

Женские имена в последнем куплете отражают, вероятно, какие-то подробности приключений Ивана Филипповича во время походов наполеоновской армии в Египет (1798 год) и в Испанию (1808).

Грустное послесловие

К сожалению, эпохальное открытие двух студенток натолкнулось на вопиющее недоверие и непонимание со стороны дирекции Академии Жалостной Мусикии. Девушки получили строгий выговор за срыв экспедиции. Предъявленные ими материалы – блокноты с записями интервью, перерисованный от руки портрет Ивана Филипповича, конспекты оперных либретто,репертуарные списки и т.д. – были сочтены беспардонной и грубой мистификацией, ибо никаких звучащих доказательств привезти не удалось (батарейки магнитофона сели еще во время блужданий девушек по лесам, а небывальцы электричества не знали). В довершение всего точное местонахождение деревни остается загадкой, поскольку поселяне, крайне недоверчивые к любым пришельцам, выводили фольклористок кружными путями темной ночью и с завязанными глазами, дабы те не могли запомнить дорогу. В силу этих причин продолжение многообещающих исследований оказалось на грани срыва. Возможно, на исторической родине Ивана Филипповича заинтересуются судьбой созданной им школы смоленских клавесинистов, в которой есть чему поучиться и нашим современникам. Ибо, как говаривал в Гай Юлий Цезарь, очутившийся в диких галльских лесах, “лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме”.

Глава 2: Селестен Россиньоль

Жан-Луи-Огюст-Бертран Д’Аманьяк (Селестен Россиньоль),

писатель-гуманист (1871–1924)

Миллионы людей во всем мире зачитывались произведениями Селестена Россиньоля, не имея никакого понятия о подлинном имени и биографии автора. В этом нет ничего удивительного: таинственность способствует популярности. Напротив — разве не испытываешь чувства эстетического разочарования при внезапном открытии, что пылкую поэму о первом поцелуе сочинил тучный дяденька с лысиной, тройным подбородком и дюжиной внуков, или что автор упоительного триллера — заурядная домохозяйка в вязаной кофте с люрексом?

На какие только уловки не идут литераторы и издатели, чтобы избежать подобных разоблачений!

Дамы пишут под мужскими псевдонимами, мужчины сочиняют романы от лица юных барышень. Желательно, чтобы псевдоним звучал максимально эффектно, а еще лучше - на иностранный лад. Кто-то работает дуэтом, а кто-то вообще целой бригадой. Поэтому у читателей до сих пор не возникало особого желания узнать, кто такой на самом деле Селестен Россиньоль. Однако ныне, когда его давно нет в живых, можно попытаться приоткрыть завесу над этой тайной.

Первые пробы пера

Жан-Луи-Огюст-Бертран (в дальнейшем - Ж.Л.О.Б.) родился в Париже в самый разгар тяжелого кризиса, поразившего страну. Тут и проигранная война с Германией, и восстание Парижской Коммуны, и глубокий раскол в обществе.

Отец будущего писателя, Этьен Нодье, был одним из парижских коммунаров, близким другом автора “Интернационала” Эжена Потье, сподвижником Михаила Бакунина и остроумным критиком Карла Маркса.

Мать мальчика, Жюли Д’Аманьяк, принадлежала к обедневшей аристократической семье и зарабатывала ни жизнь уроками музыки, рисования, стенографии, верховой езды и стрельбы из арбалета. Родившийся ребенок не мог носить фамилию отца по ряду веских причин: во-первых, после разгрома Коммуны Этьен Надье был расстрелян; во-вторых, союз Этьена и Жюли не был зарегистрирован; в третьих, поскольку в результате всего этого Жюли утратила всякие шансы на аристократический брак, ее чопорные родители предпочли усыновить своего внука и дать ему фамильное имя.

Ж.Л.О.Б. получил поначалу обычное домашнее воспитание. Уже в шестилетнем возрасте он удивил своих близких неординарностью натуры. Зверски замучив только что подаренного ему щенка-спаниеля Нуну, Ж.Л.О.Б. тотчас сочинил свое первое стихотворение – “Плач о моей собачурочке”, которое через много лет в переработанном виде вошло в его поэтический сборник ”Песни утрат”. Горе, выраженное в этих бесхитростных строках, было столь искренним, что проступок остался без порицания. Происшествие приписали нервическому припадку, в котором дитя не отдавало себе отчёта. По совету старого кюре, друга семьи, мальчика решили отдать в закрытое учебное заведение.

С семи до семнадцати лет Ж.Л.О.Б. учился в частном пансионе с весьма суровыми порядками. Учителями были преимущественно монахи-иезуиты, лишь гимнастику и военное дело преподавал местный палач.

Из пансиона Ж.Л.О.Б. вынес революционные взгляды и гуманистические убеждения, которые изложил в эссе “Рабы просвещения”. Этот манифест, опубликованной в газете "Ле Пти Гаврош", принес юноше громкую известность в кругах парижских либералов. После его публикации палач-гимнаст повесился, а директор пансиона эмигрировал в Австралию. Юный Ж.Л.О.Б. Д'Аманьяк быстро вошел в моду; аристократическое имя открыло ему доступ в лучшие салоны, а бойкое перо – в редакции ведущих изданий.

Раннее творчество

Необходимость хорошо одеваться, принимать гостей, ухаживать за влиятельными дамами и вообще соответствовать своей славе привела талантливого юношу к конфликту с дедом и бабкой. Поскольку благодаря усыновлению он являлся их единственным наследником, к нему должен был после их смерти отойти полуразрушенный родовой замок Аманьяк в долине Луары. Ж.Л.О.Б. намеревался продать эти руины какому-то эксцентричному американскому миллионеру. Но предполагаемый покупатель не хотел долго ждать, а замков в той долине - как гризеток в Булонском лесу. Сделка могла сорваться.

В результате деда и бабку писателя обнаружили мертвыми со следами отравления мышьяком. Подозрения пали на внука, который накануне ссорился с родственниками так громко, что это слышали все работавшие возле замка садовники. Ж.Л.О.Б. категорически отрицал свою причастность к инциденту, настаивая на версии о двойном самоубийстве. Единственной уликой против него оказался обнаруженный в его спальне томик “Мадам Бовари” Флобера, заложенный именно на описании действия мышьяка. Но мало ли, кто и что читает и где оставляет закладки? Эрудированный адвокат молодого Д' Аманьяка приводил массу леденящих кровь сцен из шедевров мировой литературы и спрашивал: неужели каждого, кто пишет или читает такие ужасы, нужно считать преступником или соучастником описанных там преступлений?

Суд присяжных оправдал юношу, однако ему все же пришлось просидеть месяц в тюрьме.

Из заключения Ж.Л.О.Б. вынес рукопись сборника рассказов “Упование на милость”. Конечно, нашему современнику тюремный быт, описанный Д’Аманьяком в Париже 1890-х годов, покажется просто сладкой идиллией. Но в то время публика рыдала над этими рассказами. Особенный успех имела новелла о старом тюремщике, который помог бежать из камеры смертнику, поменявшись с ним одеждой, ибо за несколько часов до казни тюремщик успел проникнуться таким состраданием и симпатией к подопечному, что решил пожертвовать ради него своей жалкой и никчемной жизнью. Сборник “Упование на милость” был удостоен Гонкуровской премии и сразу же переведен на баскский, бурятский, албанский и ретороманский языки.

Тем временем, не вынеся переживаний, скончалась мать Аманьяка, Жюли. Юноша остался круглым сиротой и излил свое горе в книге стихов под названием “Песни утрат”. Туда вошли, помимо упоминавшегося плача о собачке, поэма “Потерянный зАмок” (ибо семейное имение пришлось все же продать), баллада “Стена коммуны”, посвященная памяти отца, венок сонетов “Призраки предков” и мадригал “Надгробие Жюли”. Книга выдержала несколько изданий, удостоившись похвальных отзывов таких людей, как Золя, Малларме, Сара Бернар и Оскар Уайльд. Ряд стихов был сразу же положен на музыку Габриэлем Форе, Руджеро Леонкавалло, Рихардом Штраусом и Эдуардом Направником.

Находясь на пике популярности, Ж.Л.О.Б. Д’Аманьяк обручился с юной Женевьевой Журден, дочерью профессора филологии из Сорбонны. Он познакомился с Женевьевой на исторической премьере “Послеполуденного отдыха фавна” Клода Дебюсси. Однако после венчания разразилась катастрофа: обнаружив, что невеста не столь невинна, как ему бы хотелось, Ж.Л.О.Б. в первую же ночь удушил ее простыней и повесил на балюстраде своего особняка. На сей раз Ж.Л.О.Б. не отрицал свою вину, но настаивал, что действовал, будучи в невменяемом состоянии вследствие сильного потрясения и алкогольного опьянения. Первоначально Ж.Л.О.Б. был направлен в сумасшедший дом, но профессор Журден добился его перевода в обычную тюрьму. Суд оказался скорым, но справедливым; адвокатское красноречие лишь избавило обвиняемого от свидания с гильотиной.

Следующие десять лет Ж.Л.О.Б. провел в заключении, создав в вынужденном уединении шесть романов, три драмы и ряд более мелких произведений, ознаменовавших переход к зрелому этапу его творчества. Поскольку издатели, опасавшиеся, что часть публики будет эпатирована скандальной биографией автора, Ж.Л.О.Б. взял себе псевдоним – Селестен Россиньоль, что означает, как всякому понятно, “Небесный Соловей”.

Лишь крайне изощренные аналитические методы позволили бы установить какие-то связи между художественным миром Селестена Россиньоля и реальной личностью Ж.Л.О.Б. Д’Аманьяка.

Возьмем, например, роман “Жанна Карне”. Его героиня – юная неопытная и душевно чистая провинциалка, становящаяся жертвой грубого и сластолюбивого фабриканта, который совершает над ней надругательство прямо в цехе после рабочей смены. Молодой рабочий-коммунист Пьер мстит за Жанну, толкая негодяя под удар механической кувалды. Пьера судят и казнят; Жанна в отчаянии вешается на подаренных ей фабрикантом ажурных чулках. Эти белые чулки кажутся списанными с натуры; похоже, что так оно и было.

Все прочие произведения, последовавшие за “Жанной Карне”, также проникнуты горячим состраданием к “маленькому человеку”. Так, герой романа “Будни муравейника” – мелкий биржевой маклер, который ради счастья любимой девушки берется за рискованную сделку, приводящую к банкротству крупнейшего банка; маклера приговаривают к каторжным работам, а девушка уходит в монастырь, зная, что никогда не увидит любимого. В “Безумной Гортензии” речь идет о еще не старой и вполне привлекательной вдове, которую алчные родственники мужа упекают в сумасшедший дом, чтобы распоряжаться ее долей наследства; в «Первом причастии” перед нами – несчастная неграмотная прачка, подрывающая остатки здоровья непосильным трудом, чтобы скопить денег на “ангельский” наряд для своей дочери к ее первому причастию; в “Лилиях на снегу” рисуются трогательные образы юных парижских цветочниц, одна из которых в отчаянии уходит в бордель, чтобы обрести теплый кров и кусок хлеба, а другая предпочитает бесчестию смерть от воспаления легких… Некоторые критики полагали, что Селестен Россиньоль “выжимает слезу” у читателя недозволенными средствами, но в целом присвоенный ему титул “певца гуманизма” казался совершенно оправданным; читатели же и особенно читательницы сметали тиражи его книг с прилавков за считанные часы.

Экзотические мотивы

Выйдя в 1902 году на свободу, Россиньоль некоторое время провел в Париже, по-прежнему вращаясь в высших интеллектуальных кругах. На премьере “Пеллеаса и Мелизанды” он возобновил свое знакомство с Клодом Дебюсси, а во время поездки по Европе приобрел расположение немецкого режиссера Макса Рейнхардта, австрийского поэта Стефана Георге, датского писателя Кнута Гамсуна и русского художника Ильи Репина.

Разочаровавшись в женской любви, Россиньоль стал откровенно предпочитать общество артистов и интеллектуалов, одаривая своей дружбой и материальной поддержкой талатливых танцовщиков, живописцев, поэтов и неимущих студентов приятной наружности. Альтруизм Россиньоля породил сплетни и нездоровые толки. В ответ он организовал сиротский приют под поэтическим названием “Скворечник”, куда (по соображениям соблюдения нравственности) принимали только мальчиков. Россиньоль так близко к сердцу воспринял обязанности попечителя, что самолично кормил, раздевал, купал и укладывал спать своих питомцев. Слухи о его “противоестественных” наклонностях вспыхнули с новой силой. Оскорбленный в лучших чувствах Россиньоль был вынужден отказаться от заведования приютом и спешно покинуть Францию.

Писатель пересек Атлантику и поселился во Французской Гвиане, где приобрел небольшую банановую плантацию и табачную фабрику, дававшие ему средства к творческому существованию. В Гвиане он создал исторический роман-трилогию “Мученики любви”, в котором с совершенно неожиданной стороны осветил историю римского императора Нерона, убившего, если верить Светонию и Тациту, свою мать Агриппину, учителя Сенеку и сводного брата Германика, супругу Октавию и возлюбленную Поппею. Горюя о Поппее, Нерон сочетался браком с юным красивым рабом, напоминавшим ему последнюю. Однако в центре повествования оказался не сам Нерон, а этот самый отрок-раб, вынужденный одеваться в женское платье и называться “императрицей Поппеей”.

Писатель мастерски проникает в психологию этого полуребенка, жаждущего любви и ничего о ней не знающего. Неоднозначным выведен и образ Нерона: он искренне любит всех своих жертв, но не может мириться с тем, что у них могут быть свои интересы, склонности и секреты. Беспощадный художественный анализ этой любви-ненависти сочетается в романе с моралистической струей, представленной образами христиан, понимающих связь между любовью и жертвенностью несколько иначе, нежели нравственно непросвещенный император. Развязка катастрофична: раб Нерона влюбляется в христианку Пульхерию и принимает ее веру; в отместку Нерона казнит и раба, и христиан, и поджигает весь Рим.

Роман “Мученики любви” вызвал хвалебные отзывы никарагуанского поэта Рубена Дарио, кубинского композитора Амадео Рольдана, немецкого писателя Лиона Фейхтвангера и американской танцовщицы Айседоры Дункан. На русский язык роман не переводился: вероятно, раньше многие его сцены казались слишком разоблачительными, а ныне они представляются недостаточно откровенными.

Тем временем на плантации Россиньоля вспыхнуло восстание: работники-индейцы обвинили хозяина в бесчеловечном обращении с ними. Вскоре забастовала и табачная фабрика, на которой трудились преимущественно жены и дети тех же индейцев. Огорченный писатель, дававший работу целому региону, продал свои предприятия и отбыл в Италию, где некоторое время жил на вилле у Габриэля Д’Аннунцио. Там он написал книгу очерков “Дети джунглей”, в которой обличал зверские нравы белых колонизаторов Южной Америки. Эта книга, созданная с тонким знанием местных реалий, была издана во многих странах и имела мировой резонанс; ею восхищались Марк Твен, Бернард Шоу, Ромен Роллан, Стефан Цвейг и Агния Барто.

Послания человечеству

В середине 1914 года Россиньоль вернулся во Францию. Когда началась первая мировая война, он проявил себя ярым патриотом, ежедневно публикуя воззвания, прокламации, гимны, песни и фельетоны, прославляющие Антанту и клеймящие позором приспешников кайзера. Россиньоля вновь стали принимать в верхах; он был своим среди министров, банкиров, журналистов и деятелей культуры.

Однако, как выяснилось чуть позже, в реальной жизни он не был столь нетерпимым и, пытаясь лично способствовать скорейшему заключению мира, поддерживал не афишируемые контакты с представителями германской разведки (в том числе со знаменитой танцовщицей-шпионкой Мата Хари). За это он был вновь брошен в тюрьму и едва избежал расстрела (чтобы сохранить жизнь, ему пришлось рассказать обо всех своих связях).

Нужно ли упоминать о том, что в заключении он написал повесть “Пьер и Петер”, над которой обливалась слезами вся читающая Европа? Для тех, кому это еще предстоит, поясним, что Пьер – молодой француз-музыкант, влюбленный в Бетховена, Вагнера и раннего Шёнберга, а Петер – его немецкий ровесник, поэт, бредящий Бодлером, Верленом и Малларме. Призванные каждый на свою сторону фронта, они обязаны сражаться друг против друга. Судьба сводит их в одном окопе. Целую ночь они изливают друг другу душу, а утром решают бежать в нейтральную Швейцарию, где можно без страха говорить и по-французски, и по-немецки; беглецов ловят, обвиняют в дезертирстве и расстреливают. Перед смертью француз Пьер громко поет траурный марш из “Гибели Богов” Вагнера, а немец Петер – “Марсельезу”.

После окончания войны Россиньоля амнистировали и выпустили на волю. Залечивать душевные раны он уехал в Квебек, где его разбил паралич. Он умер в 1924 году в местном доме призрения, окруженный сиделками и санитарами. Вплоть до последних мгновений его оставшаяся не парализованной правая рука изображала в воздухе движения пишущего. Одна молодая находчивая медсестра, догадавшись вложить в эту руку карандаш и подставить доску с листками бумаги, заполучила для человечества лебединую песнь Селестена Россиньоля – “Оду к Разуму”.

Глава 3: Ангустиас Мартирио Долорес

АНГУСТИАС МАРТИРИО ДОЛОРЕС КАЛАМИДАД ДЕ ЛЬЯНТОС-И-СОСПИРОС,

ондурасская кинозвезда

Широко известная ныне отечественному зрителю киноактриса родилась в джунглях Ондураса в семье местных партизан, боровшихся против тирана Учудильо. Имена ее отца и матери по соображениям конспирации остались неизвестными.

Воспитывалась девочка в католической миссии, куда ее младенцем подбросили в корзине из-под бананов. Дитя было завернуто в боевое знамя с лозунгом "Luchar y buscar, hallar y confiscar!" ("Бороться и искать, найти и конфисковать!").

Обретение имени

Сердобольные монахини окрестили девочку длинным красивым именем, отражавшим ее непростой характер: Ангустиас Мартирио Долорес Каламидад. [1]

В десятилетнем возрасте она покинула миссию с бродячим зверинцем, тайно проникнув в клетку с гориллами. Владелец зверей обнаружил это лишь в Коста-Рике, едва не упав в обморок, когда одна из обезьян вдруг обратилась к нему на чистом ондурасском языке: “Отче наш!” Некоторое время, однако, владелец предпочитал сохранять статус-кво, выдавая лохматого и грязного ребенка за смышленого примата, клянчившего у публики конфеты и заунывно выводившего “Аве, Мария”. Потребовалось вмешательство полиции, чтобы маленькая Ангустиас Мартирио Долорес Каламидад была выпущена из обезьянника и помещена в детский приют имени Марии Магдалины.

Не прошло, однако, и года, как свободолюбивое дитя джунглей бежало из приюта со странствующими циркачами. Там девочка поступила в ассистентки к клоуну и познала свой первый сценический успех. Незаурядная внешность (о ней подробнее см. ниже), тропический темперамент и врожденная “звериная” пластика сделали ее любимицей манежа. Возможно, она до сих пор бы работала на арене, если бы не воля случая.

[1]Angustias — «тревоги», Martirio — «мученичество», Dolores — «печали», Calamidad — «неприятность» (исп.).

Обретение семьи

Однажды во время гастролей в Гватемале в цирк забрела чета скучающих миллионеров из Мексики. Богатейший латифундист Хосе Луис де Льянтос-и-Соспирос [1] и его супруга Мерседес Каридад дель Суэньо Буэно [2], когда-то потерявшие свою единственную дочь Урраку в нью-йоркском супермаркете, прониклись необыкновенной жалостью к маленькой циркачке и забрали ее к себе, удочерив и сделав наследницей всего своего огромного состояния.

В имении Льянтос-и-Соспирос девочка впервые увидела телевизор и пристрастилась к сериалам. Она могла смотреть их с утра до вечера, и приемные родители радовались, что ребенок занят и ведет себя смирно.

Ею овладела страстная мечта уподобиться любимым героиням. Примеряя наряды своей приемной матери, она часами вертелась перед зеркалом и репетировала типичные диалоги (“Привет, Мария дель Кармен, а где Аугусто Хулио Сесар? – Ты знаешь, Лилия Роса, мне кажется, что Аугусто Хулио Сесар пошел гулять с доньей Магнолией Асусеной, хотя он сказал, что отправляется в контору к дону Адольфо Альфонсо Альберто”). Хотя читать и писать дочь джунглей почти не умела, память у нее была великолепная.

Заметив склонность девочки к актерской профессии, добрейшие приемные родители решили помочь ей исполнить ее мечту. Купить киностудию, нанять сценаристов, режиссеров, оркестр, пригласить десяток заштатных актеров, а где-то и покрасоваться в кадре самим – это не составляло проблемы. Камнем преткновения оказалась наружность Ангустиас Мартирио Долорес Каламидад. Дитя по малолетству еще не сознавало, что с такими внешними данными карьера кинодивы ей вряд ли светит.

Прежде всего, она от рождения была несколько горбата и слегка прихрамывала. Одна рука свисала чуть ниже другой, но обе свободно касались угловатых коленок. Нос, и без того далеко не безупречный, был свернут набок после неудачного падения с цирковой трапеции. Уши размещались на разном уровне, зубы росли враскосяк, из-за чего рот никогда не бывал закрыт плотно. Один ее глаз не видел почти ничего, а другой сильно косил, так что бедная девочка была просто не в состоянии посмотреть на себя анфас и реалистически оценить свою внешность. Правда, у нее было по крайней мере два достоинства: невероятно густые, длинные и блестящие черные волосы, не знавшие гребня и ножниц, и потрясающее умение молча катить огромные, как жемчужины, слезы. Когда она плакала, только каменное сердце могло устоять и не преисполниться жгучего сострадания...

Деньги, как известно, творят чудеса. После ряда сложнейших пластических операций Ангустиас Мартирио Долорес Каламидад приобрела свой ныне всемирной известный облик. Путь на широкий экран был открыт.

[1]Llantos — «плачи», Sospiros — «вздохи» (исп.).

[2] Mercedes - исп. женское имя (от merced - "милость"), Caridad - исп. женское имя ("доброта"), Sueňo - "Сон", "мечта"; bueno - добрый, хороший.

Успешная карьера

Первый же снятый с ее участием сериал “Горбатые тоже скачут” принес ей бешеный успех.

В основе сюжета - история нищей девушки Лус де Эстрельяс, вынужденной притворяться хромой и горбатой, чтобы заработать на пропитание своим десятерым братьям и сестрам. Молодой, красивый, страшно богатый, но душевно чуткий дон Альфонсо Касанова решает помочь плачущей на перекрестке попрошайке и оплатить ей серию пластических операций, чтобы потом жениться на ней. Когда выясняется, что горб и хромота были притворными, дон Касанова бросает уже беременную от него Лус. Она с горя утрачивает разум, уходит в джунгли Юкатана, там на нее нападают потомки ацтеков и хотят принести ее в жертву древним богам. Но отважный археолог, профессор Сальвадор Де Нада, инсценирует богоявление, сопровождаемое извержением вулкана и землетрясением. Теперь им обоим грозит смерть в потоке бушующей лавы. Единственное спасение - взобраться на деревья и передвигаться поверху скачками, на манер диких обезьян. Доскакав до ближайшей асьенды, Лус рожает прелестного мальчика, как две капли воды похожего на дона Касанову. Хозяевами асьенды оказываются его родители - люди добрые и благочестивые. После родов к Лус возвращается память, и она рассказывает свою печальную историю. Профессор Сальвадор изумлен: он много лет разыскивал семью де Эстрельяс, поскольку когда-то страстно любил донью Маруху, но уехал учиться в Европу и потерял адрес любимой. Теперь выяснилось, что замуж она так и не вышла, но, ожидая его возвращения, родила одиннадцать детишек, из которых Лус - старшая. Последняя тайна вскоре раскрывается: Лус - дочь Сальвадора и Марухи. Растроганные хозяева асьенды срочно вызывают дона Касанова, объясняют ему, насколько нехорошо он поступил с девушкой, он кается, она плачет и прощает его - и обе пары влюбленных празднуют свадьбы.

Кадр из сериала "Горбатые тоже скачут". Сцена несостоявшегося жертвоприношения, переходящая в эпизод извержения вулкана

Из-за дешевизны рабочей силы съемки происходили на исторической родине актрисы, в Ондурасе, и потому тогдашний диктатор Сухильо, взахлеб рыдавший на премьере, присвоил новой звезде звание “народной артистки демократической республики Ондурас” и подарил ей виллу у океана, плантацию валерианы и заповедную рощу гуайявы вместе с проживавшим там племенем индейцев матабланкос. Сериал про рогатых был тут же куплен продюсерскими и прокатными фирмами Гаити, Никарагуа, Эфиопии, Сомали, Бангладеш, Монголии и Буркина-Фасо.

Затем Ангустиас Мартирио Долорес Каламидад снялась в еще нескольких сериалах: “Просто мегера”, “Дикая рожа”, “Секрет арестантки” и «Рабыня страсти». За последнее свое достижение она была удостоена титула маркизы, присвоенного ей президентом демократической республики Ондурас Мокрильо, сменившим у власти диктатора Сухильо, но оказавшегося столь же восприимчивым к искусству.

Поэтика сериала

Специалисты давно заметили, что в основе всех картин с участием знаменитой актрисы лежит комбинация архетипических ситуаций, восходящих, по-видимому, к тяжелому детству и неизжитым комлексам самой Ангустиас Мартирио Долорес Каламидад.

При помощи компьютерного анализа был получен синтетический суперсюжет с инвариантом фабулы: некое звероподобное существо (комплекс Маугли), пройдя через серию приключений, репрезентирующих все низовые институты культурного универсума (зверинец, приют, цирк, бордель, трущобы, тюрьма, сумасшедший дом), оказывается отпрыском знатной и богатой семьи (комплекс Золушки). К тому времени, как героиня воссоединяется со своими родителями, она успевает: потеряться, побывать в рабстве, влюбиться в своего истязателя, завести ребенка, убить соперницу и любовника, побывать судомойкой, поп-звездой и топ-менеджером, посидеть в карцере, сбежать от врагов, попасть в катастрофу и полежать в палате реанимации – чтобы на старости лет найти покой и счастье в окружении мамы, папы, бабушки, дедушки, сына, снохи, внучат и трех верных поклонников.

Как правило, такие качества героини, как слепота, глухота, хромота, амнезия, энурез, паралич и рассеянный склероз лишь прибавляют ей шарма и усиливают сочувствие со стороны зрителей. Искусствоведы нашли этому вполне правдоподобное психологическое объяснение: среднестатистический зритель (и особенно зрительница), смотря на мытарства такого существа, начинает чувствовать собственное интеллектуальное и моральное превосходство, благодаря которому, во-первых, проникается острой жалостью к героине, а во-вторых, приходит к выводу, что его собственная внешность не столь уж и прискорбна, а окружающая действительность не так уж и плоха. Ведь бывает гораздо, гораздо хуже!

Подобные сериалы оказывают мощное психотерапевтическое воздействие на население стран, переживающих экономические кризисы и социальные потрясения, и потому пользуются куда большей популярностью, чем североамериканские фильмы с их самоуверенными спортивными блондинками в шикарных автомобилях. Что может внушить подобное зрелище рядовой домохозяйке, кроме угрюмой зависти и мучительного комплекса неполноценности? Иное дело – гуманное искусство Ангустиас Мартирио Долорес Каламидад де Льянтос-и-Соспирос, проникнутое истонно евангельским духом (“униженные да возвысятся”, “блаженны нищие духом” и т.д.) и следующее великим традициям Сервантеса, Гюго и Толстоевского.

Житейская проза

К сожалению, реальность и ее художественное отображение зачастую имеют между собой очень мало общего. Хотя все фильмы с участием Ангустиас Мартирио Долорес Каламидад в какой-то мере автобиографичны, история ее жизни, пожалуй, любопытнее самих сериалов. Подлинные родители кинодивы так и не нашлись (существует мнение, что они погибли еще во времена генерала Мочильо, правившего страной еще до президента Сухильо и диктатора Мокрильо).

Зато отыскалась настоящая дочь дона Хосе Луиса и сеньоры Мерседес Каридад – донья Уррака, сделавшаяся знаменитой экстремисткой, шпионкой и террористкой, грозой ФБР, головной болью ЦРУ, позором Интерпола и мечтой КГБ. Узнав о такой карьере своей бедной малышки, добрый дон Хосе Луис сошел с ума.

Сеньора же Мерседес Каридад удалилась в монастырь и посвятила себя воспитанию сироток в приюте имени Марии Магдалины. Унаследовавшая всё их состояние Ангустиас Мартирио Долорес Каламидад ныне одна воспитывает четырех сыновей (Бруно, Рубио, Рохо и Кальво [1]), рожденных в разное время от разных отцов, а после съемок очередного сериала “Когда заплачут крокодилы” намерена посетить ряд зарубежных стран, где ее с нетерпением ждут многочисленные поклонники и поклонницы.

[1] Bruno – «брюнет», Rubio — «белокурый», Rojo— «рыжий», Calvo — «лысый» (исп.).

Глава 4: Уррака Спарафучиле

(На портрете - собирательный образ, ибо истинный облик нашей героини остается неизвестным)

УРРАКА СПАРАФУЧИЛЕ, урожденная де Льянтос-и-Соспирос,

знаменитая экстремистка по прозвищу Барракуда

Трудно представить себе, что эта одиозная личность является родной дочерью простых и добродетельных мексиканских миллионеров и приходится, таким образом, сводной сестрой знаменитой гондурасской кинозвезде Ангустиас Мартирио Долорес Каламидад де Льянтос-и-Соспирос (см. ее жизнеописание в нашем Заплутархе).

Различие судеб этих двух выдающихся женщин само по себе интересно для читателя, однако редкие способности Урраки Спарафучиле заставляют рассматривать ее случай как нечто из ряда вон выходящее. Нисколько не намереваясь заниматься пропагандой экстремизма (ровно наоборот!), мы помещаем здесь статью о Барракуде лишь потому, что ее имя и без того уже вписано в историю, да и вряд ли кто из уважаемых читательниц рискнет последовать ее примеру.

Потерянная в супермаркете

Единственная дочь богатого латифундиста дона Хосе Луиса де Льянтос-и-Соспирос и его законной супруги Мерседес Каридад дель Суэньо Буэно, названная доньей Урракой в честь одной из испанских инфант эпохи Реконкисты, потерялась в пятилетнем возрасте в нью-йоркском супермаркете и, вместо того, чтобы с громким плачем броситься на поиск родителей, спряталась между бесконечными рядами товаров. Когда ее начали искать, она и не подумала отзываться, а напротив, забилась еще глубже, восприняв происходящее как увлекательную игру.

По-видимому, девочка стала невольной свидетельницей каких-то секретных разговоров местных мафиози. Ребенка обнаружили и решили заставить молчать. Однако прикончить очаровательную веселую малышку ни у кого из сердобольных мачо рука не поднялась. Ее просто забрали с собой, поместив в коробку от дорогой куклы, и она нисколько тому не противилась.

Уррака была похищена отпетым бандитом Ринальдо Спарафучиле, одним из любимых учеников легендарного Аль Капоне. Можно предположить, что Спарафучиле намеревался потребовать за нее выкуп. Но малышка сумела заманить похитителя в погреб его особняка и заперла его там. Криков и стуков Ринальдо никто не слышал, в погребе была отличная звукоизоляция. Телохранителям Уррака с милой улыбкой сообщила, что "papito" удалился по важным делам тайным ходом, а куда - не сказал. Пока запасы спиртного в подземном убежище не истощились, Ринальдо держался, но в конце концов был вынужден поклясться Мадонной, что отныне Уррака станет хозяйкой в его доме.

Вопрос о возвращении к родителям отпал сам собой. С одобрения местного “крестного отца” мафии Уррака сделалась приемной дочерью и прилежной ученицей Ринальдо, вскоре превзошедшей своего наставника. Ее брали на все громкие дела: перестрелки, стычки с полицией, налеты на казино, ограбления банков и т.д. Девочку оберегали как талисман, приносящий удачу, хотя она обожала риск и лезла в самое пекло, оставаясь вне подозрений – этакий ангелочек в бантиках и белых носочках.

О силе ее характера свидетельствует тот факт, что она ни за какие деньги не согласилась сменить свое редкостное имя на более заурядное. Вся мафия на коленях стояла перед ней, предлагая ей на выбор Марию Анну, Луизу Стефанию, Джузеппину Винченцу, Розарио Глорию, Чечилию Линду, Фьяметту, Доринду – наконец, Пэм, Ким или Ширли, черт их всех побери! – но упрямая креолочка не сдавалась. С какой стати она откажется от своих древних кастильских корней? Дудки, или, как говорят испанцы, Naranjas! Она откликалась только на Урраку, с чем мафиози пришлось поневоле смириться.

Уррака, принцесса Кастилии и королева Леона, прозванная Отважной (La Temeraria), называвшая себя Императрицей всея Испании. Средневековая миниатюра.

Барракуда

Первым самостоятельным делом юной Урраки было похищение сына банкира Рокфора с борта его личной яхты, на которой он отдыхал близ Майями. Исчезновение Джекки Рокфора стало сенсационной загадкой, много дней кормившей десятки бульварных писак. На море был солнечный день, яхта дрейфовала в полном одиночестве, над ней не летали ни самолеты, ни вертолеты, ни дельтапланы, ни даже орлы, а берег находился так далеко, что доплыть до яхты не могли и купальщики. Юный плейбой мирно удил рыбу на корме, слуга отлучился буквально на минуту, чтобы принести ему коктейль из гуаявы с маракуйей – а когда вернулся, не нашел ни рыбака, ни рыбки, ни даже спиннинга. Капитан находился в рубке и тоже ничего подозрительного не заметил. Джекки как сквозь воду провалился! Но ведь тело также не было обнаружено поблизости.

На самом деле мастерски плававшая и нырявшая Уррака, облаченная в специфический костюм с дыхательным аппаратом, прикрепилась к днищу яхты еще ночью, на стоянке, и в нужный момент выплыла. Облачена она была в шкуру огромной хищной рыбы. Мнимая рыбища начала кокетливо заигрывать с наживкой. Захват, резкий рывок – и Джеки мигом, не успев даже пикнуть, очутился под водой, где Уррака молниеносно надела на него кислородную маску, не позволявшую кричать, связала и, пряча под собственным брюхом, отбуксировала на безопасное расстояние, где ее уже поджидала компактная подводная лодка, похищенная той же ночью с базы ВМС США. Джекки переправили на какой-то остров и терпеливо выдерживали там в ожидании выкупа. Сколько миллионов получила Уррака с папы Рокфора, осталось тайной, которую обе стороны решили хранить в секрете. Джекки вернулся домой загоревший, похудевший, повзрослевший и поумневший. Яхту он продал, а рыб с тех пор панически боялся даже в аквариуме.

Вероятно, именно этот дебют принес Урраке в узких мафиозных кругах заслуженное прозвище Барракуды, которым она охотно пользовалась как псевдонимом.

Забавы молодости

Не успокаиваясь на достигнутом, Уррака провела еще несколько столь же отчаянно дерзких, остроумных и невероятных операций. Среди них: похищение сверхсекретной резолюции ООН из окна небоскреба при помощи ученой вороны; кража голливудского супербоевика “Деньги исчезают в полночь” прямо с монтажного стола (ленту просто втянул в себя специально натренированный питон); срыв встречи на высшем уровне глав тропических государств (Уррака вывела из строя все туалеты в забронированном ими отеле «Хилтон»), угон нового рояля “Стейнвей” из концертного зала Карнеги-Холл перед началом выступления там примадонны Варвары Мордашкиной – на самом деле это были вовсе не происки КГБ, как писала пресса, а заказ фирмы “Ямаха”, обиженной предпочтением инструмента другой фирмы; и т.д.

Все эти операции, служившие Урраке просто развлечением, превратили ее во второе лицо в мафиозной иерархии. Но Уррака помнила, что происходит из древнего испанского рода, в чьих жилах течет кровь королей и конкистадоров, и потому подчиняться каким-то “макаронникам” совершенно не желала. Ее приемный отец Ринальдо Спарафучиле погиб в очередной перестрелке, и больше никто для нее авторитетом не был.

Крестный отец мафии пытался ей угрожать, но она предложила пойти на мировую и откупиться, чтобы обрести свободу. “Это будет стоить миллиард долларов!” – заломил цену матерый мафиози. “И только-то?” – пожала плечами Уррака. – “О’кей!”… Посмеявшись над ее нахальной самонадеянностью, волк нью-йоркских джунглей ударил с ней по рукам.

Узник Чукотки

Через несколько дней главный нью-йоркский мафиози очнулся после веселой вечеринки не у себя на вилле, а в чукотском становище на полуострове Тырпыр. Чукчи не говорили не только по-английски или по-итальянски, но даже и по русски, так что мафиози, наведывавшийся на Брайтон-Бич и знавший слова “баба”, “водка”, “самовар”, “блин” и “круто”, прослыл в кочевье выдающимся оратором. На его удивление, в чуме нашелся старенький транзистор “Спидола” с издыхающими батарейками, который чукчи назвали “ырчынбух”, что означает “падающее с неба яйцо серой птицы” (вероятно, приемник был сброшен им с вертолета). Мафиози крутил ручку, пока не нашел радиостанцию “Голос Родины Слонов”, круглые сутки вещавшую на каком-нибудь странном языке. Из увлекательной передачи о нью-йоркской мафии он узнал о своем исчезновении и услышал адрес, по которому предлагалось связаться с лицами, способными содействовать его возвращению к цивилизации.

Пришлось писать покаянное письмо Урраке и добиваться у нее прощения. Письмо предписывалось запечатать в бутылку из-под огненной воды и бросить прямо в ледяную прорубь, но мафиози уже не сомневался, что оно дойдет по назначению. “Свобода стоит миллиард”, – передала по тому же “Голосу” ехидная Уррака. “Согласен!” – нацарапал на последнем клочке манжеты отчаявшийся мафиози.

Она сама приехала за одичавшим джентльменом удачи вместе с русско-американской этнографической экспедицией. Мафиози был выдан за героического этнографа-одиночку, который в погоне за ритуальными песнопениями прикамчатских чукчей отважился пересечь на льдине Берингов пролив. Поскольку к тому времени мафиози уже бойко болтал по-чукотски и пользовался репутацией великого шамана, этой легенде сразу поверили. Правда, впоследствии отечественные ученые удивлялись, откуда в местном чукотском наречии взялись такие экзотические слова, как “чинзано”, “кьянти”, “бриндизи”, “тутти фрутти”, “мамма миа” и “престо аччеллерандо”. А также почему самому свирепому морскому льву в округе чукчи присвоили имя древней кастильской принцессы Урраки. Специалисты пришли к ложному выводу о том, что чукчи просто наслушались “Голоса Родины Слонов”; поспешим же развеять их заблуждение.

Карьера журналистки

Став свободной и независимой, Уррака неожиданно поступила на работу в газету “Дейли Бзик”. Скромная должность внештатного репортера обеспечивала ей легальное прикрытие и позволяла мгновенно срываться с места, пропадать неведомо где, водиться с самыми подозрительными личностями и проникать во все слои общества, от коронованных особ и дипломатов до криминальных элементов и левой профессуры Гарварда.

Нужно сказать, что профессиональные свои обязанности она выполняла достаточно честно, а порой и блестяще. Но обычно самые захватывающие репортажи писала вовсе не она, а ее секретарша, восьмидесятилетняя парализованная и глухонемая старушка мисс Мэй Флауэр, бредившая полицейскими романами и знавшая в них толк (одно время она работала с великой Агатой Кристи и стала прототипом некоторых ее героинь).

Поскольку материалы, поставляемые Урракой в редакцию, всегда оказывались сенсационными, коллегам приходилось мириться с ее постоянными таинственными отлучками. Никто не догадывался, чем на самом деле промышляет ушлая журналистка, пишущая под звонким псевдонимом “Барракуда”.

Верх виртуозности

Как все знаменитые детективы и шпионы прошлого, Уррака бралась теперь лишь за те дела, которые были интересны ей лично, пусть даже издержки превышали материальную выгоду. Будучи абсолютно аполитичной, она работала на любые режимы, организации и не отказывала в помощи даже завзятым антагонистам. Так, она брала банк “Пасифико” в Монтевидео по заказу ультралевой террористической группы “Тупамарос” – и почти тут же помогала уругвайской полиции выследить главаря этой неуловимой банды; она организовывала народное восстание в Ондурасе, чтобы привести к власти законно избранного президента Мокрильо – и она же устраивала военный мятеж, чтобы заменить его на диктатора Кутильо.

Самолеты она угоняла ради спортивной практики чуть ли не каждую неделю, специализируясь не на пассажирских лайнерах (вовлекать в свои игры ни в чем не повинных людей было не в ее натуре), а на маленьких, но классных спортивных машинах – или на военных самолетах, пилотируемых одним-двумя асами. Об исчезновении таких самолетов обычно пишут кратко: “Пропал без вести”, “Не вернулся с задания”, “Перестал отвечать земле”, "Исчез в районе Бермудского треугольника". У Барракуды появилось несколько укромных частных аэродромов в Техасе, Бразилии, Чили, Анголе, Австралии, Монголии и где-то между Вышним Волочком и Белым Городком. Спортивные самолеты она обычно оставляла себе, а военные сбывала за хорошие деньги заинтересованным сторонам (американские – русским, русские – американским и т.д.). Однажды она почти за бесценок купила никому не нужный экземпляр космолета "Буран" и выгодно перепродала его на Запад; хотя детали сделки до сих пор не раскрыты, космолет у всех на виду проследовал по Москва-реке мимо Кремля и уплыл в неизвестном направлении.

Внешность и личная жизнь

Уррака Спарафучиле была и остается неуловимой для спецслужб всего мира. Никто не может ее поймать, потому что никто не знает, как она выглядит. Одни, имевшие с ней дело, уверяют, что она плотно сбитая блондинка с холодными серыми глазами, другие – что она хрупкая кареглазая брюнетка, третьи – что рыжая зеленоглазая оторва, четвертые – что она пухленькая синеглазая шатеночка, пятые – что она вообще не женщина, а переодетый мужчина.

Единственный достоверный фотопортрет был сделал для редакционного удостоверения газеты “Дейли Бзик”, но там Уррака ухитрилась сняться в элегантной широкополой шляпе с густой вуалью, в темных очках и, по-видимому, в очередном парике.

Помещаемые в популярных изданиях портреты жгучей мексиканской дивы созданы по расплывчатым описаниям фотороботов и не могут считаться достоверными, хотя, безусловно, радуют глаз и пленяют воображение.

О ее личной жизни неизвестно ничего. Скорее всего, Уррака так и не связала себя семейными узами, способными помешать ее профессиональным подвигам. Ходят слухи, что внезапно пропадающие без вести молодые и пригожие пилоты, яхтсмены, охотники и альпинисты оказываются в ее тайном, так сказать, гареме. Одному из них удалось бежать, но, поскольку в результате он лишился рассудка, точной информации о том, где он был и что с ним происходило, бедняга дать не смог.

Психологическим феноменом сексуальности Урраки заинтересовались ученые. В Нововенской клинике имени Воццека состоялся симпозиум по данной проблеме. Австрийский ученый Зигфрид Юнгенфрейд предложил именовать подобных женщин “брюнхильдами” – по вагнеровской героине, способной покориться лишь герою-супермену. Его греческий коллега Агамемнон Менелау выдвинул другой термин – “сфинксы”, полагая, что рано или поздно такое чудовище нарвется на какого-нибудь закомплексованного маньяка и сломит себе шею.

Родственники

В последние годы о деятельности Урраки Спарафучиле говорят все реже и реже. Разнесся даже слух, что она погибла, пытаясь захватить в плен китайского летчика Чжао Да. В ответ на эти сплетни в редакцию “Дейли Бзик” пришел анонимный пакет. Заподозрили бомбу, но то, что в нем лежало, было похлеще бомбы: там были мемуары Урраки, в которых она честно рассказывала о своем жизненном пути, начиная с игры в прятки в нью-йоркском универмаге. Рассказы подтверждались красочными фотографиями зданий и техники, однако снимков самой Урраки по понятным причинам там не было.

Новость мгновенно разлетелась по миру, особенно губительно подействовав на престарелых родителей Урраки. Дон Хосе Луис утратил рассудок, а донья Мерседес Каридад ушла в монастырь замаливать грехи блудной дочери.

Сводная сестра Урраки, кинозвезда Ангустиас Мартирио Долорес Каламидад де Льянтос-и-Соспирос, обрела утешение в съемках нового сериала “Когда заплачут крокодилы”, но в телеинтервью заявила о своем намерении когда-нибудь сыграть роль великолепной и неуловимой Барракуды. В ответ она получила по почте миномет, и больше никаких интервью не давала.

Глава 5: Варвара Мордашкина

ВАРВАРА СТЕПАНОВНА МОРДАШКИНА (БАРБАРА МОРДАССИ),

звезда оперной сцены

Отечественным любителям оперы имя Варвары Степановны Мордашкиной почти ничего говорит, поскольку она много лет не выступает на родине. Однако под именем Барбары Мордасси (Barbara Mordassi) певица широко известна на Западе. График ее выступлений расписан до начала конца середины текущего века.

Поскольку все энциклопедические статьи об этой необычайной певице опубликованы только на иностранных языках, а из языков нашей родины - на якутском и табасаранском, с удовольствием восполним этот досадный пробел.

Родилась Варвара Мордашкина в семье лесника в Саяно-Шушенском заповеднике и в детстве поражала родителей своей невероятной способностью точно воспроизводить голоса любых зверей и птиц, начиная от брачного рева марала и кончая весенними трелями шилохвоста. За эти проказы бывала неоднократно порота строгим отцом, Степаном Тимофеевичем, которому надоело слышать уханье выпи в чулане или тигриный рык в нужнике.

Однажды лесник Мордашкин конфисковал у браконьеров радиоприемник, благодаря которому его дочка выучила по слуху весь лившийся из его динамиков репертуар, от эстрадных шлягеров до оперных арий. Случайно оказавшаяся в Саянах группа фольклористов из Академии Жалостной Мусикии убедила Степана Тимофеевича отпустить юное дарование попытать счастья в столице.

Голос Варвары определили как колоратурное сопрано, поскольку на испытании она бойко исполняла арию Царицы Ночи из «Волшебной флейты» Моцарта, а также мастерски изображала визг циркулярной пилы и щебетание жаворонка. Еще со студенческой скамьи ее взяли в Большой театр срочно заменить ушедшую на пенсию штатную Джильду в опере “Риголетто”. Вскоре ей пришлось петь также Маргариту в “Фаусте” (у прежней начался старческий склероз, и она забывала ноты или бросалась страстно обнимать Мефистофеля). Затем последовал столь же внезапный дебют в роли Марфы в "Царской невесте" (объявленную ранее певицу действительно отравила соперница - к счастью, не насмерть, обошлось расстройством желудка). Публика была в восторге от дебютантки, критика тоже, но театральные интриги не позволили Варваре закрепить успех. Людмилу в “Руслане” пела уже не она, а теща тогдашнего главного дирижера (не будем называть фамилий).

Поскольку своего угла в столице у девушки не было, после окончания Академии Жалостной Мусикии ее выгнали из общежития, а снимать квартиру Варваре оказалось не по средствам, она откликнулась на первое же предложение, поступившее из-за рубежа и сулившее хотя бы временное пристанище.

В Гамбурге ставили “Бориса Годунова”, где Варваре предстояло петь партию царевны Ксении. По смелому режиссерскому замыслу, интриганка Марина Мнишек уже была беременна от Самозванца и появлялась в знаменитой сцене у фонтана с заметным животиком. Однако после начала репетиций обнаружилось, что Марина Мнишек, также выписанная из России, в самом деле находится на сносях и в день премьеры как раз по расчетам должна родить. Режиссер рвал на себе волосы, дирижер грыз палочку за палочкой, за кулисами дежурила акушерка, коммерческий директор срочно взял отпуск и сбежал в Занзибар… Тут Варя неожиданно предложила свои услуги: поскольку Марина и Ксения ни разу не встречаются на сцене, она могла бы спеть обе партии. “Но Марина – меццо-сопрано!” – “Пустяки, не такое певала”… Ей разрешили попробовать и были потрясены результатом. Публика валила на спектакль, сметая конную полицию; два сезона аншлагов, записи на диски и телетрансляции сделали Варю мировой знаменитостью. Она изменила имя на “Барбару”, фамилию на “Мордасси” и публично порвала оплаченный театром обратный билет на рейс “Аэрофлота”. В те времена это считалось геройским поступком.

Варвара Мордашкина в роли Марины Мнишек.

Поскольку на Западе колоратурных сопрано довольно много, а вот роскошных меццо-сопрано гораздо меньше, Варю-Барбару стали занимать преимущественно в альтовом репертуаре, хотя время от времени она пела и сопрановые партии. Так, в “Аиде” она исполняла то Аиду, то Амнерис, в “Кармен” – то Кармен, то Микаэлу, в “Князе Игоре” – то Ярославну, то Кончаковну, то обеих вместе. Искусством перевоплощения Барбара, прошедшая школу Станиславского и Немировича-Данченко, владели великолепно.

Ее певческим и актерским талантом заинтересовались дирижеры-аутентисты и начали приглашать "синьору Мордасси" на главные роли в старинных операх, которые в старину пелись кастратами, а теперь худо-бедно воспроизводились контртенорами. Варя с блеском выступала в ролях Юлия Цезаря, Ксеркса, Александра Македонского, Тамерлана, Неистового Орландо и милосердного Тита в операх Генделя, Вивальди, Хассе и Глюка. В нее начали влюбляться восторженные поклонники и поклонницы обоего пола, хотя главной страстью Барбары оставалось искусство.

Однажды на артистической вечеринке она позволила себе пошутить, спев на спор арию Лоэнгрина “О лебедь мой” в оригинальной теноровой тесситуре. Присутствовавший там Виланд Вагнер, потомок творца “Нибелунгов”, от изумления выронил из рук бокал с глинтвейном. Ангажемент в Байрёйт был Варе обеспечен. В следующих сезонах на вагнеровских летних фестивалях она спела не только Лоэнгрина, но также Тристана, Зигмунда, Зигфрида и Парсифаля. В самом деле, если певицы с давних пор поют Орфея, то почему нельзя Тангейзера?… Говорят, маэстро Гергиев, узнав об этом, с досады переломал целую партию зубочисток и отрастил себе синюю бороду. Ведь, когда Варвара просилась к нему в Мариинский театр, он надменно ответил ей, что колоратурные девушки ему не нужны, а нужны могучие вагнеровские голоса - особенно тенора.

Проблемой же вагнеровских теноров обычно становится возраст, комплекция и не всегда прекрасная внешность. Как правило, к такому репертуару приходят певцы могучего телосложения и весьма зрелых лет, и зрителям приходится закрывать глаза или надевать особые розовые очки, чтобы поверить, будто толстый дяденька лет пятидесяти - в самом деле небесный посланник Грааля, или златокудрый героический юноша без царя в голове, или "святой простец", сбежавший от надоедливой мамочки.

Но и это был не предел. Один знаменитый французский режиссер предложил Варваре совсем рискованный эксперимент: выход в роли Мефистофеля в "Опера де Бастий". “Откуда мы знаем, – рассуждал он, – что Мефистофель – мужчина? Он – злой дух, а стало быть, ничто не препятствует ему иметь женское обличие. Именно женщина могла поступить столь безжалостно с прекрасной Маргаритой и опутать коварными интригами премудрого Фауста, именно женщина способна спорить хоть с самим господом Богом и находить прелесть в мерзостях Вальпургиевой ночи!”…

Немного подумав и потренировавшись, она согласилась. Вокальная сторона у Варвары-Барбары всегда была безупречна, и публика завороженно следила за тем, как мощный баритон вырывается из обольстительных девичьих уст. Без скандала не обошлось, но результат был сногсшибательный. Певицу тут же пригласили в театр “Ла Скала” на роль короля Филиппа в “Дон Карлосе”. Ставил этот спектакль потомок древнего аристократического рода Висконти, придумавший утонченный поворот сюжета: если Филипп – переодетая женщина, то он/она влюблена в инфанта дона Карлоса и потому препятствует его браку с Елизаветой и преследует соперницу – принцессу Эболи. Воистину, разрубить этот узел способна лишь смерть, настигающая в финале всех главных героев. Итальянцы рыдали!

Дарование Мордасси побуждало режиссеров к еще более новаторским решениям.

Так, один нестандартно мыслящий режиссер, ставивший “Дон Жуана” в Зальцбурге с Варварой в роли одновременно и Анны, и Командора, додумался до того, что Каменный гость являлся к обнаглевшему распутнику не в рыцарских доспехах, а в образе вожделенной Анны – иначе почему бы Дон Жуан столь охотно принял приглашение на роковой ужин в преисподней?… Известный оперный критик Андрей Опарин с восторгом писал об этом нестандартном ходе, до которого не додумался бы даже видавший виды автор либретто – аббат да Понте. В другой постановке “Дон Жуана”, осуществленной скандально известным Питером Селларсом в Метрополитен-опера, Варвара спела Лепорелло, и это тоже было очень убедительно: кто же, как не слуга (служанка), влюбленная в своего господина, согласится терпеть при нем этакую жизнь и покрывать его темные делишки?…

Но самым выдающимся триумфом Варвары стало участие в “Волшебной флейте” Моцарта на сцене театра Ковент-Гарден. Варвара с невероятным блеском исполнила там обоих антагонистов – и Царицу Ночи, и мага Зарастро, восхитив публику как ослепительными колоратурными высотами с безупречным верхним “фа”, так и торжественными контрабасовыми глубинами с мощным нижним ”ми”. Несчастный японский тенор, исполнявший роль принца Тамино, в отчаянье собирался сделать себе харакири: подобные высоты мастерства были ему, увы, недоступны. Коллеги уговорили его пойти в ближайший паб и утопить свое горе в бочонке темного эля.

К сожалению, мы всего этого не видели и не слышали, и вряд ли увидим и услышим в обозримом будущем. Идя навстречу пожеланиям широкой общественности, озабоченной тотальным падением нравственности, мудрые власти нашей страны запретили трансляции спектаклей с травестийными оперными ролями и заблокировали ресурсы, на которых размещены пиратские копии. В объединенной дирекции придворных театров рассматривается предложение о передаче роли мальчика Вани в патриотической опере "Иван Сусанин" от меццо-сопрано нормальному тенору, а князя Ратмира в "Руслане и Людмиле" от контральто - к нормальному баритону. Так что о возвращении Варвары Мордашкиной (Барбары Мордасси) на отечественные сцены во всем богатстве ее разнообразных амплуа речи пока быть не может, хотя она в одном из последних интервью признавалась, что ее сокровенным детским желанием было бы выйти на сцену Кремлевского дворца съездов в ролях как Снегурочки, так и Деда Мороза.

Глава 6: Тумако и Пинако

ТУМАКО И ПИНАКО ПОПОЛАМО,

политики и политологи

Братья-близнецы Тумако и Пинако родились в многочисленной семье Пополамо Третьего, вождя племени удраку с острова Худахата (архипелаг Перемудрильские острова, или просто Перемудрилы). Хотя имена этих выдающихся деятелей хорошо известны в чрезвычайно узком кругу элитарных специалистов, разработанное ими учение в большинстве так называемых цивилизованных стран упорно замалчивается. Прочесть работы братьев Пополамо можно лишь в очень специфических малотиражных изданиях, выходящих в Китае на ирландском языке, в Японии на узбекском, а в Сыктывкаре на санскрите.

Краткая история Перемудрильских островов

Сначала, однако, надлежит дать краткую справку о Перемудрильских островах. Это название невозможно отыскать на карте в силу разных причин. Во-первых, острова, образующие архипелаг, сами по себе очень малы, так что их затруднительно обозначать на обычных физических картах – да и затем, если траспортная их связь с миром практически отсутствует, экспорт нерентабелен, а туризм небезопасен? Во-вторых же, на политических картах островам тоже делать нечего, ибо то, что на них находится, не может считаться ни цельным государством, ни конфедерацией, ни чьим-либо протекторатом. Членом ООН, АСЕАН, ВТО и прочих международных организаций ни один из Перемудрильских островов пока не является в силу как первого, так и второго комплекса объективных причин.

Местные жители, собственно, либо никак не называют свой архипелаг, либо зовут его просто “Земля” (других частей света они не знают), либо – что принято у здешней образованной элиты – пользуются иноземным словом “Перемудрилы”. Дело в том, что еще в XVII веке эти острова случайно открыл португальский шкипер дон Педро Мудрильо, которого сослуживцы фамильярно звали просто “Пере”. Несколько злоупотребив мадерой, он сбился с пути и вместо порта назначения Макао завел свою шхуну к берегам неведомого архипелага. Туземцы успели съесть нескольких спутников дона Пере, посланных в разведку, однако ловкий шкипер обманул вождя, выгодно продав ему остатки имевшейся мадеры и пообещав непременно вернуться со следующей партией дивного напитка. К сожалению, повторить свой маршрут еще раз дон Пере по каким-то причинам не захотел или не смог.

Потом на острова время от времени заплывали испанцы, англичане, арабы, китайцы, индийцы, полинезийцы и даже чукчи (последние придрейфовали туда на оторвавшейся льдине). О Перемудрилах писали известный русский мореплаватель Отто фон Коцебу, французский географ Жак Паганель, знаменитый этномузыколог Иоганнес Миклухо-Михайлов и не нуждающийся в рекомендациях Тур Хейердал.

Не всем гостям оказывался на Перемудрилах ласковый прием. На острове Кусаку их поедали живьем, чревоугодники с острова Смакао поджаривали пришельцев в собственном соку в особых глиняных ямах, а потом подавали в соусе из маринованных термитов. На острове Гулаго пленников принуждали с рассвета до глубокой ночи рыть каналы, лазать за кокосами, нырять за жемчугом и строить гранитные обелиски, уверяя, что всё это делается “во имя Человека” (под “Человеком” подразумевался местный вождь, еженедельно проматывавший доходы племени на соседнем острове Кабако). Остров Кабако славился тем, что там никого не обижали, а напротив, угощали и развлекали, открывая щедрый кредит даже самым неимущим. Однако пришелец, ошалев от изобилия яств и удовольствий, быстро деградировал до скотского состояния, и тогда его продавали на убой либо на остров Кусако, либо на Смакао. На острове Бу Ян постоянно бушевали распри и междоусобицы, утихавшие только во время ежемесячных извержений расположенного там вулкана. Зато на острове Нафигао всегда царила тишь да гладь. Его жители целыми днями грелись на солнышке и лениво любили друг друга, не трудясь изобрести даже палку-копалку, а не то что лук или дротик. Продовольственную помощь они получали от обезьян, кидавшихся в них спелыми кокосами, от попугаев, ронявших вниз тяжелые плоды манго, а также – в наши дни – от фонда ЮНЕСКО, в благодарность за то, что эти люди, в отличие от их единомышленников из СНГ, не занимаются наукой. Пожалуй, одним из самых перспективных был как раз остров Худахата, народ которого жил в скромных, но здоровых условиях, побуждавших к самосовершенствованию.

Приобщение к цивилизации

И вот, опять-таки, по счастливому стечению случайных обстоятельств, на каменистом плато в центре Худахаты однажды был вынужден сделать аварийную посадку самолет, в котором находилась делегация ЮНЕСКО, летевшая в Малайзию для реализации программы “Равные возможности”. Речь шла о поиске и поддержке талантливых детей в странах третьего мира, которым предоставлялся уникальный шанс получить за счет международной организации великолепное европейское образование. Эмиссары уговорили вождя Пополамо Третьего отправить на учебу двух его младших сыновей, которых вождь счел достойными этой нелегкой участи.

Близнецы Тумако и Пинако учились в Итоне и Оксфорде, где приобрели не только глубокие познания в различных науках, но и светский лоск, позволявший им легко становиться душою любой компании и прекрасно чувствовать себя и в академическом кругу, и на студенческой дискотеке, и среди неотесанных соплеменников.

Посещая изредка на каникулах родные острова (туда они обычно спрыгивали на парашютах с попутного самолета, а обратно добирались когда как), Тумако и Пинако свежим взглядом приметили некую закономерность в протекании сотрясавших архипелаг смут, революций, диктатур и партизанских движений.

Открытая ими закономерность и стала предметом их совместного научного труда “Двухполюсная система социополитики: проблемы корреляции синхронности и стадиальности”.

Теория братьев Пополамо изложена весьма сложным ученым языком с многочисленными статистическими выкладками, так что чтение этой монографии в оригинале – нелегкое испытание даже для специалистов. Но в крайне упрощенном виде выглядит она примерно следующим образом.

В массовом сознании, как полагают братья Пополамо, существуют всего две модели желаемого общественного устройства: консервативно-патриархально-монархическая и революционно-эгалитарно-анархическая. Причем пребывают они в народном сознании весьма затейливых образом: как синхронно (то есть одновременно), так и стадиально (то есть сменяя друг друга плавно или скачком). Кроме того, согласно братьям Пополамо, имеет место также важные, хотя и не определяющие всю картину, факторы стратификации ментальности (приверженности определенных слоев общества одному кругу идей). Всё это, а также многое другое (например, климат, язык, религию, искусство) необходимо учитывать при расчетах политического прогноза в той или иной стране; однако, несмотря на невероятную сложность, изобретенный братьями механизм подсчета гарантирует высочайшую точность предсказания о том, нужны ли и возможны ли в данной стране и в данный момент революция или контрреволюция, стагнация или модернизация, гражданская война или фестиваль дружбы народов.

Можно изложить теорию братьев Пополамо и еще проще, что, собственно, и сделано в ряде их популяризаторских статей. Жажда слома существующих порядков, – пишут они, – нередко сочетается в умах людей с не менее сильной жаждой твердой и даже деспотической власти, ибо как революция, так и тирания имеют общий корень – насилие, наслаждение от которого склонны порою испытывать как насильники, так и их жертвы (здесь братья отсылают читателя к произведениям более авторитетных в данной области де Сада, Мазоха и Фрейда).

С другой стороны, нормальная (не патологически кровожадная) тирания, законсервировавшись, приобретает черты патриархального правления, патриархальность же апеллирует к ощущению всеобщей родственной связи и ненасильственного подчинения власти старших. Отсюда братья Пополамо делают чрезвычайно смелый вывод: система ценностей, выработанная европейскими мыслителями в XVIII – XX веках и лежащая в основе всехсовременных демократий и конституционных монархий, далеко не безусловна и не безупречна ни с точки зрения морали, ни с точки зрения человеческой психологии. Демократический способ правления, вопреки ошибочному самомнению европейцев, не является ни идеальным, ни даже оптимальным, ибо в массовом сознании и подсознании любого народа всегда присутствуют обе доминанты – консервативная и революционная. Это значит, что общественный прогресс заключается не в прямолинейной смене абсолютных монархий и диктатур на республики, а в осознании объективной необходимости сочетания обеих моделей и в их наиболее органичном и бескровном чередовании согласно назревшим требованиям данного общества в данный момент.

Тернистый путь новаторской теории

Монография “Двухполюсная система социополитики” была успешно защищена в Оксфордском университете в качестве докторской диссертации. Слушатели в основном ничего не поняли из ее сути, однако были покорены ораторским мастерством братьев Пополамо, которые на протяжении трех часов блистательно излагали свою теорию, пользуясь всем арсеналом логики, права, психологии, антропологии, политологии и аксиологии. Однако некоторые из ученых мужей сумели проникнуть в суть новой концепции и жестоко оскорбились за европейские ценности, которым братья Пополамо нанесли столь чувствительный урон.

Неудивительно, что новаторская и по сути не менее эпохальная, чем марксов “Капитал”, теория братьев Пополамо тут же стала объектом завистливой клеветы и молчаливой травли со стороны всех, кто был задет ее формой или содержанием. После присвоения искомой ученой степени братья Пополамо остались без работы: в Оксфорде, где им прочили кафедру, вакансия вдруг оказалась упраздненной; ЮНЕСКО вежливо уведомила их об окончании выплаты стипендий; ни один респектабельный университет не нуждался в их услугах и – что хуже всего – ни одно издательство не решалось принять к публикации их новые труды.

Текст “Двухполюсной системы”, напечатанный перед самой защитой в Оксфорде смехотворным тиражом в 25 экземпляров, сразу же стал недоступным даже для знатоков: по два экземпляра братья оставили себе, двенадцать вручили членам ученого совета, еще несколько подарили друзьям и единомышленникам. И лишь 5 книг осели в отделах редкой и секретной литературы в крупнейших библиотеках мира (Британской, Библиотеке Конгресса США, Библиотеке Ватикана и Библиотеке ЦРУ; один экземпляр находится в президентском сейфе в Кремле, куда пускают, понятно, не каждого желающего). Тем не менее в конце 1990-х “Двухполюсная система” была издана в Усть-Илимске; ни автор перевода, ни источник, с которого он делался, не указаны, однако его стилистика заставляет предположить, что переводили с турецкого. Вопреки ожиданиям данная публикация прошла практически никем не замеченной, хотя ее весьма скромный тираж (57 экземпляров) хорошо разошелся, пользуясь почему-то особым спросом у старателей, оленеводов и продавцов продуктовых палаток.

Проверка теории практикой

Столкнувшись с полной обструкцией своей теории, братья Пополамо решили вернуться на родину, дабы на практике доказать ее правильность. На острове Худахата как раз скончался вождь, их отец, и началась междоусобица. Возглавив партию младшей, любимой жены покойного, принцессы Макако, Тумако быстро справился с противниками и объявил себя новым вождем, а Макако – своей супругой. Его брат Пинако собрал остатки оппозиции под свои знамена и ушел в джунгли, где развернул вялотекущую партизанскую борьбу. Таким образом, согласно теории братьев, в стране установился “динамичный паритет социополитических приоритетов”, поскольку как традиционалисты, так и революционеры получили возможность проявить свой общественный темперамент, не уничтожая друг друга и разделив сферы влияния.

Как справедливо говорится в классическом труде братьев Пополамо, “власть оформляется в общественном сознании через систему сакрализованных аксессуаров и ритуализированных атрибутов” (цит. по усть-илимскому изданию, с. 613). Следуя этим принципам, вождь Тумако Первый обзавелся дворцом, самолетом, кадиллаком, гаремом, симфоническим оркестром, маршальским званием и золотой короной, причем каждый из этих предметов имел особый смысл. Как объяснял это сам Тумако в статье “Константы институализации идеологии этатизма в трибалистских социумах”, напечатанной в “Ученых записках Мадрасской православной семинарии” на латинском языке, дворец символизировал стабильность режима и его прочную укорененность в местной почве; самолет и кадиллак – мобильность и стремление к прогрессу; симфонический оркестр – просвещенность и гуманность власти; маршальская форма правителя – готовность защищать свой народ от врагов до последней капли крови народа; гарем – трогательную во всех отношениях любовь вождя к своим подданным. Корона же испокон веков обладала самостоятельной магической силой, неотразимо действуя на психику обывателей. В качестве чисто национального атрибута вождь Тумако носил ожерелье из зубов птеродактиля, благодаря чему его особенно почитали жрецы местного культа Великого Звероящера и члены профсоюза стоматологов.

Его брат Пинако разработал и внедрил контрастную систему символов. Она включала в себя походно-полевую форму цвета дикой свиньи, искупавшейся в болоте; автомат Калашникова или хотя бы его муляж из красного дерева; элементы народного костюма (кольцо в носу, боевая раскраска, ножные браслеты); фольклорный ансамбль (укулеле, окарины, трещотки, тамтамы); женский батальон лучниц-снайперов и прочее.

Внимательный читатель сразу заметит, как строго здесь выдержана идея “двухполюсного семантического параллелизма”: так, укорененность в почве проявляется в цвете партизанской одежды, а идея мобильности и прогресса – в присутствии автомата Калашникова и в отсутствии постоянной дислокации соединений. Подробнее обо всем этом можно прочесть в статье Пинако “К проблеме аксиологических эквивалентов при формировании оппозиционного менталитета”, опубликованной в гренландском альманахе «Викинг» на древнеисландском языке. Необходимо заметить, что ради чистоты эксперимента братья Пополамо перестали писать дуэтом, хотя сохранили полное единомыслие.

Через некоторое время, как оно и следовало из учения братьев Пополамо, народ Худахаты начал роптать на “деспотизм” режима Тумако. И чем либеральнее становилось единоличное правление вождя, тем громче раздавались голоса протеста. Даже в кругу родоплеменной знати стало модным сочувствовать “идеям прогресса”. Старики из глухих деревень, напротив, ругали Тумако за нарушение древних обычаев. Особо негативную реакцию вызвал указ об обязательном посещении симфонических концертов по воскресеньям – его сочли жестоким, абсурдным и непристойным.

Научно высчитав подходящий момент, Тумако приступил к “оптимальной гуманизации социополитических катаклизмов” и совершил остроумный государственный переворот. Будучи, согласно собственноручно написанной им конституции, одновременно и вождем, и президентом, и премьер-министром, и главнокомандующим, и верховным жрецом Худахаты, Тумако-маршал издал приказ о низложении Тумако-вождя, вслед за чем Тумако-премьер срочно подал в отставку, Тумако-президент охотно принял ее и назначил всеобщие выборы, а Тумако-жрецу выделил самолет для совершения миссионерской поездки на остров Бу Ян, в очередной раз погрязший в междоусобицах и мечтавший о “твердой руке”.

Таким образом переворот произошел не только бескровно, но и вполне легитимно. Пинако, глава воинствующей оппозиции, без единого выстрела вошел в город. На другой день состоялись выборы, и он стал Первым Председателем Народного Собрания Демократической Республики Худахаты. Пинако унаследовал дворец, стены которого в память о партизанском прошлом были перекрашены в цвет дикой болотной свиньи, а также кадиллак и гарем (слившийся с женским батальоном и переименованный в “Институт Связи”). Чуть позже Пинако обзавелся и самолетом, ибо знал, что он вскоре может понадобиться. Не повезло лишь симфоническому оркестру – народ готов был закидать музыкантов камнями, но Пинако убедил толпу ограничиться разгромом инструментов и сожжением нот.

Остров три года праздновал победу революции, потом еще три года “строил новое общество”, после чего на Худахате стало трудно с едой, жильем и финансами. Резко упала рождаемость (лишь Институт Связи работал без перебоев), зато увеличилась смертность от алкоголизма; элита заговорила о “геноциде нации”. Простому народу осточертели выстрелы по ночам, разбой на дорогах, процессы над инакомыслящими (то есть “тумакомыслящими”), но особенно допекли ежемесячные денежные реформы. Люди постарше с тоской вспоминали отеческую мягкость правления Тумако, когда жизнь была скучновата и скудновата, зато стабильна и предсказуема. Восторженная молодежь вступала в подпольные монархические организации и писала на всех заборах свой лозунг “Даешь Тумака!” (“Тумако Оляля!”). Дамы бравировали своим вольномыслием, приглашая на семейные вечеринки то трио фаготов, то струнный квартет – жалкие остатки некогда великолепного оркестра.

И вновь, высчитав оптимальный момент, Пинако скрылся на самолете и попросил политического убежища в острове Кабако. А в Худахату с триумфом вернулся Тумако, который все это время чинно правил на острове Бу Ян – впрочем, туземцы опять затосковали по революциям, и отъезд вождя не вызвал их возражений.

Распространение эксперимента

Чередуясь таким образом, братья Пополамо постепенно охватили все Перемудрильские острова, внедрив парламентаризм на острове Гулаго, военную диктатуру на острове Нафигао, просвещенный абсолютизм на острове Кусаку, утопический социализм на Смакао и строгую теократию на Кабако.

В результате по воле правителей не было пролито ни единой капли крови их подданных, и каждый из островов медленно, но верно продвигался по пути прогресса, который, по мысли братьев, заключался не в односторонней радикальной замене единовластия на односторонне понятое народовластие, а в “научно обоснованной стадиальной смене общественных парадигм, континуально и синхронно присутствующих в массовом сознании и подсознании”.

Узнав о счастливой участи Перемудрильских островов, соседние государства стали наперебой зазывать к себе братьев Пополамо, но они были слишком заняты у себя на родине (а может, и слишком обижены на мировое сообщество, обрекшее их на интеллектуальную изоляцию). Не исключено, что вопрос о признании выдающихся заслуг братьев будет поднят на очередной сессии ООН при голосовании о приеме Перемудрильских островов в члены этой организации (заявка подана по инициативе острова Нафигао). Ходят слухи, что ведущие политики мира уже неофициально посетили Перемудрилы для консультаций с братьями Пополамо по поводу балканского, кавказского, афганского и ближневосточного кризисов. Вероятно, если бы Тумако и Пинако согласились применить свою модель разрешения конфликтов в странах, охваченных войнами, мир вздохнул бы с облегчением. Однако братья ставят непременным условием публикацию их трудов массовыми тиражами на основных европейских языках, чему до сих пор активно противятся ведущие мировые державы

Что касается нашей страны, то, по некоторым сведениям, правящая партия уже обратилась к Тумако с предложением баллотироваться на пост царя-патриарха-президента-генералиссимуса на выборах, предстоящих лет через сорок, а оппозиция ищет контактов с его братом Пинако. Остается надеяться, что и нашей многострадальной родине однажды повезет, как повезло затерянным в океане островам, на которые в XVII веке лишь по ошибке наткнулся не очень трезвый шкипер дон Педро Мудрильо.