"Ты меня знаешь!"

Глава 1

«Ты меня знаешь!»

Такими словами заключил одну из частей своего рассказа Илья Колотушкин, обращаясь к единственному своему слушателю на кухне Любе Прониной. Из приотворенного окна дул ветерок, разбавляя кухонный чад осенней свежестью. Старая лампа, покачивающаяся из-за порывов ветра, то освещала слабым, болезненным, желтушным светом Илью, Любу и двух тараканов, бегающих по столу, то, мигая, погружала все это в полумрак. Беседа проходила поздно ночью.

- Сначала, - продолжил свое повествование Колотушкин, - сегодня меня поставили банки на ленту класть. Поработал часок-другой, а потом бац – лента остановилась, ни туда, ни сюда. Бригадир эдак подходит ко мне: «Включи, - говорит, - ленту». А я вообще ничего в этом не смыслю, я ни разу в жизни не включал ее. «Но раз начальник сказал, то ладно», - подумал я. Че-то понатыкал, покрутил, и лента пошла… только в другую сторону. Ну тут бригадир, работники и даже бабы как начали кричать: «Ты, что, идиот, что ли?! Чего наделал придурок?! Пошел прочь оттуда!!» И бригадир, сукин сын, сам начал ее, то есть ленту, делать. Нет, чтобы с самого начала самому взяться за нее! Он, видите ли, решил посидеть на стульчике. Ей-богу, если он еще раз попросит меня ленту включить, я ему такое скажу, что уши его покраснеют. Я ему скажу: «Да это ты должен делать, а не я! Твоя работа: ты за нее деньги получаешь, а не я! Поэтому на мне не надо ездить!» Я так ему и скажу, если еще раз подойдет ко мне – ты меня знаешь!

Потом меня снова на банки поставили. Стою себе, перекладываю с поддона, никого не трогаю. Кончились банки – нужен новый паллет, а его привозят на небольшом погрузчике. И опять я! Как будто я козел отпущения, что на меня все сваливают!.. Подходит ко мне другой уже бригадир, который и привозит обычно поддоны, говорит мне, чтобы я привез их сам, а потом пошел, проклятый, баклуши бить, то есть к крале своей шутки шутить. Ну, меня, натурально, стало это раздражать… «Хорошо, - думаю, - последний раз это делаю». Сажусь я за эту махину, а там каких-то рычагов, лампочек, кнопок – уй-ма! Вообще, впервые сел сегодня на погрузчик. Тыкаю, кручу-верчу, не понимаю сам, что делаю. И в итоге этот чертов погрузчик своими клешнями въехал в паллет с компотом. А компот был, как на зло, в стекляшках.

- И? Разбил? – спросила Люба.

- Разбил… Эээххх… И много. Что там началось, ты не представляешь! Снова кричат на меня, ругают… Убирать все заставили, еще и штраф влепили: два дня, можно сказать, задаром буду работать… Придурки! Я, что ли, виноват, что не умею погрузчиком рулить? Их работа! Еще и кричат!..

- Что ты мне возмущаешься? Им надо это говорить.

- Так я бы и сказал это. Нет, я на этот раз хотел такую трепку устроить этому бригадиру, что его бы, помяни мое слово, и родная мать не узнала. А тут как снег на голову – директор пожаловал! Ну сама подумай: могу разве я перед директором фабрики ругаться с начальником? А?.. Вооот! Если бы не директор, ой бы влипло этому бездарю – ты меня знаешь!.. Короче, поскорее надо сматывать удочки оттуда, а то от греха недалеко: покалечу кого-нибудь точно, если они так продолжат.

- Да ты уже второй месяц уходишь.

- Так хорошую работу, милая, сначала надо найти! Нашел бы – другой разговор; свалил бы с радостью… А так…

Молчание… Вдруг со стороны неосвещенного коридора послышались неопределенные голоса, привлекшие к себе внимание собеседников. Сначала тихо, еле слышно, затем, набирая силу, голоса стали различимы (разговаривали мужчина и женщина). В конце концов как гром среди ясного неба разразился дружный, беззастенчивый хохот.

- Ну, это уже наглость. – Сказал Колотушкин. – Люди спят, а они горланят. Сейчас пойду разберусь.

И он отправился «разбираться». Вытянувшись во фрунт, он выкатил грудь колесом; расставив широко руки и при каждом шаге поворачивая плечи во внутрь чуть ли не на 90˚, он направился из слабоосвещенной кухни в темный, мрачный коридор, как некогда отважный Геракл спускался в пугающий смертных Аид. Спустя пару секунд Илья возвращался уже своей обычной, по-мальчишески быстрой, походкой.

- Это в ванной, - сказал он Любе. – В ванной все равно: можно болтать… Тем более помешал бы их разговору… Да и Игорь ничего не упоминал про ванную, когда говорил об отбое после одиннадцати… И вообще, он же администратор, пусть сам и разбирается… Тоже любит на других перекладывать дела… И долги еще не возвращает… Хотя бы меня взять: и то не возвращает. А ты хоть знаешь, сколько он мне должен?

- Нет, - зевнула Люба. – Скока?

- Со стула упадешь: пять тысяч триста двадцать четыре рубля. Я счет веду… Много, да? Я ему на днях говорю: «Так-то и так-то, деньги очень нужны. Когда сможешь вернуть хотя бы часть?» А он как начнет: «Да ты достал ко мне ходить! Я тебе раз сказал, что верну, два сказал, что верну! Отвали, а не то к чертовой бабушке выселю!» Ну ладно, раз вернет, то подожду… Ну пусть бы еще просто занимал, а то ведь меня же просит, чтобы я за покупками ходил. То есть беру на свои деньги ему продукты и ему же их и доставляю. Наглый, что жуть… Ну ничего, пусть только попробует в этом месяце… ну ладно, в следующем месяце не вернуть хотя бы тысячу, я ему такую баньку устрою! Так его попарю! Ты меня знаешь!..

Плавно разговор сходит на нет. Они все чаще зевают, глаза с каждой секундой все реже открываются. Илья, не зная, о чем еще поговорить, блуждает взглядом по кухне. Его внимание, переходя от засаленного комода к колченогому стулу, от растрескавшейся раковины к мигающей лампе, останавливается на паре тараканов, нашедших на столе хлебные крошки. Занеся правую руку над ними, он привычным движением давит большим пальцем каждого из двух тараканов

- Зачем? – спрашивает его Люба, которой стало жалко насекомых.

- Затем, что они не нужны. Они же гадят везде, от них избавляться нужно… Ненавижу их просто… Ладно, я спать.

И с легкой улыбкой Илья возвращается в свою комнату. Проходя через дверь ванной, откуда до сих пор доносится шумная беседа, он останавливается. Затем, видимо, что-то обдумав, он взмахивает рукой со словами: «Ай, пусть!» - и скрывается в темном коридоре.

Желтушная лампа освещает раздавленных тараканов и смотрящих на них Любу.

Имярек