Страж литературы

Глава 1

Фаддей Аристархович Брюзгин снова проснулся с чувством, что его тело втиснули в тяжелые доспехи грозного воина. Кто втиснул — ещё оставалось загадкой. Но для чего — в этом сомнений не было.

Литература истекает кровью, и кто, если не он, Фаддей, защитит её? Орда графоманов не дремлет — значит, и ему не время спать.

Встав с постели, он первым делом сел за ноутбук. Его жена уже приготовила завтрак, но мужу не предложила — знала, что сначала ему нужно выплеснуть желчь, иначе весь день будет придираться только к ней.

— Опять банальщину пишут? — спросила она, застилая его постель.

— Опять, опять, — отозвался Фаддей Аристархович, хищно щёлкая мышкой. — Пишут все. Как Иванов сказал: «Пародист усталости не знает. Пишут все, а он один читает». Вот и я — один читаю. Против миллионов графоманов — я один!

— Ты бы хоть умылся для начала, — вздохнула жена.

— Умыться? — Фаддей Аристархович развернулся на стуле всем своим грузным телом. — Ты предлагаешь мне умыться, когда там, — он ткнул пальцем в монитор, — очередная писака выложила рассказ про какой-то шкаф с детьми? И уже лайки получила! В семь утра!

— Тебе-то что? Ты на пенсии, Фадя. У тебя давление. Тебе врач запретил нервничать.

— Врач! — фыркнул Фаддей Аристархович. — Что твой врач понимает в литературе? Он, небось, Дарью Донцову читает. А я — дневники Толстого. Что сказал Лев Николаевич?

— Много чего сказал, — бросила жена, подбирая с пола чёрные носки мужа.

— Темнота ты! Он сказал: «Если уж писать, то только тогда, когда не можешь не писать». А они могут! Они все могут не писать! Но пишут, чёрт их подери!

Жена сдвинула брови и швырнула носки мужа на стол.

— А ты уже месяц пишешь одни комментарии, Фадя. С утра до ночи. Ты хоть один рассказ написал за это время? Хоть один стишок? Может, ты сам возьмёшь и напишешь? Если ты такой умный.

Фаддей Аристархович побагровел.

— Я не мараю бумагу. Я спасаю литературу. Я — последний часовой. А ты предлагаешь мне пополнить ряды графоманов? Спасибо, дорогая. Спасибо за поддержку. Прямо нож в спину. От жены. В собственном доме.

— В собственном доме, — передразнила жена. — Уже дышать нечем от твоего благородства. Я, может, тоже хочу, чтоб душа пламенела. А у меня, вон, только кастрюли на плите пламенеют. Когда уже газовщика вызовешь?

— При чём здесь кастрюли?! — взревел Фаддей Аристархович. — Речь о высоком!

— Высокое у тебя, Фадя, только давление! — отрезала жена и хлопнула дверью так, что с полки упал томик Белинского.

Фаддей Аристархович поднял книгу, бережно отряхнул и вернулся к ноутбуку. Открыл конкурсный рассказ. Стиснул зубы и начал читать.

Какая-то героиня ехала в поезде. Потом вдруг бабушка появилась и сказала ей: «От себя не убежишь».

— Не Чехов, — прошептал сквозь зубы Фаддей Аристархович. — Даже не Куприн. Бабушка, видите ли, ей сказала. А сама-то автор что? Что сама?

Руки взмыли над клавиатурой и понеслось: клац-клац-клац... Напечатал, что писать надо так, чтобы души пламенели, что «если можете не писать — не пишите». Отправил и откинулся на спинку стула.

Дело сделано. Удар нанесён. Не для того ему доспехи дадены, чтобы гладить по головке и учить графоманов, как правильно писать, — а чтоб глаголом жечь сердца людей. И он жёг. Вернее, пытался выжигать клеймо на каждом неугодном авторе: «вам лучше не писать».

Через полчаса на «жгучий глагол» пришёл ответ. Какой-то писака посмел назвать Толстого «приколистом» и употребил новомодное слово «рофл».

Фаддей Аристархович загуглил незнакомое словечко. Брезгливо поморщился. Затем смачно хрустнул пальцами и застучал по клавишам с такой силой, что в соседней квартире залаяла собака. А через минуту в дверь позвонили.

На пороге стояла соседка, Мария Степановна — высокая, крепкая баба в испачканном мукой фартуке и со скалкой в руке.

— Фаддей Аристархович, — она уперлась свободной рукой в дверь, чтобы хозяин не смог её закрыть. — Вы опять долбите по клавиатуре в такую рань. У меня муж с ночной смены. И ребёнок. У меня, в конце концов, нервы. Что вы там печатаете? Войну и мир?

— Я, МарьСтепанна, спасаю русскую словесность, — выпятив грудь, ответил Фаддей Аристархович. — А вы мне мешаете.

— Спасаете? — соседка прищурилась. — Вы бы лучше мусор вынесли, спасатель. Второй день ваш пакет на лестнице стоит. Воняет на весь подъезд.

— Пакет, — презрительно повторил Фаддей Аристархович. — Это быт. А я занимаюсь бытием. Понимаете разницу? Быт и бытие. Хотя. Вам это не дано.

— Чего мне не дано? — взвилась Мария Степановна. — Это вам не дано! Сделайте хоть что-то полезное! Мусор вынесите, а то я участковому позвоню!

Фаддей Аристархович оттолкнул соседку и быстро захлопнул дверь. В голове стучало и шумело. Он вернулся к ноутбуку, нашёл точную цитату из дневника Толстого, вбил её и добил оппонента коронным: «До свидания».

Это был его излюбленный приём. Нанести удар — и тут же выйти из боя, не дожидаясь ответной атаки. Выпустить пулю — и скрыться в дыму. Пусть оправдываются. Пусть скрежещут зубами. Его дело — высказать субъективное мнение, подкрепить его цитатами классиков и исчезнуть, как неуловимый мститель.

Фаддей Аристархович выпрямил спину, потянулся, сладко зевнул и вдруг учуял неприятный запах — он же ещё не чистил зубы! Вот это продуктивность! Не успел умыться, а уже нанёс мощный удар врагу.

Воистину утро удалось. Жена закрылась в своей комнате — значит, не будет отвлекать. Соседка грозила участковым — значит, мужа её дома нет, иначе он явился бы лично, и Фаддей истратил бы на него весь свой воинственный запал.

А вот каждая стычка с женщинами, каждый их хлопок дверью, даже каждый лай соседской собаки женского пола — словно укрепляли его доспехи.

Теперь с чистой совестью можно было подкрепиться. Он направился в ванную — чистить зубы перед завтраком.

Поздно вечером уставший борец с графоманами увидел новый конкурсный рассказ. Имя автора, как обычно, было скрыто, ведь конкурс проходил анонимно.

Фаддей Аристархович начал читать и на первом же абзаце поперхнулся чаем. Герой рассказа носил его имя. Его отчество. Даже его фамилию. И просыпался каждое утро с чувством, что он — страж отечественной литературы. Ссорился с женой. Хамил соседке. Провоцировал читателей на спор и тут же «делал ручкой».

В финале рассказа герой сидел один в пустой квартире, окружённый томами классиков, пакетами с мусором, и яростно строчил комментарий: «Где драма-то? Не Чехов. Может, вам лучше не писать?»

Фаддей Аристархович снял очки. Опустил руки.

— Пасквиль, — пролепетал он. — Завистники. Бездарности. Думают, можно вот так — исподтишка надо мной насмехаться? Куда смотрят организаторы конкурса? Почему разрешили такую пошлятину? Решалы. Везде решалы.

И тут же привычным движением пододвинул клавиатуру. Набрал:

«Так и хочется спросить автора: куда вас понесло? Читайте классиков, если, конечно, сможете. Разве это драма? Драма в том, что такие, как вы, засоряют эфир. Написано гладко, но ни о чём. До свидания».

Он нажал «отправить». Шумно выдохнул. Жена в своей комнате включила сериал. Соседская собака визгливо залаяла, будто ей придавили хвост.

Фаддей Аристархович отхлебнул остывший чай, щёлкнул мышкой и открыл следующий рассказ. Насмешки ему не помеха. В конце концов, он борется за правое дело.

Его священная миссия — искоренить всех графоманов, не дать им шанса развить свои талантики и стать достойными наследниками русских классиков. Иначе же придётся их хвалить. Ещё чего!