Скотская ферма

Глава 1

Мистер Джонс, хозяин «Усадьбы», захлопнул калитку на ночь, но сделал это небрежно, отчего деревянная защелка не легла как следует в свой паз и оставила узкую, похожую на лезвие щель. Эта щель не сулила ничего хорошего, ибо нарушала совершенную геометрию забора, но животные, уставшие за день, не придали этому значения. Все, кроме Старого Майора, кабана-борова почтеннейших пропорций, чья тень, падающая от луны, ложилась на ферму идеальным прямоугольником.

В этот вечер в большом амбаре было необычайно тихо. Овцы выстроились в правильный клин, куры уселись в концентрические круги, а даже самые непоседливые лошади стояли так, что их спины образовывали почти прямую линию. Старый Майор взобрался на свое возвышение — ящик, имевший несомненное сходство с кубом, пусть и скосоёбившимся от времени.

— Товарищи! — начал он, и голос его звучал с той самой уравновешенной мощью, что присуща правильно выверенному рычагу. — Нас держат в неволе, истощают и ведут на убой не просто так. Корень зла — в нарушении изначальной гармонии. Мы, животные, рождены быть свободными многогранниками, чьи грани соразмерны и чьи углы равны! Но человек, это существо криволинейное и непредсказуемое, навязывает нам свой уродливый, неевклидов мир!

Он сделал паузу, чтобы животные могли осмыслить глубину его слов.

— Вспомните принцип, дарованный нам великими предками: «Пифагоровы штаны во все стороны равны». В этом — высшая мудрость! В этом — основа общества, где никто не будет выпирать углом и загораживать солнце другому! Но что мы видим? Человек присваивает себе яйца, имеющие форму идеального эллипсоида. Пьет молоко, чья текучесть стремится к совершенной параболе! Он заставляет нас, существ разной, но внутренне гармоничной конфигурации, жить в мире его косых углов и псевдопараллельных линий!

В этот момент где-то на ферме громко хлопнула дверь. Животные вздрогнули, нарушив строй. Старый Майор покачал головой.

— Нестабильность! Вот что он сеет. Но придет день, и мы установим свой порядок. Порядок, основанный на геометрическом обоюдоравенстве! Это не значит, что все мы будем одинаковыми квадратами или кругами. Нет! Овца, будучи трапецией, не менее ценна, чем лошадь, чье тело стремится к цилиндру. Ценность определяется способностью твоей фигуры вписаться в общий план, в великий чертеж Скотской Фермы! И некоторые из нас, в силу своей… скажем так, более сложной и многогранной природы, могут нести больше ответственности за соблюдение равновесия.

Тут Старый Майор скорбно вздохнул и произнес фразу, которая потом будет записана на стене амбара с множеством уточнений: «Все животные равны, но некоторые животные более равны, чем другие, ибо их равенство является обоюдным, взаимодополняющим и подтверждается по всем осям координат».

Вскоре после этой речи Старый Майор отошел в мир иных измерений, но его учение осталось живо. Революция свершилась куда быстрее, чем кто-либо ожидал, во многом благодаря двум молодым хрякам — Наполеону, чье туловище напоминало основательный параллелепипед, и Снебку, чья более обтекаемая форма намекала на сфероидные амбиции.

Однажды, когда мистер Джонс забыл покормить животных второй день подряд, терпение лопнуло. Как по мановению циркуля, животные выстроились в идеальный полукруг и, движимые единым порывом, вышибли ворота, которые Джонс в своем пьяном угаре так и не починил. Мистер Джонс был изгнан. «Усадьба» стала «Скотской фермой».

Первые дни были раем. Пшеница распределялась по справедливой формуле, учитывающей объем желудка и площадь тела. Молоко, которое раньше забирали люди, теперь скисливалось в идеально круглых чанах и делилось поровну. Снебок, обладавший живым умом, взялся за проекты. Его главной идеей была ветряная мельница.

— Товарищи! — выкрикивал он, рисуя на земле сложные диаграммы. — Мельница даст нам электричество! Она будет иметь форму величественного конуса, увенчанного вращающимся прямоугольником! Это не только полезно, но и красиво с точки зрения симметрии!

Наполеон же отмалчивался. Он предпочитал обходить строй животных, внимательно изучая их очертания. Рядом с ним всегда вертелись злобные псы, которых он вырастил в пробирках втайне от всех. Их фигуры были неправильными, угловатыми, и это вселяло трепет.

Однажды вечером, когда Снебок с жаром доказывал преимущества конусообразной мельницы перед пирамидальной, Наполеон подал едва заметный знак. Из-за угла амбара выросли девять огромных псов. Их формы были столь чудовищно искажены, что бросали вызов самой геометрии. Они с ревом ринулись на Снебка.

Снебок, чья обтекаемая фигура оказалась преимуществом, сумел увернуться и бросился прочь со двора. Псы, неспособные к резким поворотам из-за своей криволинейности, не смогли его догнать. Он скрылся в поле, оставив после себя лишь траекторию, напоминающую параболу.

Наполеон тяжело ступил на место, где только что стоял Снебок.

— Товарищи, — произнес он с той мертвой, незыблемой уравновешенностью, что присуща гранитному кубу. — Проект мельницы был в корне порочен. Снебок, при всей видимой разумности своих идей, страдал идеализмом. Он пытался вписать круглый peg в квадратное hole, как говорят наши англосаксонские товарищи. Его геометрия была неверной. С сегодняшнего дня мы будем строить мельницу по моему чертежу. Она будет кубической. Ибо куб — самая стабильная фигура.

Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием псов. Тогда из задних рядов выступила кобыла Молли, легкомысленное создание, чьи контуры всегда были слегка размыты.

— Но… но куб будет плохо ловить ветер, — прошептала она.

Наполеон посмотрел на нее своими маленькими глазками-точками.

— Ветер, товарищ Молли, — явление временное и непостоянное. А куб — вечен. К тому же, — он сделал паузу, — куда надежнее. Наш великий вождь и учитель, товарищ Сталин, говорил, что есть архитектура упадка, а есть — монументальная. Мы выберем монумент.

Животные переглянулись. Имя «Сталин» они слышали впервые, но оно прозвучало с такой неоспоримой твердостью, словно было высечено из базальта. Оно идеально вписалось в новый, кубический мир, который строил Наполеон. Сомнения были объявлены вне закона, ибо они вносили асимметрию.

Строительство началось.

Глава 2

Строительство Кубической Мельницы стало испытанием для геометрической доблести каждого обитателя Скотской фермы. Наполеон, чей чертеж представлял собой идеальный, но пугающе громадный куб, объявил, что этот проект станет материальным доказательством превосходства их системы. Стены должны были быть строго вертикальны, углы — равняться девяноста градусам без малейшего отклонения.

— Товарищи! — вещал он с импровизированной трибуны, которая, как все заметили, с каждым днем все больше напоминала усеченную пирамиду. — Каждый кирпич, который вы кладете, — это не просто кирпич. Это утверждение наших принципов! Кривой шов — это не брак в работе, это идеологическая диверсия!

Тяжелее всех приходилось лошадям. Боксер, чье могучее тело стремилось к форме цилиндра, был идеален для переноски тяжестей. Но когда его заставляли втаскивать на насыпь гранитные блоки для идеальных углов, его натуральная скругленность становилась проблемой. Он постоянно задевал углами конструкцию, рискуя нарушить хрупкое равновесие.

— Я буду работать больше! — бубнил он, отряхиваясь. — Мой диаметр должен быть лучше вписан в контуры революции!

Его подруга, Кловар, чьи очертания были мягче, тихо плакала в стойле, глядя на свои сбитые копыта. Она интуитивно чувствовала, что куб — неестественная форма для жизни, но сказать это вслух значило усомниться в основном законе обоюдоравенства.

Именно в эти дни напряженной работы и участившихся «геометрических чисток» (несколько кур, снесших яйца, признанные «слишком овальными», были обвинены в уклонении и репрессированы) на горизонте возникла новая угроза. Вернее, старая, но в новом свете. Агент Наполеона, ворон Моисей, вернулся из своих странствий с тревожными вестями.

— Товарищ Наполеон! — каркал он, усаживаясь на ребро будущей мельницы. — Я видел их! На соседних фермах! Существа чудовищной, архаичной геометрии! Они сжимают свои конечности в уродливые, комковатые формы, чтобы грабить плоды труда правильных, геометрически выверенных животных!

Наполеон насторожился. Его уши, похожие на два неравных треугольника, повернулись к ворону.

— Опиши подробнее, товарищ Моисей. Их конфигурацию.

— О, это не поддается нормальному описанию! — всплеснул крыльями Моисей. — Вместо четких линий — сфероиды сжатия! Вместо углов — тупые выступы! Они не стремятся ни к квадрату, ни к кругу. Их форма — это форма хаоса и жадности! Они — ходячее отрицание Пифагоровых штанов! Они — Кулаки!

Слово повисло в воздухе, холодное и тяжелое, как неотесанный булыжник. Наполеон немедленно созвал экстренное собрание.

— Товарищи! — начал он, и его голос был резок, как острие циркуля. — Над нашей Фермой нависла новая опасность. Оттуда, из мира кривых зеркал и косых взглядов, к нам подбираются Кулаки! Что такое кулак? Это сжатая пятерня! Пять пальцев, которые вместо того, чтобы раскрыться для честного труда, сжимаются в единый комок для удара! В их форме заложена агрессия! Анализ показывает полное отсутствие симметрии. Они не имеют ни одной оси равенства!

Животные в трепете переглядывались. Овцы, чье сознание было простым, как трапеция, тут же начали блеять: «Кулаки! Долой кулаки! Четыре ноги хорошо, а сжатая пятерня — плохо!»

— Именно так, — поддержал Наполеон. — Кулак не может быть вписан ни в один правильный многоугольник. Он — вызов самой природе порядка. И, как сообщает наш верный товарищ Моисей, эти существа проникают на наши земли. Они шепчутся с теми, чья вера в куб пошатнулась! Они предлагают вернуться к аморфным, бесформенным временам Джонса!

На следующий день была обнаружена первая жертва. Несколько мешков пшеницы, сложенных в идеальную призму, были разбросаны. Кто-то явно пытался придать куче форму, но получалось нечто бесформенное и уродливое. Свиньи-инспекторы, вооруженные угольниками и отвесами, немедленно начали расследование.

Виновный нашелся быстро. Им оказался старый осел Бенджамин. Его всегда подозревали в скрытой «неевклидовости» из-за его вечного скепсиса и вытянутой, неподдающейся классификации фигуры. Когда его привели к Наполеону, тот сидел за своим новым столом — круглым, что было странно, но скоро должно было быть заменено на квадратный.

— Товарищ Бенджамин, — холодно начал Наполеон. — Экспертиза показала, что рассыпанная пшеница образует угол в восемьдесят девять градусов! На один градус меньше идеала! Это работа Кулака!

Бенджамин долго смотрел на Наполеона своими старыми, умными глазами.

— Пшеницу рассыпал ветер, — сказал он наконец. — Ветер не обязан соблюдать твои углы.

В амбаре воцарилась мертвая тишина. Такое открытое отрицание основ было неслыханным.

— Ветер? — переспросил Наполеон. — Ветер — это стихия. Но кто-то должен был ослабить веревки! Кто-то с менталитетом Кулака! Твое уклончивое тело и твой циничный ум, Бенджамин, всегда были подозрительны. Ты не стремишься к ясным формам. Ты — пособник кулачества!

Бенджамина спасло только то, что его фигура была слишком старой и незначительной для громкого процесса. Но с того дня «борьба с кулачеством» стала главным лозунгом. Псы рыскали по Ферме, выискивая тех, чьи тени ложились неровно, или кто при ходьбе слегка заносил в сторону. Несколько овец были осуждены за «групповую асимметрию» во время сна.

Однажды вечером Сквилер, самый виртуозный из свиней в области риторики, собрал всех у недостроенной мельницы.

— Товарищи! Не дайте себя обмануть сомнениям! — визжал он, размахивая хвостом, который он умудрялся держать по прямой линии. — Наш проект — величайший в истории! А великие проекты требуют жертв! Наш мудрый вождь, товарищ Наполеон, раскрыл нам глаза на истинного врага! Помните, что говорил товарищ Сталин? «Кулак — это не просто враг. Это враг, спрятавшийся в складках местности, враг, принимающий форму тени». Мы должны быть бдительны к любым искривлениям нашей общей линии!

Животные слушали, сбитые в кучу, стараясь придать своим телам как можно более правильную форму, боясь лишним движением выдать в себе скрытого «кулака». Ветер гулял по ребрам недостроенного куба, издавая жуткий, неприятный звук. Казалось, сама мельница, этот символ нового порядка, плакала от собственного несовершенства. Но признать это никто не смел. Ведь сомнение было самой опасной геометрической диверсией.

Глава 3

Великое Выравнивание стало поворотным пунктом в истории Скотской фермы. После изгнания Бенджамина в «зону криволинейных сомнений» (так теперь назывался заросший бурьяном пустырь за амбаром), Наполеон объявил, что пришло время перейти от обороны к наступлению против сил геометрического хаоса.

— Товарищи! — провозгласил он, стоя перед чертежной доской, на которой красным мелом был изображен идеальный круг, вписанный в квадрат. — Мы боролись с внешними проявлениями кулачества. Но корень зла — внутри! Он в малейших отклонениях нашего собственного сознания! Настал час привести наши физические формы в полное соответствие с великим принципом Обоюдоравенства!

Для проведения этой грандиозной задачи был создан Комитет Геометрической Чистоты (КГЧ) во главе со Сквилером. В его распоряжение поступили самые страшные инструменты: деревянные циркули с острыми концами, угольники из твердого дуба и веревки с свинцовыми грузиками — отвесы, чье холодное прикосновение заставляло животных вздрагивать.

Первыми под раздачу попали куры. Комиссия КГЧ, состоявшая из трех самых квадратных свиней, несколько дней наблюдала за тем, как они несут яйца.

— Товарищ Курица-несушка №4738, — визгливым голосом обращался Сквилер к одной из птиц. — Ваше яйцо, снесенное вчера в 14:30, имеет коэффициент округлости 0,89! При норме 0,92! Это проявление эллиптического ревизионизма!

— Но оно же круглое! — пыталась возражать курица. — Оно катится!

— В том-то и дело, что катится! — парировал Сквилер. — А должно сохранять устойчивость! Идеальная форма — это не форма движения, это форма покоя и стабильности! Ваше яйцо стремится к движению, а значит, к изменению! Изменение — это враг Обоюдоравенства! Помните, что говорил товарищ Сталин? «Стабильность — это не отсутствие движения. Это движение по заранее выверенной круговой орбите, где начало совпадает с концом».

Несчастных кур, чьи яйца признавались «нестандартными», заставляли переучиваться. Их сажали в специальные клетки-трафареты в форме идеального овала и кормили по строгой диете, чтобы скорлупа выравнивалась. Производство яиц временно упало, но Сквилер объяснял это «временными трудностями на фронте борьбы с биологическим оппортунизмом».

Главным же событием стало «Исправление» Боксера. Великий трудяга-конь, чья искренняя вера в Наполеона не знала границ, сам стал жертвой своей природы. Однажды КГЧ вынесло вердикт: «Цилиндрическая форма товарища Боксера является устаревшей и не соответствует вызовам современности. Цилиндр имеет только одну ось симметрии, в то время как прогрессивные фигуры обладают как минимум двумя».

Боксер был в отчаянии.

— Что же мне делать, товарищ Сквилер? — спросил он, и его голос, обычно громкий, как удар молота о наковальню, дрожал. — Я родился цилиндром!

— Нужно работать над собой! — назидательно ответил Сквилер. — Сам товарищ Наполеон, чья фигура является эталоном параллелепипеда, указал путь. Ты должен стремиться к кубу. Для этого необходимо развивать углы.

С этого дня к могучим плечам Боксера стали привязывать деревянные бруски, призванные «обострить» его плавные бока. Он таскал их на себе и во время работы, и во время отдыха. Его походка, некогда упругая и мощная, стала тяжелой, угловатой. Он спотыкался о собственные новые «углы». Животные с жалостью смотрели на него, но боялись даже прошептать слово сострадания — это могло быть расценено как симпатия к «невыверенной сентиментальности».

Однажды на очередном собрании Наполеон выкатил на площадь новый объект — огромное, искаженное зеркало.

— Товарищи! Это — Анти-Зеркало! — объявил он. — Оно не показывает вас такими, какие вы есть. Оно показывает вас такими, какими вы должны стать! Взгляните!

Первой подвели овцу. В зеркале она увидела себя не трапецией, а идеальным прямоугольником.

— Ура! — заблеяла она. — Я исправилась!

Затем подвели Боксера. Конь, измученный брусками, увидел в зеркале свой отражение — но это был не он. Это был неуклюжий, грубый куб на четырех ногах. В глазах куба горел тот же преданный огонь, что и в глазах Боксера.

— Это я? — хрипло спросил Боксер.

— Это твой идеальный «я»! — пояснил Сквилер. — Ты должен стремиться к нему!

Но самая мрачная церемония ожидала всех в День Геометрической Гармонии. Было объявлено, что Наполеон, вдохновленный трудами товарища Сталина о «преодолении противоречий между формой и содержанием», совершит акт величайшей справедливости. Он публично измерит самого себя.

На площадь вынесли гигантский штангенциркуль. Наполеон, тяжело дыша, встал в его центр. Свиньи из КГЧ с серьезными лицами начали замеры: длина, ширина, высота, диагонали, углы. Процедура длилась несколько часов. Наконец, Сквилер огласил результаты:

— Товарищ Наполеон! Результаты показали… незначительное отклонение по оси Y! Ваша ширина на три миллиметра превышает длину!

На площади замерли. Это был приговор. Но Наполеон не смутился.

— Это не отклонение! — громко провозгласил он. — Это — высшая форма обоюдоравенства! Это доказывает, что я не застывшая догма, а развивающаяся система! Эти три миллиметра — это запас прочности для будущих свершений! Это — диалектический скачок!

— Ура! — немедленно подхватили свиньи. — Диалектический скачок! Да здравствует прогрессирующий параллелепипед!

В ту ночь Боксер, сбивая с себя деревянные бруски, пытался уснуть. Он смотрел на луну, которая была идеальным кругом, и думал о кубической мельнице, о прямоугольных овцах и о трех лишних миллиметрах товарища Наполеона. В его простом, верном сердце, которое билось в ритме, далеком от всякой геометрии, впервые зародилось смутное, не имеющее формы понимание. Он понял, что закон «Все животные равны, но некоторые более равны» — это не про равенство углов и сторон. Это про право одних измерять других и объявлять свои кривые линии — прямыми.

А утром Сквилер бегал по ферме и объявлял новую мудрую мысль товарища Сталина, которую тот якобы сказал про архитекторов: «Если форма не соответствует содержанию, надо изменить содержание. А если содержание не умещается в форму, надо выбросить содержание и оставить форму. Ибо форма — вечна».

Скотская ферма теперь напоминала не ферму, а чертеж сумасшедшего проектировщика. Но чертеж, на котором никто уже не смел усомниться в правильности линий.

Глава 4

Великий Проект Кубической Мельницы, несмотря на героические усилия животных, зашел в геометрический тупик. Стены, возведенные с фанатичной точностью, отказывались складываться в идеальный куб. Северо-западный угол упрямо оказывался на ладонь выше юго-восточного, а диагонали, измеренные веревкой, выданной лично Наполеоном, загадочным образом не сходились. Виновные, разумеется, находились регулярно — то пара мышей, прогрызших ход в фундаменте и нарушивших его целостность, то ветер, обвиненный в «контрреволюционных порывах». Но дело не двигалось.

Именно в этот период напряженного застоя и случилось «Дело грачей».

Грачи, существа по природе своей летучие и независимые, всегда держались несколько особняком. Они вили гнезда на самом высоком шесте у амбара, откуда открывался вид, не скованный забором Скотской Фермы. Их кривые, с точки зрения наземных животных, траектории полета давно раздражали КГЧ.

Поводом для обвинения послужил инцидент с Синим Знаменем Обоюдоравенства, которое теперь реяло над фермой. Оно было сшито из старой простыни миссис Джонс и представляло собой идеальный синий квадрат с белым циркулем и угольником в центре. Однажды утром знамя было найдено испачканным. Не просто испачканным — на нем были видны отчетливые белые пятна причудливой, несимметричной формы.

Сквилер, вызванный на место происшествия, провел тщательное расследование с помощью лупы-треугольника.

— Товарищи! — объявил он с леденящим душу пафосом. — Это не просто хулиганство! Это — идеологическая диверсия! Анализ показывает, что следы имеют органическую природу и расположены в строгом соответствии с траекторией падения под углом, не совпадающим ни с одной из осей координат нашей Фермы! Это работа летающих оппортунистов!

Взгляд всех присутствующих невольно обратился к высокому шесту, где грачи, не подозревая о беде, чистили перья.

Их судили скорым судом на площади перед недостроенной мельницей. Председательствовал, разумеется, Наполеон, восседавший на новом троне — конструкции, напоминавшей усеченную пирамиду, выкрашенную в белый цвет.

— Граждане грачи! — начал обвинитель Сквилер. — Вам инкриминируется статья 1.5 «Устава о Геометрической Чистоте» — «Полеты по невыверенным, оппортунистским траекториям, подрывающим основы визуальной гармонии Скотской Фермы». Ваши полеты не поддаются описанию с помощью нормальной геометрии! Они — сплошные ломаные линии, параболы и, что самое страшное, — случайные кривые Безье! Вы издеваетесь над прямыми линиями наших заборов и идеальными углами нашей Мельницы!

Старший грач, существо с умными, блестящими глазами, попытался возразить.

— Но, товарищ Сквилер, воздух не имеет углов! Аэродинамика требует плавных изгибов! Мы летаем так, чтобы быть эффективными!

— Эффективность в чем? — парировал Сквилер. — В достижении криволинейных целей? Наш великий учитель, товарищ Сталин, говорил: «Тот, кто не летает по прямой, неизбежно прилетит в болото оппортунизма!» Ваши петли и виражи — это и есть прямой путь в болото! А то, что вы наделали на Знамени… это же открытый вызов! Вы расписались на нашем символе своим… своим биологическим ревизионизмом!

— Это просто птичий помет! — отчаянно каркнул грач. — Это естественно!

— В том-то и дело, что «естественно»! — завопил Сквилер, торжествуя. — Вы апеллируете к природе, к хаосу, к джонсовщине! Мы же строим новый, правильный мир! Мир линий и углов! Ваша «естественность» — наш главный враг!

Приговор был суров и не подлежал обжалованию. Грачам было предложено «исправиться». Для них были разработаны «Эталонные траектории» — набор прямых линий и правильных дуг между шестом, полем для прополки и крышей амбара. Отклоняться от маршрута запрещалось. Для контроля за исполнением к ним приставили двух псов, которые, задрав головы, следили за полетами, сверяясь с огромными плакатами, на которых были изображены разрешенные маршруты.

Неделю грачи пытались летать по прямым. Это было мучительно. Они теряли скорость, с трудом ловили насекомых, врезались друг в друга. Их природная грация, их искусство полета были уничтожены. Они стали похожи на неуклюжие бумажные самолетики, брошенные неопытной рукой.

В конце концов, однажды ночью, все грачи молча покинули свои гнезда и улетели в лес, предпочтя неопределенную свободу кривых ветвей геометрической тюрьме прямых линий.

На следующее утро Наполеон собрал животных.

— Они бежали, не выдержав силы нашей правды! — объявил он. — Их уход — это очищение. Теперь наш воздух будет чист от криволинейной скверны!

В честь этой победы было решено устроить праздник. Главным событием должно было стать открытие нового, «прогрессивного» памятника Старику Майору. Старую груду камней, символизировавшую его могилу, снесли. На ее месте воздвигли гипсовую статую. Но это была не статуя кабана. Это была абстрактная композиция из перекрещивающихся кубов и цилиндров, увенчанная гигантским каменным угольником.

— Такова воля истории! — объяснил Сквилер. — Образ Старого Майора, как существа биологического, устарел. Он был лишь носителем великой геометрической идеи! Теперь мы чтим саму Идею!

Боксер, стоя перед холодными гранями памятника, с тоской вспоминал живого, мудрого кабана. Но он тут же прогнал эти мысли — они были кривыми, невыверенными. Он посмотрел на свою шкуру, натертую до крови деревянными брусками, на недостроенную мельницу-уродца, на пустые гнезда грачей. И впервые его могучая, простая голова подумала, что, возможно, есть вещи, которые важнее прямых углов. Но мысль эта была такой же бесформенной и пугающей, как полет изгнанных грачей. И он ее тут же отбросил, как отбрасывают нечто ненужное и опасное.

А вечером Сквилер зачитал новую телеграмму «от товарища Сталина» (доставленную, как всегда, вороном Моисеем): «Поздравляю с очищением воздушного пространства. Теперь враг будет падать на вас только по строго вертикальной траектории, что облегчит расчеты ПВО. Ваш Сталин».

Животные молча слушали, глядя на небо, которое было прекрасным, бесконечно глубоким и абсолютно неевклидовым. Но признать это они уже не смели.

Глава 5

Великое Очищение воздушного пространства от грачей, однако, не принесло ожидаемого спокойствия. Напротив, с внешним миром, темным и геометрически неупорядоченным, исчез последний буфер. И вскоре из этого мира пришла весть, заставившая даже Наполеона на время отложить свой угольник.

Ворон Моисей, чьи собственные полеты были, кстати, оперативно сертифицированы КГЧ как «прогрессивно-зигзагообразные», принес тревожную новость. Владельцы соседних ферм, мистер Пилкингтон и мистер Фредерик, заключили временное перемирие и собирались совместно атаковать Скотскую Ферму.

— Они говорят, что наша Мельница — это вызов здравому смыслу и портит вид на округу! — каркал Моисей, с трудом приземляясь на заранее обозначенный для него крестик на площади. — Они говорят, что наши углы режут глаза! Они клянутся стереть нашу геометрию с лица земли!

Наполеон был мрачен. Угроза была серьезной. Его разведка, состоявшая из мышей, обученных бегать строго по координатной сетке, подтвердила: люди запасаются ружьями и вилами. Вилы, как с отвращением отметил Сквилер, были особенно оскорбительны — три острых конца, нарушавшие саму идею парности и симметрии!

Было созвано экстренное военное совещание. Наполеон, используя рассыпанное зерно, выложил на полу амбара план обороны.

— Товарищи! — начал он. — Мракобесы и ретрограды идут на нас за нашу правду! Но их сила — в хаосе и их численном превосходстве. Наша сила — в порядке! Мы встретим их не рогами и копытами, а правильными построениями!

Был разработан гениальный, с точки зрения свиней, план, основанный на трудах товарища Сталина о «геометрии поля боя». Все животные были разделены на отряды согласно их геометрической классификации.

Отряд квадратов и прямоугольников (овцы): Им надлежало сомкнуться в сплошную непроницаемую стену, «фалангу», давящую на противника массой и прямыми углами.Отряд треугольников (свиньи с острыми ушами и собаки): Это был «ударный клин», который должен был рассекать нестройные ряды врага.Отряд цилиндров (лошади, в основном Боксер): Им отводилась роль подвижной ударной силы, которая должна была катиться по флангам, опрокидывая людей.Аморфный резерв (куры и утки): Их задача была — создавать тактический хаос под ногами у нападающих, путать их картечью из яиц нестандартной формы.Дни напролет животные тренировались. Овцы учились двигаться строем, сохраняя линейность. Боксера, к его огромному облегчению, освободили от деревянных брусков — для мобильности ему было возвращено право быть цилиндром. Он был счастлив и тренировался с удвоенной энергией, таская на себе бревна, имитировавшие вражеские орудия.

Наконец, день атаки настал. Со стороны леса показались люди — неуклюжие, сгорбленные существа, чьи фигуры не поддавались никакой классификации. Они шли нестройной толпой, и уже одно это зрелище вызывало у животных отвращение, смешанное со страхом.

— Приготовиться! — скомандовал Наполеон с безопасного расстояния, наблюдая в подзорную трубу, которую он объявил «усовершенствованным циркулем для дальней разведки». — Фаланга, вперед! Клин, вперед!

Овцы, блея слаженное «Четыре ноги хорошо, две ноги и кривые палки — плохо!», двинулись на врага сплошной стеной. Первые мгновения это сработало. Люди, ошеломленные видом наступающего на них ровного прямоугольника из живой плоти, замешкались.

Но тут вмешалась жестокая реальность, не признававшая законов КГЧ. Мистер Фредерик, человек прагматичный, просто выстрелил из ружья над головами овец. Грохот, не укладывавшийся ни в один акустический график, вызвал панику. Идеальный строй овец затрещал по швам, превратившись в хаотичную массу.

Ударный треугольник из свиней и собак, не встретив ожидаемого слабого места, напоролся на плотную группу людей с вилами. Собаки, чья угловатость была хороша для террора внутри Фермы, оказались беспомощны против стальных зубьев. Свиньи отступили с визгом.

И тогда вперед выкатился Боксер. Его мощный цилиндрический корпус был подобен тарану. Он снес одного из людей, отшвырнул его в сторону, и на мгновение показалось, что в битве наступил коренной перелом в пользу животных. Но другой человек, мистер Пилкингтон, ловко подставил под его ноги вилы. Боксер, движимый инерцией, не смог остановиться и наступил на них. Раздался жуткий хруст, не похожий ни на один из изученных геометрических звуков.

Раненый Боксер рухнул, нарушив все оси координат своим падением.

Это стало концом битвы. Животные в панике бросились назад, во двор. Люди, довольные произведенным эффектом, даже не стали их преследовать. Они просто постояли, посмеялись над уродливым остовом Кубической Мельницы и ушли, посчитав, что урок преподан достаточно убедительно.

На Скотской ферме царило уныние. Раненого Боксера оттащили в стойло. Его могучий цилиндр был искривлен и сломан. Но самое страшное ждало животных вечером.

Сквилер, немного оправившись от испуга, собрал их на площади.

— Товарищи! — сказал он, и его голос снова визжал с привычной уверенностью. — Мы одержали великую тактическую победу!

Животные уставились на него в полном недоумении.

— Да, мы отступили! Но мы отступили по плану! Мы заманили врага на неподготовленные позиции и продемонстрировали ему мощь наших построений! Его психика была надломлена! А товарищ Боксер… — Сквилер сделал паузу для траурного эффекта, — товарищ Боксер совершил акт величайшего героизма. Своим падением он создал идеальную точку бифуркации, которая отпугнула врага! Он — герой Геометрической Революции!

На следующий день Наполеон издал новый указ. Поскольку внешняя угроза доказала «недостаточную жесткость некоторых элементов нашей обороны», вводилось чрезвычайное положение. Все ресурсы отныне направлялись не на Мельницу, а на строительство Великой Стены — забора идеальной высоты и безупречной прямолинейности, который должен был оградить Ферму от криволинейного влияния внешнего мира.

А Боксер, лежа в стойле и слыша стук молотков, с тоской смотрел в маленькое окошко, в которое было видно лишь небольшой кусочек неба. Он думал о грачах, которые умели летать куда угодно. И впервые за долгое время его угол обзора не был ограничен ни одним указом КГЧ. Это было его маленькое, горькое личное открытие, стоившее ему, как он думал, ноги. Но он еще не знал, что настоящая цена будет куда выше.

Глава 6

Великая Стена росла, поглощая последние ресурсы Скотской Фермы. Она должна была быть выше прежнего забора и идеально прямой, дабы оградить сознание животных от тлетворного влияния криволинейного внешнего мира. Боксера, чье тело — некогда эталонный цилиндр — теперь было искривлено и изломано, перестали выводить на работы. Он лежал в своем стойле, и лишь тихий стон, нарушавший акустическую гармонию Фермы, выдавал его присутствие.

Именно в эти дни вынужденного безделья к нему и пришло прозрение. Оно приползло не мгновенно, а медленно, как червь, точащий корень идеально ровного дерева. Лежа на боку и глядя в маленькое квадратное окно, Боксер наблюдал за луной. Он заметил, что она меняет форму от круга к серпу и обратно. И однажды, когда Сквилер, совершая ежедневный обход, в очередной раз процитировал товарища Сталина («Луна, как и совесть пролетариата, должна быть неизменна и кругла!»), Боксер тихо спросил:

— Товарищ Сквилер… а почему тогда луна сегодня похожа на дольку апельсина? Разве товарищ Сталин мог ошибиться?

Сквилер замер. Его собственное тело, отполированное до блеска жирной пищей, на мгновение потеряло свою привычную форму и съежилось.

— Товарищ Боксер! Болезнь искажает твое восприятие! — затрубил он. — Это оптическая иллюзия, созданная вражескими атмосферными помехами! Товарищ Сталин говорил об идеальной луне, существующей в мире чистых идей! А ту, что за окном… мы еще не исправили.

Но семя сомнения было посеяно. Боксер начал вспоминать. Он вспомнил, что цитаты Сталина всегда приходились кстати: то для оправдания сокращения пайка, то для одобрения каторжной работы. Они были универсальны, как разводной ключ, но от этого не менее подозрительны. Он, простой конь, вдруг осознал страшную вещь: возможно, великого товарища Сталина вообще не существует. А если и существует, то он ничего не знает о Скотской Ферме, Мельнице и о страдающем цилиндрообразном рабочем.

Свое тревожное открытие он доверил единственному существу, которое навещало его — старому ослу Бенджамину. Тот, после ссылки в «зону криволинейных сомнений», стал еще более угрюмым и молчаливым. Он тайком пробирался к Боксеру, принося ему жухлую траву.

Выслушав тихий, прерывистый шепот Боксера, Бенджамин долго молчал.

— Они летают, Боксер, — хрипло произнес он наконец. — Эти цитаты. Но не по небу, как грачи, а из клюва вороны Моисея. И они не имеют массы и не подчиняются законам небесной механики. Я, как астрофизик, подтверждаю: товарищ Сталин не мог сказать то, что ему приписывают, о луне. Ибо он, если верить датам в цитатах, говорил о полнолунии в новолуние. Это противоречит всему.

Бенджамин пытался говорить на языке фактов, единственном, который он уважал. Но это было его роковой ошибкой.

На следующий день за Боксером приехала машина. Это был не обычный грузовик, а нечто странное, белое, с нарисованным на боку красным крестом, который, как тут же отметил про себя Боксер, был несимметричным.

— Не тревожьтесь, товарищи! — объявил Сквилер, сопровождая санитаров-людей в белых халатах. — По личному распоряжению товарища Наполеона и в соответствии с программой товарища Сталина о заботе о здоровье ударников труда, Боксера отправляют в специальный санаторий для кубической реабилитации! Там его, наконец, выпрямят в идеальный параллелепипед!

Боксер, уже не верящий ни единому слову, попытался сопротивляться. Но он был слаб. Его погрузили в машину. В последний момент он увидел, как из-за угла амбара на него смотрит Бенджамин. В глазах осла было не сожаление, а холодная, беспощадная ясность. Он все понял.

Когда машина уехала, а животные, обманутые еще раз, покорно разошлись, Бенджамин не выдержал. Он подошел к Сквилеру и сказал тихо, но четко, так, что услышали ближайшие овцы:

— Эта машина пахла смертью. И клеем для костей. Ее вектор движения направлен не в санаторий, а на мыловаренный завод в Уиллингдоне. Я вычислял траекторию.

Наступила мертвая тишина. Сквилер побледнел, а затем побагровел. Это было самое страшное преступление — не бунт, не критика, а разоблачение лжи с помощью неопровержимых, объективных данных.

Через час на двор прибыл отряд геометрической жандармерии — псы в специальных ошейниках с шипами, образующими правильные звезды. Бенджамина арестовали. На этот раз даже видимости суда не было. Сквилер просто зачитал приказ:

— Осёл Бенджамин, уличенный в применении неутвержденных астрофизических методов с целью опорочить линию Партии и лично товарища Сталина, а также в распространении панических слухов криволинейного характера, приговаривается к заключению в ГУЛАГ — Геометрическое Управление Линейно-алгоритмических Гонений. Там его сознание будет подвергнуто принудительному выпрямлению!

На прощание Бенджамин, уже заталкиваемый в клетку-куб, обернулся и сказал собравшимся животным последние слова, которые они от него услышали:

— Они боятся не кривых линий. Они боятся правды. А правда никогда не бывает идеально прямой.

Его увезли. А на следующее утро Сквилер объявил, что, к великой скорби всей Скотской Фермы, товарищ Боксер, не выдержав дороги до санатория, скончался. Якобы его последними словами были: «Да здравствует товарищ Наполеон! Да здравствует Кубическая Мельница!»

В честь Боксера был установлен новый памятник — идеальной геометрической фигуры, название которой никто из животных не знал. Она была холодна, абстрактна и не напоминала коня. Но именно такой и должна была быть память, по мнению новых хозяев жизни. Память, лишенная не только изъянов, но и самой жизни.

А ворон Моисей, получив двойную порцию пива, летал над фермой и каркал о новой, невероятно мудрой сентенции товарища Сталина: «Смерть одного героя есть необходимое условие для укрепления геометрической твердости миллионов».

Глава 7

После исчезновения Боксера и Бенджамина Скотская Ферма окончательно застыла в форме, предписанной свыше. Великая Стена была достроена, отгородив животных не только от внешнего мира, но и от горизонта. Теперь их небом была серая полоса между верхним краем забора и крышей амбара. Воздух стал спертым, лишенным запахов свободы и криволинейных ветров.

Кубическая Мельница, оставшись недостроенным уродцем, была торжественно переименована в Памятник Геометрической Победе. Его больше не пытались завершить. Его неровные, застывшие в неудачном броске к небу стены служили вечным напоминанием о том, что процесс важнее результата, а верность углу — ценнее практической пользы.

Наполеон и его свиное окружение окончательно переселились в дом Джонса. Однажды утром животные, выстроенные на плацу для обязательного смотра, увидели невероятное зрелище. Из двери дома вышли несколько свиней. Но шли они не на четырех ногах, а на двух.

Их задние копыта были обуты в грубые башмаки, сшитые из кожи узников ГУЛАГа. Передние конечности были спрятаны в рукава пиджаков, сшитых из знаменитого синего знамени. Но самое чудовищное заключалось в их повдении. Они шли, неестественно выпрямив спины, их движения были резкими, угловатыми, лишенными плавности четвероногого существа. Они не шли — они перемещались по невидимым координатным сеткам.

— Товарищи! — прокричал Сквилер, с трудом удерживая равновесие на двух ногах. — Восхищайтесь! Это — эволюционный скачок, предсказанный товарищем Сталиным! Мы достигли высшей формы обоюдоравенства — вертикальной симметрии! Две ноги — это не предательство заветов Старого Майора! Это их логическое завершение! Ибо две ноги, правильно поставленные, образуют идеальную равнобедренную трапецию, что на две оси симметрии больше, чем у четвероногой твари!

Животные молчали. Ужас сковал их глотки. Они видели, как Наполеон, гордо вышагивая, нес в передней «лапе» не хлыст как обычно, а некий странный предмет — длинную, идеально ровную рейку с делениями.

— Это — эталонный метр! — объявил Сквилер. — Отныне все замеры будут производиться им! Прошлые мерки, увы, были неточны и содержали в себе скрытый оппортунизм!

Той же ночью из дома донеслись звуки, которых животные не слышали со времен Джонса: звон бокалов и пьяные голоса. А утром ворон Моисей принес последнюю, самую оглушительную весть. Он объявил, что товарищ Сталин, удовлетворившись отчетом о Построении Идеального Общества на Скотской Ферме, принял историческое решение.

— Великий учитель и друг всех геометрически правильных животных, товарищ Сталин, лично посетит нашу Ферму! — каркал Моисей. — Он приедет, чтобы лично замерить наши углы своим эталонным угольником!

Ликованию свиней не было предела. Весь последующий месяц был посвящен подготовке к визиту. Животных заставляли мыться до блеска, чтобы их шкуры лучше отражали свет и не искажали контуры. Овец стригли так, чтобы их шерсть образовывала ровные плоскости.

Наконец, настал великий день. У ворот, которые теперь были идеальным квадратом, остановился черный, угловатый автомобиль. Из него вышел человек. Он был одет в длинную шинель, делающую его фигуру подозрительно прямолинейной. Лицо его было скрыто тенью от фуражки с острым, как циркуль, козырьком.

Наполеон и свита, ковыляя на двух ногах, бросились к нему навстречу. Они выстроились в шеренгу, стараясь казаться как можно более прямыми.

— Товарищ Сталин! — прохрипел Наполеон. — Добро пожаловать в оплот геометрической справедливости!

Человек медленно прошел по двору, его холодный взгляд скользнул по забору, по Мельнице, по выстроенным в безупречные ряды животным. Он ни слова не сказал. Он достал из кармана большой металлический угольник и начал прикладывать его ко всему подряд: к стене амбара, к спине одной из лошадей, к уху свиньи.

Животные, затаив дыхание, наблюдали. И тут одна из лошадей, та самая, что когда-то плакала от деревянных брусков, заметила нечто странное. Когда тень от фуражки «Сталина» упала на землю, она образовала не прямую линию, а ломаную. А когда он повернулся, чтобы измерить угол на крыше, из-под его шинели на мгновение показался… хвост. Маленький, туго закрученный свиной хвостик.

Лошадь ахнула. Но было уже поздно.

«Сталин», закончив обход, повернулся к Наполеону. И тогда произошло самое страшное. Он улыбнулся. И в этой улыбке не было ничего человеческого. Это была широкая, довольная улыбка сытого хряка.

— Ну что ж, товарищ Наполеон, — произнес он голосом, который был до жути похож на голос Наполеона, только чуть более низким. — Вы справились. Система выверена. Углы соблюдены. Можно праздновать.

Они молча пошли в дом Джонса, тяжело ступая на двух ногах, и захлопнули за собой дверь. А на следующий день Сквилер вывесил последний, итоговый указ. Он гласил, что в результате полного слияния форм и содержания, исчезла сама необходимость в старой заповеди.

— Заповедь «Все животные равны, но некоторые животные более равны, чем другие» — отменяется, — объявил Сквилер. — Отныне действует единый и незыблемый принцип: «ВСЕ ФИГУРЫ СХОДНЫ».

С тех пор снаружи и из-за забора до животных доносились одни и те же звуки: стук костей и металла, пьяные возгласы и лай собак. А глядя со стороны на высокую, идеально прямую стену, невозможно было сказать, где кончается Скотская Ферма и начинается мир людей. Фигуры у власти действительно стали неразличимы.