Шахмадурманы

Глава 1

Шахмадурманы

Герасим Пешков

Сатирическая повесть

1 Белые начинают и вспоминают

В городе Малом Ясногорске было два великих шахматиста. Первый, Аркадий Павлович Гордеев, знал об этом с детства. Второй, Борис Семёнович Звонарёв, узнал чуть позже, зато сумел вспомнить, что тоже знал с детства.

Каждый день они встречались в читальном зале библиотеки имени неизвестного краеведа. Краевед когда-то был известен, но табличку со стены украли, а в документах значилось: «Библиотека им.». Директор Вера Андреевна не торопилась восстанавливать имя. Она считала, что библиотека должна сначала обзавестись крышей, а потом уже биографией.

Стол Гордеева и Звонарёва стоял возле батареи. Зимой батарея не грела, летом не мешала; таким образом, место было идеально приспособлено для круглогодичной критики современности.

Гордеев приходил в девять тридцать. Он раскладывал газету, снимал шляпу и вздыхал так, словно лично наблюдал отступление цивилизации по всем фронтам. Звонарёв появлялся в девять сорок и здоровался не с человеком, а с положением дел:

— Опять всё упростили?

— До безобразия, — отвечал Гордеев.

Это не относилось ни к чему конкретному, поэтому спорить было не с чем.

Они доставали шахматы. У белого короля не хватало креста, у чёрного коня — уха. Вместо одной пешки использовалась батарейка, которая давно разрядилась, но на шахматной должности держалась уверенно.

— Раньше были фигуры, — говорил Гордеев. — В руку возьмёшь — личность.

— Я в семьдесят девятом таким конём ладью взял, — сообщал Звонарёв. — В гостях. Там один сидел. Очень сильный.

— Кто?

— Фамилия сложная. На «ов». Или на «ин». Но игра чувствовалась.

Гордеев смотрел снисходительно. Его собственные противники имели фамилии более убедительные и погибали в более высоких разрядах.

— Мне однажды мастер предложил ничью на двенадцатом ходу.

— Это который?

— Он потом уехал. Такие люди редко остаются.

— А вы приняли?

— Из уважения к его состоянию.

В начале каждой партии оба были великодушны. Великодушие прекращалось, как только кто-нибудь делал ход.

В то утро Гордеев передвинул пешку на две клетки, после чего рассказывал о чемпионате облсовпрофа так долго, что Звонарёв успел ответить, выпить чай и потерять право на ответ по версии Гордеева.

— Зачем два хода подряд?

— Где два?

— Пешкой ходил.

— Вы ещё вспоминали.

— Воспоминание не отменяет очередности.

— Вы и не смотрели.

— Я смотрел внутрь позиции.

Звонарёв вернул пешку назад. Возвращая, он сдвинул слона на клетку ближе к центру. Гордеев заметил это, но замечать было невыгодно: одновременно он обнаружил, что его собственный конь стоял на месте, куда мог попасть только через служебный вход.

Партия продолжилась в условиях взаимного невмешательства.

У двери появился мальчик лет двенадцати. Он держал толстую книжку под мышкой, будто пришёл ремонтировать стол.

— Здравствуйте. Здесь можно поиграть?

— Поучиться, — поправил Гордеев. — Поиграть сейчас все хотят.

— Я Илья.

— Имя не заменяет подготовки, — заметил Звонарёв.

Мальчик сел на свободный стул. Несколько минут он молча смотрел на доску, потом сказал:

— У вас король под шахом.

— У кого? — спросили оба.

— У чёрных.

Звонарёв прикрыл короля пальцами.

— Это позиционное давление.

— Слон его бьёт.

— Молодой человек, слон ещё должен доказать.

Гордеев оживился. В доказательной силе чужого слона он был заинтересован.

— Верно замечено. Надо ходить королём.

— Ты сам не заметил.

— Я проверял вашу внимательность.

— Двадцать минут?

— Короткие проверки ничего не показывают.

Илья посмотрел на батарейку.

— Это пешка?

— Это временная мера, — сказал Гордеев.

— А почему она на первой горизонтали?

— Задержалась, — ответил Звонарёв. — Не у всех продвижение происходит по графику.

Мальчик улыбнулся. Гордеев решил, что улыбка была почтительной; Звонарёв — что она свидетельствовала о недостаточной подготовке.

Вера Андреевна подошла со стремянкой. Она была маленькая, коротко стриженная и умела стоять рядом с очень важными людьми так, что важными оказывались стремянка и дело.

— Господа, в субботу у нас открытый шахматный день.

— Наконец-то, — сказал Гордеев. — Давно пора восстановить школу.

— Дети, родители, кто хочет. Нужны помощники.

— Помощники чего? — насторожился Звонарёв.

— Расставить столы, объяснить новичкам ходы.

— Ходы, — Гордеев покачал головой. — Начинать надо с мышления.

— Начните с четырёх столов. На мышление у нас пока один зал.

Библиотека выиграла небольшой городской грант на семейные занятия. На эти деньги можно было купить лампы, десять комплектов шахмат и кое-как залатать потолок. Если придут хотя бы двадцать человек, программу продолжат. Если не придут, отчёт будет коротким и печальным.

Гордеев задумался. За последние двадцать лет ему не предлагали ничего, что включало бы аудиторию, табличку с фамилией и возможность выступить сидя.

— Нам необходимо определить концепцию.

— Хорошо, — сказала директор. — Только концепция должна помещаться с десяти до двух.

— Я в восемьдесят третьем участвовал в похожем мероприятии, — сообщил Звонарёв. — Там был человек из Москвы. Мы с ним потом долго разговаривали.

— О чём?

— О шахматах. А потом о том, где автобус.

— Вот и здесь, — сказала Вера Андреевна, — желательно, чтобы к двум все понимали, где автобус.

Когда она ушла, Гордеев снял с доски белого ферзя и поставил его рядом со своей чашкой.

— Будем руководить.

— А партия?

— Прерванная. По общественным обстоятельствам.

— У меня лучше.

— Поэтому и прервана.

Илья взял книжку и вышел. За дверью его ждала мать, Ольга, работавшая в библиотеке по вечерам.

— Ну что, сыграл?

— Нет. Там пока историю проходят.

— Древнюю?

— Они ещё не решили.

Через стекло двери виднелись две склонённые головы. Гордеев что-то объяснял, держа ферзя как указку. Звонарёв возражал ладьёй. Их фигуры были сняты с доски, зато влияние на ход событий оставалось огромным.

Илья спросил:

— Мам, а если человек много лет играет, он обязательно становится лучше?

Ольга поправила шарф.

— Если замечает, что делает.

В зале Гордеев поставил ферзя обратно, но уже на другую клетку.

— Вот теперь видно, что у меня лучше, — сказал он.

Звонарёв придвинул свой стул.

— Раньше за такое могли исключить.

— Меня?

— Не из шахмат. Из разговора.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Смех был единственным, что они ещё не делили на старый и современный.

2 Академия при батарее

На следующий день Гордеев принёс папку.

Папка была кожаная, с потёртыми углами, и когда-то принадлежала организации, у которой было много сотрудников и мало причин существовать. Сам Гордеев проработал в ней двадцать восемь лет начальником отдела согласования. Что именно согласовывали, в городе помнили смутно. Зато многие до сих пор могли показать на своих документах его подпись.

Звонарёв принёс медаль.

На медали было написано «За участие». Слово «участие» он закрывал большим пальцем, и награда приобретала приятную неопределённость.

— Это надо разместить, — сказал он.

— Где?

— На мне.

Они сели составлять программу.

Сначала Гордеев написал: «Возрождение культуры шахматного мышления на основе опыта признанных мастеров».

Звонарёв прочёл и спросил:

— А кто признал?

— Люди.

— Какие?

— Не будем превращать программу в телефонный справочник.

Звонарёв согласился. Отсутствие справочника исключало неприятную возможность кому-нибудь позвонить.

Они решили назвать мероприятие «Большая шахматная встреча поколений». На слове «поколений» возникло затруднение: старшее поколение представляли они, среднее не спрашивали, а младшее планировали исправлять.

— У молодёжи сейчас память испорчена компьютером, — сказал Гордеев.

— Всё видят, ничего не понимают, — поддержал Звонарёв. — Я недавно играл с одним таким. Он мне мат поставил, а зачем — объяснить не смог.

— А ты что?

— Я не стал с ним продолжать. Человек не созрел для разговора.

Потом они придумывали звания.

«Тренеры» звучало слишком рабоче. «Эксперты» было занято людьми из телевизора. «Мастера» требовало уточнений. В итоге Гордеев предложил «хранители шахматной традиции».

— Отлично, — сказал Звонарёв. — Традиция сама никуда не позвонит.

Вера Андреевна получила программу в обед и прочитала её стоя. На четвёртом пункте она села, поскольку там значился «предварительный нравственный отбор участников».

— Что это?

— Недостаточно уметь переставлять деревяшки, — пояснил Гордеев.

— У нас пластмассовые.

— Тем более.

— А отбирать как?

— По отношению к старшим.

— То есть ребёнок, который не согласится с вашим ходом, не проходит?

— Ребёнок сначала должен научиться соглашаться.

Вера Андреевна вычеркнула пункт.

— Здесь библиотека. Согласие не требуется для выдачи книги.

Гордеев заправил галстук под жилет. Он всегда делал это перед важным возражением, будто прятал на груди уязвимый участок.

— Вы хотите превратить шахматы в развлекательную услугу.

— Я хочу, чтобы сюда пришли люди.

— Количество не заменяет качества.

— Пока у нас два человека. Один чайник они уже сломали. Мне нужно количество, которое хотя бы иногда моет чашки.

Звонарёв спрятал медаль в карман. Он почувствовал, что участие в этом разговоре не даст нового повода носить её.

У стойки стояла Нина Фёдоровна, бывшая бухгалтер хлебозавода. Она приносила в библиотеку романы, возвращала их с закладками и никогда не обсуждала книги, которых не читала. Это создавало вокруг неё свободное пространство.

— Можно я тоже приду? — спросила она.

— Умеете играть? — Гордеев на секунду расправил плечи.

— Плохо.

— Это исправимо.

— Иногда выигрываю.

— Это ещё ничего не значит.

— Я заметила. У вас вообще ничего ничего не значит, если случилось не с вами.

Вера Андреевна кашлянула в ладонь. Звонарёв смотрел на окно, где ничего не происходило, но смотреть было необходимо.

Для афиши пригласили Сашу, студента художественного колледжа. Саша внимательно выслушал концепцию, нарисовал двух серьёзных мужчин над доской и подписал: «Учимся думать вместе».

Гордеев попросил добавить слово «правильно».

— Куда?

— После «думать».

— Вместе правильно или правильно вместе?

— Не усложняйте очевидное.

Саша добавил. Затем выяснилось, что Звонарёв на рисунке ниже Гордеева.

— У меня позвоночник прямой, — сказал он.

— Это перспектива.

— Я за перспективу. Но не за такую.

Художник поднял Звонарёва. Гордеев потребовал увеличить себе голову.

— Для узнаваемости?

— Для масштаба.

На третьем варианте оба нависали над шахматами так, будто собирались конфисковать их у населения.

Саша молча сохранил первый рисунок отдельно. Он уже научился делать это, работая с заказчиками, которые знали, чего хотят, и меняли это каждые семь минут.

Вечером Гордеев и Звонарёв спорили о правилах показательной партии.

— Тронул — ходи, — сказал Гордеев.

— Смотря как тронул.

— Рукой.

— А если рукой думаешь?

— Думай другой.

— Ты вчера ферзя держал десять минут.

— Это был методический материал.

— А мой конь почему не может быть методическим?

Гордеев записал: «Прикосновение к фигуре считается обязательством, кроме случаев объяснения».

Звонарёв потребовал дополнить: «Объяснение может быть начато после прикосновения».

Получилась система, при которой любой ошибочный ход можно было превратить в лекцию. Они удовлетворённо посмотрели на пункт и узнали в нём собственный опыт.

До закрытия оставалось полчаса. Вера Андреевна выключала свет в дальнем конце зала. Ольга протирала столы. За окном шёл мокрый снег, который никак не мог решить, дождь он или важное зимнее заявление.

Гордеев достал из папки старую фотографию. На ней пять мужчин стояли у доски. Один действительно был в костюме, похожем на костюм мастера.

— Вот, — сказал Гордеев. — Серьёзный уровень.

Звонарёв наклонился.

— А ты где?

— Фотографировал.

— Значит, тебя нет.

— Я обеспечивал.

Звонарёв достал собственную фотографию. На ней виднелась часть шашечной доски, электрический чайник и Звонарёв, прищурившийся от вспышки.

— Сильнейшие собирались, — сказал он.

— Это шашки.

— Для фотографии выставили. Шахматы тогда берегли.

Оба убрали фотографии. Они не сомневались в рассказах друг друга настолько громко, насколько сомневались в успехах всех остальных. Их дружба держалась на тонком соглашении: каждый знал, где у второго шов, и делал вид, что это декоративная строчка.

Уходя, Гордеев задержался у афиши.

— «Учимся», — прочёл он. — Это слишком скромно.

Ольга подняла ведро.

— Вам можно не учиться. Но тогда хотя бы не закрывайте слово.

Он стоял перед афишей ещё минуту. Потом отошёл.

3 Стеклянный кубок

На третий день в библиотеку пришёл предприниматель Леонид Рябцев, владелец магазина «Техника для жизни». Магазин торговал чайниками, удлинителями и теми маленькими приборами, без которых можно жить, но с которыми удобно жаловаться на жизнь.

Рябцев был человек занятой и умел любить культуру в пределах одного рекламного баннера.

— Мне сказали, у вас турнир, — произнёс он.

— Встреча поколений, — поправил Гордеев.

— С призами?

— Достоинство само по себе приз.

— Я могу дать кубок и чайник.

Звонарёв посмотрел на Гордеева. Достоинство немедленно переместилось на второе место.

Рябцев поставил на стол прозрачную коробку. Внутри лежал стеклянный кубок с золотистым основанием. На основании ещё не было надписи.

— Гравировка завтра. Как пишем?

— «Победителю», — сказал Гордеев.

— «За глубокое понимание», — предложил Звонарёв.

— У нас победитель будет по результатам партий, — напомнила Вера Андреевна.

— Результат не всегда выражает понимание.

— Зато его можно посчитать.

Рябцев вынул телефон.

— Тогда «Кубок открытой библиотеки». Без фамилий. У меня гравировщик за букву берёт.

Это была первая мера, сократившая честолюбие обоих на экономическом основании.

Предприниматель попросил разрешения снять короткий ролик для магазина. Гордеев выпрямился. Звонарёв достал медаль и надел её так быстро, словно боялся, что телефон передумает.

— Давайте пару слов о шахматах, — сказал Рябцев.

— Сегодня мы наблюдаем глубокий кризис школы, — начал Гордеев.

— Только позитивно. Мне под это чайники продавать.

— Современные игроки забыли думать самостоятельно, — вступил Звонарёв.

— Ещё позитивнее.

Гордеев улыбнулся той улыбкой, которой прежде подписывал отказы.

— Мы сохранили живую традицию, способную дать фору нынешним компьютерам.

Рябцев перестал возиться с камерой.

— Отлично. Это говорите ещё раз.

— В каком смысле фору? — осторожно спросила директор.

— В интеллектуальном, — ответил Гордеев.

Но Рябцев уже видел заголовок: «Наши ветераны сильнее искусственного интеллекта!» Чайник становился наградой за цивилизационный реванш.

Звонарёв понимал, что компьютер играет неплохо. Однажды он установил шахматное приложение и проиграл на первом уровне. Удаляя его, он считал, что устраняет техническую неисправность.

— Компьютер надо правильно поставить, — сказал он.

— На стол? — спросил Рябцев.

— В условия.

К вечеру ролик был опубликован в городском канале. Он длился двадцать семь секунд. На восемнадцатой Гордеев произносил: «Лично я нынешним сильнейшим дал бы урок». Звонарёв рядом кивал, и кивок оказался его самым неосторожным ходом за последние годы.

В комментариях кто-то написал: «Шахмадурманы атакуют».

Саша увидел слово и прыснул. Ольга прочла, вздохнула и закрыла телефон. Илья спросил, что такое шахмадурманы.

— Люди, которые надышались собственным величием, — сказала Ольга. — Но мы так их на афише не называем.

Наутро Звонарёв вошёл в библиотеку торжественно.

— Нас обсуждают.

— Зависть, — сказал Гордеев.

— Один написал: «Покажите партию».

— Поверхностный человек.

— Другой просит сеанс.

— Пусть просит. Просьба воспитывает терпение.

Тем временем запись на субботу выросла до сорока трёх участников. Директор обрадовалась и испугалась одновременно. В библиотеке было двадцать семь стульев, включая один, который умел раскладываться без разрешения сидящего.

Она попросила Гордеева помочь перенести мебель из соседней комнаты.

— Я сейчас обдумываю ответ общественности.

— Общественность может постоять. Дети — нет.

Звонарёв взялся за один конец стола. Гордеев за другой. На узком проходе оба решили руководить манёвром.

— На себя.

— Ты на себя.

— Я вижу угол.

— А я вижу человека, который угол не видит.

Стол застрял в дверях. Они пять минут обсуждали, кому принадлежит инициатива. Потом Ольга повернула его боком, и он прошёл.

— Это мы и хотели, — сказал Гордеев.

Вера Андреевна внесла в программу сеанс одновременной игры на восьми досках. Гордеев должен был играть на четырёх, Звонарёв — ещё на четырёх. В оставшееся время планировался небольшой любительский турнир.

— С детьми? — уточнил Гордеев.

— С желающими.

— У меня есть ограничения по зрению.

— У вас вчера не было ограничений по сильнейшим.

— Сильнейшие ходят предсказуемо.

— В чём тогда трудность их победить?

— Не всё объясняется словами, Вера Андреевна.

Она кивнула и указала на застрявший возле шкафа стул.

— Это тоже. Но попробуйте руками.

В обед пришла учительница математики Марина Сергеевна. Она вела школьный шахматный кружок и принесла четыре комплекта, часы и распечатанные правила. У неё были усталые глаза человека, который ежедневно слышит: «А где это пригодится?»

— Давайте заранее договоримся, — сказала она. — Если партия обычная, играем по обычным правилам. Если придумываем свою игру, сначала объясняем всем условия.

— Условия нельзя отрывать от конкретной позиции, — возразил Гордеев.

— Можно. Именно поэтому слабый игрок и сильный садятся за одну доску.

— Раньше обходились без бумажек.

— Раньше тоже договаривались. Просто иногда проигравший потом вспоминал иначе.

Звонарёв полюбопытствовал:

— А вы сами с кем играли?

— С учениками. С отцом. В клубе.

— А из серьёзных?

— С теми, кто записывает поражения.

Учительница оставила правила на столе. Гордеев не стал их читать. Человек, объяснявший всем необходимость учиться, считал, что некоторые книги должны учиться у него.

Звонарёв прочёл первую страницу тайком. Он обнаружил там несколько неприятных положений, которые были сформулированы без всякой душевной тонкости.

Особенно его встревожило, что рокировку нельзя делать из-под шаха. Он практиковал такую рокировку много лет, полагая, что в опасный момент король имеет право на организованный транспорт.

— Уточнения, — пробормотал он.

Марина Сергеевна уже ушла, но бумага всё ещё стояла на своём.

4 Игра без поражений

В пятницу они решили провести тренировочный сеанс. Илья предложил пригласить друзей, но Гордеев отказался.

— Школа требует закрытой подготовки.

В действительности школа требовала, чтобы подготовку никто не увидел.

Четыре доски расставили на длинном столе. Звонарёв должен был играть сразу на всех, а Гордеев — изображать четырёх разных соперников. Для правдоподобия он положил у первого стула очки, у второго газету, у третьего шляпу. У четвёртого ничего не положил: это должен был быть современный человек без культурного багажа.

— Начинайте, — сказал он.

Звонарёв сделал четыре хода и отошёл, сложив руки за спиной.

Гордеев пересел к первой доске.

— Я молодой любитель, играю резко.

Он двинул пешку.

У второй доски он кашлянул и поменял голос:

— Здесь у вас взрослый позиционный игрок.

У третьей задержался.

— А здесь я, но другой школой.

— Ты обещал разных.

— Разносторонность тоже качество.

На четвёртой доске Гордеев немедленно вывел ферзя, собираясь показать поверхностность молодёжи. Звонарёв отвлёкся на рассказ о том, как однажды играл без ферзя против человека, который только что вернулся из санатория. Вернувшись к доске, он не заметил угрозы и получил мат.

— Это не засчитывается, — сказал он.

— Почему?

— Я готовился к более глубокому замыслу.

— Значит, глубина тебя и погубила.

— Ты неправильно изобразил молодёжь. Они сейчас так не ходят.

— Ты вчера говорил, что только так и ходят.

— Вчера был общий анализ.

Гордеев записал на листке: «Первая победа школы традиционного мышления». Звонарёв забрал листок.

— Это внутренняя работа. Победителя здесь нет.

На второй доске он забыл, каким цветом играет, и взял собственного слона. Гордеев заинтересованно наблюдал.

— Бывает жертва качества, — объяснил Звонарёв. — Бывает жертва темпа. А это жертва принадлежности.

— Верни.

— Не надо ограничивать.

На третьей доске случилось особенно удачное происшествие. Пока они спорили о второй, Гордеев поставил ладью с первой на третью. Теперь на третьей у него было три ладьи, зато первая демонстрировала строгую экономию.

Звонарёв заметил лишнюю фигуру.

— Это что?

— Превращённая пешка.

— На одиннадцатом ходу?

— Мы не обязаны мыслить с твоей скоростью.

— Какая пешка?

— Та, которой уже нет.

Звонарёв пересчитал пешки. Их оказалось восемь. Гордеев, не меняя выражения лица, убрал одну.

— Теперь видишь?

Тренировка закончилась в условиях взаимного обвинения в низком качестве имитации. Они пили чай, разделив стол газетой. Раньше газета сообщала им о событиях, теперь надёжно предотвращала новые.

В комнату вошла Нина Фёдоровна.

— Мне завтра во сколько?

— Вы придёте как зритель? — спросил Гордеев.

— Как игрок.

— Тогда с десяти. Только не расстраивайтесь.

— Обязательно. Я всегда выбираю заранее, от чего не расстраиваться. Завтра вот от вас.

Она села к первой доске и расставила фигуры.

— Давайте одну короткую.

Гордеев глянул на часы. У него был час до ужина, но час до ужина с человеком, который мог выиграть, представлялся коротким.

— Мы обсуждаем важную методику.

— Я посижу. Методика никуда не уйдёт. Я смотрю, она вообще не ходит.

Звонарёв хмыкнул за газетой. Гордеев сел.

Нина Фёдоровна играла неспешно. Она не называла дебют, не употребляла слово «структура» и время от времени поправляла рукав. Гордеев объяснял, что её ходы слишком просты.

— Шахматы состоят из отношений между фигурами.

— Моя сейчас с вашей познакомится, — сказала она и взяла коня.

— Это тактическая мелочь.

— Положу к другим мелочам.

Конь лёг рядом с пешкой и слоном. Нина Фёдоровна держала взятые фигуры аккуратно, будто вела материальную ведомость.

На двадцатом ходу Гордеев задумался. Доска предлагала ему неприятный выбор. Он мог потерять ладью или признать, что уже потерял ферзя.

— Кстати, — сказал он, — в восемьдесят первом я играл с Чеботарёвым.

— Какой цвет? — спросила Нина Фёдоровна.

— Что?

— У вашей ладьи. Вы её за белую держите, а она чёрная.

Звонарёв опустил газету.

— Действительно.

— Я показываю вариант, — сказал Гордеев.

— Покажите своими, — попросила она.

Он поставил чужую ладью обратно. В этот момент ему впервые за долгий день захотелось, чтобы шахматы были чуть менее древней игрой и позволяли обновление версии.

Вера Андреевна позвала Нину Фёдоровну проверить список записавшихся. Партия остановилась.

— У вас выиграно, — тихо сказал Звонарёв, когда она ушла.

Гордеев поднял голову.

— Конечно.

— Я ей.

Гордеев опустил глаза. На доске осталась позиция, в которой признание очевидного было самым трудным доступным ходом.

Он принялся собирать фигуры.

— Человек пришёл получать удовольствие. Нельзя отнимать.

Звонарёв смотрел, как белый король исчезает в коробке.

— Ты мне-то зачем рассказываешь?

Вопрос прозвучал без обычной насмешки, и оттого Гордеев обиделся сильнее.

— Для понимания.

— Я и так понимаю.

Между ними легла тишина. За окном женщина вела за руку ребёнка, который подпрыгивал через каждую лужу. Звонарёв вдруг вспомнил, как сам когда-то шёл с дочерью и та спрашивала: «Пап, а ты всё знаешь?» Тогда он ответил «почти» и ещё много лет жил за счёт этой маленькой прибавки.

— Завтра всё должно пройти достойно, — сказал Гордеев.

Звонарёв кивнул. Слово «достойно» было удобно тем, что не указывало счёта.

5 Великий сеанс малого масштаба

В субботу библиотека открылась раньше обычного. Ольга поставила у двери коробку с бахилами, которые немедленно стали первой интеллектуальной задачей дня. Один посетитель натянул бахилу на зонт, другой спросил, не нарушает ли обязательная смена обуви принцип открытости.

— Нарушает принцип грязи, — ответила Ольга.

На столах стояли новые шахматы. Чёрные и белые фигуры были одинакового размера, что Гордеев воспринял как признак современного равнодушия к иерархии.

Гордеев надел тёмный костюм. Звонарёв — пиджак с медалью. Они приготовили речи на двух листах каждый; четырём листам предстояло соревноваться с сорока тремя людьми за право существовать в одном помещении.

Пришли школьники, родители, два пенсионера, фельдшер, водитель автобуса, продавщица цветов и мужчина, которому жена сказала сходить куда-нибудь хотя бы до обеда. Мужчина внимательно прочёл слово «шахматы» и сел подальше от двери, опасаясь, что жена передумает.

Рябцев принёс чайник. Он поставил его возле кубка и спросил:

— Здесь розетка рабочая?

— За батареей, — сказала директор.

— Отлично. Покажем товар в действии.

Вера Андреевна собиралась сказать, что библиотека и без этого знает чайник в действии, но Рябцев уже разматывал шнур.

Гордеев начал речь:

— Шахматы сопровождают человечество на протяжении…

— Аркадий Павлович, — тихо сказала Марина Сергеевна, — пять минут.

— На протяжении тысячелетий.

— Я не про возраст игры.

Звонарёв стоял рядом и страдал. Всякая минута чужого вступления сокращала время его собственного. Поэтому на четвёртой минуте он кашлянул и сказал:

— Добавлю личное.

Гордеев не позволил.

— Я ещё не дошёл до личного.

— Тем более.

В первом ряду Илья поднял руку.

— А играть когда?

Гордеев посмотрел на него с выражением хирурга, которого спросили о цене бинта во время рассказа о призвании.

— Сначала мы создаём атмосферу.

У двери кто-то уронил мокрый зонт. Атмосфера была создана.

Вера Андреевна поблагодарила хранителей традиции и объявила начало сеанса. Её «спасибо» прозвучало так решительно, что спорить с ним было уже поздно.

Гордеев получил четыре доски. За первой сидел Илья. За второй — Нина Фёдоровна. За третьей — водитель Олег. За четвёртой — девочка Соня с косичками и маленьким блокнотом.

Звонарёву достались студент Саша, фельдшер Роман, тихий семиклассник Дима и продавщица цветов Галина. Галина сразу предупредила, что умеет только двигать фигуры.

— Это пока все умеют, — сказал Звонарёв. — А вот думать…

— Я попробую, — ответила она. — У меня на работе тоже сначала все умеют нюхать.

Они пошли вдоль столов.

На первой доске Гордеев сделал ход и сказал Илье:

— Помни, главное — не торопиться.

На второй задержался.

— Нина Фёдоровна, вчерашнюю позицию мы, конечно, не доиграли.

— Сегодняшнюю давайте доиграем.

На третьей Олег спросил:

— А можно без разговора? Мне после смены голова тяжёлая.

— Шахматы разгружают.

— Тогда отпустите из них слова.

У Сони Гордеев увидел блокнот.

— Записываешь партию?

— Да.

— В твоём возрасте полезнее смотреть на доску.

— Я смотрю. Потом записываю.

— Механическое действие отвлекает от содержания.

Соня записала его ход. Содержанию стало негде прятаться.

Звонарёв обходил столы шире, чем требовалось: по дороге он успевал коснуться медали, посмотреть на зрителей и рассказать Рябцеву, что сеанс даёт ему редкое ощущение простора.

На пятом круге пространство сузилось. Саша атаковал ферзя. Роман связал коня. Дима продвигал пешку. Галина молча собирала фигуры Звонарёва в блюдечко, которое принесла для конфет.

— Вы очень прямолинейно играете, — сказал он ей.

— С вами пока получается.

У Ильи Гордеев взялся за слона, увидел ответ и отпустил.

— Тронули — ходите, — сказал мальчик.

— Я показывал.

— Что?

— Возможность.

— Вы нам до начала говорили, что это правило.

— Правила применяются с пониманием.

Марина Сергеевна подошла.

— Аркадий Павлович, если вы касались фигуры, чтобы сделать ход, ходите ею. Если поправляете, предупреждайте заранее.

— Я и предупредил.

— После замечания Ильи.

— Он слишком рано сделал замечание.

Гордеев всё-таки походил слоном. Через два хода потерял его и сказал, что пожертвовал ради активности. Илья решил не спорить: активность у Гордеева действительно выросла, преимущественно речевая.

Звонарёв у Димы попросил повернуть доску.

— Мне неудобно видеть.

Дима повернул.

На следующем круге Звонарёв пошёл чужим конём. Когда его остановили, он долго объяснял, что поворот доски должен сопровождаться обменом сторон для сохранения перспективы.

— Тогда мы каждый круг будем менять цвет? — спросил Дима.

— Не цепляйся к букве.

— Я к коню.

У Галины Звонарёв задумался и коснулся ферзя. Галина подняла на него глаза.

— Сейчас вы тоже показываете возможность?

Звонарёв убрал руку.

— Я изучаю реакцию.

— Реакция хорошая. Беру.

— Я ещё не походил!

— Тогда не беру. Жду возможности.

Сзади кто-то тихо засмеялся. Звонарёв обернулся так резко, будто смех был фигурой, которую можно снять с доски.

У Олега Гордеев обнаружил, что его ладья стоит под ударом. Он взял пешку и двинул её назад.

— Назад нельзя, — сказал водитель.

— Есть исторические разновидности.

— Мы в какую играем?

— Нельзя искусственно сужать культуру.

— Мне автобус тоже иногда хочется назад по маршруту пустить. Но я людям до поездки говорю.

Гордеев вернул пешку. На публике старые оправдания действовали хуже: люди ещё не привыкли помогать ему сохранять достоинство.

Через полчаса Соня сказала:

— Мат.

Гордеев посмотрел на доску, затем на девочку, затем на блокнот. Блокнот был наиболее опасен: он помнил всё без уважения к возрасту.

— Ты уверена?

— Да. Король не может уйти, закрыться нельзя, ферзя взять нельзя.

Гордеев взял короля и поднял над доской.

— Вот эта фигура символизирует не конкретного человека, а систему власти…

— Аркадий Павлович, — сказала Марина Сергеевна, — партия закончилась.

— Я объясняю.

— После результата.

Он поставил короля. Соня протянула руку. Гордеев пожал её с таким видом, будто вручал допуск к дальнейшей работе.

На остальных досках положение тоже не располагало к торжеству. Олег выиграл ладью. Нина Фёдоровна — ферзя. Илья ещё думал и этим раздражал больше всех: мальчик не давал возможности списать свои успехи на торопливость.

Звонарёв спасся у Романа, предложив ничью в момент, когда фельдшеру позвонили со станции. Роман посмотрел на телефон, посмотрел на доску и согласился.

— Врач понял позицию, — громко сообщил Звонарёв.

— Я фельдшер, — отозвался Роман из коридора.

— Вот именно. Практик.

У Галины он сдался, но попросил не записывать.

— Это была ознакомительная партия.

— Я и ознакомилась, — сказала она.

Когда сеанс закончился, у хранителей традиции была одна ничья, шесть поражений и ещё одна партия, которую Гордеев пытался классифицировать как педагогическую победу Ильи над его собственным невежеством.

Вера Андреевна попросила участников поаплодировать.

— Спасибо всем за игру и за терпение.

Все хлопали. Гордеев услышал только первую половину благодарности и поклонился.

Звонарёв нагнулся к нему:

— Без подготовки нас вывели.

— Я сразу говорил: нельзя начинать с фигур.

— А с чего?

Гордеев смотрел на пустую доску.

— С уважения.

Рядом Соня аккуратно обводила в блокноте результат. Уважение у неё пока не мешало арифметике.

6 Комиссия по спасению впечатления

После сеанса объявили перерыв. Новички шли к Марине Сергеевне, где можно было спрашивать, как ходит конь, и не получать в ответ рассказ о деградации общества.

Гордеев и Звонарёв заняли угол возле батареи. Там они ещё имели домашнее преимущество.

— Мальчик пользуется заготовками, — сказал Гордеев.

— Девочка записывает. Это почти компьютер.

— Водитель агрессивен.

— А продавщица вообще не понимает, что делает.

— И потому непредсказуема.

— Роман играет интересно. Видно, что человек образованный.

Роман был единственным, у кого удалось не проиграть.

Подошёл Рябцев с телефоном.

— Хорошо пошло! Народ комментирует.

— Что именно? — спросил Гордеев.

— Ну, разное. Есть смешное.

— Смешное не значит умное.

— Зато смотрят.

Предприниматель хотел снять ещё один ролик. Он предложил ветеранам дать совет начинающим. Гордеев согласился только при условии, что в ролике не будет доски.

— Доска ограничивает взгляд.

Рябцев включил запись.

— Молодым шахматистам я бы рекомендовал меньше верить результатам, — сказал Гордеев. — Победа не всегда свидетельствует о превосходстве.

Звонарёв добавил:

— И не бояться жертвовать. Настоящий игрок может отдать многое.

В кадр вошла Галина с блюдечком.

— Вы свои заберёте? Я конфеты обратно положу.

Рябцев выключил запись, но улыбку выключить не успел.

Гордеев решил, что настала пора административных мер. Он попросил Веру Андреевну собрать организаторов. Организаторами оказались директор, учительница, Ольга и Саша, который всё ещё делал таблички для столов. Звонарёв тоже сел, хотя приглашение предполагало людей, способных что-нибудь организовать.

— Мероприятие приобретает неконтролируемый характер, — объявил Гордеев.

— Именно, — сказал Звонарёв.

— Люди играют в шахматы, — заметила директор. — Пока всё по плану.

— Они трактуют это слишком буквально.

Гордеев положил перед собой папку. Из папки выглядывала программа с вычеркнутым нравственным отбором. Он считал, что судьба дала документу второй шанс.

— Необходимо отделить соревновательный результат от оценки мастерства.

— В турнирной таблице? — спросила Марина Сергеевна.

— В сознании.

— В сознании отделяйте. В таблице будут очки.

— Тогда нужно учредить дополнительную номинацию.

— Какую?

— За глубину.

— Как будем измерять?

Звонарёв задумался.

— По объяснению замысла.

— То есть победит тот, кто дольше объясняет? — уточнила Ольга.

— Не дольше. Убедительнее.

— Кубок у нас один, — сказала Вера Андреевна. — Чайник тоже.

— Я не ради чайника, — быстро ответил Гордеев.

Рябцев вошёл с коробкой и услышал только последнее.

— Он хороший. Двойная стенка, защита от перегрева.

— Вот защита от перегрева нам сейчас пригодилась бы, — сказала Ольга.

Комиссия закончилась без решения. Гордеев вышел с ощущением, что его опыт не услышан. Остальные — с ощущением, что услышали значительно больше, чем требовалось.

Тем временем возле окна Илья показывал Соне небольшую комбинацию. Дима спросил, нельзя ли придумать шахматы, в которых пешка однажды имеет право отступить. Соня сказала, что можно, если договориться до партии.

— А если оба забыли?

— Тогда оба и решают.

— А если один сильнее?

Илья пожал плечами.

— Значит, ему особенно нельзя решать за второго.

Разговор был спокойный и по этой причине не произвёл впечатления на Гордеева, который проходил мимо.

В турнире решили сыграть несколько коротких туров. Каждый записывал имя, отмечал результат и после партии подходил за новым соперником. Два человека, умеющие играть, помогали начинающим; для совсем маленьких Марина Сергеевна устроила отдельный стол.

Гордеев потребовал посев.

— Не могут сильные и слабые начинать на одинаковых основаниях.

— Вы сеанс провели, — сказала директор. — Результаты у нас есть.

— Они не характеризуют.

— Тогда вот жребий.

Жребий он признал бездушным, однако взял бумажку раньше всех, чтобы исключить манипуляцию со стороны менее достойных.

Ему досталась Соня.

Звонарёву — Галина.

Они посмотрели друг на друга так, как смотрят пассажиры, увидевшие, что лифт снова остановился на том же этаже.

— Нужно перемешать лучше, — сказал Звонарёв.

— Уже перемешали, — ответила Марина Сергеевна.

— Равномерность не достигнута.

— Вы хотите разнообразия или другого соперника?

— Разнообразие включает другого соперника.

Галина подошла и села напротив него.

— Хотите белыми?

— Я не нуждаюсь в уступках.

— Тогда чёрными?

— Почему вы решаете?

Она положила по пешке в каждую ладонь и протянула кулаки. Звонарёв выбрал белую.

— Я так и предполагал.

— Вот теперь начали хорошо.

У Гордеева Соня открыла блокнот. Он принес собственный, большой, в линейку.

— Я тоже буду записывать.

— Хорошо, — сказала она.

Гордеев записал: «Партия в условиях психологического давления».

Соня записала дату и цвет фигур.

За соседним столом Олег играл с Романом. Они договорились молчать и были счастливы друг другом задолго до результата.

В зале негромко стучали фигуры. Кто-то спрашивал про взятие на проходе. Кто-то восхищался тем, что пешка может стать ферзём. Маленький мальчик серьёзно поинтересовался, надо ли ей для этого поступать в институт.

Гордеев слышал весёлые голоса и чувствовал себя всё хуже. В комнате, которую он собирался возвышать, люди обходились без его разрешения.

Ему хотелось одного настоящего выигрыша. Маленького, несомненного, такого, который не требовал бы дополнений и заседания.

Он двинул коня. Соня подумала и ответила.

Через несколько ходов он понял, что придётся опять начинать с дополнений.

7 Право последнего воспоминания

Проиграв Соне вторично, Гордеев сказал, что никогда не считал короткие партии шахматами. Звонарёв, уступив Галине, сообщил, что никогда не считал настоящими шахматами игры до обеда.

Второй тур проводился после обеда. Это обстоятельство несколько сузило пространство критики.

Гордеев выиграл у мужчины, которого жена отправила из дома. Мужчина оказался совершенно счастлив: партия закончилась, а до условленного срока возвращения оставалось ещё сорок минут. Он взял журнал про садоводство и не пытался разрушить гордеевскую версию происшедшего.

— Класс сказался, — сообщил Гордеев.

— Я вижу, — ответил мужчина. — Здесь ещё про яблони интересно.

Звонарёв выиграл у мальчика восьми лет, который перепутал ладью со слоном. После победы он решил провести разбор.

— Тебе надо было сначала подумать, почему я поставил туда ферзя.

— Потому что вы не заметили слона, — сказал мальчик.

Звонарёв быстро собрал фигуры.

— Молодец. Наблюдательность есть. Теперь нужно развивать такт.

Перед третьим туром Вера Андреевна объявила, что два хранителя традиции сыграют между собой показательную партию. Так решили ещё в программе. Остальные могли смотреть, но не обязаны были.

Гордеев и Звонарёв долго тянули жребий на цвет. Гордеев требовал проверить, не теплее ли одна пешка другой. Звонарёв предложил играть с цветами, соответствующими их настроению, но настроение у обоих было чёрное.

В конце концов Гордеев получил белых.

Саша включил камеру над доской: он хотел снять несколько ходов для общего ролика о библиотеке. Звонарёв поправил галстук, Гордеев спросил, записывает ли камера звук.

— Записывает.

— А можно без звука?

— Можно.

— Нет, — вмешался Звонарёв. — Тогда теряется мысль.

Саша оставил звук. Впоследствии оба неоднократно жалели, что мысль не потерялась.

Илья сел сбоку с блокнотом. Марина Сергеевна попросила его записывать партию и предупреждать, если взрослые забудут, чья очередь.

— Спасибо, — сказал Гордеев. — Но мы помним.

Первый ход он сделал уверенно.

Звонарёв ответил так же. Оба знали начало достаточно хорошо, чтобы следующие четыре минуты выглядеть профессионально. Даже Рябцев заинтересовался и направил телефон на доску.

На пятом ходу Гордеев произнёс:

— В семьдесят восьмом я в подобной позиции встречался с Кривоносовым.

Звонарёв замер.

— С каким Кривоносовым?

— С тем самым.

— В клубе?

— При клубе. Но это ничего не меняет.

— Он был сильный.

— Я удержал.

— Ничью?

— Инициативу.

Звонарёв подумал, двинул слона и ответил:

— А я у него выигрывал.

Белая пешка в пальцах Гордеева остановилась.

— Когда?

— В восемьдесят втором.

— Он тогда уже не выступал.

— Поэтому и времени на хорошую партию было больше.

— Он в другом городе жил.

— Люди ездили, Аркаша. Раньше мир не заканчивался на батарее.

Илья записал ход, затем нарисовал на полях маленькую батарею.

Гордеев решил повысить ставку.

— Мне тогда предложили выступать за область.

— А ты отказался.

— Семейные обстоятельства.

— У тебя ребёнок позже родился.

— Семейные обстоятельства начинаются раньше ребёнка.

Звонарёв кивнул с неприятной осведомлённостью.

— Мне в своё время звонили из спортивного общества.

— Ошиблись номером?

— Меня знали.

— Кто?

— Человек, который звонил.

Публика слушала с удовольствием. Шахматы постепенно отходили на второй план, уступая место спорту, который оба действительно освоили: соревнованию в несостоявшихся возможностях.

Гордеев выставил ферзя, не заметив угрозы. Звонарёв увидел её, но отвлёкся на собственный рассказ о санатории и сделал другой ход.

Илья поднял брови. Марина Сергеевна едва заметно покачала головой: подсказывать нельзя.

Гордеев продолжал:

— У нас тогда были люди, которые не знали слова «рейтинг», но могли любого…

— Знали, — сказал Звонарёв.

— Внутренне не знали.

— Я вот знал.

— Ты всегда придавал значение внешнему.

Звонарёв взял коня, задумался и поставил обратно.

— Тронул — ходи, — мгновенно сказал Гордеев.

— Я объяснял.

— Ты молчал.

— Внутренне.

Вера Андреевна подошла ближе. Гордеев вспомнил, что правило «после прикосновения можно начать объяснение» они записали совместно, и сменил направление атаки.

— Но сейчас показательная партия. Надо показывать правильное.

Звонарёв походил конём и заговорил быстрее. Ему требовалось успеть доказать собственное превосходство раньше, чем коня возьмут.

На следующем ходе Гордеев хотел рокировать. Звонарёв возразил:

— Король уже ходил.

— Когда?

— В начале.

— Он поправлялся.

— Он стоял на другой клетке.

— Доска была криво.

Илья прочёл запись. Король действительно ходил. Рябцев на всякий случай достал телефон, ожидая теперь уже другого вида шоу.

— Молодой человек, — сказал Гордеев, — записанное не всегда передаёт смысл.

— Но клетку передаёт, — ответил Илья.

Рокировку отменили. Звонарёв улыбнулся так широко, что впервые за утро стало видно: медаль к нему не привинчена.

Потом они заговорились окончательно.

Гордеев вспоминал турнир, где «старый инженер держал позицию как мост». Звонарёв рассказывал о человеке с часовым заводом, который якобы плакал после партии. Оба переставляли фигуры, не глядя. Илья остановил их, когда Гордеев сделал второй ход подряд.

— Это завершение предыдущего, — заявил Гордеев.

— Вы предыдущий уже завершили.

— Не идейно.

— Тогда у меня тоже будет два, — сказал Звонарёв.

— У тебя идея закончилась.

Директор скрестила руки.

— Или восстанавливаем позицию, или прекращаем партию.

Звонарёв немедленно согласился прекратить. Гордеев немедленно решил восстановить. По выражению их лиц легко угадывалось, кому положение казалось лучше.

Илья расставил фигуры по записи. Это заняло меньше минуты. Гордеев назвал мальчика педантом. Звонарёв — полезным педантом.

Ещё через несколько ходов Звонарёв получил мат.

Наступила тишина, которую Гордеев принял за глубину впечатления.

Он встал.

— Вот это, друзья, уже классическая школа.

Илья неуверенно посмотрел на доску.

— Подождите.

Все замерли.

— Перед этим ваш король был под шахом. Вы его не убрали.

Матующий ход Гордеева оказался невозможным: белый король уже стоял под ударом чёрного слона. Восстановив позицию, они оба забыли посмотреть на королей.

Звонарёв поднялся вслед за другом.

— Я знал.

— Ты не объявил, — сказал Гордеев.

— Я ждал, когда ты сам поймёшь.

— Шах надо объявлять.

Марина Сергеевна объяснила, что следить за безопасностью своего короля должен сам игрок. Для их показательной партии она предложила вернуть последний невозможный ход и продолжить.

Гордеев упёрся:

— У нас всегда предупреждали.

— А вы предупреждали? — спросила Соня.

— Я только что сказал «мат».

— Когда сами были под шахом.

Он взглянул на неё с искренним недоумением. Девочка зачем-то различала обстоятельства, хотя имела прекрасную возможность ограничиться почтением.

Гордеев сел. Звонарёв ещё стоял и наслаждался.

— Современная молодёжь иногда видит, — сказал он.

Гордеев медленно повернул голову.

— Иногда, Боря, ты тоже слишком современный.

Партию доиграли. Гордеев потерял ладью, Звонарёв — ферзя, затем оба согласились на ничью с выражением людей, спасших важное сооружение от варваров.

Илья закрыл блокнот. Саша выключил камеру.

На записи осталось сорок две минуты редкой душевной откровенности, которой никто из откровенных не намеревался делиться.

8 Люди в архиве

К концу турнира первое место разделили Соня и Нина Фёдоровна. Они сыграли дополнительную короткую партию, в которой Соня выиграла пешку, затем зевнула ладью и рассмеялась раньше, чем успела расстроиться.

— Я её видела, — сказала она. — Просто забыла, что она моя.

— Бывает, — ответила Нина Фёдоровна. — Я однажды так квартиру в отчёте записала в чужой раздел.

— И что?

— Переписала. Не квартиру.

Нина Фёдоровна получила кубок, Соня — чайник. Девочка посмотрела на коробку с такой тревогой, будто ей вручили взрослую судьбу целиком.

— Можно маме?

Рябцев заверил, что товар допускает семейное пользование, и снял вручение. Гордеев попросил сфотографировать его рядом с победительницами. Звонарёв встал с другой стороны. На фотографии они выглядели так, будто достижения женщин являлись естественным плодом их присутствия.

Вера Андреевна пересчитала участников: пришли сорок восемь человек, некоторые без записи. Занятия хотели продолжать двадцать девять. Директор сидела за столом с заявками и впервые за долгую зиму улыбалась, не глядя на потолок.

Однако к вечеру счастливое мероприятие получило несчастливое продолжение.

Рябцев выложил короткую нарезку. В ней были хорошие кадры: дети за досками, Нина Фёдоровна с кубком, Марина Сергеевна, объясняющая ход коня. Были и смешные: Гордеев, говорящий «король символизирует систему власти»; Звонарёв с фразой «жертва принадлежности»; Галина с блюдечком.

Название ролика предприниматель придумал сам: «Шахмадурманы и новые чемпионы нашего города».

Через час Гордеев позвонил ему.

— Вы понимаете, что нанесли ущерб школе?

Рябцев был дома и ел суп.

— Какой школе?

— Нашей.

— У нас в ролике учительница очень хорошо вышла.

— Вы исказили контекст.

— Это ваши слова.

— Слова нельзя отделять от человека.

— Вы тоже в кадре.

Гордеев отключился. Суп, судя по тону разговора, тоже был виноват.

Звонарёв позвонил чуть позже и попросил вырезать слово «принадлежности».

— Получается, я не понимаю, чью фигуру беру.

— Вы же объясняли жертву.

— У людей нет подготовки к такому объяснению.

Рябцев согласился снять ролик до выяснения. Он любил рекламу, но не настолько, чтобы покупать к чайнику двух бессрочных претензионных клиентов.

На следующий день в библиотеку пришли письма. Одно от Гордеева, другое от Звонарёва. Гордеев требовал восстановить уважение к наставничеству. Звонарёв требовал сначала восстановить ему ферзя в записи показательной партии: он считал, что тот пропал при неправильном восстановлении позиции.

Саша принёс видео. На нём ферзь был взят совершенно отчётливо. Даже камера, обычно делающая людей хуже, здесь работала беспристрастно.

— Значит, снимали с неудачного угла, — сказал Звонарёв.

Вера Андреевна предложила спокойно посмотреть запись всем вместе. Гордеев отказался:

— Нельзя судить мысль по изображению.

— Тогда давайте по блокноту.

— Тем более.

На третий день пришла Валентина Егоровна, вдова Николая Кривоносова. Она была в светлом пальто, держала папку на тесёмках и спросила, здесь ли двое мужчин, которые часто играли с её мужем.

Гордеев немедленно встал. Звонарёв тоже, но медленнее: он перебирал возможные степени знакомства.

— Удивительный был человек, — сказал Гордеев.

— Я знаю, — ответила Валентина Егоровна. — Я с ним сорок шесть лет прожила.

Она принесла старые фотографии для библиотечной выставки. Муж играл в городском клубе, записывал партии, собирал вырезки, иногда вёл занятия с детьми.

— Мне Ольга сказала, что вы его вспоминали. Я подумала: пригодится.

Гордеев радостно принял папку. Документальное подтверждение собственного прошлого встречается не каждый день.

На первой фотографии он действительно был. Молодой, с густыми волосами, стоял возле стола и держал чашку.

— Вот, — сказал он.

— Да, — ответила Валентина Егоровна. — Вы помогали со стульями. Коля потом говорил: толковый парень, всё устроил.

Гордеев потёр шею.

— Я и играл.

— Наверное. Там много кто играл.

Они раскрыли журнал. Николай Кривоносов записывал участников сеансов аккуратным почерком. Возле фамилии Гордеева стояло: «1981. Сеанс. Белые К. 1:0. Отказался пожать руку, потом вернулся, пожал».

Гордеев смотрел на строчку долго.

— Он мог ошибиться в дате.

— В дате мог, — согласилась вдова.

Звонарёв наклонился к журналу с выражением жадного сочувствия.

Его фамилия нашлась через несколько страниц.

«1982. Звонарёв Б. Пешка и ход вперёд. 0:1. Просил ещё фору. Дал советы».

— Это не та партия, — быстро сказал Звонарёв.

Валентина Егоровна перевернула страницу.

«1982. Звонарёв Б. Без ладьи. 1:0. Коля за чёрных. После: “Без ладьи играть нельзя”».

Звонарёв снял очки.

— Нужно внимательно понять, кто тут кто.

Саша отвернулся к окну. Ольга переставляла книги, которые не нуждались в перестановке. Вера Андреевна взяла папку, чтобы положить её на выставочный стол. Она не хотела устраивать суд из чужого увлечения.

Но Гордеев сам остановил её.

— Это не вся правда.

— Конечно, — сказала вдова. — В журнале вся жизнь не помещается.

Она достала маленькую тетрадь.

— Здесь про клуб. Коля писал для себя. Почитайте, если хотите.

В тетради были заметки о людях: кто пришёл после ночной смены, кто научил сына, кто принёс лампу, кто плакал, проиграв, а потом стеснялся.

Про Гордеева было написано: «Аркадий обидчив. Хорошо объясняет первые ходы, когда не сравнивает всех с собой. Позвать помогать детям».

Про Звонарёва: «Боря любит эффектные решения. Способный. Не досчитывает. Если хвалить за расчёт, а не за байки, играет лучше».

Они замолчали.

Тетрадь не была разоблачением. Это оказалось хуже и лучше одновременно. В ней были два молодых человека, которых кто-то видел достаточно внимательно, чтобы не перепутать с их будущими легендами.

Валентина Егоровна завязала тесёмки на пустой папке.

— Коля не любил, когда старшее поколение ругало новое. Говорил: если никого хорошего после себя не вырастил, это довольно странный повод хвастаться.

Гордеев посмотрел на Звонарёва. Тот смотрел на старый журнал.

— Я его всё-таки один раз выиграл, — сказал он тихо.

— Может быть, — ответила вдова. — Он проигрывал. В этом ничего необычного не было.

Она произнесла это без утешения и без укола. Просто как факт, с которым её муж умел жить.

На выходе Валентина Егоровна остановилась у нового стола.

— Какие хорошие шахматы. У Коли в комплекте одно время пешку заменяла пуговица.

— У нас батарейка, — сказал Звонарёв.

— Тоже годится. Лишь бы не человека заменяла.

После её ухода они некоторое время не доставали фигур.

Потом Гордеев взял фотографию, на которой держал чашку.

— Стулья я и правда тогда расставлял, — сказал он.

Звонарёв кивнул.

— А я просил фору.

За окнами уже светлело по-весеннему. Никто из них не произнёс, что прежде весна была лучше.

9 Ремонт репутации

Перемена держалась до среды.

В среду Гордеев прочёл под снятым роликом комментарий: «Они не шахматисты, а два музейных экспоната без описания».

Он принёс этот комментарий в библиотеку, распечатав на отдельном листе. Принтер сделал автора комментария солиднее, чем тот намеревался: появилась нумерация страницы и нижнее поле, подходящее для резолюции.

— Вот к чему приводит отсутствие воспитания, — сказал Гордеев.

Вера Андреевна прочитала.

— Неприятно. Но человек в интернете — не все дети в нашем зале.

— От них это идёт.

— От кого именно?

Гордеев ткнул в лист.

— Здесь всё написано.

Имени там не было. Пользователь назывался «Ладья_228», что не давало ни возраста, ни пола, ни места проживания, но позволяло Гордееву сердиться на целое поколение сразу.

Звонарёв предложил ответить.

— Только умно.

Они написали: «Ваш комментарий показывает полное отсутствие понимания истинной культуры».

Прочитали. Добавили: «Научитесь сначала думать».

Снова прочитали. Звонарёв предложил третье предложение, но Гордеев сказал, что таких людей нельзя удостаивать большого внимания, и они ещё сорок минут сокращали ответ.

Ольга принесла им свежий чай.

— Не отправляйте сейчас. Посмотрите вечером.

— Вы ограничиваете свободу высказывания?

— Я предлагаю дождаться, пока оно перестанет кипеть.

Они не отправили. В этом Звонарёв впоследствии видел акт личного великодушия, Гордеев — стратегическое молчание. Чай оба выпили.

Но обида уже искала себе применение.

Через два дня Гордеев узнал, что в городской отдел культуры нужно сдать отчёт о мероприятии. Отчёт составляла Вера Андреевна: число участников, фотографии, закупки, заявки на продолжение.

Гордеев попросил показать документ.

— Я организатор.

— Вы помогали, — сказала директор.

— Помощь бывает определяющей.

Она дала копию. В документе были перечислены все: Марина Сергеевна, Ольга, Саша, двое добровольцев, Гордеев и Звонарёв. Фамилии стояли по алфавиту. Гордеев обнаружил себя раньше Звонарёва, но позже женщины, раздававшей бахилы, и счёл алфавит недостаточно чувствительным к реальному вкладу.

Самое неприятное оказалось в выводах: «Предлагается продолжить занятия под руководством М. С. Лебедевой с участием волонтёров».

Марина Сергеевна по фамилии была Лебедева.

— То есть нас убрали.

— Вас приглашают помогать.

— Мы хранители.

— Хранить можно и не руководя.

Гордеев аккуратно положил документ на стол.

— Тогда я вынужден изложить особое мнение.

Вера Андреевна смотрела на него молча. В библиотеке пахло мокрыми пальто и переплётным клеем. Из детского отдела доносился тихий спор о том, нужно ли ставить шах тому, кто тебе нравится.

— Изложите, — сказала она.

Гордеев ушёл с копией. Звонарёв догнал его на ступеньках.

— Что там?

— Нас заменяют человеком без подтверждённых достижений.

— У тебя подтверждённых тоже как-то мало осталось.

Гордеев остановился.

— Ты с кем?

Это был его любимый вопрос во всех обстоятельствах, в которых нельзя было спросить: «Я прав?»

Звонарёв поправил воротник.

— С тобой. Но от этого архив не исчезнет.

Они пошли к Гордееву домой. Там на кухне стояла пишущая машинка, давно не работавшая, и новый ноутбук, который Гордеев называл машинкой, чтобы не признавать смену эпохи.

Письмо началось со слов: «С большим прискорбием вынужден сообщить».

Звонарёв предложил убрать «большим».

— Слишком жалобно.

— Прискорбие не бывает жалобным.

— Бывает, если его много.

Они писали о нарушении методических принципов, снижении планки, неуважении к наставникам и допуске к занятиям неподготовленных людей.

На последнем пункте Звонарёв задержался.

— А кого тогда учить?

— Не цепляйся.

— Нет, подожди. Если неподготовленных нельзя, зачем занятия?

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

Звонарёв смотрел на экран. Он много лет слышал эту фразу и вдруг заметил, что обычно после неё понимал только одно: уточнять запрещено.

— Ролик действительно был обидный, — сказал он.

— Именно.

— Но к крыше ролик отношения не имеет.

В письме уже фигурировало сомнение в целесообразности финансирования программы. Это добавил Гордеев: одна строчка, самый действенный ход.

— Пусть проверяют.

— Они же деньги на потолок дали.

— Средства должны использоваться правильно.

— Ты потолок тоже методически проверишь?

Гордеев закрыл ноутбук.

— Если тебя всё устраивает, можешь не подписывать.

Звонарёв встал. Пальто он надевал долго: рукав вывернулся, и маленькая домашняя неприятность не желала подчиняться общему драматизму.

— Я не подпишу про деньги.

— Очень удобно. Пользоваться моим принципиальным поведением и не отвечать.

— Я своим пользуюсь. Оно маленькое. Мне хватает.

На улице было холодно. Звонарёв шёл медленно, чувствуя одновременно облегчение и стыд: он не подписал, но не сделал ничего, чтобы письмо исчезло. Для человека, привыкшего считать отказ героизмом, это было неожиданно мало.

Гордеев остался на кухне. Он открыл ноутбук и перечитал письмо. Некоторые слова ему понравились. Особенно «целесообразность»: слово требовало от других оправданий, само не оправдывая ничего.

Он вспомнил библиотечный потолок. Над их столом была коричневая полоса, похожая на старую реку на карте. Ольга ставила под неё таз. Дети обходили таз, будто это была ещё одна фигура со своими правилами.

Гордеев заменил «финансирования» на «методического руководства». Затем снова прочёл. Письмо стало слабее, и он рассердился на потолок: тот мешал бороться правильно.

Он не отправил его в тот вечер. Но сохранил под названием «Окончательное_2».

На следующий день Вера Андреевна вывесила расписание: по четвергам — кружок, по субботам — открытая игра. Нужны люди на первые сорок минут, чтобы объяснять ходы новичкам.

Гордеев прошёл мимо.

Звонарёв задержался у списка. Взял ручку. Написал свою фамилию. Посмотрел, как коротко и непарадно она выглядит на листе без титулов.

Рядом оставалось пустое место.

10 Способный человек

В первый четверг пришли девять детей и четверо взрослых. Марина Сергеевна задерживалась в школе: родители спорили с оценками, которые каким-то образом оскорбляли достоинство всей семьи.

Звонарёв оказался главным на двадцать минут. Раньше он счёл бы это недостаточным признанием. Теперь двадцать минут без готовой речи казались ему чрезмерной властью.

Сначала он рассказал, как ставят фигуры. Девочка лет семи спросила, почему белая клетка справа.

— Традиция, — ответил он.

— А если слева?

— Тогда потом неудобно сравнивать запись. Мы же договариваемся об одном начале.

Он услышал собственный ответ и даже остановился. В нём не было ни призыва к уважению, ни намёка на моральную деградацию. Ответ оказался короче вопроса, что прежде случалось с ним редко.

Маленький мальчик Матвей хотел, чтобы конь перепрыгнул три клетки вместо двух.

— Сначала обычный ход, — сказал Звонарёв. — Потом можно придумать свой вариант.

— Вы же сами делали свой.

— Да.

— А почему мне нельзя?

Звонарёв посмотрел на ребёнка. В зале Ольга раскладывала книги, но он чувствовал, что она слышит.

— Потому что я сделал неправильно. Не спросил второго игрока.

Матвей подумал.

— А если спросить?

— Тогда будет другая игра. Сначала всем объясним.

Мальчик удовлетворился. Разоблачения ему не требовалось; он хотел три клетки.

Звонарёв показал ход коня при помощи карандаша. Дети начали спорить, похож ли маршрут на букву «Г». Один видел сапог, другая — сломанную лестницу. Он разрешил все варианты, кроме прямой линии.

Потом они расставили по несколько пешек и попробовали провести их до края. Матвей сделал ход назад. Звонарёв остановил его, но Матвей сказал:

— Я боюсь, что мою съедят.

— Съедят, если пойдёшь туда. Можно другой пешкой.

— А эту жалко.

Звонарёв сел рядом. За сорок лет рассказов о жертвах он ни разу не объяснял шахматы человеку, которому было жалко деревяшку.

— Давай посмотрим, зачем ты её туда отправляешь. Не надо отдавать только потому, что я сказал.

Они несколько минут выбирали ход. У Звонарёва появилось непривычное ощущение: его действительно слушали. Не терпели рассказ, не ждали своей очереди, не соглашались для тишины. Слушали, потому что после его слов становилось понятнее.

Марина Сергеевна вошла, когда он объяснял, почему нельзя оставлять короля под шахом.

— Король не особенный в том смысле, что ему всё можно, — говорил Звонарёв. — Просто без него игра заканчивается. Поэтому за ним приходится следить.

Учительница села в стороне. Пусть закончит.

После занятия она поблагодарила его и предложила вести первые уроки вместе.

Звонарёв пожал плечами:

— Это всё самые основы.

— Основы кто-то должен объяснить нормально.

Он не нашёл, чем возразить. За окном темнело; дети уходили, оглядываясь на доски. Матвей помахал ему и крикнул:

— В субботу играем с моим конём!

— Сначала правила напиши!

— Я ещё плохо пишу!

— Продиктуешь!

Когда зал опустел, Звонарёв взял из архивной тетради страницу про себя. Прочитал «способный» и долго держал пальцем строку, будто боялся, что слово сотрётся от времени.

Способность оказалась не тем, что сорок лет назад было упущено и потому давало право на сожаление. Она требовала что-нибудь сделать сейчас, в четверг вечером, когда болела спина и хотелось супа.

Он сфотографировал страницу. Отправить дочери не решился. Она жила в другом городе, звонила по воскресеньям, и их разговоры обычно состояли из погоды, давления и его рассказов о том, что люди разучились разговаривать.

Вместо фотографии он написал: «Сегодня учил детей ходить конём. Один хотел назад, потому что жалко пешку».

Дочь ответила через семь минут: «А ты что?»

«Объяснил».

«Ты бы мне в детстве так».

Звонарёв уставился в экран. Первым пришёл привычный ответ: «Время было другое». Он напечатал его и стёр.

Написал: «Да».

Дочь прислала фотографию внука за кухонным столом. На столе лежал учебник и стояла тарелка с яблоком.

«Он тоже шахматы хочет. Только без лекций на полдня».

Звонарёв усмехнулся и увеличил фотографию. Внук был похож на него в том возрасте, которого он почти не вспоминал: ещё не выиграл ни одной великой партии, ещё не научился объяснять чужие недостатки.

В пятницу он позвонил Гордееву.

— Завтра идёшь?

— Не уверен. Есть дела.

— Какие?

— Разные.

— У меня тоже. Но я иду.

Гордеев молчал. В телефонной трубке был слышен телевизор, где уверенный человек рассказывал, почему всё происходит именно так, как он предсказывал.

— Там новичков много, — сказал Звонарёв. — Помочь надо.

— Ты теперь помощник?

Звонарёв подумал.

— Оказывается, довольно высокая должность. Если помогаешь.

Гордеев отключил телевизор. Тишина стала хуже, чем передача.

— Посмотрю, — сказал он.

Слово позволило ему ничего не обещать и всё-таки оставить дверь открытой.

11 Клуб авторских исключений

На вторую субботу Рябцев приготовил новый рекламный ход. Он хотел выставить планшет с шахматной программой и предложить всем желающим сыграть.

— Без заголовков про сильнее компьютера, — сказала Вера Андреевна.

— Разумеется. Просто человек и техника.

— И без «человек проиграл технике».

Рябцев вздохнул.

— Тогда мне остаются одни чайники.

— Вы ими торгуете.

— Вот именно. Творчески тяжело.

Гордеев пришёл в половине одиннадцатого. Без папки. Это заметили все и постарались не показать.

Он постоял у двери, посмотрел на новые лампы, на чистые столы. Потолок ещё не отремонтировали, но таз убрали: течь временно закрыли, и в комнате стало непривычно много свободного пола.

У дальней стены Матвей диктовал Саше правила собственной игры. Коню разрешалось один раз за партию сделать удлинённый прыжок. Взамен он после этого пропускал ход.

— Как именно пропускал? — спрашивал Саша. — Вся сторона не ходит или просто этим конём нельзя ходить один раз?

Матвей задумался. Изобретение оказалось труднее желания.

Звонарёв разложил рядом обычную доску.

— Это для тех, кто хочет обычные. А там попробуем новое.

Гордеев подошёл.

— Вот и вернулись к моим предложениям.

— Нет, — сказал Звонарёв. — Здесь заранее.

Гордеев нахмурился. Он приехал почти мириться, но друг не давал ему удобного начала.

Саша показал бумагу.

— У нас стол авторских вариантов. Все правила пишем до игры. Если нашли дырку, доигрываем по тому, что написали, или оба соглашаются начать заново.

— А если правило нелепое?

— Тогда видно, что нелепое. Можно исправить для следующей партии.

Гордеев сел. Дети смотрели на него с любопытством, в котором не было ни обязательного уважения, ни обязательной вражды.

— Хорошо. Я предлагаю вернуть пешке возможность отхода.

Матвей оживился:

— Я тоже!

— Но лишь в определённых условиях.

— В каких?

— При стратегической необходимости.

Саша поднял ручку.

— Как определить?

Гордеев открыл рот и закрыл. В присутствии мальчика «потому что я так решил» выглядело особенно неудачно.

— Один раз за партию, — сказал он наконец. — На одну клетку, если она свободна.

— Всем пешкам по разу? — спросила Соня.

— Одной пешке.

— До превращения?

— Разумеется.

— Тогда записываем, какой именно пешкой отошли.

Правило получилось на три строки. Никто не рухнул под бременем культуры.

Звонарёв предложил «разговорные шахматы»: каждый имеет право на две минуты воспоминаний, но часы продолжают идти.

— У меня есть ещё предложение, — сказала Нина Фёдоровна. — Воспоминания в любое время, партия без часов. Только каждый рассказ надо помечать: точно помню, не уверен или приятно бы было.

Звонарёв расхохотался. Гордеев улыбнулся не сразу.

— Это уже не игра, — сказал он.

— Да, — ответила она. — Это полезная беседа. Мы их раньше ошибочно смешивали.

У планшета Рябцев показывал программу. Саша установил низкий уровень и объяснил, что машина может играть сильнее, но здесь задача — попробовать.

— Она думает? — спросил Матвей.

— Выбирает ход по своей программе.

Гордеев встал у стола. Вокруг сразу стало теснее: люди помнили обещание.

Рябцев осторожно предложил:

— Одну партию? Для интереса.

Гордеев посмотрел на планшет.

— Не буду.

— Боишься? — спросил мальчик из заднего ряда.

Марина Сергеевна хотела его остановить, но Гордеев ответил сам:

— Немного.

В зале неожиданно стало тихо.

Звонарёв уронил карандаш.

Гордеев выпрямился.

— Не компьютера. Опять проиграть перед людьми. И потом наговорить чепухи.

Он говорил медленно. Не потому, что выбирал выразительность; просто слова выходили из места, которое редко использовалось.

— Поэтому сегодня не буду. А дома попробую.

Рябцев уже поднял телефон, но Вера Андреевна положила ладонь на камеру.

— Этот разговор не для рекламы.

Предприниматель опустил телефон. Неохотно, однако опустил.

За столом авторских вариантов Гордеев сыграл с Матвеем. Пешка мальчика отступила и спаслась. Через несколько ходов оказалось, что отступление перекрыло собственного слона.

— Зачем я так сделал? — спросил Матвей.

Гордеев долго смотрел на доску.

— Хотел сохранить пешку.

— А теперь хуже.

— Да.

— Значит, правило плохое?

— Может быть, ход плохой.

Мальчик подумал и улыбнулся.

— Но ход мой.

Гордеев кивнул. Матвей взял слона и нашёл другой путь.

Звонарёв играл с Галиной в обычные шахматы. Он молчал почти восемь минут и даже не поправлял медаль, потому что оставил её дома. Галина подняла глаза:

— У вас всё хорошо?

— Считаю.

— А, извините.

Она действительно извинилась, и Звонарёв испытал небольшую гордость: его впервые прервали за делом.

Он всё-таки проиграл. Подумал, почему. Передвинул фигуры обратно и спросил:

— Покажите, где я перестал видеть?

Галина положила на стол веточку, которую срезала с букета и принесла в стакане.

— Вот здесь. Вы решили, что я обязана взять пешку.

— А вы не взяли.

— У меня на работе люди тоже иногда думают, что если они предложили, я обязана.

Они разобрали несколько ходов. Звонарёв обнаружил, что поражение может занимать меньше места, чем рассказ о нём.

Потом он отошёл к Гордееву.

— Как партия?

— Сложная.

— Выиграл?

— Пока нет.

Звонарёв посмотрел на доску. У Матвея была лишняя ладья. Гордеев заметил взгляд и добавил:

— И, скорее всего, не выиграю.

— Показываешь возможность?

Гордеев поднял голову. Они несколько секунд смотрели друг на друга, затем рассмеялись. Матвей не понял шутки, но ему понравилось, что взрослые наконец смеются, не объясняя, почему кто-то другой плохой.

12 Партия после закрытия

К апрелю в библиотеке было три шахматных стола. Их не сделали из гранита, не назвали именами хранителей и не занесли в городской туристический маршрут. Зато вечером за ними кто-нибудь сидел.

Новые занятия не были образцовыми. Дети шумели, родители опаздывали, Марина Сергеевна однажды рассердилась и десять минут слишком громко объясняла, почему нельзя громко объяснять. Саша перепутал фотографии в объявлении. Рябцев принёс удлинитель, который пришлось заменить. Нина Фёдоровна проиграла Соне и сперва сказала «устала», потом вернулась и поправилась: «Ты лучше сыграла».

Никто не стал безупречным, и от этого клубу не понадобился музейный режим.

Гордеев записался помогать по субботам. Первую фамилию в списке он написал крупно; потом увидел, что из-за размера не осталось места следующему, и переписал мельче.

Он хорошо объяснял расстановку и иногда начинал увлекаться рассказами. В такие минуты Ольга ставила на стол песочные часы. Не официальные шахматные, а маленькие, кухонные.

— Чтобы видеть время, — говорила она.

Гордеев презирал это устройство два дня. На третий перевернул сам.

Своё письмо он не уничтожил. Оно лежало в ноутбуке рядом с рецептами и фотографией внука. Иногда он открывал его, читал начало и снова закрывал. Человеку было трудно расстаться с документом, в котором он выглядел единственным взрослым на земле.

Но в отдел культуры письмо так и не ушло.

Звонарёв по воскресеньям играл с внуком по видеосвязи. Первую партию проиграл, вторую выиграл, третью не закончил: внук захотел показать кота.

Раньше Звонарёв счёл бы это признаком распада внимания. Теперь попросил поднести кота ближе к камере. Кот не уважал ни возраст, ни шахматы, но его отношение никому не мешало.

Истории никуда не исчезли. Просто в них начали появляться оговорки.

— Был один очень сильный человек, — говорил Звонарёв. — Фамилию не помню.

— Это тот, из санатория? — спрашивал Гордеев.

— Возможно. У меня несколько сильных людей по санаториям разъехались.

— А я с Кривоносовым играл.

— Знаем.

— Проиграл.

— Тоже знаем.

— Но потом он меня позвал помогать.

Звонарёв кивал. Эту часть прошлого они теперь вспоминали чаще. Она не делала их великими, зато давала шанс ещё пригодиться.

В конце месяца Саша попросил разрешения оставить слово «Шахмадурманы» на странице кружка. Гордеев отказал первым.

— Неприлично.

Звонарёв задумался.

— Зато запоминается.

— Ты готов, чтобы тебя так называли?

— Если только меня — нет. Если обоих — можно обсудить.

Они опять спорили сорок минут, но на этот раз о собственной шутке. Название в итоге не приняли. Саша сделал маленькую открытку с двумя королями, один из которых указывал на прошлое, а другой держал табличку «Я тоже». Открытка лежала возле шахматной коробки. Обоим хотелось её убрать, но каждый боялся, что другой заберёт себе.

В последнюю пятницу апреля библиотека закрывалась в семь. Гордеев и Звонарёв попросили ещё десять минут. У них шла партия.

— Только настоящие десять, — сказала Ольга. — Без исторических разновидностей.

Они согласились.

Белыми играл Звонарёв. На столе стоял их старый комплект с батарейкой. Новый оставили детям. У чёрного коня всё ещё не было уха; это не мешало ему слышать угрозы лучше хозяина.

Первые ходы они сделали молча. Потом Гордеев спросил:

— Ты когда-нибудь жалел, что не пошёл дальше?

Звонарёв поднял глаза.

— В шахматах?

— Вообще.

Он думал долго. За окном шли люди, которых оба ещё недавно считали слишком торопливыми. Женщина несла хлеб, мальчик катил велосипед, мужчина говорил по телефону и смеялся. Все куда-то двигались без обсуждения старой школы.

— Жалел, — сказал Звонарёв. — Только я обычно жалел так, чтобы ничего не делать.

Гордеев посмотрел на свои пешки.

— Я тоже.

Звонарёв взял ладью и остановился.

— Поправляю.

Он поправил фигуру и убрал руку.

Гордеев усмехнулся:

— Научился.

— Пока помню.

Сделав ход конём, Звонарёв сразу увидел ошибку. Чёрная пешка могла его взять.

Он вытянул руку. Замер. Вернул на колено.

Гордеев тоже увидел ошибку. В нём ожило знакомое приятное чувство: сейчас можно было объяснить другу всё — о школе, о невнимательности, о характере, об упущенных возможностях. Достаточно было одного коня, чтобы снова стать человеком, которому видна вся чужая жизнь.

Он взял коня.

— Зевнул, — сказал Звонарёв.

— Да.

Больше Гордеев ничего не добавил.

Звонарёв внимательно посмотрел на оставшуюся позицию. Он ещё мог играть. Ему впервые за долгое время было интереснее узнать, что получится, чем заранее сохранить выгодный рассказ.

Ольга выключила дальнюю лампу.

— Пять минут.

— Сейчас, — ответил Гордеев.

— Я это слово знаю. Мне цифру.

— Пять.

Она улыбнулась и ушла в служебную комнату.

Звонарёв двинул пешку. Гордеев ответил. Через несколько ходов белые добрались до края и получили ферзя.

— Новая фигура, — сказал Звонарёв. — Молодое поколение.

— Ещё посмотрим, что умеет, — по привычке ответил Гордеев.

Оба рассмеялись.

Новый ферзь успел взять слона, загнал чёрного короля в угол, затем погиб по недосмотру своего хозяина. Гордеев тоже растерял лишние фигуры. Наконец у Звонарёва остался один король, а у Гордеева — король и ладья.

Партия закончилась ничьей. Настоящей: король Звонарёва был без шаха, а сделать ни одного разрешённого хода белые не могли. Они проверили дважды. В третий раз решили не проверять, чтобы не превратить ничью в собрание.

— Пат, — сказал Гордеев.

— А раньше были…

Звонарёв не договорил.

— Что? — спросил Гордеев.

— Раньше были хорошие партии. И эта ничего.

Они начали собирать фигуры.

Батарейка закатилась под шкаф. Гордеев опустился на колено, Звонарёв включил фонарик на телефоне. Они некоторое время молча возились у пола, помогая друг другу в занятии, которое не обещало ни славы, ни подтверждения выдающегося прошлого.

— Слева свети, — сказал Гордеев.

— Я слева.

— С моего.

— Надо было заранее договориться.

Батарейку достали линейкой. На ней стёрлась надпись. Звонарёв повертел её в пальцах.

— Разряженная.

— Для пешки годится.

— Да. Только не будем от неё требовать, чтобы лампу зажгла.

У дверей Гордеев обернулся. На столе лежал Матвеев рисунок: конь перепрыгивал лужу, рядом два человека держали зонтик. Под рисунком было написано: «Наши учителя».

В слове «учителя» не хватало одной буквы.

Гордеев подошёл ближе и взял ручку.

Звонарёв ждал у двери.

— Что там?

Гордеев посмотрел на рисунок. Один человек был в шляпе, второй — с очень большой улыбкой. Оба почему-то получились маленькими рядом с конём, но мальчик не пытался соблюсти масштаб, и возражать было некому.

Он положил ручку.

— Ничего. Всё понятно.

Ольга погасила свет. Они вышли в прохладный вечер.

На ступеньках Звонарёв сказал:

— А всё-таки в молодости я играл сильнее.

Гордеев надел шляпу.

— Может быть.

— Правда.

— Может быть, Боря.

Звонарёв помолчал и спросил:

— Завтра в десять?

— В половине десятого. Столы надо расставить.

Он спустился со ступенек первым. Звонарёв пошёл следом, стараясь не отставать.

За их спинами оставалась библиотека с тремя шахматными столами, новым светом и крышей, которую ещё предстояло чинить. Впереди были обычные дела. Ни одно из них пока не требовало гроссмейстерского звания.