Радзинский капут!

Радзинский капут!

АКТ I. В КАБИНЕТЕ

Ночь. Смольный. Или Кремль. Или то и другое сразу — история любит театральные декорации. В кабинете с высоким потолком сидит Владимир Ильич Ленин. Живой. Бодрый. На столе — стакан чая в подстаканнике и стопка книг с яркими обложками.

Дверь распахивается. Два чекиста в кожаных куртках втаскивают Эдварда Радзинского. Тот поправляет очки, мгновенно оценивает мизансцену, замирает и начинает говорить своим фирменным завораживающим шёпотом:

— Какая… (пауза, взгляд в потолок) …роковая встреча! Ночь. Кабинет. И он… (резко переходит на высокий, звенящий фальцет) …воскресший! Разве мог я, скромный летописец страстей, представить этот финал?!

Ленин медленно поднимает голову. Прищуривается, глядя в упор с лёгким любопытством. Голос тихий, с характерной картавинкой, язвительный:

— А, батенька, драматург! Тот самый, который из моей болезни сделал бульварный роман с загадками и роковыми тайнами. Ну-с, рассказывайте, как вы дошли до жизни такой?

В кабинет входит Сталин. Молча. Выбивает трубку о каблук. Смотрит на Радзинского с ленивой усмешкой.

— Расстрелять, — говорит он спокойно, почти по-домашнему. — Но сначала пусть почитает. Говорят, у него хорошо получается про мою трубку.

Дверь снова открывается. Входит Дзержинский. Худой, бледный, с аккуратным блокнотом. Голос ровный, канцелярский:

— Товарищ Сталин, расстрелять мы всегда успеем. Сначала нужно установить, кто именно заказал превратить историю партии в эстрадный монолог.

Ленин усмехается:

— Феликс прав. Садитесь, Эдвард Станиславович. Расскажите нам, зачем вы превратили революцию в водевиль с привидениями?

Радзинский театрально прижимает руки к груди, переходя на драматический шёпот:

— Но ведь это же… (пауза) …трагедия! Великая, кровавая, шекспировская трагедия! Разве можно рассказывать о ней скучным языком протоколов?! Публика жаждет тайны! Загадки!

— Публика жаждет правды, а не ваших, простите, фокусов со светом и шёпотом! — перебивает Ленин. — Уведите его, Феликс. Пусть подумает над сценарием.

Чекисты уводят Радзинского, который на ходу продолжает шептать: «И он сказал: „Уведите!“ Какой поворот сюжета!..»

АКТ II. В КАМЕРЕ

Подвал. Голая лампа. Железный стул. Радзинский сидит, закинув ногу на ногу, словно в телестудии. Напротив — Дзержинский с блокнотом. В углу молча курит Сталин.

Дзержинский говорит вежливо, без эмоций:

— Эдвард Станиславович, давайте без театра. Ответьте по существу: кто финансировал ваши исторические фантазии? Кто требовал изображать вождей революции растерянными интриганами?

Радзинский вздыхает, драматически опускает голову, затем резко вскидывает её и почти кричит:

— Деньги?! Нет! Это… (переходит на шёпот) …рейтинг! Его величество рейтинг! Когда я говорю: «Товарищи, в протоколах всё ясно» — зритель переключает канал! Но когда я шепчу: «А что, если в ту роковую ночь… в стакане с чаем…» — вся страна замирает!

Сталин подходит ближе. Выпускает кольцо дыма.

— Значит, ради рейтинга ты из меня злодея делал?

Радзинский всплескивает руками:

— Но какого злодея! Монументального! Почти античного! Без меня о вас бы писали скучные диссертации, а со мной — вас смотрит вся страна в прайм-тайм! Я же вас… (шёпотом) …обессмертил для телевидения!

В камеру входит Ленин. Останавливается у двери, скрестив руки на груди.

— Вы слышите, товарищи? Он нас, оказывается, облагодетельствовал! Превратил диктатуру пролетариата в вечернее шоу между рекламой стирального порошка и прогнозом погоды!

Дзержинский закрывает блокнот.

— Состав преступления налицо. Искажение исторической действительности в особо театральных размерах.

АКТ III. ФИНАЛ У СТЕНЫ

Рассвет. Двор. Серая кирпичная стена. Радзинский стоит у стены, но вместо страха в глазах у него горит профессиональный азарт.

Ленин стоит чуть в стороне, заложив руки за спину.

— Последнее слово, гражданин драматург?

Радзинский обводит взглядом двор, поднимает палец вверх и начинает:

— Рассвет. Холодный рассвет эпохи. Они стоят напротив. Три титана. И он… один. Беззащитный перед лицом вечности. Но в последнюю секунду… (переходит на заговорщицкий шёпот) …никто из них ещё не знал, что на самом деле…

Сталин морщится, вынимает трубку изо рта:

— Уберите его. У меня от этого шёпота уже голова болит.

Дзержинский машет рукой чекистам:

— Отставить расстрел. Отправить в архив. На вечное переписывание стенограмм съездов. Без права на паузы и театральные эффекты.

Радзинский в ужасе хватается за голову и кричит фальцетом:

— Нет! Только не стенограммы! Там же нет никакой интриги! Расстреляйте лучше! Это будет такой финал!

Чекисты уводят сопротивляющегося драматурга. Ленин смотрит ему вслед, покачивая головой.

— Вот это, товарищи, и есть высшая мера для буржуазного беллетриста. А теперь — за работу. История сама себя не напишет.

Занавес.