Кавер 2025. Составитель Sibiryak

Жи-За̀

Автор Libra Tenmanth

кавер по мотивам рассказа А.Куприна «Анафема»

— Сценарий на сегодня, — возвестил главред, средних лет полноватый мужчина с начинающей лысеть головой.

Он старался говорить строго, но все знали о его мягком характере и порой бессовестно этим пользовались. Вот и Сеня Тапкин, он же Сергей Башмаков, бывало, злоупотреблял податливостью главного редактора радиоканала «Девятая волна». Так он сумел реализовать с десяток своих креативных идей. Некоторые впоследствии прижились и стали фишкой канала.

Приняв от главреда стопку распечатанных на стареньком принтере листков, Сеня кивнул и отправился готовиться к эфиру.

— А-О-У-Э-Ы-И… — затянул уже привычное.

Ночные бдения не прошли даром, голосовые связки сипели, как дырявые меха.

«К чёрту такой недосып», — подумал он и принялся за следующее упражнение.

— Пти-птэ-пта-пто-пту-пты…

Голос служил Сене источником дохода. Язык у него всегда был хорошо подвешен, и в какой-то момент он решил, а почему бы это не использовать. С тех пор как прошёл кастинг и был принят ведущим на радио, Тапкин регулярно совершенствовал своё дикторское мастерство, для чего и выполнял все эти упражнения, особенно перед выходом в эфир. И всё равно каждый раз чувствовал волнение. Поначалу это был страх, что ненароком заговорится или запнётся в самый неподходящий момент, но потом мандраж превратился в предвкушение. Иногда Сеня позволял себе какое-нибудь озорство во время эфира, и как бы главред ни грозился, что ещё одна такая выходка, и уволит поганца к чёртовой бабушке, на следующий раз повторялось то же самое. По правде говоря, главный редактор любил и даже ждал экспромты от Тапкина, ведь только благодаря этому рейтинг канала взлетел и уже пару лет прочно держался в топе.

— Разозлились, разбесились… кхм…

Смочив горло глотком воды, Сеня продолжил свои упражнения, попутно просматривая сценарий. Всё как обычно, ничего нового, кроме списка вопросов для предстоящего интервью с каким-то заслуженным деятелем искусств, о котором никто никогда не слышал. И ещё, сегодня в завершение эфира должны были назвать победителя конкурса писем, посвящённых пятилетнему юбилею «Девятого вала», объявленного неделю назад. Ожидаемо, писем оказалось очень много. Желающие получить памятный приз – футболку с логотипом канала и пару мелких мерчей – буквально завалили почту одами, стихами, песнями и даже картинами. Главред тут же открестился от исполнения обязанностей жюри и делегировал сию почётную миссию Тапкину со словами: «Твоя игра, тебе водить». Проведение конкурса действительно было идеей Сени, и пришлось ему сидеть ночами, перечитывая послания. В этом и крылась причина его хронического недосыпа, а страдал в первую очередь голос.

— Под жгуче-жёлтым абажуром жук летает и жужжит…

Вначале Сеня честно прочитывал каждое письмо, но когда они посыпались валом, понял, что физически не сможет осилить все. Потому в дальнейшем выбрал тактику чтения по диагонали, так работа пошла быстрее. Он отправлял их в корзину одно за другим, пока накануне не открыл очередное электронное послание. Тапкин ожидал увидеть набившие оскомину высокопарные льстивые фразы, но был удивлён: письмо содержало всего несколько строк, написанных без какого-либо пафоса. Оно настолько выбивалось из общего сонма фальши, призванной служить инструментом для получения вожделенного приза, что Сеня от неожиданности даже завис.

Некто с ником Жи-За̀ писал: «В этом письме вы не найдёте песен, стихов или других посвящений. Я просто хочу сказать спасибо от всей своей забитой человеческой души за то, что делаете этот мир чуточку радостнее».

Эти слова отозвались в Тапкине неожиданным резонансом, и он понял: вот победитель! Он всё же просмотрел оставшуюся почту, но это короткое письмо не выходило у него из головы.

В студии Сеня появился как обычно, ровно за две минуты до начала. Его напарник, соведущий Жека Го̀ршин, и звукорежиссёр были уже на местах. Поздоровавшись с коллегами, Сеня занял своё место перед микрофоном, включил рабочий ноутбук, положил рядом сценарий и надел наушники.

— Кхм-кхм… кхм… — прочистил горло.

«Совершенно никуда не годится, — подумал он, делая глоток из заранее приготовленного стакана с водой. — Продержаться бы до конца передачи».

Звукорежиссёр поднял руку со сжатыми в кулак пальцами и стал поочерёдно отгибать их, отсчитывая секунды до включения эфира. Когда пятый палец взмыл вверх, в наушниках грянула вступительная мелодия.

— Всем привет! На просторах радиоэфира «Девятая волна»! — радостно выдал в микрофон Сеня, с изумлением отметив, насколько звонко и свободно это у него получилось. — Мы неумолимы и беспощадны! С вами в этот час ведущие Сеня Тапкин и…

— Жека Го̀ршин! — подхватил напарник.

— Не переключайтесь, будьте с нами на одной волне!

Зазвучала музыкальная отбивка, и Сеня продолжил:

— У нас есть для вас немного новостей, немного музыки. Ещё мы ждём в гости…

Сеня поморщился. Он ужасно не любил брать интервью, особенно когда было нельзя импровизировать. Как на зло, сегодня оказался именно такой случай. От мысли, что придётся зачитывать по бумажке заранее составленные главредом скучные вопросы и терпеливо выслушивать такие же скучные ответы, делая безумно заинтересованный вид, сделалось сухо во рту. Голос слегка просел.

— Также напоминаем, что сегодня мы назовём победителя конкурса писем, посвящённых пятилетнему юбилею нашего канала. Да, да, нам уже пять лет. Как же быстро летит время, — выпалил Сеня скороговоркой последнее предложение и спешно схватился за стакан.

— А сейчас о новостях, — объявил Жека, и включилась музыкальная отбивка новостного блока.

Пока напарник зачитывал главные новости дня, Сеня ещё раз пробежался по списку вопросов для интервью. Сухие, бесцветные они вызывали зевоту. Хотелось скомкать листы и выбросить в мусор, но он решил поступить по-другому. Пусть сегодня Жека берёт интервью, а он, Сеня Тапкин, будучи на подхвате, постарается придать живости этой тягомотине.

Подняв глаза, он увидел через окно из звуконепроницаемого стекла, что главред стоит в аппаратной за спиной звукорежиссёра, сложив руки на груди. Голова его была повёрнута вбок, демонстрируя обитателям студии вид в профиль. «Надо же, а ведь он похож на бульдога. Странно, что я раньше этого никогда не замечал», — пришла вдруг в голову Сени мысль, и он чуть не всхрюкнул, так ему стало смешно.

— Вот такие у нас на сегодня новости, — завершил Го̀ршин блок новостей, заставив Тапкина вернуть внимание к микрофону.

— Кстати, по этому поводу я тут вспомнил один анекдот, — вступил он.

Главред тут же встрепенулся. Зная, насколько Тапкин может быть остёр на язык, он погрозил ему кулаком, чтобы не слишком усердствовал. Порой его жёсткий юмор граничил с грубостью, балансируя буквально на лезвии бритвы, за что Сеня не раз получал выговор от начальства. Но в этот раз всё было безобидно, анекдот оказался детским. Звукорежиссёр включил в конце фонограмму смеха, и программа продолжилась по сценарию.

Далее следовал блок музыки. Обсуждая с напарником между треками исполнителей разных эпох новые веяния в музыкальной индустрии, Сеня вдруг снова некстати вспомнил о том коротком письме. Уж очень искренними казались строчки, было в них что-то от отчаянного оптимизма.

«Интересно, а Жи-За̀ – мальчик или девочка?»

Прибыл приглашённый гость. Пока главред о чём-то с ним беседовал в аппаратной, Сеня быстренько отстучал сообщение напарнику в чате: «Гостя представлю я. Интервью берёшь ты, я на подхвате». Напарник удивился, но спорить не стал, только кивнул в ответ, что информацию принял.

Включили рекламный блок. Пока слушателей нараспев призывали срочно бежать в элитный магазин за качественной и недорогой мебелью, а потом уверяли, что «Боржоми» лучшая на свете вода, в студию завели гостя. Поздоровавшись с ведущими и перекинувшись с ними парой формальных фраз, он устроился перед одним из свободных микрофонов, коих здесь имелось четыре. Вообще, помещение было не очень большим. Некогда в нём размещалась студия радиодебатов, где учёные умы и политические деятели подолгу дискутировали на различные темы, от проблем школьного образования до глобальных мировых вопросов. С завершением периода перестройки канал закрыли, и с тех пор в разное время здесь обитали детский радиотеатр, канал новостей и какой-то образовательный канал. После последнего студия долгое время пустовала, пока бывший диктор новостного канала, некогда работавший здесь, не арендовал её под собственный проект, став директором «Девятой волны».

Закончилась реклама, зазвучала музыкальная отбивка, и звукорежиссёр принялся жестами отсчитывать секунды до включения.

— И снова на просторах радиоэфира с вами мы, ведущие канала «Девятая волна» – Сеня Тапкин…

— И Жека Го̀ршин!

— И сейчас у нас в студии заслуженный деятель искусств… — Сеня представил гостя. — Добрый день.

— Здравствуйте, — ответил тот.

— Здравствуйте, — вступил последним Жека и начал интервью. Пока он зачитывал по бумажке вопросы, Тапкин время от времени вставлял короткие реплики, тем самым уводя беседу от намеченного плана. Жека как мог выходил из ситуации, возвращая разговор в прежнее русло. Гость старательно отвечал, иногда пытался отшучиваться. Звукорежиссёр при этом откровенно хихикал у себя за пультом, добавляя к репликам Сени и ответам гостя спецэффекты, а главред сверлил несносного ведущего взглядом не сулившим ничего хорошего.

— А как вы относитесь к самовыражению? — спросил Сеня гостя, когда все заготовленные вопросы закончились. — Я имею в виду самовыражение через творчество.

— Замечательно отношусь, — ответил тот.

— Я вообще считаю, что творчество – это идеальный способ самовыражения, — продолжил Тапкин, когда понял, что гость больше не вымолвит ни слова. — Так человек может раскрыться внутренне. Неважно, что вы будете делать: рисовать картины, писать стихи или сочинять музыку, главное, это даёт нам возможность понять самих себя. Некоторым творчество помогает преодолевать какие-то жизненные трудности, в некоторых случаях оно является идеальным способом поиска собственного жизненного пути. Главное, не бойтесь, и если чувствуете, что способны творить, творите в своё удовольствие.

— Полностью согласен, — подхватил Жека. — Самовыражение в творчестве может быть очень многогранным. Например, танец. Ведь одним движением руки можно сказать больше, чем тысячей слов.

— Или движением глаз, — вставил Сеня.

— Или движением ног, — неуклюже пошутил Жека.

— Или такой способ самовыражения как написание писем, — подвёл Сеня к заключительной рубрике.

— Да. Порой бывает очень трудно что-либо сказать другому человеку. Вспомните, сколько раз вы пытались начать важный разговор и не находили смелости произнести слова вслух. Письмо – идеальное решение, чтобы выразить свои мысли и чувства. Здесь нет ограничений, и можно дать свободу эмоциям, — подхватил Жека. — Как говорится, бумага всё выдержит, ха-ха.

— Да, бумага выдержит всё, — согласился Сеня. — Особенно креативность наших слушателей. Вот мы и подошли к событию, которого все ждали. Как вы помните, неделю назад мы попросили вас, дорогие слушатели, написать и прислать на почту нашего канала письма, посвящённые пятилетнему юбилею «Девятой волны». Буквально через несколько минут мы назовём имя победителя. Он получит от нас приз – футболку с логотипом нашего канала, а также сувениры. Оставайтесь с нами.

Включилась реклама.

Сеня перевёл дух. Наступала кульминация.

Дверь студии открылась, вошёл главред и протянул листок.

— Победитель.

Из коридора послышались голоса. Сеня повернулся и посмотрел в сторону двери. Там снаружи стояли трое. Директор радиоканала «Девятая волна» с заискивающей улыбкой разливался соловьём перед упакованным в деловой костюм братком из девяностых. Здоровяк стоял руки в карманы и с миной хозяина мира брезгливо кривил рот. Рядом с видом капризной кокотки мялась блондинистая девица, типичная охотница за богатыми, явно не гнушавшаяся пластической хирургией. В пользу этого говорил неестественно правильной формы внушительный бюст, что донельзя натягивал в районе груди и без того плотно облегающее платье, и такие же неестественно правильные ягодицы, выступающие сзади. Но больше всего поражали губищи, раздутые до невероятных размеров. «И как она ест с такими валиками?» — мелькнуло в голове у Сени при взгляде на эту жертву пластическо-хирургического искусства.

— Наш спонсор, — ответил главред на невысказанный вопрос. — Надеюсь, объяснять не нужно.

Сеня и Жека многозначительно переглянулись.

— Не забудьте зачитать, — ткнул главред указующим перстом в листок.

Как только дверь за главредом и покинувшим студию гостем закрылась, Сеня посмотрел на содержимое листка. Внизу от руки было приписано имя, а выше красовался переделанный отрывок из «Евгения Онегина» незабвенного Александра Сергеевича.

«Я вас люблю – чего же боле?

«Девятая волна» – вы мой кумир!

Теперь, я знаю, в вашей воле

Выпустить мои стихи в эфир.

Вы просто прелесть, нету слова,

И я для вас на всё готова,

Хоть песню спеть, хоть станцевать…»

Дальше Сеня читать просто не смог. Это было форменное издевательство над бессмертным творением великого поэта. По условиям конкурса писать каверы на известные произведения не возбранялось, но это было уже слишком. Образование филолога и просто здравый смысл не позволяли назвать победителем этот чудовищный шедевр, но приказ начальства был однозначен.

Тапкин бросил взгляд в сторону аппаратной и встретился глазами с главредом. Тот принялся подавать знаки, мол, помни, что я тебе сказал. Потом он перевёл взгляд на звукорежиссёра, в чьих глазах явно читалось: и что будешь делать дальше? Затем он посмотрел на напарника, уткнувшегося в свой ноутбук, и вернулся к листку в руках, положил его на стол и разгладил заломы.

В наушниках зазвучала музыкальная отбивка, обозначившая конец рекламы.

— В эфире «Девятая волна» и ведущие Сеня Тапкин и…

— Жека Го̀ршин.

— Итак. Неделю назад мы дали задание вам, дорогие слушатели, написать письмо и посвятить его пятилетнему юбилею нашего радиоканала, — бодро затараторил в микрофон Сеня. — И знаете, такого количества писем я ещё не видел, ух! Их пришло о-очень много, так что пришлось потрудиться, чтобы все прочитать. Было невероятно сложно выбрать одно, потому что все подошли к заданию с большим креативом и приложили весь свой ум и сообразительность. А теперь я зачитаю послание, которое отобрала наша редакция. Автор сего творения Алла Алая.

Пока он зачитывал нетленный опус, во рту образовался гнилостный привкус. Хотелось плеваться, но Сеня с решимостью одержимого маньяка продолжал декламировать, нарочито пафосно. Он снова метнул взгляд в сторону аппаратной. Главред с снисходительным выражением на лице непрерывно одобрительно кивал головой, будто китайский болванчик.

«Я просто хочу сказать спасибо от всей своей забитой человеческой души за то, что делаете этот мир чуточку радостнее», – всплыли в голове строки.

И тут он почувствовал, как в душе закипает злость. Всё его нутро противилось подчиняться самодурству индивида, что продолжал жить понятиями времени, когда процветала безнаказанная вседозволенность. И та имплантовая пустышка лучше бы вставила себе мозги вместо… кхм… Ведь ей не нужна эта тряпочка с яркой картинкой, на самом деле ей нужно публичное внимание. Но пусть она его получает где-нибудь в другом месте, а он, Сеня Тапкин, поступит так, как то велит ему совесть.

Когда он закончил читать, звукорежиссёр включил звуки улюлюкающей толпы.

— Думаю все оценили красоту слога и глубину содержания этого сочинения, — с издёвкой произнёс Сеня. — А теперь мы назовём истинного победителя. Им становится автор письма под ником Жи-За̀, — объявил он, складывая из листка с отрыжкой недалёкого разума самолётик и пуская его в полёт по студии. Бумажный летун описал широкую дугу и стукнулся в звуконепроницаемое стекло, прямо напротив лица бледнеющего главреда, стоявшего с выпученными от негодования глазами.

Звукорежиссёр показал Тапкину поднятый вверх большой палец и включил фанфары и аплодисменты.

— Дорогой Жи-За̀, спасибо тебе за искренность и душевную теплоту. Мы очень стараемся делать этот мир радостнее для наших слушателей. Будем продолжать это делать и впредь. Свяжись с нами по телефону (далее последовал номер), футболка с логотипом нашего канала и памятные сувениры ждут тебя.

Последовала короткая музыкальная отбивка, и Сеня продолжил:

— На этом, дорогие слушатели, мы на сегодня завершаем. С вами на просторах эфира «Девятой волны» были Сеня Тапкин и Жека Го̀ршин. Желаем всем хорошего дня, попутного ветра и ясной погоды.

Стащив с головы наушники, Сеня бросил их на стол и удовлетворённо вздохнул.

— Ты рехнулся? — тут же накинулся на него напарник. — Не мог сделать, как было велено? Нас теперь точно уволят, и с волчьим билетом.

— Пусть увольняют, — зло огрызнулся Сеня, выключая рабочий ноутбук. — Уж лучше грузчиком работать, чем перед этим, — кивнул он в сторону двери, имея в виду присутствующих там гостей, — пресмыкаться.

Покидая студию, он видел, как в аппаратной главред с сокрушённым видом рвёт на себе волосы и как звукорежиссёр провожает его одобрительным взглядом.

Оказавшись снаружи, Тапкин тотчас же был атакован звуковой волной громогласного ора быдловатого спонсора, который с багровеющим лицом крыл всех трёхэтажными матами, обещая разогнать эту вонючую шарагу к чёртовой матери. Сквозь шквал зашкаливающих децибелов едва пробивалось блеяние оправдывающегося директора радиоканала. Заметив вышедшего из дверей студии ведущего, мечущий гром и молнии спонсор обрушил на него весь поток нецензурной брани.

— Да пошёл ты, — не оборачиваясь бросил ему Сеня и направился к выходу.

Уже на улице его догнал главред.

— Ты хоть понимаешь, что ты наделал, придурок? — верещал он, дёргая Сеню за рукав.

— Я за справедливость, — ответил Тапкин.

— За справедливость он, — передразнил его главред. — А о нас ты подумал? У него же связи. Он всех нас с дерьмом смешает.

Сеня резко остановился, повернулся к главреду и, не сдержавшись, прикрикнул:

— Коль боишься, так и читал бы сам эту галиматью и победителя объявлял бы, как положено! Я не для того неделю не спал, чтобы какой-то урод с пачкой денег пришёл и диктовал мне, что делать.

Главред, не ожидая такого отпора, на мгновенье замер. Переварив услышанное, он стал пунцовым от ярости.

— Ты уволен! — заорал он во всю мощь своей глотки.

— Вот и славно, — спокойно ответил Сеня, повернулся и пошёл прочь, гордый и непоколебимый.

Конфеты

Автор Татьяна Растегаева

Кавер на рассказ А. Куприна «Куст сирени»

Стёпа, стыдливо опустив глаза, мял маленькими ручками золотистый фантик.

Он с недоверием поглядывал на сестру, насупив светлые брови и надув губы.

— Мама будет ругаться… — жалобно протянул он, когда сестра, собирая фантики в кучу, недовольно покосилась на него.

В доме царила тишина, все спали. Стёпе казалось, что шелест фантиков слишком громкий, и он с опаской поглядывал на дверь, боясь, что кто-нибудь их услышит.

— Не будет! — прошипела Маша, грубо расправляя фантики ладонью. Она была старше Стёпы на два года, и пусть разница в их возрасте не была существенна, это не мешало ей горделиво возвышаться над пятилетним братом. — Это же Рождество! Мама нарядится, будут огоньки на ёлке, подарки! Сам ведь знаешь — придут гости и все конфеты снова достанутся им! А мы будем смотреть и ждать — останется ли нам что-то. Хочешь как в прошлом году?

Стёпа быстро замотал головой. Маша фыркнула и потянула спрятанную под кроватью плетённую корзинку.

— Но мы же обещали не трогать! — возразил Стёпа, едва не плача.

— А мы и не трогали! — вскинулась Маша. — Мы… мы просто…

Она замялась под проницательными голубыми глазами брата.

— Мы просто участвуем в украшении ёлки! — победно улыбнулась Маша. — Кто сказал, что в фантиках должны быть конфеты? Там может быть всё что угодно! Например…

Она порылась в плетёной корзине и выудила на свет сломанного Стёпиного солдатика, оставленного и забытого там ещё в прошлом году.

— Солдатик! — девочка подняла игрушку вверх.

— Это моё! — недовольно нахмурился Стёпа и потянулся за ней.

Маша сердито спрятала солдатика за спину.

— Ты им давно не играешь! Лежит и пылится!

— Моё!

— Моё! Моё! — передразнила сестра. — Лучше помоги мне!

Когда Маша прокралась в детскую с целой охапкой золотистых конфет, Стёпа едва не захлопал от радости в ладоши. Поблёскивающие в слабом свечении припрятанной Машей свечи они манили Стёпу, и он не посмел им сопротивляться. Мама переживала, что сладкое навредит неокрепшим зубкам, и потому конфеты были редким лакомством. В прошлом году, на Рождество, им и вовсе ничего не досталось: вместе с гостями пришло много детей, и Стёпа с Машей с ужасом наблюдали, как с ёлки, одна за другой, исчезали конфеты. Стёпа попытался вырвать последнюю у какого-то мальчика, но тот сразу же разревелся, и мама, отведя сына в сторону, долго с ним разговаривала. После праздника золотистые обёртки конфет покрывали весь пол, но ни среди еловых лап, ни шуршащих обёрток не нашлось ни одной целой. Маша и Стёпа в тот вечер кусали красные яблочки и вдыхали аромат конфет, оставшийся на обёртках. Поэтому, когда сестра заговорщицки улыбнулась и протянула ему горку золотистых конфет, он с трепетом потянулся к ним. И только когда с конфетами было покончено, Стёпа со страхом вспомнил мамин наказ не есть конфет до ёлки. Стёпа, слушавшийся маму во всём, не смел даже подумать о том, чтобы перечить ей, и сейчас, держа пустые обёртки в руках, он едва не плакал.

— Мама расстроится… — Стёпа уныло завернул в золотистый фантик когда-то любимый красный мячик. Он был маленьким, и забавно отскакивал от пола и стен, если его посильнее кинуть.

— Не расстроится, — Маша быстро заворачивала игрушки: с её стороны уже лежало несколько золотистых свёртков. — Завтра же Рождество! Она не будет нас ругать. Наверное…

Стёпа с тоской заворачивал старые игрушки в золотистые фантики и неизменно целовал запечатанную обёртку, словно прощался с каждой. Маша недовольно сопела, неаккуратно запаковывая вытащенные из корзины предметы.

Наконец, неряшливая горка золотистых конфет была готова. Маша подхватила её и вышла из комнаты. Она вернулась быстро, погасила свечу, нырнула под мягкое пуховое одеяло.

— Ловко мы, да? — хихикнула она, прижимая край одеяла ко рту.

Стёпа сжал ручки.

— Это нечестно, — насупился он. — Мы обманули маму!

Маша резко поднялась на кровати.

— Хочешь снова есть яблоки вместо конфет? — вскинулась она. — Ну и пожалуйста! Можешь всё рассказать, тогда тебе точно не видать новых игрушек!

Стёпа обиженно поджал губы. В этом году он ждал железную дорогу. Настоящую! С поездом и вагончиками. Сколько бы Стёпа не просил, мама никак не соглашалась его купить. Но он точно знал, что получит его на праздник.

— Ну и расскажу!

Стёпа накрылся одеялом, чтобы сестра снова не засмеяла его из-за подступающих слёз, и провалился в тяжёлый, полный тревоги сон.

Утро встретило Стёпу праздничным и светлым утром, отчего он нахмурился.

Сделанное омрачало его мысли, заставляло прятать глаза от мамы и натянуто улыбаться, когда она ласково гладила его по голове, обеспокоенная хмуростью любившего Рождество сына. И даже стоя в новом белом костюмчике с голубыми пуговицами перед гостиной, где готовилась ёлка, Стёпа не чувствовал себя счастливым.

Маша, в белом платье и с голубой лентой в волосах, суетилась вокруг, с опаской и предвкушением поглядывая на дверь.

— Надо рассказать… — промямлил Стёпа, сжимая край костюмчика.

— Перестань! — нахмурилась Маша, сердито поправляя бант. — Никто ничего не заметит!

Вечер тихо опускался на город, затопляя улицы темнотой и зажигая фонари. Стёпа с тоской смотрел в окно: привычное трепетное чувство счастья перед праздником так и не приходило и даже съеденные накануне конфеты ощущались горечью на языке.

У двери послышались шаги, и мама, нарядная и счастливая, выглянула из-за неё.

— Готово! — радостно улыбнулась она детям. — Заходите!

Мама распахнула двери и дети замерли от увиденной красоты: ёлка, выше папы и почти достающая макушкой до потолка, стояла в самом центре гостиной и переливалась огоньками. Орехи в серебряной фольге, вата, мягким облаком укрывающая зелёные пушистые ветви, яблоки с румяными боками, пряники в виде лошадок, коробочки, наполненные ирисками, фигурки ангелов с чистыми и добрыми лицами и золотистые обёртки конфет, так неприятно кольнувшие Стёпу. Ёлка всегда производила на него сильное и неизгладимое впечатление, но сегодня к чувству безудержной радости добавилось нечто горькое, отравляющее, неправильное. Стёпа заметил свёртки подарков, спрятанные под ёлкой, и вмиг погрустнел.

— Что с тобой, Стёпа? — подошла мама. Она пригладила всегда выбивающуюся кудряшку на голове сына, и взяла его за руку.

— Конфеты… — насупился Стёпа.

Родители заговорщицки переглянулись.

— В прошлом году вам совсем не досталось, правда? — ласково улыбнулась мама, заглядывая в лицо сына. — Поэтому в этом году мы решили устроить ёлку только для вас.

Стёпа растерянно поднял на неё глаза.

— Для нас? — пролепетал он.

— Только для вас, — мама показала рукой на ёлку. — Вам нравится?

И Стёпа заплакал.

Мама удивлённо посмотрела на него, но, увидев слёзы и на глазах дочери, растерялась. Скомканные объяснения и платки быстро сменились хохотом родителей, наблюдавших, как дети понуро распечатывают золотистые фантики, запакованные ими же вчера ночью. Папа улыбался, качая головой, а мама нежно обнимала, успокаивающе поглаживая по спине. Вскоре снова все вернулись к ёлке. Пока Стёпа разворачивал приготовленный для него свёрток, мама осторожно вышла из гостиной, притворив за собой дверь. Обнаружив желанную железную дорогу, Стёпа радостно оглянулся, ища глазами маму, но не нашёл её и растерянно замер. Он отложил поезд с вагончиками и уже собирался броситься на поиски, как глаза его засияли и Стёпа рассмеялся: мама вошла в комнату и в её руках сверкали золотистые обёртки новых конфет.

Кровать

Автор Марина Вальд Кавер на рассказ А.И. Куприна "Кровать"

Денис и его лучший друг Леха сидели в кафе. Кафе готовилось к закрытию, официанты смотрели на них с недовольными лицами, демонстративно гремя посудой и переставляя стулья. Взгляды их намекали: «Мы хотим домой, а тут вы со своими никчемными посиделками».

Но Леха, игнорируя какие-либо намеки, произнёс: — Ну как так, Денис! Ты же клялся и божился, что никогда не женишься, а тут вон что! Что с тобой стряслось? Никто даже не ожидал!

Денис вздохнул, крутя в пальцах пустой стакан.

— Да сам не знаю, Лех, — тихо начал он. — А сначала ведь ничего не предвещало.

Он откинулся на спинку стула, и его взгляд утонул где-то в потолке, словно он искал в трещинах штукатурки начало своей истории.

Денис работал системным администратором на одном небольшом предприятии. Жил один, снимал квартиру-студию у пожилой женщины. От прежних жильцов ему по наследству достался старый, продавленный диван. И вот настал тот самый «день икс», когда спать на нём стало невозможно — спина болела так, будто его всю ночь пытали на дыбе. Денис задумался о покупке нового дивана. Он договорился с хозяйкой, что в случае его внезапного переезда он оставит ей свое приобретение.

Начались отчаянные поиски. Денис обошёл множество торговых центров, но ничего подходящего не нашёл. Всё было либо уродливое, как коробка от старого сервера, либо цены кусались, а дорогую мебель он покупать не планировал. Но вдруг, в самый последний день его бесплодных поисков, судьба наконец-то явила ему свою улыбку. Дениса занесло в небольшой мебельный салончик неподалеку от дома. Он зашёл туда уже ни на что не надеясь, просто чтобы поставить для себя галочку: «сделал всё возможное».

И там он увидел Её.

Не женщину. Пока ещё нет.

Шикарную двуспальную кровать 240 на 220. Она была сделана из имитации тёмного дуба, с массивным, но изящным изголовьем, в которое была встроена небольшая полочка для книг. Идеальный баланс красоты и функциональности. Поверхность изголовья украшал тонкий, резной орнамент, а вогнутые каннелюры, которые играли светом и тенью, создавали иллюзию глубины. Основание кровати, широкое и надежное, было украшено позолоченной резьбой, перекликающейся с орнаментом изголовья, что связывало всю конструкцию в единое гармоничное целое.

Денис стоял и смотрел на это великолепие, и первая его мысль была сугубо практической: «Да она, пожалуй, пол квартиру займёт! Куда мне?»

Он мысленно примерил эти царские габариты к своей скромной студии, представляя, как этот дубовый колосс съест и без того ограниченное пространство, отодвинет его компьютерный стол и заставит передвигаться по комнате буквально боком.

Но что-то в этой кровати его безудержно манило. А когда он увидел надпись на ценнике — «скидка 50%», — то манить его стало ещё больше. Скидка была не просто скидкой. Она была знаком. Внутренний голос подсказывал: «Видишь? Сама судьба дает тебе добро».

Он вернулся домой и долго не мог уснуть. Впрочем, «не мог уснуть» — это слабо сказано. Он ворочался на своем проклятом диване, как на прокрустовом ложе. Диван теперь казался еще более жалким и ненавистным. Пружины впивались в бок, словно шепча: «Сравни? Ну, сравни теперь!»

Перед его закрытыми глазами стоял тот самый дубовый монолит. Он представлял, как бы это было здорово — вытянуться во весь рост, не боясь свалиться, раскинуть руки и не достать до края. Как бы смотрелось изголовье на фоне его бледной стены. Как удобно было бы класть книгу на ту самую полочку перед сном.

На следующий день Денис проснулся с тяжелой головой, заложенным носом и ломотой во всем теле. Видимо, он основательно промочил ноги, пока бегал по бесконечным торговым центрам в поисках заветной цели.

Кое-как доползя до телефона, он с волнением набрал номер начальника:

— Шеф, у меня температура, под сорок, кажется... Можно, я из дома поработаю, удаленно? Критичные сервера подтяну...

Последовала пауза, в течение которой Денис уже мысленно представил недовольное лицо руководителя. — Лечись, Денис, — сухо, но с неожиданным пониманием в голосе ответил начальник, — Работай по мере сил. Выздоравливай.

Эта вынужденная пауза, эта болезнь, стала странным испытанием его желания. Лишенный возможности немедленно действовать, он мог только мечтать. И чем дольше он мечтал, тем яснее понимал: он не просто хочет эту кровать. Вместе с ней он хочет перевернуть страницу своей жизни. Начать новую главу.

Как только температура чуть спала, а голова прояснилась, он немедленно позвонил в тот самый мебельный салон:

— Подскажите, пожалуйста, а кровать «под дуб» со скидкой 50% еще не купили? – изрядно волнуясь, спросил Денис.

Он уже готовился услышать страшное: «К сожалению, да», но вместо этого услышал на том конце провода приятный баритон продавца-консультанта: — Добрый день! Нет, не продали.

Денис радостно выдохнул, словно с него сняли тяжеленный рюкзак.

— Но ей активно интересуются, — продолжил баритон, легко разрушая его мимолетную эйфорию. — Сегодня один потенциальный покупатель обещался прийти.

Сердце Дениса забилось с бешеной частотой, смешав остатки жара с адреналином. — Я буду через полчаса! – почти выкрикнул он в трубку. – Да какие полчаса, через пятнадцать минут! Прошу вас, зарезервируйте ее за мной!

Не дожидаясь четкого ответа, он сбросил звонок. Лихорадка, слабость, больное горло – все это мгновенно ушло на второй план.

Наспех одевшись, набросив на себя первое попавшееся пальто поверх пижамы, Денис вылетел на улицу. Он не шел, он почти бежал. В ушах стучало: «Успею, успею, должен успеть».

Словно вихрь он ворвался в заветный салон, сбив на входе декоративный горшок с искусственным фикусом. Его взгляд, дикий и лихорадочный, мгновенно нашел цель — и тут же наткнулся на кошмарную картину. Прямо у «его» кровати, поглаживая резное изголовье, стоял какой-то неприятный тип в чёрном, строгом пальто. И самое ужасное — он что-то оживленно говорил консультанту, размахивая паспортом. До Дениса долетела обрывистая фраза: «...да, интересует кредит, как быстро сможете оформить?»

Денис ринулся вперед, и, не извиняясь, буквально отодвинул плечом мужчину в черном, встав между ним и кроватью, как щит. Неожиданно для самого себя, хриплым, срывающимся голосом, Денис закричал консультанту:

— Беру! Оформляйте! Плачу наличными!

Он тяжело дышал, сжимая в потном кулаке пачку денег, которую успел снять по пути. В салоне повисла гробовая тишина. Незнакомец смотрел на него ошарашено, консультант — с широко раскрытыми глазами. Но Денису было всё равно. Он стоял, прикрывая собой свое дубовое сокровище, как рыцарь, защищающий свою крепость.

Продавец-консультант, молодой парень с проницательным взглядом, тут же откликнулся на этот порыв. Словно фокусник, он мгновенно извлек из-под стойки бланк договора, а его баритон зазвучал еще более бархатисто и располагающе:

— Отлично, сейчас всё оформим!

Пока консультант заполнял бумаги отвергнутый покупатель в черном с позором удалился.

— А почему такая скидка? — тихо спросил Денис, уже почти боясь услышать ответ, что это бракованная партия или у кровати отвалятся ножки.

Консультант махнул рукой, как будто отмахиваясь от надоедливой мухи. — Да там во время транспортировки кое-какие царапины остались, — легко ответил он, — но вы не переживайте, сущий пустяк! Лаком замажете, или мебельным маркером.

Для Дениса эти слова стали не разочарованием, а последним, решающим аргументом. Эти царапины делали кровать... своей. Не идеальной, не выставочной, а живой. У нее уже была своя история, свой маленький шрам,. Это была не бракованная мебель, а мебель с характером. И это ему страшно нравилось.

— Да мне без разницы, — честно сказал Денис, расписываясь в договоре. — Главное, чтобы не развалилась.

— О, это вам гарантия — десять лет! — радостно парировал консультант, отрывая его экземпляр и протягивая ему. — Поздравляю, отличный выбор!

Доставку кровати согласовали на послезавтра. Эйфория от покупки понемногу улеглась, и на смену ей пришла суровая реальность в лице старого, видавшего виды дивана. Выносить его в одиночку было делом безнадежным.

Денис, вздохнув, отправился к соседу Степанычу, пенсионеру и мастеру на все руки, который жил этажом ниже.

— Степаныч, не поможешь старый диван на помойку отволочь? — попросил Денис. — Я, конечно, прибавлю за беспокойство. — Новый диван купил? — поинтересовался тот, и в его глазах загорелся искренний, житейский интерес.

Денис почувствовал, как по щекам разливается краска.

— Ну, да, — ответил он неуверенно, глядя куда-то поверх плеча соседа.

- Диван, так диван. Дело хорошее. — он одобрительно посмотрел на Дениса. — Помогу, конечно же. А как новый привезут— зови «обмывать»!

Денис кивнул, хотя мысль о том, что он будет «обмывать» с соседом-пенсионером огромную двуспальную кровать, вызывала у него смешанные чувства.

В среду приехали два грузчика от салона и водрузили кровать в самый центр его холостяцкой берлоги.

Денис, увидев изрядно вспотевших грузчиков, решил подать им «на чай». — Спасибо, хозяин. Главное, чтоб твоей понравилось, — ответил один из них и улыбнулся. «Кому? Моей?» — мелькнула мысль у закоренелого холостяка. Но он отогнал её прочь.

Через полчаса в дверь позвонил Степаныч.

— Ну что, сосед, будем обмывать? — в руках у него был шкалик водки. — Да, конечно, — и Денис достал из холодильника две бутылки пива, которые он всегда держал про запас и нехитрую закуску в виде вяленой рыбы и банки соленых огурцов.

- Ну-ка посмотрим, что там у тебя за обнова! И Степаныч уставившись на громадную кровать, подошёл к ней вплотную и обомлел. — Так ты не кровать меня позвал обмывать, а жизнь холостяцкую провожать! Ну, ради такого случая... — и он достал из кармана пиджака ещё один шкалик.

— Да я просто спать хочу нормально, — попытался оправдаться Денис.

- Ну дело твое, можешь пока не рассказывать. Они быстро выпили и Денис пошел провожать соседа до его квартиры.

— Ну, ты там ей спуску не давай, если чё! — по-отцовски напутствовал Степаныч, пока Денис помогал ему открыть заевшую дверь. — А кровать-то хороша, ох хороша...

На следующее утро раздался звонок от коллеги из коммерческого отдела: — Выручай, Дениска! У начальника ноут полетел. А он без него как без рук. Там же все данные. Ну ты там, подшамань малость, пока болеешь. В долгу не останемся! — Ну, несите….. — безропотно согласился Денис. С начальником коммерческого отдела надо было дружить. Через полчаса сам менеджер Иванов с ноутом под мышкой стоял на пороге его скромной однушки. — Вот, лечись. «Витамин C», — с этими словами он протянул Денису пакет с мандаринами. И тут Денис заметил, как Иванов загадочно посмотрел на его кровать, но ничего не сказал.

Два дня он ковырялся в неисправном ноутбуке, но наконец-то свершилось чудо, и экран загорелся голубоватым светом.

Первым делом Денис начал проверять его на наличие вирусов, как вдруг на секунду мелькнуло уведомление из рабочего чата. Денис машинально ткнул в него, и его взгляд, скользнув по бегущим строчкам, замер и прилип к экрану. Кровь отхлынула от лица, а потом с новой силой ударила в виски.

Иванов: Ребята! У меня для вас важная новость - наш сисадмин женится!

Зинаида Ивановна(бухгалтерия): Да ладно! Что-то не верится.

Анна (менеджер): Надеюсь теперь он начнёт бриться и мыться? Ха-ха-ха.

Сергей (старший менеджер): Ребята, по сколько скидываться будем? По 300?

Анна (менеджер): А что это ему по 300, а Рае из отдела кадров тогда по 200 скидывались?

Сергей (старший менеджер): Да, но, инфляция..

Дальше Денис не дочитал. С резким щелчком он захлопнул крышку ноутбука, да так что тот чуть не свалился со стола.

— Это невыносимо! Они уже деньги собирают! — прошипел он сквозь стиснутые зубы, вскакивая с места.

— Да с чего они все решили?! — почти закричал он в тишину студии. — С чего они взяли, что я ДОЛЖЕН жениться! Да НИКОГДА в жизни! Никогда!

И он замертво рухнул на свою любимую кровать.

С утра в дверь позвонили. На пороге стояла хозяйка — Клавдия Семëновна. — Извини, что без предупреждения, Денис. Но у меня тут внучка из Тюмени погостить приехала. Вот, гуляли, решили зайти и заодно твою новую покупку посмотреть. Знакомься — Элеонора! И из-за её спины показалась высокая, худая девушка в очках.

- Очень приятно, Денис, - ответил сисадмин с полным безразличием на лице. «Наверное, старая дева, вот и водит её по гостям», — недовольно подумал он про себя. А вслух сказал: — Да ничего сверхъестественного, Клавдия Семëновна! По уценке купил, на том диване уже спать было совсем невозможно. Пружины впивались... — Ну что ж, по уценке, так по уценке, а кровать красивая. Только ты пыль с неё вытирай и не кури мне в ней! — с этими словами Клавдия Семëновна откланялась и направились к двери вместе с внучкой. — Да я и не курил никогда, — недоуменно ответил Денис.

После визита Клавдии Семëновны Денис плохо спал. Возможно, это были последствия простуды, а может — навязчивые мысли.

В три часа ночи, сквозь сон, он услышал, как кто-то тихим шёпотом заговорил с ним. Это была кровать. — Денис! Женииись! Жениииись! — На ком? — спросонок пробормотал он. — На Элеоноре... — Так она же старая дева! — возразил Денис, уже почти не удивляясь, что разговаривает с мебелью. — Ну, ты тоже не молодой, — невозмутимо ответила кровать. — Вон, виски уже седые.

— А вдруг она мне будет изменять? — спросил Денис у кровати. — А готовить она умеет?

— Всё будет хорошо, гарантирую, — ответила кровать, и в её голосе послышались тёплые, почти материнские нотки. — А борщ она варит так, что пальчики оближешь. Увидишь.

Через месяц Денис очнулся на пороге ЗАГСа под руку с Элеонорой у дверей в зал торжеств.

Ad Astra

Автор Вера Репина Кавер на рассказ Е. Замятина "Огненное А"

Хорошая книга всегда найдёт своего человека. Встреча случилась в апрельские Дни Чистоты, когда бухгалтерию строительной фирмы отправили наводить порядок в центральную библиотеку. Оживлённо щебеча, стайка финансисток разлетелась по гулким залам, и старинные стены долго перекидывали друг другу девичий смех. Ленка попала в отдел редких книг. Вооружившись мягкой фланелевой салфеткой, она смело забралась на самый верх приставной лестницы и стала вытирать пыль с книжных стеллажей. Лестница недовольно скрипела, когда девушка переставляла её на новое место, но её жалобы не были услышаны. Ближе к обеду вредная пыль была побеждена. Ленка, изрядно прочихавшись, наконец-то обратила взор на таинственные старинные фолианты. Увиденное захватило дух юной экономистки и привело в неописуемый восторг. Осторожно, руками в чистых перчатках, Ленка выдвигала книги одну за одной и с волнением читала заголовки. Да это же настоящая сокровищница! О, вот это да! Поэма «Игра в аду» Велимира Хлебникова с его личной подписью! Девушка украдкой вытянула телефон, отключила на нём фотовспышку, и, затаив дыхание, сделала снимок раритета. Щёки пылали, сердце неслось вскачь. Быстро оглянувшись, она стала задвигать редкую книгу на место, да не тут-то было! Что-то мешало в глубине стеллажа. Ленка почему-то зажмурилась и протянула руку внутрь. Пальцы нащупали тонкий корешок книги. Вытягивать её наружу в перчатках было неудобно, рука соскальзывала, и только с третьего раза Ленка вытащила на свет книгу в малахитовой обложке. Хлебников и его поэма вернулись на место легко и свободно, и так же легко покинули Ленкины мысли. Она же с трепетом открыла переплёт и уставилась на титульный лист. «Тайны Нижневолжска» - гласило название. Автором значился не менее таинственный Витторио Дубини. Ни года издания, ни типографии… Зато в верхнем углу девушка разобрала надпись, исполненную светло-фиолетовыми чернилами от руки: «Мой любопытный друг! Ты попал на Кладбище забытых книг. Ту, которую ты нашёл, забери с собой. Она твоя.» Словно во сне, Ленка погрузила книжицу в просторный карман-кенгуру на своей толстовке и спустилась по лестнице. Та скрипнула, но Ленка махнула на неё рукой и направилась к выходу, оставив перчатки и салфетку на подоконнике. Остаток дня юная финансистка была погружена в тайны и легенды своего города. Сколько чудных открытий нашлось на пожелтевших страницах старой книги! Ленка особенно впечатлилась печальной историей Девушки в Белом. Прекрасная Мария тихо угасла в цвете лет от неизлечимой болезни. Безутешный супруг воздвиг над её могилой белоснежный памятник в полный рост, увековечив нежный образ любимой. Горожане клялись, что с тех пор он не ел и не пил, а только стонал от горя на её могиле, сгорая от смертельной страсти. После его кончины каждое утро на могилу прекрасной Марии стала прилетать голубка и печально ворковать. Люди говорили, что это душа вдовца ожидает возвращения несчастной. И что по ночам призрачная белая фигура девушки тянет руки к серому прозрачному сгустку, но не может дотронуться до любимого и вернуть ему светлый облик, чтобы наконец быть вместе на небесах. Ленка отложила книжку в сторону. Её озарило: конечно! Понятное дело! Сила любви двух несчастных была так велика, что её энергетические волны вырвались наружу, и теперь заключены в окружающих могилу предметах. Энергия Марии в памятнике. Энергия её супруга в земле, на которой он лежал много дней, страдая от горя. Что мешает им объединиться? Защитное поле из кладбищенских венков, это же очевидно! Ленка аж подпрыгнула. Вот это открытие! Сама судьба привела книжку в Ленкины руки. И теперь в этих руках счастье двух влюблённых! На работе Ленка сосредоточенно искала информацию на просторах интернета. Все мало-мальски подходящие факты она заносила в специальную таблицу. Пальцы порхали над клавиатурой. Начальник, как всегда внезапно вошедший в кабинет, поставил её в пример остальным работницам: - Вот - Елена, одна тут работает. Остальные, полагаю, раскладывают пасьянсы. Елена, Вы работаете над сметой по полиуретановому клею, я правильно понимаю? Ленка неопределённо мотнула головой. Какой клей! Какие покрытия из резиновой крошки, когда тут решается великая задача! Под конец рабочего дня всё стало абсолютно ясно. Надо дождаться Полной Розовой Луны, которую называют также Луной Больших Надежд. Какая удача, что она выпадает как раз на середину этого месяца! Надо будет полить венки на могиле Марии розовым маслом, воспламенить их и с большим чувством произнести слова «PerasperaadAstra». Которые, несомненно, вознесут души влюблённых в небеса, в глубины космоса. И Ленка решительно ткнула в иконку маркетплейса – Купить розовое масло по низкой цене. Доставим послезавтра. Розовая Луна выглядела обычным кругом голландского сыра. Худощавая искательница приключений легко протиснулась между металлических прутьев кладбищенского забора и двинулась вдоль покосившихся могил, натыкаясь на ограды. Пройти мимо белеющего в темноте памятника Марии было невозможно. Ленка облегчённо выдохнула и достала их рюкзака флакончик розового масла и зажигалку с изображением Че Гевары. До полуночи оставалось несколько минут. Она собрала остатки венков и сложила их по центру могилы. Открыла флакончик и полила пластмассовые ветки розовым маслом. Приятный аромат овеял тишину ночи. Ленка взглянула на экран телефона. 23:58, 23:59… Пора! Девушка щёлкнула зажигалкой и в голове зачем-то торжественно зазвучало: «Команданте Че Гевара!» Экран показал нули. Язычки пламени побежали по веткам и лепесткам искусственных цветов. «Пер аспера ад астра! Пер аспера ад астра!» - стала декламировать Ленка с чувством и убеждением – «Пер аспера ад астра, Пер аспера… вот чёрт!» Огонь слишком быстро пожирал скромный холмик из старых венков. Не колеблясь, Ленка схватила два огромных венка с соседней могилы, швырнула их в огонь и полила остатками розового масла. Огонь взметнулся, выхватив из темноты печально-прекрасное лицо Марии. «Пер аспера ад астра!» - в отчаянии выкрикнула девушка. Через несколько минут огонь стал затихать и Ленка явственно услышала шум со стороны. Он приближался и обрёл черты кладбищенского сторожа. Он потрясал руками и ругался на чём свет стоит: - Сатанисты чёртовы! Сколько можно! Когда вас всех пересажают! Увидев взамен толпы сатанистов одну единственную девицу, сторож на мгновение растерялся. Затем он заметил остатки костра и завопил пуще прежнего: - Дура! Ты зачем могилу Поплевайко испоганила? Борис Борисыча, директора овощного рынка? Ты знаешь, сколько деньжищ его жена вбухала, чтоб его возле известного памятника похоронили? Теперь проблем не оберёшься. Дура! Утро рабочего дня выдалось мрачным. Ленка трясущимися руками пыталась создать документ, и всё время допускала ошибки. В кабинет влетел начальник, потрясая телефоном: - Петрова! Полюбуйся! Ты у нас герой дня! Сатанисты на кладбище… Лучше бы ты пасьянс раскладывала! Дура! Чтоб до вечера документ по полиуретану был готов. И по красителям тоже! Дура! Он хлопнул дверью. Ленка заплакала. Она отвернулась от компьютера и стала смотреть в окно. Сквозь слёзы она увидела, как на подоконник опустились две птицы. Крупный сизый голубь ворковал и кружился перед белой голубкой, а она чистила крылышки маленьким аккуратным клювом. Через несколько минут они вспорхнули и улетели в синее апрельское небо…

Акция

Автор Элеонора Гранде

(кавер на рассказ Антона Павловича Чехова «Дочь Альбиона»)

К офису торговой сети подкатил новенький жёлтый Гелендваген с блестящими дисками, бритоголовым водителем и кожаным салоном. Из внедорожника выскочил региональный управляющий Фёдор Андреич Батюшкин. У вертушки его встретил бодрый сотрудник службы безопасности.

— Начальство в офисе? — спросил управляющий.

— Никак нет. Сотрудники оперблока по торговым точкам разъехались, а директор с мамзелью-маркетологом во Дворце связи к акции готовятся. С самого утра-с.

Батюшкин постоял, подумал и пошёл в магазин искать Рябова. Пройдя квартала два по центральной улице, он заглянул в огромные окна салона связи и прыснул… Рябов, высокий качок с короткой стрижкой, сидел у витрины с телефонами на маленьком табурете, поджав под себя ноги, и наблюдал. Жёлтая кепка у него была на затылке, жёлтый галстук сполз набок. Возле него стояла высокая, тонкая девица с огромными карими глазами и большим птичьим носом, похожим скорей на крючок, чем на нос. Одета она была в жёлтую длинную футболку, из выреза которой сильно выпирали тощие, острые плечи. На золотистом поясе висел золотистый чехол для плеера, из которого тянулись провода наушников. Она тоже наблюдала. Вокруг них царило оживление. Но оба были неподвижны, как надувной бассейн, установленный в центре торгового зала, в который лили воду вёдрами сотрудники отдела рекламы.

— Охота смертная, да участь горькая! — засмеялся Батюшкин. — Здравствуй, Дим Димыч!

— А… это ты? — спросил Рябов, не отрывая глаз от воды. — Приехал?

— Как видишь… А ты всё народ акциями заманиваешь? Сам сотики продаёшь, как московское руководство?

— Кой чёрт… Весь день здесь торчу, с утра… Плохо что-то сегодня народ идёт. Ничего не продал ни я, ни эта кикимора. Торчим здесь, и хоть бы один чёрт! Просто хоть караул кричи.

— А ты наплюй. Пойдём водку пить!

— Постой… Может быть, что-нибудь да продадим. Под вечер народ идёт лучше… Сижу, брат, здесь с самого утра! Такая скукотища, что и выразить тебе не могу. Дёрнул же меня чёрт следовать распоряжению москвичей и выводить офисных сотрудников для поднятия продаж в салоны! Знаю, что чепуха, да делать нечего и сам здесь! Сижу, как подлец какой-нибудь, как каторжный, и на воду гляжу, как дурак какой-нибудь! Отчёты в головной офис отправлять надо, а я телефоны продаю. Вчера налоговый инспектор у нас был, а я не поехал, здесь просидел вот с этой стерлядью… с чертовкой с этой…

— Но… ты с ума сошёл? — спросил Батюшкин, конфузливо косясь на девицу-маркетолога. — Бранишься при даме… и её же…

— Да чёрт с ней! Всё одно, ни бельмеса не слышит. Ты её хоть хвали, хоть брани — ей всё равно! Ты на нос посмотри! От одного носа в обморок упадёшь! Сидим по целым дням вместе, и хоть бы одно слово! Стоит, как чучело, и бельмы на витрины таращит.

Девушка зевнула и, словно закинула удочку, — к ней подошёл клиент.

— Удивляюсь, брат, я немало! — продолжал Рябов. — Подошёл к дурище клиент, а она ему хоть бы слово сказала! Нормальный мужик уболтал бы живо на сотик или втюхал бы какой-никакой аксессуар, а они… чёрт их знает! Воткнут наушники, врубят музон и молчат. Ты посмотри на нос! На нос ты посмотри!

— Ну, перестань… Неловко… Что напал на женщину?

— Она не женщина, а девица… О женихах, небось, мечтает, чёртова кукла. И пахнет от неё каким-то дорогим парфюмом… Возненавидел, брат, её! Видеть равнодушно не могу! Как взглянет на меня своими глазищами, так меня и покоробит всего, словно я в тренажёрке блин на больную мозоль уронил. Тоже вот акции выдумывает. Погляди: клиента молча облапошивает, точно священнодействует! С презрением на всё смотрит… Стоит, каналья, и осознаёт, что она человек и что, стало быть, она царь природы. А знаешь, как её зовут? Как дочь английского банкира — Ребекка Беньяминовна Голдман! Тьфу!.. и не выговоришь! Дочь Альбиона… туды её…

Маркетолог, услышав своё имя, медленно повела свой нос в сторону Рябова и измерила его презрительным взглядом. С Рябова подняла она глаза на Батюшкина и его облила презрением. И всё это молча, важно и медленно.

— Видал? — спросил Рябов, хохоча. — Нате, мол, вам! Ах ты, кикимора! Ради убойных акций только и держу этого тритона. Не будь высоких продаж, я бы её на десять километров к офису не подпустил… Нос точно у ястреба… А талия? Эта кукла напоминает мне длинный гвоздь. Так, знаешь, взял бы и в землю вбил. Постой… А народ-то, кажется, на акцию клюнул…

Рябов вскочил, поднялся во весь свой огромный рост. Подал знак аниматору… Тот азартно принялся объяснять собравшимся условия получения призов, указывая на разноцветные поплавки в бассейне. Толпа прибывала.

— Зацепило! — сказал Рябов и поморщился. — Только в воду лезть никто не хочет… Чёрт возьми…

На лице у него выразилось страдание. Вздыхая, беспокойно двигаясь и бормоча проклятия, Рябов заметался и побледнел.

— Экая жалость! В воду лезть надо. Личным примером, так сказать…

— Да ты брось!

— Нельзя… Под вечер хорошо продажи идут… А вдруг московская комиссия, прости господи! Придётся лезть в воду. Придётся! А если бы ты знал, как мне не хочется раздеваться! Деваху-то нашу турнуть надо… При ней неловко раздеваться. Она же фото делать начнёт для отчёта в бухгалтерию!

Рябов сбросил кепку и галстук.

— Слышь… эээ… — обратился он к маркетологу. — Голдман! Наушники вынь! Ну, как ей сказать? Ну, как тебе сказать, чтобы ты поняла? Послушай… туда! Туда иди! Слышишь?

Ребекка облила Рябова презрением и издала носовой звук.

— Что-с? Не понимаешь? Вали, тебе говорят, отсюда! Мне раздеться нужно, чёртова кукла! И не смей меня снимать!

Рябов дёрнул маркетолога за рукав, указал ей на толпу покупателей у надувного бассейна и показал жестами: ступай, мол, к народу и не смей меня фотографировать… Ребекка, энергично двигая бровями, выдала длинную замысловатую фразу, от которой покраснели бы и портовые грузчики. Мужики прыснули.

— Вот это она завернула! Нечего сказать! Ну, что мне с ней делать?

— Плюнь! Пойдём, водки выпьем!

— Нельзя, теперь акция в самом разгаре… Вечер… Продажи пойдут… Ну, что ты прикажешь делать? Вот незадача! Придётся при ней раздеваться…

Рябов сбросил рубашку, расстегнул ремень и сел на табурет снимать туфли.

— Послушай, Дим Димыч, — сказал региональный управляющий, хохоча в кулак. — Это уж, друг мой, глумление, издевательство.

— Я ей говорил наушники вынуть! Это наука им, маркетологам!

Рябов снял туфли, брюки, сбросил с себя бельё и очутился в костюме Адама. Батюшкин ухватился за живот. Он покраснел от смеха и от конфуза. Ребекка задвигала бровями и замигала глазами… По смуглому лицу её пробежала надменная, презрительная улыбка.

— Вот и наш первый смельчак! — заверещал аниматор. — Какой приз достанется ему?

— Надо дух перевести, — сказал Рябов под свист и аплодисменты толпы. — Скажи на милость, Фёдор Андреич, и чего это меня так мандраж бьёт?

— Да полезай скорей в воду или прикройся чем-нибудь! Скотина!

— И хоть бы покраснела, подлая! — сказал Рябов, залезая в надувной бассейн, отчего вода выплеснулась за бортик. Народ загудел пуще прежнего. — Брр… холодная вода… Посмотри, как бровями двигает! Не уходит… И фоткает, зараза! Выше толпы стоит! Хе-хе-хе… И за людей нас не считает!

Войдя по колена в воду и вытянувшись во весь свой громадный рост, он мигнул глазом и крикнул:

— Эта сеть, эта сеть — цены просто…

— Ох… трам-пам-пам! — взревела толпа в ответ.

Маркетолог хладнокровно сделала несколько пикантных кадров, зевнула и поправила наушники. Батюшкин отвернулся. Рябов окунулся, подхватил один из цветных поплавков с номером приза и с сопением вылез из воды под вопли беснующегося людского моря. Через две минуты он сидел уже на табурете и наблюдал, как сотрудники Дворца связи едва сдерживают желающих повторить его подвиг: раздеться и влезть в бассейн, чтобы получить заветный сотовый телефон.

Дороги, которые мы выбираем. (кавер версия а-ля Руссо.)

Автор Эд Кузиев

Кавер на рассказ О. Генри. «Дороги, которые мы выбираем»

Ссылка: https://author.today/work/509181

Памяти О. Генри. Моему беззаботному детству

в тени акции и виноградника,

где я с упоением читал "Голубую книгу."

В тридцати километрах по проселочной дороге на юг от Иркутска, в богом забытой деревне стоял заброшенный дом. В нем, давясь перловой кашей из консервы в пол голоса ругались беглые преступники. Их было трое. Вова Круглый, осужденный бессердечным судом по семи эпизодам за разбой, Сашка, прозванный за белозубую улыбку и кровожадность Акулой, и случайный пассажир, выходец из средней Азии, сбежавший от миграционной службы и попавший в руки полиции, по кличке Пёс.

Неделю гостили беглецы в холодном доме, пока Вова, умный малый, не хлопнул кулаком по столу.

— Почта!

— Телеграмма ждёшь? — на ломаном русском предположил мигрант. Акула лишь оскалился своей знаменитой улыбкой и тихонечко пододвинул нож. Не то, чтобы нужно было нарезать хлеба или почистить ногти, скорее, как аргумент в возможном споре с оппонентами.

— Есть такая работа : почту разносить, — просветил Круглый недалекого азиата, а для Санька закинул удочку: — А разносить можно двумя способами: стать почтальоном или взорвать!

— Ну и на кой ляд нам письма? — усомнился в адекватности собрата по несчастью Акула.

— А что у нас двадцать пятого? — подталкивал к самостоятельной разгадке Владимир.

— День ражденя! — радостно подсказал Пес.

— Пенсия!

В десяти километрах от места их временной дислокации, маялось в похмельном угаре небольшое село. Осужденные уже трижды посещали "Рождественское" с целью познакомится с архитектурой, достопримечательностями, заодно пополнить запасы провизии, спиртного и сигарет. В этот раз троица решила поблагодарить сельчан за гостеприимство гастрольным выступлением в здании сельсовета, без предварительного согласования с администрацией, широкого освещения в прессе и красочных афиш.

Стремительный забег по пересеченной местности подарил отдышку, злую решимость, а словесный запас Пса вновь обогатился за счёт широкого лексикона и начитанности Владимира. Прохождению экзамена на знание языка это бы помогло с натяжкой, но объясняться стало проще.

Почта уже было собиралась на обед, так как минутная стрелка догнала часовую на цифре двенадцать. На стеклянной двери появилась упреждающая надпись, гудела микроволновка, согревающая обеды для небольшого персонала отделения почты.

Дождавшись, когда моросящий дождь разгонит сельских пустобрехов, мокрые, злые и преисполненные решимостью артисты не без помощи провидения и счастливого случая с лёгкостью подняли крючок, защищавший ранее непокоренный в обеденное время бастион.

Гневные крики женщин сменились проклятиями и тихим стонами, когда Акула продемонстрировал хорошие манеры и пистолет системы ТТ. Пока Саша вёл воспитательную беседу и причинял легкие телесные, а именно сгонял визгливых дам звонкими шлепками по выдающимся пятым точкам, Вова провел ревизию почтового отделения, выявив пересортицу, просрочку и недостачу. Почта обогатила троицу сотней билетов мгновенной лотереи, двумя потрепанными смартфонами, золотыми серёжками, цепочками и кулонами, а также информацией об опоздании инкассаторского дилижанса в связи с непогодой.

Прикончив разогретую в микроволновой печке домашнюю еду и подписав открытки к новому году, Круглый со скучающим видом листал кредитную тетрадку ростовщиц. Размах нелегального банка был значительным. Займы, ссуды и кредиты выдавались без поручителя и договора, под залог будущей пенсии. А процент был столь солидным, что Владимир всерьёз раздумывал сменить профиль.

Злоключения сотрудниц Почты закончились, как только к зданию сельсовета подкатил инкассаторский фургон модели УАЗ Буханка. Водитель, груженный двумя сумками наличных, трижды ногой постучал в дверь, ожидая горячего чая, искренних улыбок и своей доли от финансовых махинаций. Нелегальный бизнес загрустил от холодного показа трех пушек опасного для здоровья калибра. Инкассатора заперли отдельно, затем передумали, открыли дверь и отобрали ключи. Его попытку вырваться пресекли, а Акула, выбивал пагубное желание побега из головы инкассатора крепкой ручкой пистолета. Наука пошла на пользу, и водитель УАЗа сполз по стенке в расстроенных чувствах с мигренью и разбитым лбом. Переколотив на прощанье все стеклянные банки с соленьями на продажу и погрузив гонорар в УАЗ, налетчики стали считать прибыль по дороге в лучшую жизнь. Семьсот четырнадцать тысяч в твердой валюте, два телефона, не менее трехсот грамм золота, а еще огромная прорва нереализованных возможностей в виде лотерей.

С упоением и азартом, Пес, используя перочинный нож, кинулся на защитное покрытие, неистово алча выигрыша, и уже на втором билете стал счастливым обладателем купона на скидку в продуктовой сети. Удача насыпала от души и из сотни лотерей, целых двенадцать обогатили артистов ещё на супер приз в размере пяти тысяч целковых, разной мелочи по сотне номиналом и обменом на новые купоны.

Большая собака, увидев в следующим населённом пункте синее здание почты, убедил подельников остановиться для обмена выигрыша на рубли. Векселя лотереи в левой руке, в правой чёртов пистолет. Азиат столь красноречиво целился из оружия, что Акула поднял руки вверх, капитулируя перед алчным малым. Стоило только удачливому компаньону скрыться за деревянной дверью, уазик продолжил путь. Что не говори, а столь крупная сумма лучше делилась на двоих.

Длинная дорога магистрали манила скоростью перемещения только крикливые девы из Рождественского уже с огромной вероятностью выползли из подвала, напугали своим воем всех местных собак и вызвали фараонов. Такие абсолютно ничего не знают о золоте молчания и воровском фарте. Потому, даже при самых оптимистичных раскладах, за ними уже выслали погоню, и Пес, при всей своей собачьей удачливости или погиб в перестрелке, или отвечает на вопросы.

Благо Акула битый час учил работника мастерка и лопаты правильно произносить название места, где и собирались схорониться от погони разбойники. Место было вымышленное, а на русском языке звучало уж совсем неприлично, что доставляло Саньку не передаваемые эмоции злого розыгрыша.

Кончился день, следом бензин. Разделив награбленное на две ровные кучки, Акула и Круглый, два партнёра и подельника, направили свои ноги и желания на ближайший городок, где и собирались обменять всю заработанную пенсию на алкоголь, женскую ласку и долгие разговоры по душам. Через лес, небольшие речушки и буреломы, подсвечивая путь мобильными телефонами без сим карт, пара шла почти всю ночь, пока перед самым рассветом Круглый не поскользнулся на мокром пне и со всего маха не приложился об землю. Отчаянно кряхтя и матерясь, так и не смог подняться.

Акула разжег костёр и соорудил навес, а к обеду с трудом растолкал раненого. Нога опухла, причиняла Владимиру жуткую боль и страдания. Что не говори, а пенсия просто так не дается.

— Послушай-ка, старый разбойник, — весело обратился Акула к Круглому, — а ведь ты оказался прав, дело-то выгорело. Ну и голова у тебя, прямо министр финансов. Кому угодно на Урале можешь дать сто очков вперед. Как же нам быть с твоей ногой, Круглый? Засиживаться здесь нельзя.

— Ну, ты крепкий парень, Санек, выдержишь пока что и двоих, — ответил жизнерадостный Владимир. — Заберем первую же машину, какая нам подвернется. Черт возьми, хорош улов, а? Тут по семьсот с лихим тысяч, если верить тому, что на бумажках напечатано, — по триста пятьдесят тысяч на брата.

— Я думал, будет больше, — сказал Акула , слегка подталкивая пакет с деньгами носком кроссовка. И он окинул задумчивым взглядом мокрые камни и стволы деревьев.

— Старик, я почти выдохся, — сказал он с расстановкой. — Жалко, что твоя круглая фигура сломала ногу.

— Еще бы не жалко, — простодушно и без боязни ответил Вова, — да ведь с этим ничего не поделаешь. С какой региона ты?

— Сибирь-матушка, — ответил Акула, садясь на валун и пожевывая веточку елки. — Я родился в деревне, пахал, как проклятый. Семнадцати лет от роду я убежал из дому. Мог бы дождаться повестки из армии, но тогда не знаю, как бы повернулась жизнь. Я часто думаю, что было бы со мной, если бы я выбрал другую дорогу.

— По-моему, было бы то же самое, — философски отметил Круглый. — Дело не в дороге, которую мы выбираем; то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу.

Акула резко встал и отряхнул куртку. Решение, которое он принял, отразилось умиротворение на лице и неким облегчением.

— Очень мне жалко, что ты сломал ногу, друг, — повторил он с чувством.

— И мне тоже, — согласился Вова, — Что булки мять, нам пора бы уже и двигаться, Акула.

Владимир с трудом повернулся, уложил добычу в пакет и крепко завязал его веревкой. Подняв глаза, он увидел дуло пистолета, из которого целился в него бестрепетной рукой Акула Александр.

— Хорош шутить, — ухмыляясь, сказал Владимир. — Пора двигаться.

— Сиди, как сидишь! — сказал Акула. — Ты отсюда не уйдешь. Мне очень неприятно это говорить, но я выдохся, и двоих мне не вытащить.

— Если ты пошутил, Акула, то убери ствол и бежим скорее. А если хочешь шмальнуть — стреляй, сука, стреляй, тварь!

Лицо Акулы выразило глубокую печаль и между тем решимость.

— Ты не поверишь, Вова, — вздохнул он,— как мне жаль, что ты сломал ногу.

Лицо Александра, прозванного за белозубую улыбку и кровожадность Акулой, преобразилось. А Владимир, по кличке Круглый увидел, как выглянула душа этого черного и алчного человека. Будто в туманную тёмную ночь выглянула полногрудая луна, осветив мрак. Все чёртовы демоны, прячущиеся до этого момента за фасадом белых зубов и смеющихся глаз, разом показались стройными рядами Легиона.

Владимиру даже не пришлось торговаться за свою жизнь, как не суждено было двинуться с места. Раздался выстрел вероломного друга, и негодующим эхом ответили ему каменные пальцы уральского леса.

Когда Саша, по кличке Акула перепрыгивал с пня на поваленное ураганом дерево, всю округу словно залило беспросветным молочным туманом. Пакеты с наличными превратились в груз почтенного возраста, а сжатый крепкой рукой пистолет преобразился в ручку массивного стула руководителя. Удивлённо оглядевшись, Александр увидел, что вместо мховой подстилки под ногами персидский ковер, деревья сменились вычурными колоннами, а сам он не скачет в лесу, а заседает на совете директоров крупной корпорации.

Так вот я и говорю, что Акулов, глава концерна, открыл глаза. Рядом с креслом стоял подобострастный помощник Петруша с бумагами, не решаясь заговорить. Под окном глухо грохотали колеса трамвая, умиротворительно охлаждал большой зал для переговоров кондиционер.

— Кхм! Петр, — отчаянно моргая, сказал Акулов. — Я, кажется, сомлел. Видел удивительно реалистичный сон. Что ты хотел?

— Господин Акулов, Круглов от «Фабрики качества» ждет вас в приёмной. Он пришел договорится за отсрочку платежа и просит пересмотреть. Займ, который взял на закупку продуктов для муниципального контракта, подходит к сроку оплаты. Мясо фермеры отказываются поставлять по старой цене, в связи болезнью скота, если припомните, потому муниципальный контракт под угрозой срыва.

— Да, помню. А какая на них цена сегодня?

— Триста восемьдесят пять за тонну, господин. А в контракте двести сорок, согласно приложенным документам.

— Ну вот и стребуйте с него погашение займа.

— Простите, генеральный директор, — сказал помощник, волнуясь. — я говорил с Владимиром Кругловым. Он ваш старый друг, вы и сами рассказывали о том, что начинали вместе. Мне кажется, вы могли бы, то есть... Если заставить выплачивать сейчас, он должен будет лишиться всего.

Лицо владельца концерна мгновенно изменилось — теперь оно выражало холодную жестокость и неумолимую алчность. Душа этого человека проглянула на секунду, как выглядывает иногда из детского дома-интерната лицо жестокости и нетерпимости ко всему миру. Будто в туманную тёмную ночь мелькнула полногрудая луна, осветив мрак. Все чёртовы демоны, прячущиеся до этого момента за фасадом белых зубов и смеющихся глаз, разом показались стройными рядами Легиона.

— Пусть платит сейчас, — сказал Акула. — я не вытащу двоих.

Писатель

автор Ляля Фа

Кавер на рассказ «Счастливая», Тэффи

Я пишу книги. Мне было всего десять лет, когда я понял, что хочу стать писателем.

Я помню:

Школьный актовый зал. Зима, за окнами темнело рано. Пахло ёлкой — её уже поставили в углу, скоро Новый год. В который раз смотрю на часы, но время именно в тот вечер словно застыло. Если бы не собрание, я бы мог уже мчаться домой, играя в снежки с Вовкой и Максимом. Может, мы бы снова затаились за рекламным щитом и дождались Светку Свиридову из «Б»-класса. Она всегда шла домой одной и той же дорогой и смешно визжала, когда мы забрасывали её снежками. Но с прошлой недели снег в снежки не лепился. Светка, кажется, этого не поняла. Вчера она прошла мимо нас с Вовкой, обиженно фыркнув.

Свиридова тоже в актовом зале, сидит чуть правее. Прямая — словно швабру проглотила. Когда посмотрела на меня, я нагло подмигнул, но она просто отвернулась. И тогда уже я фыркнул. Подумаешь, нос воротит! А всё равно обидно. Особенно когда у тебя новые суперские кроссовки, а никто и не заметил. Даже Светка. Даже Вовка. Хотя он вообще редко что замечал.

Наконец, на сцену вышел тот, ради кого нас всех собрали. С виду — обычный человек: чуть сутулый, с небольшими усами и бородой. Похож на соседа со второго этажа, только без пакета из «Пятёрочки». Валентина Петровна, завуч, представила гостя, торжественно объявив, что это Аркадий Метелин — известный писатель.

Сначала он рассказал, что тоже учился в нашей школе. Признался, как рад, что его тут помнят и пригласили выступить. А потом он подошёл к столу посередине сцены и показал нам свои книги.

Каждую из них он брал обеими руками и открывал так осторожно, словно это был не бумажный том в твёрдом переплёте и с яркой типографской обложкой, а живая бабочка. Возьмёшь неаккуратно, сломаешь нечаянно — и она больше не взлетит. Я тогда подумал: если бы я так трогал учебники, мама бы не ругалась, что я их «вечно мну, как газету для кота».

— Каждая книга — как ребёнок, как маленькое чудо, — сказал в микрофон Аркадий Метелин. — О ней сначала мечтаешь, сочиняешь героев, придумываешь им приключения, а потом случается магия: персонажи оживают и иногда чудят, поступают по-своему. И тогда автору остаётся только успевать записывать их мысли, испытания и поступки. Что бы персонаж ни натворил, автор всё равно его любит, как родитель любит своё дитя. Ведь книги — то, что остаётся после человека. После писателя.

Он говорил так, будто читал не лекцию, а заклинание. И, кажется, оно сработало.

Я снова посмотрел на Свиридову и обомлел: её лицо, горящие глаза и даже вытянутая шея выражали чистейший восторг! Она смотрела на писателя так, словно это был не Аркадий Метелин, а как минимум Гарри Поттер. Не просто слушала — внимала. Улыбалась, кивала, качала головой синхронно с Метелиным, как будто они заранее репетировали.

Более того, такое же обожание читалось на лицах других девчонок, на лицах учителей, завуча и даже Вована, моего друга и соратника по войнушке в снежки! Они все были околдованы писательской магией! Никто и никогда — даже родители — не смотрели на меня с таким восхищением!

И тогда я решил: я стану писателем.

Это был смелый выбор. Ну а что? Подумаешь, тройки за сочинения по литературе — это не диагноз, а всего лишь личное мнение русички. В наше время и орфографию, и запятые легко исправить в базовых программах на любом компьютере. Они и исправляли: сначала статьи для школьной и университетской газет, потом блоги в соцсетях, затем зарисовки, повести, романы на писательских площадках самиздата.

Работа фитнес-тренером не мешала, а наоборот, позволяла не забыть, что «движение — это жизнь». Каждый сезон приносил в спортзал новую порцию прототипов для персонажей — прямо с натуры. Я быстро понял, что для широкого охвата аудитории герои книг должны быть узнаваемы, знакомы и понятны, как кассирша в супермаркете, солдат на плакате, лучший друг или первая любовь. Такое проще продаётся. Особенно если у героя есть татуировка, травма детства и склонность к ироничным репликам. Желательно всё сразу.

Писательство — это не вдохновение, а самоорганизация. Таблица с героями, таблица с конфликтами, и главное — таблица с таблицами. Утром — тренировки, днём — корректировка черновиков, вечером — выкладка новых глав, ответы на комментарии, проверка статистики, настройка рекламы. Я знал, в какие дни лучше запускать новую книгу, какие обложки кликабельнее, какие теги цепляют, а какие — мимо. У меня был контент-план, список с идеями, шаблоны для рассылок и даже отдельная папка с гифками для сторис. Писательство было налажено системно: по графику, с душой, но строго в рамках спроса целевой аудитории.

Я писал так, чтобы люди отдыхали от быта: с иронией, с попаданцами в новые миры или обратно в СССР. Ностальгия, любовь, самореализация — это как сыр на макароны, соевый соус к суши, как сахар в десертах. Без них пресно.

И пусть Свиридова давно осталась в прошлом, вышла там замуж и растит своих спиногрызов, я всё ещё жаждал того восхищения, что когда-то получил приглашённый в школу писатель. Ради этой мечты я грамотно выбирал позиционирование, успевал заниматься продвижением, неизменно отвечал на все вопросы своих читателей. А если книга читателям не нравилась, не «взлетала» ещё на старте, удалял без сожаления и начинал заново.

Меня всё чаще хвалили другие авторы, а блогеры приглашали на подкасты. И вот меня позвали туда, где всё началось — в родную школу.

Новая завуч — молодая, красивая, стройная — представила меня как известного сетевого писателя, чьи книги регулярно входят в топы продаж на литературных платформах.

Я бодро поднялся на сцену, подошёл к столу в центре. На нём — мои книги. Каждая написана под свой тренд, и я точно знаю, сколько вложил в каждую, какой у неё тираж, процент возврата инвестиций и срок окупаемости. Взял яркий том в руки, повернулся к залу.

И тут я вспомнил Аркадия Метелина.

Я теперь тоже писатель. В стильных кроссовках, с контент-планом, папкой гифок и подпиской на сервис, который пишет мне отзывы быстрее, чем я сам — книги. Смотрю в глаза — детей, подростков, взрослых. Ищу то самое восхищение, ту искру, что когда-то изменила мою жизнь. В ответ на меня смотрят с любопытством, с примесью расчёта, а где-то — с завистью. Что я им расскажу — про монетизацию? Про конверсию? Про то, как правильно ставить хэштеги, чтобы алгоритм тебя полюбил?

Мои книги — не дети и даже не бабочки. Они не трепещут в руках, не оживают. Они — продукт. Хорошо упакованный, оптимизированный, с правильным заголовком и продающим описанием.

Что останется после меня?

Метелин бы, наверное, сбежал со сцены. Или начал бы читать вслух Пушкина – ну или Маяковского, — чтобы спасти ситуацию. Судорожно пытаюсь найти что-то подходящее из школьной программы: «Я помню чудное мгновенье… Я достаю из широких штанин… Бедная няня…» Господи, нет, не то!

Кладу книгу обратно. Смотрю в зал. Вижу мальчика в пятом ряду. Он сидит чуть сбоку, чтобы видеть сцену, но не слишком близко — так, чтобы можно было думать о своём в ожидании конца представления. Молчу. Затянувшаяся тишина, наконец, заставляет всех — и того пацана тоже — поднять взгляд.

— Я пишу книги, — говорю, и пульс начинает частить, как крылья бабочки. — Писатель ли я? Не знаю. Но может быть, если ты сейчас это слушаешь — значит, всё ещё есть шанс.

Гусь и DOS-Key

автор Кривцун Константин

кавер на рассказ И.Ильфа и Е. Петрова «Гусь и украденные доски»

Обогнув по дуге основание космического лифта, я замедлила вектор и плавно влилась в транспортный поток вечерней Макапы́. Воздушная трасса шла то вверх, то вниз, петляя между башен и периодически уступая место более приоритетным потокам движения.

Передала управление автопилоту и принялась изучать проносящийся мимо город.

Дневная жара отступила, раскаленные башни Хай-тауна остывали, утопая в разноцветных огнях. Повсюду было хаотичное движение: сновали туда-сюда дроны доставки, паукообразные кибы таскали грузы из нутра пузатых автофур, в садах верхних ярусов прогуливались влюбленные парочки. Переливалась вдали широкая лента реки Амазонки, похожая в темноте на разлившееся море нефти. Около нее огней было куда меньше — там располагались Мид-таун и Низины — район трущоб. Путь мой лежал как раз-таки туда.

Вектор, ведомый автопилотом, на очередном вираже ушел вниз, вырываясь из потока так резко, что желудок подскочил к горлу. Хорошо, что после не самого простого для меня путешествия с Луны, в желудке уже ничего не осталось. Я редко бываю в космосе, но возможно все-таки закажу себе со следующей зарплаты искусственное внутреннее ухо. Одним имплантом больше, одним меньше — лучше уж снижу процент натуральности, чем висеть на унитазе весь полет…

Транспорта вокруг стало поменьше, трасса увела меня к самой земле. Скорость вектора постепенно снизилась. Автопилот трижды пискнул и отключился, пришлось взять управление на себя.

Дорожное освещение поредело, стали попадаться совсем темные участки. Неухоженные пальмы едва не цепляли листьями днище моего летательного аппарата. Земля вскоре сменилась хлябью болота, то тут, то там фонарный свет вырывал из ночной черноты громоздящиеся на длинных сваях хижины, дощатые настилы, перила, лестницы.

Все осталось таким же, но все теперь было другим.

Я возвращалась домой после многих лет на Луне по весьма печальному поводу — мой родитель готовился к утилизации. Гарантийный срок окончился, и биологическое тело уже не могло поддерживать его жизнь. Ставить же новые импланты или переводить сознание на электронный носитель он не хотел, справедливо считая, что копия никогда не будет равна оригиналу.

Посадив вектор на площадку перед домом, я закрыла соединение с летательным аппаратом и выбралась наружу. Подошвы ботинок глухо стукнули о крашеные доски настила, в нос ударили плотные запахи Низин: водоросли и гниль, ржавчина, нагретый пластик, дым и жареная рыба.

Все те годы, пока мои ботинки месили лунную пыль, жизнь в городе детства продолжалась. На фоне далеких светящихся башен Хай-тауна и исполинской вертикали космического лифта разваливались уродливые дома, но на их месте вырастали новые, ничуть не уступающие им в уродливости. Жители уезжали, чтобы попытать счастья в других городах и на других планетах, но на их место приезжали новые. Круг жизни. Сансара. Уроборос. Века до меня и века после моей смерти. Впрочем, умирать я пока не собиралась.

— А она недурна, эта блондинка! — поприветствовал меня с порога незнакомец.

Честно говоря, я не сразу и заметила его. Створка двери скользнула в сторону, и тотчас же раздался этот голос, дребезжащий, точно неисправный киб. Я опустила глаза и уперлась взглядом в изучающий взгляд облаченного в черный плащ… гуся.

Я даже отступила на шаг от удивления. Что делает гусь в доме моего родителя?

— Потрудитесь предъявить ваши документы, — продолжил гусь и упер в бока крылья с вживленными в них наборами роботизированных пальцев.

— В чем собственно дело? Кто вы вообще такой?

— Кто я такой? Это мне нравится, — гусь повел длинной шеей и дернул головой. — Я начальник Уголовного розыска Первого района. Потрудитесь предъявить документы, ибо в противном случае я буду вынужден вас арестовать.

Я коснулась импланта на виске, подтверждая отправку данных. Перед гусем побежали проецируемые в воздух строки личной карты.

— Простите. Маленькое недоразумение. Я ошибся. Во всяком случае, будем знакомы. — птица протянула мне крыло, недвусмысленно подвигав пальцами. — Гусь. Ксаверий.

Оказалось, что это лучший друг моего родителя, но находится он в его доме вовсе не по этой причине. Просто мой родитель пропал.

Я сидела в старомодном мягком кресле напротив небольшого окна и уже полчаса слушала Гуся. Картина вырисовывалась такая: три дня назад родителя последний раз видели на улице, он покупал асаи и манго на местном рынке. В тот же день к нему в дом заходил некий Сер-Дюк. И больше ни того, ни другого не видели. Основными версиями было похищение с целью выкупа, бытовая ссора и убийство или бегство.

Мне, честно говоря, не казалась правдоподобной ни одна из этих версий. Зачем кому-то требовать выкуп за киборга, который уже готовился к утилизации? По какому поводу можно было настолько сильно поссориться с моим милейшим родителем, что дело дошло до поножовщины? Или зачем ему сбегать?

Гусь ходил по комнате из угла в угол и с упоением вещал своим дребезжащим голосом об успехах Уголовного розыска в Низинах, которого удалось достичь, конечно же, лишь благодаря ему — уникальному симбиозу машины и животного, обладающему и звериным чутьем, и расчетливостью робота. «И конечно же, безмерно скромному», — вздохнула я про себя. Даже несмотря на модулирующие импланты, голова у меня уже начала побаливать.

Наконец раздалась трель звонка, Гусь застыл, потом перебросился парой фраз с кем-то невидимым и повернулся ко мне. Сер-Дюка задержали, нужно было идти в участок.

По счастью, участок располагался в нескольких кварталах от дома родителя. Гусь вразвалочку шел впереди меня, упоенно рассказывая о том, как Уголовный розыск борется с бандитами всех мастей.

На прошлой неделе они ликвидировали преступную группировку, состоящую из старых колесных роботов, которые месяцами терроризировали Низины тем, что воровали мусорные баки, принимая их за своих парализованных собратьев. Так удалось убить сразу двух зайцев — и нарушителей поймать и улучшить экологию.

А в прошлом году Уголовный розыск под руководством Гуся нанес визит в электропритон — место, где киборги с низкой социальной ответственностью нелегально обменивались запчастями, читали запрещенные рассказы Айзека Азимова и стимулировали себя переменным током разной частоты. В тот раз Гусь даже сам пострадал — охранник притона, недолго думая, приложил его наркотическим разрядом сразу на входе. Целые сутки начальник УГРО провел без сознания, но теперь вспоминал об этих часах со смесью ужаса и светлой грусти — таких фантастических снов он больше никогда не видел.

Я все больше склонялась к мысли, что Гусь так усердно рекламирует свою работу с какой-то конкретной целью. И поэтому ничуть не удивилась, когда он предложил мне место следователя у себя в отделе. Конечно, временно, пока у них не выйдет на работу раненный в перестрелке коллега.

Несколько секунд я колебалась, но затем согласилась — почему бы и нет. Мне очень хотелось быть как можно ближе к расследованию дела об исчезновении родителя. В конце концов, только ради встречи с ним я вернулась сюда с Луны, и теперь мне очень хотелось знать, что с ним произошло. Последнее время мы не так часто общались — меня затянула взрослая жизнь, работа на строительстве Четвертого лунного города, новые не самые простые отношения. И конечно, я испытывала определенное чувство вины.

Мы вошли в невзрачное здание из серых пластиковых панелей, и я увидела пустующие места в большом слабо освещенном помещении.

— Здравствуйте, — Гусь махнул рукой старому роботу, занимавшему стол в углу комнаты, а затем повернулся ко мне: — Познакомьтесь. Мой сотрудник Перцман, — затем он снова обратился к роботу: — А это, Перцман, ваш будущий коллега.

— Вы умеете вести настольный реестр? — прогудел Перцман своим синтетическим голосом, повернув ко мне массивную голову.

Вид он имел неважный — по кромкам деталей разбегались полоски ржавчины, светодиоды на передней панели горели через один, да и сама модель была настолько древней, что я навскидку причислила ее к поколению ЯШ. «Никак не меньше двухсот лет, — пронеслось в голове. — Настоящий двухсотлетний человек…»

Я ответила, что готова заниматься, чем угодно, если это поможет поскорее найти моего родителя. И что думала, будто они тут бандитов ловят, вообще-то.

— Какие там бандиты, когда чуть ли не каждый день нужно всякие ведомости посылать в Управление, — зло бросил Перцман и снова погрузился в работу.

— Молчите, Я-Ша. Что вы мутите человека. Не пройдет и недели, как я достану делопроизводителя, и все пойдет как по маслу. Пишите заявление.

Гусь коснулся головного импланта, и передо мной появилась визуализация текста, нужно было поставить лишь электронную подпись. Я подписала.

— Сегодня же я отошлю ваше заявление в город, и не позже, чем через три дня, вы сможете приступить к исполнению служебных обязанностей.

— Когда мы будем допрашивать задержанного? — напомнила я. Честно говоря, меня уже утомила бравада Гуся и хождения вокруг да около.

— Дежурный! Приведите арестованного Сер-Дюка, — бросил Гусь в воздух, подключившись к каналу другого своего сотрудника.

Я заправила за ухо выбившийся локон. Пальцы чуть дрожали. Сейчас я в первый раз увижу, как работают профессионалы на допросе, и возможно что-то прояснится в деле об исчезновении родителя.

Вскоре ввели арестованного — высокого и тощего киборга с искусственными ногами и половиной головы.

Гусь шепнул мне:

— Смотрите и учитесь!

Он развалился в кресле напротив арестованного, разложив по спинке свои шикарные перья, и принялся неспешно изучать текст дела, спроецированный перед ним в воздух.

Арестованный переминался с ноги на ногу. Красный огонек в глубине его роботизированного глаза нестройно помаргивал, а колени то и дело слегка подкашивались. Киборг каждый раз ловил себя на грани падения и кривил рот.

Гусь читал.

Арестованный неловко прокашлялся. Посмотрел на меня, получив мой жесткий взгляд в ответ, перевел глаза на Перцмана, но и у него поддержки не нашел.

Гусь читал.

Арестованный не выдержал, сделал шаг вперед и открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут Гусь со всей силы бахнул кулаком по столу и вскочил. Перья на его голове встали дыбом, из глаз вот-вот должны были посыпаться молнии.

— Где Дос-Ки?! — истошно заорал Гусь, срываясь на клекот.

— Не могу знать, — прошептал арестованный, сервоприводы в его коленях в очередной раз заглючили, а поймать равновесие он не успел и медленно осел на пол.

— Где Дос-Ки, я спрашиваю?!..

— Та я ж…

— Где Дос-Ки? Говори. Я все знаю!

Арестованный кое-как поднялся и, шагнув назад, прижался к стене. Он начал быстро лепетать о том, что не видел моего родителя, не знает, где он, да и вообще давно с ним не общался. Что у него есть свидетели, в тот день он из дома не выходил, ему не здоровилось, приходил сервисный робот, обновлял ему прошивку на кибернетической пояснице. А потом он с эти роботом проводил промывку микросхем этиловым спиртом в пропорции один к двум с водой…

— Где Дос-Ки?!

Гусь начал бегать около арестованного вправо-влево, периодически подпрыгивая и потрясая механическими кулаками. Перцман продолжал медленно вводить данные в систему, помаргивая немногочисленными исправными светодиодами. Я в очередной раз заправила за ухо локон.

Гусь хрипел и скрежетал так громко и противно, что я уже начала опасаться за его голосовые системы:

— Где Дос-Ки? Говори! Где Дос-Ки? Говори! Где Дос-Ки? Говори!!

Арестованный вскинул руки, то ли молясь, то ли сдаваясь. По его человеческой щеке скатилась крупная, размером с шарик от подшипника, слеза.

Гусь сел на свое место и замолчал. Неловкая тишина повисла в комнате. Перцман поменял в системном блоке флешки и снова замахал руками, печатая на проецируемой прямо на стол клавиатуре.

— Эх, Сер-Дюк, Сер-Дюк… Кажется, таким хорошим хозяином были… Да вы садитесь. Да… Нехорошо, нехорошо…

Гусь жестом пригласил арестованного сесть, но тот так и не отошел от стены, только украдкой смахнул слезу кулаком и чуть приподнял подбородок, собирая воедино остатки гордости.

И тогда Гусь выдал длинную тираду о том, что, по его мнению, случилось в тот злополучный день. Что Сер-Дюк давно кичился своей родословной, которую якобы ведет от какого-то прислужника герцога. Что его имя прямо так и переводится: «обслуживание герцога». Что к Дос-Ки все ходили за алкоголем, потому что он переделал древний опреснитель воды в самогонный аппарат. Но все платили Дос-Ки за выпивку, а Сер-Дюк не платил. Что он задолжал довольно много, и когда тот потребовал отдать деньги, то Сер-Дюк похитил его, чтобы назначить выкуп.

— Это было в ночь с тринадцатого на четырнадцатое июня, — живописал Гусь, округляя глаза и делая пасы крыльями. — Была безлунная ночь. Где-то лаяли собаки…

Гусь подмигнул мне, но я не разделяла его энтузиазма. Я смотрела на Сер-Дюка и мне все еще было непонятно, какой эффект производит на него речь начальника. И самое главное, что в его глазах мне не удавалось увидеть ни раскаяния, ни покорности.

Гусь в очередной раз заявил, что все знает и продолжил:

— Я хочу, чтобы вы сами нам об этом рассказали. Почему же я хочу, чтобы вы сами нам об этом рассказали? А вот почему. Потому что мне жалко вас. Мне жалко вашей погибшей молодости. Мне жалко вашей бедной покинутой жены. Мне жалко ваших крошечных детей, которые, хватаясь ручонками за… за что попало, будут кричать: «Где наш папа?» Да…

По щеке арестованного снова прокатилась слеза. Гусь заметил это и использовал финальный аргумент:

— Если вы сознаетесь, я вас сейчас же освобожу. В противном случае я принужден буду запереть вас в тюрьму. Скажите только одно слово: «сознаюсь» — и вы свободны. Ну?

— Сознаюсь, — прошептал арестованный и махнул рукой.

Гусь ожил.

— Вот и великолепно. Я так и знал, что вы сознаетесь.

Гусь торжествующе посмотрел на меня. Арестованный встал и покосился на дверь.

— Мне можно идти?

— Постойте! Где же Дос-Ки?

— Да вы ж, товарищ начальник, знаете, а мы не можем знать, потому мы такими делами не занимаемся.

— Да ведь вы сказали — «сознаюсь»?

— Не могу знать.

Гусь вскочил и треснул кулаком по столу. В этот раз даже Перцман утратил самообладание и повел массивной головой, покосившись на начальника из-под тяжелый бровей.

— Какого ж черта ты мне морочил голову столько времени?

Вежливый арестованный молчал.

— А? Как вам нравится этот фрукт? — спросил меня Гусь. Я не нашлась, что ответить.

Гусь снова вывел перед собой визуализацию пустого бланка и личного дела Сер-Дюка.

— Ну-с, Сер-Дюк, теперь мы приступим к официальной части допроса, — Гусь занес пальцы над виртуальной клавиатурой, переливающейся оттенками зеленого. — Как твоя фамилия?

— Моторный.

Гусь защелкал клювом и прошипел:

— Что? Вы говорите, то есть, вернее, вы выдаете себя за Моторного? Так я вас понимаю?

Арестованный стал на колени.

— Ваше сия… Господин товарищ начальник… Ей-богу… — Он отер лицо ладонями и протянул в сторону Гуся руки. — Я Моторный. Хоть всю Низину спросите. Сер-Дюк в одной камере со мной сидит. Что самогонку покупал в долг — это верно. Было такое. Сознаюсь. А людей воровать — никак нет… Не решаюсь… — Он зарыдал.

Гусь некоторое время глядел в стену, точно пытался проткнуть ее рентгеновским зрением насквозь и увидеть, что там лежало дальше — деревянный настил, перила, десятки пальм, обвитых лианами, мангровые заросли и жирный блеск черных вод Амазонки. И где-то там мой родитель Дос-Ки… Возможно, уже неживой…

Когда арестованного увели, Гусь закричал в пространство:

— Дежурный! Приведите Сер-Дюка! Для допроса. Понимаете? Сер-Дюка!!!

А спустя два часа Дос-Ки причалил моторную лодку к понтону рядом со своим домиком и неспешно перебрался через борт с ведром, полным рыбы в механической руке.

Все так же безмятежно лили свет башни Хай-тауна, все так же сияла на полнеба полоса космического лифта, и ветер так же лениво шевелил пальмы.

Я встретила родителя в дверях дома, он молча обнял меня, глядя как всегда снизу-вверх. Маленький, пухлый, с большой лысой головой и очень добрыми карими глазами. Он остался точно таким же, каким я запомнила его, когда улетала. Такую прорву лет назад…

— Ты совсем не изменился, — сказала я.

— Ну, я же киборг, я и не должен меняться, пока не выйдет гарантийный срок.

— Мы тебя потеряли, искали всем УГРО вместе с Гусем.

— Ты не сказала, что приедешь раньше, я бы быстрее вернулся. Решил попрощаться. До дальних островов дойти, как тогда, в детстве, помнишь?

— Помню, — кивнула я.

— Надеюсь, пернатый не уломал тебя пойти к ним работать? Там полный хаос у них в отделе, роботы глючат и друг в друга врезаются, а архивы наполовину перепутались… — Дос-Ки поймал мой взгляд и оборвал предложение на полуслове. — Погоди! Уломал что ли? Ну, добро пожаловать тогда. Контракт минимум на три года. Я, конечно, могу попробовать через знакомого адвоката аннулировать его и…

— Все хорошо, папа, — сказала я. — Я останусь здесь на три года, чтобы побыть с тобой.

— Но я уже попрощался со всеми и назначил дату утилизации…

— Помнишь, ты спрашивал, что я хочу на Новый год в прошлый раз, когда звонил мне на Луну?

— Конечно, помню. Ты сказала, что у тебя все есть, а если чего и нет, то ты сама это себе купишь…

— Я поняла, что не все можно купить. И у меня появилось наконец одно желание.

— Какое?

— Пожить эти три года с тобой.

— Но гарантийный срок подошел к концу…

— Живут как-то киборги и после гарантийного срока.

— А как же твой новый приятель?

— Козел, — отмахнулась я.

Родитель еще раз меня крепко обнял, вжимаясь лицом в плечо, но от меня не укрылось, что глаза его стали мокрыми.

— К тому же я разучилась летать через космос, желудок трижды вывернулся, пока я сюда добралась. Нужно набраться сил. Или поменять внутреннее ухо…

— О, есть у меня знакомый Моторный, — Дос-Ки потащил меня внутрь дома, — он мне прилично денег за самогонку задолжал, он как раз такими имплантами занимается, я тебя с ним познакомлю…

На мгновение мне почудился далекий человеческий крик, переходящий в гусиный клекот.

Сложно о простом

Автор Т.У.С.Э.Н.

кавер по мотивам рассказа А. П. Чехова «Письмо учёному соседу»

Ну что, народ, собирайте, как говорится, уши в кучу! Ваш покорный слуга, Вася Митрофанов снова вышел на тропу войны. Буду вещать. Так сказать, сеять разумное, доброе, вечное, а там как карта ляжет.

Это моё второе видео, так что сразу извиняйте за качество. Блогер я начинающий, поэтому заранее прошу строго не судить, а то я человек ранимый, могу и в запой уйти. Ха.

В прошлом видео я объяснял, как в домашних условиях, из подручного материала собрать листогиб для шашечной кровли. Вижу, вам понравилось. Спасибо за добрые слова, лайки и подписки. Приятно, чёрт подери.

Но сегодня дорогие мои сомелье от ремонтного дела, у нас немного другой формат беседы. Будем, так сказать, разгребать медицинскую мафию. Шучу… Или нет? В общем, смотрите, не переключайтесь, будет интересно.

Видите двухэтажный коттедж за моей спиной? Да-да, тот самый, с коричневой металлочерепицей. Недавно там появились новые хозяева. Точнее, хозяйка. Зато какая. М-м-м. Катерина Висневич собственной персоной. Учёный, врач, писатель… Блогер. Да-да, Катюш, мы с вами, получается, коллеги. Одной тропинкой ходим. Ага.

Подписчиков у вас, конечно, немножко больше. Ну, как немножко... Сорок восемь тысяч против моих тридцати... Кхм, человек. Комментариев у меня пока тоже не очень много. А те, что есть, все негативные. Но это тёща моя строчит, вы внимания не обращайте.

А вот интересы у нас разные. Вы про науку да здоровье рассказываете, а я даю советы для рукастых мужиков. Вы про микрофлору кишечника, а я — про то, как флору на участке высаживать.

Так что приветствую вас, Катя, от имени нашего небольшого, но очень дружного посёлка «Пригорье». Рады вам. Честно.

Но… есть небольшие замечания. Ну, или, как говорят умные люди — дискуссионные моментики.

Просмотрел я, значит, ваши ролики, Катерина. Интересно, занимательно даже… Но, скажите на милость, для чего людям простым голову пудрить? И так нам с утра до вечера телевизер мозги промывает. Вы не подумайте, я науку уважаю. Страшно, причём. И учёных тоже. Особенно тех, которые на практике чего-то могут изобразить. Вот, к примеру, Ломоносов Михайло — тот, говорят, и стихи писал, и корабли строил, а за физику вообще мог морду набить. Но даже он скромнее был. Ведь не может, я считаю, один человек во всём разбираться. Это против законов… как его там… логистики! Ну, или как говорил мой дед по отцовской линии, Василий Семи-Булатов: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда!»

Одному мозгу и столько информации — ну куда? Он же перегреется и коротнёт. В одном видео вы про ДНК рассказываете, в другом — почему нельзя чипсы кушать. Так и хочется спросить: Катюша, а вы кто? Врач или диетолог? Выберите уже. А то вы и там и сям… Непорядок. Ну, честное слово.

Я, например, знаю, где у меня тормозные колодки стучат, а где карбюратор подтекает. А вы берётесь за всё сразу! Вот и получается, что от вашей науки у простого человека в ушах свистит да булькает, как у меня после горохового супа.

Так что давайте без этого. Говорите про таблетки — говорите про таблетки. А «космос» оставьте астрономам и Серёге, моему племяннику-айтишнику. Хотя… у него и без этого тараканов полна хата. Это у них, программистов, так по умолчанию заведено.

Ну да ладно. Не о том речь. Вот, к примеру, вчера, стою это я, машину мою, слушаю вашу лекцию про плохой «холестерин». Мол, вредно, сосуды забивает. Да вы что! Серьёзно? Да какой же он плохой, если такой вкусный?

Сало — это же святое! Это не ваши таблетки для печени, которые одно лечат, другое калечат! Мой дед до девяноста лет на одном сале с чесночком прожил — и все сосуды как новые! И ещё столько бы прожил, если бы не тромб, з-з-зараза.

А знаете в чём секрет? Сало нужно правильно готовить — на мангале да с дымком! Вот вам и вся профилактика. На шампур картошку — хоп! Следом сальце, чтобы прослойка посочнее. Потом опять картошечку. Снова сальце. Посолили, поперчили, угольки разворошили, и на «операционный стол». Пальчики оближешь!

И ведь что интересно: после такой «вредной» терапии — душа поёт, и на сердце легче. А после вашей куриногрудочной диеты — одна тоска в глазах и жить не хочется. Так что, Катя, это не холестерин плохой, а жизнь без шашлыка сплошной стресс для организма!

Ой, да что уж тут про сало... Давайте о главном! Про ваши прививки! Объясните мне, дремучему, как это укольчик пипеточный может от гриппа спасти? Тем более, если верить вашему видео, там внутри — живой вирус! Каково, а? Логика-то железная: чтобы подготовиться к драке, надо сначала по морде получить. Чего ж тогда от алкоголизма водкой не лечат? Я бы первый на приём записался. Сразу на курс из десяти стопочек. С гарантией! Странный у вас подход.

А если мужик известный ходок, то его надо, получается, массажистом в женскую сборную по синхронному плаванию устроить? Чтобы иммунитет выработал? Так это ж не лечение, а, простите, мечта любого бабника! Вот такая наука у вас: одни вопросы, а ответов — шиш!

Вот я знаю проверенный способ: банька с берёзовым веничком, да чтоб до хруста, а следом — рюмка хреновухи! После такого не то что грипп — чума убежит! А вы со своими прививками только людей пугаете!

А «депрессии»! Вы какому-то здоровому лбу антидепрессанты выписали. Не, ну это куда вообще? Настоящий мужик от тоски либо в гараже возится, либо с друганами на речке ухой балуется! А не таблетки пачками глотает!

Вот сами подумайте. Напали враги на Русь-Матушку. Половцы, там, или печенеги... Да неважно. Народ бегом к Илюше Муромцу: «Помоги, Великий богатырь земли русской. Защити от супостатов окаянных». А он им такой с порога: «Простите, люди добрые. Никак не могу. Депрессия у мине сегодня, аж мочи нет. Таблетки закончились, а новые из аптеки «У Елисея», что в граде Суздале ещё не подвезли. Так что не серчайте и отвалите от меня с вашими напастями».

Самой не смешно? Депрессия… Лень это, я вам как эксперт заявляю. И лечится она на раз-два. Крапивой по заднице: АТЬ! Или берёзовым веником в бане по той же схеме. Морда и попа румяная, а болезнь долой.

А в другом видео, Катюш, ты рекомендуешь пить по утрам тёплую воду. Это, мол, помогает запустить биохимию организма, помочь метаболизму и это всё без клизмы. Ну и так далее, по списку. Вода… Утром… Да уж. Я так скажу — утром нужно пить рассол. Причём, желательно огуречный. Он не то что организм — мёртвого разбудит.

А вот на днях, Катя, у меня тут целое научное заседание было. Зашла ко мне в гости соседка, Евгения Климовна. Между прочим, майор полиции, на секундочку! Не какой-нибудь там теоретик, а человек дела! Зашла, понимаешь, на чай — а осталась на ужин. Короче говоря, операция по задержанию завидного холостяка прошла успешно! Во такая баба: умная, образованная, красивая. Вот только с логикой проблемы. Как говорится, полный швах.

Так вот, ситуация: сидим это мы, чай пьём, а она мне вдруг — бац! — начинает с умным видом доказывать, что Земля на самом деле всё-таки круглая. Дремучий человек, что ещё сказать. Я ей начал объяснять, что это всё враньё глобалистов и продажных учёных, которые насосались бюджетных денег. Земля плоская и состоит из сот. Рассказал про карту Глиссона, про высокие стены изо льда в Антарктиде, за которыми скрываются другие миры. Прямо как в «Игре Престолов» только с пингвинами вместо Белых Ходоков. Вы, кстати, видели? А она не шарит – ВООБЩЕ! То, что в школе к мозгам прилепили этим и кашляет. Развития — ноль!

А Интернет тогда для чего? Не для котиков же одних! Там же сейчас про все тайны мироздания рассказывают. Про народы древние. Вы, кстати, знали, что нами раса ящеров управляет? Рептилоиды, одним словом. Они везде: в правительстве, в телевизоре, в ЖЭКе... В ЖЭКе, кстати, особенно. Вот почему у нас тарифы на ЖКХ растут постоянно!

Так что, Катя, заканчивай уже с этой ерундой! Сидишь дома над учебниками чахнешь. Уныло это! Не по-нашему!

Уж лучше бросай всё это пыльное дело и приходи ко мне в гости. На свежий воздух. Я за один вечер тебе всю биохимию организма перезапущу! Покажу настоящую терапию — с дымком и хрустящей корочкой! Без таблеток и побочек! Глядишь, и румянец появится. Угощу шашлыком из баранины. Это не мясо, а песня: во рту тает, в животе летает.

Да и последнее Катюш, раз уж ты у нас умная и с образованием, у меня для тебя дельное предложение! Только чур, сразу не отказывайся. Подумай, взвесь, мозги, посчитай, как ты умеешь.

Племянника моего, Серёжку, знаешь? Тьфу ты блин, конечно, не знаешь. Так вот, познакомлю! Парень — айтишник, в компьютерах этот... как его... шарит! И работает он не в больнице, а дома на диване — вот это я понимаю прогресс! Головастый, весь в меня, и волос на макушку поболе.

Ща фотку покажу. Вот, держи. Выложил в сторисc, метку поставил. Ну, как тебе? ОРЁЛ! Скажи? Ты только глянь на него: в очках, умный такой, в телефоне всё время... Один в один — профессор. Ну, чем тебе не пара! Короче, думай! Такой шанс раз в жизни выпадает и то не у каждого. Не жених, а мечта.

Так что, народ, кто за традиционные методы лечения — ставьте лайк, жмите на бубенцы и раздирайте палец о кнопку «подписаться»! И Катьке в комментах напишите, чтобы не валяла дурака и на шашлычок ко мне обязательно зашла! А то останется без мужа и без полезного холестерина!

Всё, дорогие мои, с вами был Вася Миртрофанов, автор канала… автор канала…. М-м-м… «Сложно о простом…?» Не, не так. «Простые сложности»… Опять чёт не то. Димыч, подскажи, да! Не видишь, курва, я потёк уже, в глазах двоиться. Как? Ага, понял. Автор канала «Просто о сложном». До новых встреч!

Беседа пьяного с трезвым чёртом. Версия 2025

Автор Валентина Елисеева

(кавер на рассказ Антона Павловича Чехова «Беседа пьяного с трезвым чёртом»)

Бывший мэр небольшого городка Энска и нынешний глава этого же города (ставший главой в связи с упразднением должности мэра), господин Белкин, сидел за столом в своём доме и, выпивая тринадцатую рюмку коньяка, размышлял о социальном равенстве и экономической стабильности. Вдруг из камина (настоящего, монументального, красного кирпича камина, гордости дома Белкиных) глянул на него чёрт. Наружность у чёрта была типической для их рода-племени: тёмная рожа с красными глазами, рога, копыта и хвост. Возможно, имелись и другие нюансы внешности, но были они скрыты одеждой: классическими брюками и рубашкой-поло. Словом, если б не босые ноги, открывающие копыта, вполне благопристойный гражданин, а если рога бейсболкою прикрыть и хвост в брюки спрятать, то чёрт вполне сошёл бы за похмельного секретаря мэра (ах нет, главы города).

Грустно вздохнув об утраченном (звонкое именование мэр нравилось ему куда больше обыденного «глава города»), Белкин с претензией оглядел бутылку коньяка:

– Неужели контрафакт подсунули? Ну, мошенники, погодите у меня! Да ну, не может быть... чтоб мне – и палёный алкоголь?!! Однако, откуда тогда черти? Вы кто, уважаемый?

Белкин любил обращаться «уважаемый» к тем, кого впервые в жизни видел и кого совершенно не собирался уважать.

Чёрт заметно смутился, свил колечком хвост, вышел из камина и представился:

– Я чёрт, иногда ошибочно именуемый дьяволом. Ошибка приятная, но, увы, не соответствующая моему статусу. Работаю помощником его превосходительства Люцифера, депутата Совета Адской Управы.

– Наслышан про ад и про Люцифера тоже что-то припоминаю – не последняя в аду персона. Очень приятно, присаживайтесь, наливайте коньяк. А чем вы занимаетесь?

Чёрт сконфузился больше, чем прежде, и робко отставил наполненную стопку.

– Собственно говоря, с занятиями у нас сейчас сложно, можно сказать – тотальная безработица, – ответил он и утёр нос кисточкой хвоста.

– Знакомо, знакомо... а в чём причина?

– Прежде-с у нас было занятие – людей искушать, с пути добра их сворачивать. Теперь же, прямо скажем, люди и без нас управляются, научились уже. После ядерных взрывов прежний председатель ада подал в отставку в связи с осознанием своей профнепригодности, и должность до сих пор вакантна. Да и как ей заполниться, если обычные люди, без примеси дьявольской крови, на обычных людей такую штуку как атомная бомба скинули? И хоть бы один бес их под руку толкнул – так нет, всё сами-с, всё сами-с! М-да, выглянули мы тогда на поверхность – таких картин и в пекле преисподней не видали-с. До сих пор кошмары снятся!

Чёрт слезливо всхлипнул, Белкин всунул ему рюмку и велел пить до дна. Чёрт выпил и разговорился:

– Или, к примеру, по мелочи взять, на плотский грех человека склонить. Казалось бы, чего проще? Да только господин мой Люцифер книжки ваши современные полистал про дела полюбовные – так еле откачали бедолагу, сердце от потрясения прихватило-с! М-да, там такие... кхм-мм... затейливости! Мы, когда гувернанток к богатым господам подталкивали, о таком и помыслить не могли, фантазии не хватало. Деньгами искушать тоже труднее стало: как я могу учить вас украсть тыщу, если вы без моей помощи миллионы хапнули?

– Но-но, попрошу без наветов, на мне только однокомнатная хрущовка числится, всё остальное от лукавого! – возмутился Белкин.

– Ах, если бы, так нет же – не от него! Всё сами-с, всё сами-с, – разрыдался чёрт, смахивая слёзы кисточкой хвоста. Та намокла и оставляла на щеках влажные разводы.

– Ситуация, однако... Но чем-то вы занимаетесь?

– Сущими пустяками, уверяю вас! Голодных бедняков подговариваем мешок картошки украсть, а то миллионы им цапнуть негде, не подпускают их к миллионам-с. Молодых писателей подталкиваем романы да рассказики на злобу дня строчить. Учителей побуждаем во всех инстанциях возмущаться и повышения зарплаты требовать.

– Ах, гадёныши! – с чувством стукнул по столу пятнадцатой стопкой Белкин.

– Спасибо! – поблагодарил польщённый чёрт, даже слёзы лить перестал.

Белкин прикинул так и этак и вкрадчиво спросил:

– Извините, а сколько вы получаете за подталкивания к беспорядкам? Жалование у вас какое, то бишь оклад или зарплата, если по-современному?

Чёрт тяжко вздохнул и хлопнул ещё стопку.

– Видите ли, у нас должность почётная, уважаемая, мы ж по зову сердца, по призванию работаем! Словом, платят откровенно плохо, хоть на паперть иди, да мне, как любому чёрту, от церкви худо делается: голова кружится, хвост немеет и рога ломит нестерпимо.

– Слушай, мне в штат срочно пиар-менеджер требуется, не хочешь попробовать? – решительно предложил Белкин, переходя с собеседником на панибратское «ты», как всегда делал после пятнадцатой употреблённой стопки. – Только пиарщик мне нужен оборотистый и толковый, ну понимаешь: чтобы черное мог за белое выдать, да любой огрех таким подвигом изобразить, что хоть к медали представляй. Чтоб расписал меня народу чисто ангелом небесным, только без крыльев! Ну и тёмным пиаром чтоб не брезговал, а то охочих до моего кресла немало за спиной стоит, – вот и следует их грешки всячески раскрасить и до ведома народа довести, пусть люди знают, с кем дело имеет! Жалованьем не обижу и квартиру казенную дам.

Чёрт завертелся, как на горячей сковородке, заюлил, хвостом замёл и с опаской спросил:

– Простите, а у ваших недругов пиар-менеджеры имеются? А кто в них состоит? Мои сородичи?

– Нет, там, кажись, сплошь люди.

Чёрт побледнел, даже рожа из тёмной, как свежеуложенный асфальт, сделалась серовато-голубой. Попятился к камину, что-то бессвязно лепеча, нырнул в золу и исчез, как не бывал.

– Тьфу, ну что за времена? Даже черти хлипкие пошли! – расстроился Белкин. – Эх, где бы дельного пиарщика найти, а?

Мое знакомство с шестиклассниками

Автор Евгений Капба

(кавер на рассказ Джерома К.Джерома «Мое знакомство с бульдогами»)

Что за прекрасный народ – шестиклассники! Как они жизнерадостны, полны энергии, оптимизма и искрящейся радости. В них масса скрытых талантов, они способны даже звезду с неба достать, если сильно этого захотят. Что уж говорить о школьной жизни? Шестой класс – самый благодатный возраст для учебы, для восприятия нежной детской душой новых знаний, умений и навыков.

Но на вид этого о них не скажешь. Стороннему наблюдателю легко спутать шестой класс, несущийся по лестнице в столовую, с племенем индейцев-команчей или цыганским табором.

- Цыгане шумною толпой

По Бессарабии кочуют, - припоминаются в эти моменты строчки классика.

И далее:

- Крик, шум, цыганские припевы,

Медведя рев, его цепей

Нетерпеливое бряцанье,

Лохмотьев ярких пестрота!

В первый раз я встретился с шестиклассниками, когда пришел работать в школу после университета, по распределению. Мне поручили вести географию у шестых классов.

Летние каникулы еще не кончились, и, подписав документы, я отправился на автобусную остановку. Вокруг жестяного навеса резвились жизнерадостные дети. Более игривых, веселых и активных ребятишек мне, пожалуй, видеть до тех пор не приходилось.

Они забавлялись, швыряя в проезжающие мимо автобусы огромные булыжники, так что мне пришлось немедленно искать укрытие под навесом, который напоминал, скорее, решето из-за многочисленных пробоин. Видимо, эта остановка была излюбленным местом для игр у юных любителей активного отдыха. Скоро мои догадки обрели подтверждение: автомобилей на дороге не было, и скучающие детишки – эти ангелы во плоти! - стали забрасывать камни и ветки на крышу навеса. Судя по грохоту, они использовали в качестве метательных снарядов стволы деревьев и настоящие скалы.

В какой-то момент крыша не выдержала и проломилась. Сидеть под непрекращающимся артиллерийским обстрелом было не очень удобно,

и я переместился под бетонный козырек крыльца ближайшего магазина.

Детишки меж тем решили поиграть в догонялки и всё пытались определить, кто будет водить. Наконец решение было найдено: один из шестиклашек предложил бросать вверх камень, и тот, в кого камень попадет, должен будет догонять остальных.

Как я уже говорил, шестиклашки отличаются умом, сообразительностью, энергичностью и целеустремленностью. Этот свой план они воплотили в жизнь, уж поверьте. И разбитое в кровь лицо водящего не остановило ни его, ни остальных.

***

Всегда с особым чувством я вспоминаю первые уроки в шестых классах.

Учителя постарше сочувственно смотрели на меня, когда узнавали, что мне доверили шестые классы. Они любили раздавать советы, эти корифеи педагогического дела, мастера-наставники, заслуженные деятели образования и просто хорошие люди.

- Дисциплина прежде всего. В начале урока – встать, и пусть стоят, пока в классе не установится тишина хотя бы на три секунды, - советовала Марта Прокофьевна, филолог.

Личный рекорд шестого «Бэ» класса по невозможности установить трехсекундную тишину - тридцать восемь минут! Тридцать восемь минут двадцать семь очень общительных и веселых ребят стояли у своих мест, не имея ни малейшей возможности провести три секунды без общения друг с другом. Это было противно их натуре, противоестественно, решительно невозможно! Только изверг мог потребовать такое от этих общительных, красноречивых, жизнелюбивых детей.

- Просто делайте записи в дневник, они боятся этого, как огня, - предлагал Иосиф Маркович, физик.

Дневники шестиклашек полнились записями, в которых я старался быть максимально искренним и правдивым, потому что всегда считал, что только так можно установить контакт с детьми и добиться их уважения:

- «Разжевал ручку в плеточку и бил ею одноклассницу»

- «Распивал чернила на уроке, делая вид, что употребляет спиртное. Мыть рот отказался».

- «Установил на парту стул, взобрался на него, соорудил из свитера тюрбан, провозгласил себя фараоном и заявил, что ему должны поклоняться»

- «Передвигался по классу исключительно по-пластунски, изображая бойца спецназа»

- «Использовали стремянку электрика, ремонтирующего светильник на потолке, как ворота для игры в футбол ранцем одноклассника».

Исключительно действенную и эффективную форму работы с шестыми классами предложила Ингрида Клаусовна, директор школы:

- Отведите их на экскурсию. Вы ведь ведете географию! Пусть изучают родную землю собственными ногами!

О, это был потрясающе дельный совет. Я и подумать не мог, что в нашем высокотехнологичном и цифровизированном двадцать первом веке могут происходить такие невероятные приключения, какие я испытал, пока водил шестиклассников на экскурсии.

О, как великолепна утренняя пробежка по центру города за толпой ребятишек, которые стремятся в магазин за чипсами и газировкой! Волей-неволей начинаешь задумываться о занятиях физкультурой и регулярных кроссах, чтобы соответствовать высоким стандартам учителя географии в шестом классе.

Как веселы разговоры со смотрителями музея после того, как детишки примеряли народные костюмы и устроили там поединок на мечах, в котором я не имел возможности поучаствовать из-за отсутствия навыков фехтования…

И как приятно беседовать с выходящими из Райсовета депутатами, попавший под паровой каток из мчащих напролом школьников, и успокаивать их, уверяя, что это не разбойное нападение, а шестой класс на экскурсии!

***

Однако самую печальную историю из всех, какие я слышал в связи с шестиклассниками, рассказала мне моя матушка, которая работает в той же школе психологом. Она - человек бывалый, ей приходилось консультировать и неудавшихся самоубийц, и женщин, которые пришли в больницу, чтобы сделать аборт, так что шестиклассники для нее должны были стать легкой задачкой.

Ей доставались в воспитанники самые замечательные из них, например - Федя, которого за добрый нрав, отличную успеваемость и примерное поведение перевели на домашнее обучение.

Мать запирала его дома, а код от подъезда давала только учителям – такова была его страсть к учению. Но природное дружелюбие и щедрость Феденьки могли преодолеть любые преграды. Его друзья шестиклассники частенько приходили к нему под окна, и, открыв форточку, этот коммуникабельный джентльмен любил побеседовать с ними, высунувшись наружу.

Его щедрость и сострадание воистину соответствовали его красноречию. Решив, что нехорошо держать товарищей на улице голодными, он нашел отличное решение. Что может быть полезнее и вкуснее меда? Всем известны полезные свойства этого замечательного продукта. И, на удачу, матери накануне подарили трехлитровую банку этого изысканного лакомства. Федору не было жаль для друзей ничего: он швырнул с балкона всю банку сразу!

Ему не откажешь в сообразительности: если бы он стал швырять по ложке или цедить мед из банки вниз, то вряд ли достиг бы успеха. Здесь же его поступок произвел среди одноклассников настоящий фурор.

Как рассказывала моя матушка, никого не госпитализировали, и ей в этом вопросе можно верить. Возможно, история имела бы свое продолжение, но случилась она в самом конце мая, и буквально через несколько дней, по окончанию учебного года, шестиклассники стали семиклассниками – таков закон природы!

Скорее всего, только этот факт уберег наш город от катаклизмов невиданного масштаба: землетрясений, цунами или мировой войны. Однако, угроза катастроф подобного рода до конца не миновала: в тот же самый день, как шестиклассники стали семиклассниками, на их место пришли вчерашние пятиклашки, что заставляет меня задуматься о смене рода деятельности и переводе из школы в смотрители полигона ядерных отходов.

Не надо врать

Автор Юлия Павлова

(кавер на рассказ М.Зощенко «Не надо врать»)

«Всё включено!», – кричала надпись на фото прибрежного белоснежного отеля. Михаил Александрович вздохнул, закрыл вкладку на компьютере, взял пульт от кондиционера, нажал кнопку минус. Вопреки ожиданиям, кондиционер на минус не отреагировал.

— Лида! – закричал он, вытягивая руку и с раздражением подавая кнопкой сигналы азбуки Морзе кондиционеру, – Лида!

В кабинет вошла секретарша. Была она далеко не молода, а имела за плечами весомый багаж лет и опыта, в отличие от шефа, занимавшего пост генерального директора около полугода.

— Ты посмотри, что творится! – щёлкал пультом генеральный, – что творится? Спрашиваю я тебя, Лида!

Лида забрала пульт из руки начальника, по-хозяйски открыла ящик директорского стола, достала батарейки:

— Ну что Вы, Михаил Александрович, нервничаете так, – заботливо произнесла она, уменьшая мощность кондиционера, – совсем не бережёте себя.

— А как мне беречь себя, Лида? Видела, сколько путёвки стоят? Видела? – неожиданно для себя разоткровенничался директор, – цены на путёвки о-го-го! – он поднял руку, затряс указательным пальцем, – можно сказать, живу на работе, а отдохнуть как человек не могу? –Михаил Александрович вернул «Всё включено!» на рабочий стол, – смотри! Смотри, Лида, – в голосе слышалась досада, – такая цена за три недели! За три!!! Это как так, я тебя спрашиваю?

— Согласна, Михаил Александрович, дороговато, – она вздохнула, ловко выудила со стеллажа папку «Поставщики», полистала, положила перед шефом и продолжила, – Вы же директор, должны знать: самое главное в Вашем случае – правильно оформить закупку! Чтобы по документам всё сошлось. Вот, например, – она кивнула, указывая на папку, – ООО «Южный ресурс». Очень надёжный партнёр.

— Лида, – генеральный удивлённо посмотрел на секретаршу, – ты мне сейчас что предлагаешь? Я последний раз врал, когда дневник с единицей выкинул! – сказав это, он нервно потёр толстую шею, взял карандаш, стал постукивать по столу.

Конечно, генеральный директор прекрасно знал про «откаты» и «распилы», но в «мутных» делах не участвовал. Очень боялся он проверок и аудиторов. Лично пересматривал отчёты подчинённых, скрупулёзно читал документы, которые подписывал. Была даже заведена специальная красная тетрадь, куда он от руки аккуратно заносил крупные переводы, чтобы не забывать: кому, сколько и за что. Тетрадь эту директор никому не доверял и держал под рукой.

Поступал он таким образом не просто так: случился с ним в детстве скверный случай. В начальной школе Минька, именно так звали тогда Михаила Александровича, получил в дневник единицу – прямо перед днём рождения! Чтобы не остаться без подарка, да и без праздника в целом, пришлось выкручиваться и юлить перед отцом, после чего навсегда внутри поселился ужас разоблачения. До сих пор вспоминал он, как этот ужас шептал на ухо: «Не надо врать, Минька, не надо!»

— Михаил Александрович, – выдернула его Лида из воспоминаний, – ну Вы и не соврёте. Нам оборудование нужно! Всё проведём как надо – никто не докопается, поверьте!

Генеральный директор в задумчивости выудил из недр стола красную тетрадь, погладил обложку, взглянул на ряды цифр, что-то зафиксировал в ней аккуратным почерком, убрал записи обратно в стол, посмотрел на Лиду и… утвердительно кивнул.

Благодаря Лидиной хватке, закупку провели достаточно быстро. Уже через две недели на счёт жены Михаила Александровича упала кругленькая сумма, часть которой тут же ушла на покупку путёвок, другая – на новую иномарку. Жена приговаривала: «какой ты молодец у меня, Пузырик! Какой молодец!» – целовала его в лысину, а он приобнимал жену, позволял лобызать себя и гордился.

Периодически, где-то внутри головы счастливого Михаила Александровича, начинал звучать противный голос из детства: «Не надо врать, Минька, не надо!». В такие моменты он вздыхал и начинал представлять предстоящую поездку.

В день отъезда генеральный передал дела заместителю, навёл на столе и полках идеальный порядок, вышел в приёмную, закрыл кабинет на ключ.

— Лида, проследи, чтобы ко мне в кабинет никто не входил, – наказал он секретарше, – ключ оставляю тебе, на всякий пожарный, – он задумался, понизил голос и добавил, – если вдруг по «Южному ресурсу» что – сразу звони!

Лида кивнула, начальник кивнул в ответ, застегнул пиджак и двинулся к выходу.

— А Вы деньги-то получили? – вдруг спросила Лида.

Директор на мгновенье замер, медленно повернулся, потёр на ходу шею, встал прямо перед секретаршей, глядя на неё сверху вниз:

— Получил. А тебе что? – нарочито грубо ответил он.

— Ну…, – Лида сделала паузу, подняла голову, чтобы смотреть шефу в глаза, а потом с вызовом сказала, – я же, вроде как, тоже участвовала. И мне что-то полагается, – она прищурилась, склонила голову набок, – или по-Вашему, нет? А Михаил Александрович?

Генеральный опешил. У него и мысли не возникло, делиться с секретаршей.

— Лида, тебе зарплату платят за то, что ты директору помогаешь! И премию не маленькую! И да, Лида, конечно же, от меня тебе полагается! – он сменил тон на шутливый, – Большое спасибо полагается! – он улыбнулся, притянул Лиду, чмокнул в щёку и довольный своим ответом направился на долгожданную встречу с морем.

***

Отель оказался таким, как на фото. Генеральный директор наслаждался отдыхом, украдкой поглядывал на округлости соблазнительных девиц в купальниках, пил утром шампанское, а ближе к вечеру – коньячок. Голос внутри постепенно затих, напоминая о себе лишь изредка перед сном: «Зря ты так, Минька!». Он гнал голос прочь, прижимал к себе жену, быстро и безмятежно засыпал.

Звонок застал генерального в душе.

— Пузырик, Лида звонит, – в дверную щель ванной комнаты просунулась рука жены, держащая телефон.

От недоброго предчувствия в животе генерального похолодело. Он забрал у жены телефон, приложил к уху.

— Михаил Александрович, к нам аудитор завтра прибудет из головного, – холодно сказала Лида, – Надо бы прилететь Вам. ООО «Южный ресурс» обанкротилось.

Директор ничего не ответил. Он нажал «отбой», опёрся о раковину, посмотрел в зеркало на своё побелевшее лицо. «Не надо было врать, Минька», - прошептал он отражению и пошёл собираться.

***

В самолёте Михаил Александрович строил версии для аудитора, искал в телефоне контакты юристов, даже попытался завести с соседом разговор о тюремной жизни. Но версий, как и контактов, не было, да и про тюрьму сосед ничего внятного сказать не мог.

Сразу по прилёте выставил директор по минимальной стоимости новую иномарку и дачу. Обе сделки, на удивление, удалось провернуть в тот же день. Покупатели потирали руки, а генеральный потирал шею и думал: «Только бы штраф, только бы не в особо крупных. Вот дёрнул же чёрт!».

Ночью ему приснился кошмар, в котором аудитор в виде чёрта замахивался трезубцем и орал:

— Забыл, как дневник с единицей прятал?! Забыл?! Я же говорил отцу твоему: пороть тебя надо было, Минька, пороть!!! Тогда бы и врать разучился, и воровать бы не стал!».

Из глаз аудитора летели молнии, директор убегал, и молнии попадали прямиком в его мягкое место. Он прикрывал зад руками, умоляя:

— Не стреляй! Не виноват я! Это Лида, Лида всё! Змея! Искусительница!

Несколько раз директор просыпался, снова проваливался в сон, и кошмар начинался сначала.

***

Утром генеральный директор вошёл в приёмную, чувствуя неприятную дрожь в ногах. На фоне чёрного костюма и чёрного галстука лицо его приобрело синюшный оттенок, губы превратились в тонкую нитку, нос заострился, щёки опали.

— Здравствуйте, Михаил Александрович! – Лида встала, приветственно наклонила голову, но в голосе прежней теплоты и заботы уже не было.

— Аудитор во сколько будет, Лида? – не дожидаясь ответа, генеральный прошёл мимо неё в кабинет, сел в кресло, поправил клавиатуру и упёрся взглядом в стол.

— Аудитор должен с минуту на минуту быть, – Лида стояла в дверях, не заходя в кабинет, – Я всё подготовила, Михаил Александрович.

— Уверена? – не поднимая глаз, произнёс директор. Ему вдруг показалось, что на столе всё не так, как он оставлял. Он дотронулся до шеи, хотел потереть, но тут же одёрнул руку – шея болела. Совершенно не к месту вспомнил сон и подумал: «Не верю я тебе, Лида, ох, не верю!».

В этот момент в приёмной прозвенел колокольчик домофона. Лида захлопнула дверь, до ушей генерального донеслось приглушённое «да». Он судорожно сглотнул, переставил подставку с ручками на другой край стола.

Буквально через минуту в кабинет шагнул молодой человек:

– Здравствуйте, Михаил Александрович! – приветливо сказал он, –готовы?

Директор вымученно улыбнулся, нерешительно кивнул.

Вошедший совершенно не походил на аудитора: веснушчат, очкаст и лохмат. Он прошел к столу, сел на место для посетителей, взбил шапку рыжих волос и старомодно произнёс:

— Ну-с, начнём!

В кабинет вошла Лида.

— Может быть, чайку с дорожки, Иван Фёдорович? – она поставила перед аудитором поднос, на котором красовались две чайные чашки тончайшего фарфора, благоухали свежайшие булочки с маком, соблазняли разноцветной фольгой шоколадные конфеты.

Видно было, что аудитор Иван Фёдорович польщён. Он сел, взял булочку, тут же положил её обратно. Это был его первый рабочий день в качестве аудитора. Он совершенно не знал, как нужно вести себя и решил, что сначала выполнит работу, хотя пахли булочки аппетитно, и отказать себе было трудно. Будто прочитав его мысли, Лида взялась за чайник:

– Успеем, Иван Фёдорович, – уверенно произнесла она, – пока горяченькое, а?

Иван Фёдорович устоять не смог. Присоединился к нему и генеральный, у которого со вчерашнего дня кроме воды в желудке ничего не было.

После Лида открывала файлы, приносила бумаги, щёлкала калькулятором, но разомлевший от чая и булочек Иван Фёдорович клевал носом, зевал и соображал плохо.

Казалось, Лиде совсем не нравится, что аудитор проверку проводит без особой тщательности. Она предлагала показать тот или иной отчёт, подолгу копаясь в шкафу, несла очередную партию накладных, на что Иван Фёдорович кивал, водил пальцем по рядам цифр, иногда лениво произносил: «да-да, вижу», а иногда, ещё ленивее: «ну, давайте ещё посмотрим».

Начальник за спиной аудитора таращил на Лиду глаза, спрашивал одними губами: «Зачем?», – она не замечала или делала вид, что не замечает.

Несколько раз Михаилу Александровичу звонила жена, прилетевшая утренним рейсом, но он не ответил.

Когда в приёмной затрезвонил домофон, и Лида, извинившись, пошла открывать, директор и аудитор улыбнулись друг другу и вместе с облегчением выдохнули.

— Ну, вроде бы всё, – встал из-за стола Иван Фёдорович, – зря волновались, Михаил Александрович, укажу в отчёте Ваше ответственное отношение к документации, – он торопливо попрощался, направился к выходу.

Взяться за дверную ручку аудитор не успел – дверь распахнулась. От неожиданности он неловко отпрыгнул назад и вбок, стукнулся о стеллаж. Тот зашатался – и с полок на голову Ивана Фёдоровича посыпались тяжёлые папки, тетради, бумаги. В кабинете закружился бумажный листопад.

На пороге кабинета, глядя на аудитора, в растерянности замерли Лида и жена Михаила Александровича. Сам генеральный, стоял у стола, прикрыв рот руками, будто боясь закричать.

Немая сцена продолжалась несколько секунд. Только когда папки перестали падать, все одновременно очухались и бросились к аудитору. Лида ощупала лохматую голову Ивана Фёдоровича, усадила его на стул. Михаил Александрович кинулся наливать воду. Его жена схватила с пола первую попавшуюся тетрадь, стала обмахивать Ивана Фёдоровича, бормоча зачем-то: «Господи, помоги!». Аудитор просил всех успокоиться, заверял, что с ним всё в порядке, но его не слушали, продолжая отпаивать и обмахивать. Наконец он не выдержал, повысил голос:

— Всё хорошо! Я же говорю вам: всё хорошо!

Генеральный забрал у аудитора стакан, сам допил воду, со стуком поставил стакан на стол.

— Слышали? Всё хорошо, – он оглядел комнату, подошёл к жене, забрал у неё тетрадь, передал Лиде, – Всё хо-ро-шо, – глядя Лиде в глаза повторил он.

Лида кивнула, опустила взгляд на тетрадь красного цвета. Неожиданно она заулыбалась, вытянула руки, демонстрируя всем красную тетрадь, и радостно провозгласила:

— Так вот же она, Михаил Александрович! Вот она, тетрадь-то Ваша! Я её обыскалась! А Вы, оказывается, вон что, – как малышу погрозила она генеральному директору пальцем, – в шкаф её переложили! – всё так же широко улыбаясь, она покачала головой, – Вы ведь всё в неё записываете, правда?

В наступившей тишине отчётливо слышался шорох каждой страницы, пока Лида открывала последнюю запись: «Закупка ООО «Южный ресурс».

Чересчур чётко

Автор Юлия Великанова

Кавер на рассказ А. Аверченко “Еврейский анекдот”

1

Мокрым от осеннего дождя вечером петербурженка Сура Маркова 44 лет, редактор книг и переводов, текстов по психологии и идей от нейросетей, в тёплой одежде, уггах и толстых очках сидит и правит рассказ о «настоящей» любви, где героиня самозабвенно, долго и многословно спасает от ремонтников-вандалов... придорожный мох на своём участке.

— И мне бы твои, автор, проблемы!

В первом сне Суры всё видится внятно-внятно. Ванная комната, кот гордо раскидал по полу цилиндрики деревянного наполнителя. На кухне обеденный стол с вечными крошками на скатёрке — для птиц, не иначе.

«Снимите с женщины очки на кухне... И в ванной».

Крупно синие резиновые полусапоги. В коридоре старшая дочь собирается в ночь — в планах много шагов с шагомером по самым безлюдным уголкам района. Традиционное свидание с крысой, чей поздний ужин происходит в птичьей кормушке на стволе ясеня.

Вот младшая в большой комнате, спать давно пора, но она не может расстаться с телефоном: «Всё в пост!». Обрабатывает видео с теми, кто попался в кадр за день. В основном себя снимает. Парик, грим, ногти, — ты не ты, а тот, кто миру интересен.

В спальне муж, на кровати перед телевизором. Фильмы сплошь иностранные выбирает, довольно старые. Наизусть пересматривает.

Главная кормилица-поилица Суры, автор из дальнего зарубежья, на крутящемся кресле от компьютера отвернувшись, громко артикулирует в скромное пространство кабинета: «Мировоззрение мне своё не навязывай, правь уже запятые и интервалы!.. Ты просто не понимаешь!..»

Всё слишком ярко и чётко. Чересчур. И оттого тревожно.

2

Сура проснулась с тревожным чувством, онемела болью левая рука — остеохондроз. Из кухни тянуло горелым — опять нагрели невымытую плиту. По всем помещениям квартиры кто-то быстро и нервно топал, застёгивал пуговицы, безотрывно шнуруя ботинки. Громко орал кот. Никто никогда не признаётся, что именно он накормил или не накормил кота.

Было превесело.

Муж громко спрашивает в спальню, где ключи от машины. Им когда-то нравилась эта игра. Много лет автосвязку вешают на крюк люстры в прихожей — после того как однажды недобро пошутил над ними случайный гость.

Что должна ответить, Сура не помнит.

... В утренней квартире раздаётся клаксон машины. Сура уже по дороге на дачу, на подъезде к знакомой 20 лет речке. Темнота, и только в обе стороны светоотражение: по ходу белое, против хода красное. И река как-то смешно зовётся. И яркие огни какие, внятные. Глаза режет. Беспокойно...

3

Досыпание Суры прерывает звонок мобильного: «Как там старшая?» Добросердечная соседка наддаёт Суре-матери бесценный пинок, очень вовремя. Иногда нужно просто спросить. А потом слушать. Особенно когда давно пора действовать.

Закончив разговор, Сура рассеянно пробует на вкус мантру: «Куда-то опять задевала очки...»

4

Недавно Сура Маркова крепко возмечтала сделать операцию по улучшению зрения. Оказалось, поздно. Лазером корректируют до сорока. Дальше надо менять хрусталик. Быстро передумала мечтать.

5

С мужем разговоры всё больше патриотические, и челюсти при этом стискивает, и кулаки сжимаются. Уж он бы (показал) всем этим «нерусским» — что таксистам «узкоглазым-черножопым», что многолетним эмигрантам из СССР в дальнее зарубежье... Не станет он смотреть фильм «Последний богатырь», совместный с Disney, — так там ужасно образ Добрыни Никитича извратили! «Скоро новые дети насмотрятся этого всего и будут убеждены, что во Второй Мировой войне победили американцы...»

В общем: «Запад убивает русскую традицию...»

Кто в зрелости не стал консерватором, у того нет мозгов. Но нет сердца у того, кто в молодости не либерал. Черчилль этого не говорил, но — лишает ли это правоты?

Старшая дочь придерживается иных взглядов. В вечных наушниках подкасты оттуда, свобода мысли, вероисповедания, ориентации.... Тревожные новости про тут, которых всё больше. У Казанского собора музыканты вот... А ещё старый добрый рок, недобрый рэп и новые мюзиклы, фанфики в аудиоформате. Главный её вопрос: «Есть ли жизнь без VPN?» Массажист для усталой спины родителей и психолог-активный слушатель. Готовится пересдавать ЕГЭ.

Сура никому своего мировоззрения не навязывает. Долгое время трудилась на патриотическом портале. Дружила и дружит с людьми по все стороны. На днях забрала гонорар драматурга-иноагента в одном театре (перевела на карту за рубеж), побывала на спорном спектакле. Собирает библиотеку запрещённых нынче книг.

Во втором сне Суры соседствуют Нюберг и Нюрнбергский процесс, иноагенты и иноэмигранты с большими деньгами, Добрыня Никитич и Иванов и Кантария, Путин и Пугачёва, любимые мюзиклы Франдетти, фандомы и фанфики, музыка разрешённая и запрещённая, кот и ключи на люстрах. Множащиеся люстры вытягиваются в мерцающие матово-жёлтым сцепленные вагоны червяка-поезда, ползущего по необозримому пространству. Каждое утро в 7:40 от одного далёкого вокзала отходит поезд. Сура знает: у неё тоже есть эта возможность. Ещё одна. Как видеть ярче и отчётливее.

Надо ли?..

6

Въяве всё расплывчато и неясно. В очках привыкла справляться. Питер Суры Марковой — особый простор и свет в вышине, большие маршруты иногда закладываются под высоким северным небом. Живая музыка в скверах (оохххх!) и позирующая туристам чайка на парапете на Дворцовой.

В театре и консерватории люди на сцене смутноваты, зато им можно лица допридумывать. И действо. А можно — как захочется.

7

Муж «находит» ключи, они садятся в машину и едут на старую дачу под Стрельну, слегка разгоняются на мостике через Кикенку (вспомнила!). Муж жмёт на клаксон, придорожные огоньки расплываются. В темноте салона старенького хандея можно и всплакнуть — лимит Суры не больше десяти минут на день!

Воспоминания продолжают распаковываться: «Салатика поесть, на люстре покачаться...» При «поиске» автоключей ритуальные словечки. Свадебное что-то. И от Карлсона с крыши...

Сура смотрит в тёмное окно, в нём младшая дочь продолжает гримироваться, сниматься и снимать. И с книгой всё чаще на глаза попадается.

Летний косой ночной дождь. Старшая удачно пересдала ЕГЭ. Тот телефонный разговор буквально изменил ход событий. Довсплакнуть можно — что-то от лимита да осталось. Признаться теперь, как страшно было даже думать о жизни молодой без полноценного студенчества. Есть кое-что и помимо неперелётных крыс...

Имя Сура — с санскрита «гармония и красота». Другие есть версии — мусульманская, еврейская... «Боже, если Ты всё ещё смотришь с высоты небес, спасибо за эту семью — за крики кота и внезапные объятья, за запах кофе, тосты и ключи на люстре. Пусть каждое утро поезд 7:40 приходит вовремя — даже если я на него так никогда и не сяду. И пусть все будут здоровы, в том числе глазами. Спасибо».

В мире, где всё пройдёт, похоже, дело не в чёткости. Что упустила — принять как есть. И нейросети Суру подбадривают: «Ошибка — не баг, а фича...»

Совсем главное — не дать любви порасти мхом...

Посвящение Аркадию Тимофеевичу. Только бы принял! Аминь.

Жабьи песни

Автор Татьяна Федотова

Кавер на рассказ С.Чёрного “Колбасный оккультизм”

Я поднимаю голову и смотрю на вечернее небо. Звезд не видно – весь небосвод занимает брюхо зависшего над Землей межзвездного ковчега, отплывающего через неделю на Проксиму. Я и сам бы рад улететь с Земли, ставшей вдруг окраиной цивилизации, но я, по нелепой случайности, списанный материал.

Звездолетчиков после пятидесяти лет увольняют с тем же брезгливым выражением лица, с каким выбрасывают неделю стоявший мусор. Летать после этого возраста, конечно, можно, но только пассажиром и в навязчивой компании робота-сиделки, постоянно доказывающей, что без нее ты шагу ступить не можешь, даже если тебе всего самую малость за полтос, и ты все еще полон сил. Всем плевать, что на твоем корабле случился сбой бортового компьютера и вместо двух лет полета ты проспал в камере гибернации тридцать лет, и проснулся все тем же молодым летёхой. Вот только по документам, увы, пора на свалку. Твоих денег хватило на бомж-пальто с вечным аккумулятором и мелочевку, чтобы не умереть в ближайшее время с голоду.

Мне повезло только в одном – в свой последний полет я летел к Земле, а это, скажу я вам, лучше, чем бомжевать на Марсе или быть экспонатом человеческого музея на Кеплере.

Темнеет, контуров ковчега уже не видно, только габаритные маячки подмигивают как старые путаны, у которых заклинило лицевой механизм и ты никак не поймешь – она флиртует с тобой, намекая, что свободна, или это пробивает окислившийся контакт. Мимо, набирая высоту, просвистело аэротакси, западая, как хромая утка, на правое крыло, чудом увернулось от проповедника, сбило летающую рекламу и, мигая аварийками, скрылось за черным бетонным монстром правительственной высотки.

– Куры безголовые и те лучше летают! – заорал я вслед такси, вспомнив сержанта в учебке. Как летают безголовые куры – я не видел, но сравнение мне нравилось.

– Вы не хотите поговорить о нашем Боге? – подплыла ко мне статуя женщины средних лет с молитвенно сложенными на груди руками.

Эти летающие фигуры называют проповедниками. Они выглядят монументально, словно перед тобой старинные памятники из мрамора или бронзы, но у них живая мимика – губы могут шевелиться, глаза моргать, а у лица два выражения – вежливое участие и печаль. Бывает, проповедник сбоит, тогда, рассказывая об аде, он нежно улыбается, смакуя мытарства как бывалый садист, а если его взламывают пираты, то вместо проповеди можно услышать призыв к революции или проповедь пошлого содержания.

– А вы из какой конфессии? – спросил я.

Проповедник кружил вокруг меня стервятником, активировав в молитвенно сложенных руках терминал пожертвований.

– Церковь святого Лема, – губы проповедника выгнулись дугой печали, словно он сам себе сочувствовал.

– А я пастафарианец, – фальшиво улыбнулся в ответ, в надежде, что проповедник полетит своей дорогой.

– Без проблем, сын мой, – произнесла статуя, и я понял, что не могу определить пол говорящего, да и за женщину я принял проповедника только из-за длинных волос, а так это нечто бесполое – с кем хочешь, с тем и общайся, – мы поговорим о твоем Боге, а часть взноса переведем в церковь Летающего Макаронного Монстра. Подтвердите вашу личность и сумму пожертвований от десяти кредитов.

Десять кредитов? За что?! Что не послал этот памятник на кладбище, где ему и место? Да это мошенничество! Я развернулся и пошел в обратную сторону. Проповедник, бубня о десятине и ответственности перед Богом, тащился за мной как сварливая жена. Я не мог понять – за что Лема сделали святым и почему я должен макаронному монстру?

Старая китаянка, моющая ступеньки перед харчевней, подняла голову, и я встретился с ней взглядом. И без того узкие щелочки глаз на бледном луноликом морщинистом лице сузились еще сильнее от улыбки бескровных губ, и китаянка, подхватив ведро, распахнула двери, пропуская меня внутрь. Юркнув мышью под спасительную крышу, я услышал шум воды, выплеснутой из ведра, и вслед за ним звук искрящейся электрической проводки. Вода попала на гибкий кабель подзарядного устройства, хвостом тянущегося за проповедником. Я обернулся в тот момент, когда статуя, крутясь юлой и оставляя за собой шлейф серого дыма, выплыла на дорогу. Низко летящее аэротакси ушло вправо и вверх, чудом избежав столкновения с сошедшим с ума проповедником, а вот автобусу не повезло – почти ползя на брюхе над дорогой, он сбил и подмял под себя памятник, и теперь тащил его по проспекту, вызывая фейерверк искр и скрежет металла, заглушающий фразу: “Вы не хотите… Вы не хотите…”

Девушка, сидящая за столиком возле окна, беззвучно смеялась. Я улыбнулся ей и подмигнул. Она в ответ скорчила рожицу и, перестав улыбаться, взглянула в стоявшее на столе маленькое круглое зеркало. Отточенным движением руки она пригладила к волосам локон, он лег на свое место и больше не высовывался.

– Я миссис Чин, – взяла меня за локоть китаянка и отвела к прилавку. – Блюдо дня жареные пельмени с острой морковью под сметанным соусом. Я кореянка. Водки нет. Пива тоже. А соджу ты не пьешь. Это ответы на самые распространенные вопросы. Терминал там, – указала она на экран, подавая мне в руки большой пластиковый стакан с пельменями и палочки для еды. – Добавка еще есть.

Миссис Чин скрылась в подсобке, а я провел рукой по экрану, добавив к оплате чаевые. Пельмени пахли изумительно.

В кафе всего четыре столика и все заняты. Люди тихо ели, смотрели в экраны перед собой, и, казалось, не замечали происходящего. Свободных мест мало. Садиться рядом с двумя чавкающими толстяками мне не хотелось. Можно было сесть возле девушки у окна или уйти, забрав еду с собой и пристроившись на одной из лестниц, спускающихся к набережной, но быть атакованным жадными чайками желания не было. Я выбрал столик с девушкой.

– Не прогоните? – я отодвинул стул и сглотнул – еда пахла слюновышибающе.

Девушка, ловко закинув в рот последний пельмень, вбросила в пустой стакан из-под еды палочки и взглянула на меня:

– Это не моя харчевня, – прожевала она еду. – Так что приземляйся. Только, – остановила меня девушка, подняв руку вверх и развернув ко мне ладонь, я замер над стулом в нелепой позе собачки на лужайке, вдруг осознавшей, что здесь делать свои дела категорически запрещено, – если не будешь болтать!

– Не буду! – проговорил я сквозь зубы, удержавшись от того, чтоб замотать головой. Слюна, наполнившая мой рот, предательски сбежала бы, сделав меня похожим на старого бульдога.

Мне плевать на ее запрет говорить, я умею молчать так, что сержант в учебке вечно ворчал: – “Трофимов, я по твоему лицу читаю адрес, куда мне сейчас пойти! И я туда не пойду! А вот ты…”

Девушка тем временем взяла бутылку воды и, сделав хороший глоток, слегка улыбнулась, достала косметичку и взглянула на себя в зеркало – широкая кисточка с краской запорхала над ее лицом, делая кожу глянцево-пластиковой, другая тонкая кисть подвела глаза и прочертила по лицу линии марионетки как у робота. Теперь лицо девушки стало неотличимо от искусственных лиц живых кукол.

– Пельмени остынут! – сердито буркнула она мне, приложившись к бутылке еще раз.

Глянув на этикетку, я усмехнулся – соджу! Легкий по моим меркам алкоголь, но крепче вина. Сладкий, если не ошибаюсь. К пельменям точно не пойдет. А пельмени хороши, хоть и с соевым мясом, но тесто тонкое, нежное, не разваренное. Только вот сметана ненастоящая. Да откуда настоящей взяться, если коровы давно в Красной книге.

– Вообще-то я не пью, – надула губы девушка и выпила сразу треть бутылки. Я протянул ей стакан с пельменями и она, выхватив из своего пустого стакана палочки, быстро обтерла их салфеткой и, пока я не передумал, закинула пельмень в рот. – Не пью, но… день очень тяжелый, а еще ночь работать, – стрельнула в меня глазами, чтобы убедиться – верю или нет. Я поверил – она улыбнулась. – А ты, – оценивающе глянула она на мое пальто, – бомжуешь?

Когда-то такое пальто изобрели для военных – не промокает, при надобности греет своего хозяина, подзаряжает бронник, меняет цвет как хамелеон, мимикрируя под окружающую среду, и, самое главное, цена демократическая. Через год пальто стало униформой бомжей во всем мире.

Кивнул, отвечая на ее вопрос, и она щедро приложилась к бутылке еще раз. Я икнул. Бухает она, а переживает моя печень.

– Будешь? – протянула она мне бутылку с остатками соджу, протерев горлышко салфеткой. Я замотал головой и протянул ей пельмени – давай, малая, закусывай! А то расплющит как рыбку в невесомости, а мне тебя тащить до твоей стоянки. – Ты такой добрый. Наверно, хочешь от меня кое-что!

Подозрительно сощурив глаза и раздув ноздри в придуманной ею самою проблеме, она выхватила пельмень и опять заглотила его как рыбка наживку. Я помотал головой, словно говоря: “Кто? Я? Даром не надо!” И скосил глаза в зал в надежде, что кто-то уже ушел.

До ужаса боюсь пьяных женщин: взорвется, наорет, устроит дебош, а утром проснется, сварит кофе и пожалуется, что у нее жутко болит голова, а то бы она сделала тебе скандал за все безобразие, что ты натворил. Похмелится ликером к кофе и уйдет к чертовой матери – лечить нервы. А ты дыши глубже, глядя на проплывающие мимо корабли, и медитируй, ища ответ на вопрос – за что мне все это?! Нет, увольте!

Она уловила мой дезертирский взгляд и включила передачу заднего хода:

– Вообще-то я не пью, но день выдался тяжелый, – по-собачьи взглянула мне в глаза, в надежде прочесть в них, что я понимаю и даже ей верю, но я не удержался и фыркнул. – Зачем я оправдываюсь? Мне только одобрения бомжа не хватает. У меня капсула есть в гостинице, а ты вообще бомж.

Я, молча, ел. Не рассказывать же мне первой встречной, что мой дед завещал мне поместье. Оно, правда, заболотилось, но зато у меня было два пути – поселиться там, вдали от всего человечества, или найти покупателя.

– Вот о чем ты сейчас думаешь? – допила алкоголь девушка и отодвинула пустую бутылку от себя подальше, и теперь выглядело так, что это я тут прибухнул, а она невинный ягненок с большими влажными глазами, слегка стеклянными от алкоголя.

– О выборе. Мне надо выбрать одно из двух. И выбрать срочно. Обратного пути уже не будет и важно…

– … не прогадать, – закончила она мою мысль и подхватила из моих рук стакан с оставленным для нее пельменем. – У меня есть контакты одной гадалки, – пельмень отправился в ее рот, и я пожелал моей сотрапезнице протрезветь. – Не закатывай глаза, – надула губы девушка и захлопала ресницами, словно пытаясь охладить вспухшие от острых специй губы или улететь, обидевшись на меня. – Она не биологический человек. Это робот, разум которого плавает в жидкости с планеты “Солярис 42”! Ты хоть слышал об этой планете?

Откуда мне было это слышать? Пока я спал, заблудившись в космосе, земляне совершили технологический прорыв не только в полетах по галактике и в роботостроении, но и выкачивании ресурсов с родной Земли. Я улетал с процветающей планеты, а вернулся в разрушающуюся цивилизацию. Здесь остались больные, нищие, люди с низким интеллектом, криминал и прочие отбросы общества, ненужные в ином совершенном мире. Лет через двадцать на новых планетах появится свой маргинальный слой, делящий низ классового дна с туземцами, но это пока не наша проблема.

– “Солярис 42” – планета пифия! – тихо, словно это большая тайна, проговорила девушка, а я пытался предсказать – сколько соджу она выпила до встречи со мной. – Планета охраняется, но пираты все равно опускаются в челноках к поверхности и черпают океан ведрами, а потом продают задорого! Но один ученый додумался поместить мозг искусственного человека в океанскую жидкость, и знания виртуального пространства с пророческим даром океана дали ошеломляющий эффект. Эти роботы полетели в космос, стали советниками при президентах, генералах, ученых.

Да-да, малая, я вижу, до чего они довели Землю. Все деградирует, болезни, нищета, разрушения. Какую задачу вы поставили роботам? Это искусственный интеллект убивает нашу планету или “Солярис 42” мстит нам за кражу части себя?

– Не веришь? – брови девушки поползли наверх, морща гладкий до пластиковости лоб. – Приходи по этому адресу, – тонкий изящный пальчик забарабанил по наладоннику на левой руке и вот в моей допотопной перчатке-коммуникаторе дзынькнуло подряд два сообщения. – А это тебе скидка на пятьдесят процентов. От сердца отрываю! – схватив сумку, лежащую на стоявшем рядом с ней стуле, она сбросила в неё зеркало и косметичку, и упорхнула в не успевшую закрыться за новым посетителем дверь.

Все-таки выпила она много: вылетев на улицу, чуть не шлепнулась, смешно замахав руками, словно впервые стала на лед. Выровнялась. Украдкой взглянула на окно, за стеклом которого я наблюдал за ней, и, задрав подбородок, пошла модельной походкой, кокетливо виляя бедрами. Через несколько шагов врезалась во встречного мужчину и, решив, что она уже не в поле видимости, побежала вниз по улице. Смешная девчонка, если бы не алкоголь, я бы решил, что она кукла, нахватавшаяся вирусов, и поэтому слегка глючная.

Я развернул к себе коммуникатор – “Веранда Брахмапутра”. Наверно, название ресторана. В детстве отец возил меня на рыбалку, а на обратном пути мы заехали на веранду “Тысяча чертей! Какая рыба!” Заказали жареных окуней, молодой картошки с укропом, имитацию раков. Столики стояли на дощатом полу под большим светлым навесом. Мы ели, любовались Волгой, над которой и нависала веранда. Тогда я думал, что шире Волги ничего нет. Наивное детство.

Кликнув по геометке на визитке веранды, проложил маршрут. Да тут совсем рядом – двадцать минут прогулочным шагом. Кивнув на прощанье миссис Чин, я вышел из харчевни. Впереди по улице лежала статуя проповедника. Вандалы уже выдрали из нее кабель подзарядки, видимо надеясь, что он не сгорел полностью. Статуя лежала на спине, глядя на сигнальные маячки и нежно улыбаясь начальству, временно прикрытому межзвездным ковчегом.

Веранда оказалась не рестораном, а эзотерическим салоном. Я обошел дом, напомнивший мне архитектуру Проксимы – те же колонны, удерживающие толстые плиты, спасающие от жары. Говорят, что у нас на Земле тоже когда-то так строили, там, где так же жарко как на раскаленной сковородке Проксимы. Салон ютился с тыльной стороны дома, освещая улицу через стеклянные окна-стены, и напоминал большой фонарь, забытый здесь великаном.

За стеклом среди ярких с золотистым узором подушек танцевала кукла. Тихо на грани слышимости играла музыка и кукла в кимоно с тем же узором, что и на подушках, открывала и закрывала веер, кокетливо пряча за ним лицо. Ее тело двигалось завораживающе плавно, словно воздух был густой, или показывали фильм в замедленном темпе. Бесконечно долго она поворачивала в мою сторону голову и открывала глаза. Я боялся пошевелиться, чтоб не спугнуть дивную танцующую куклу. Но ее рука дрогнула, и веер птицей рухнул вниз. За ним, смешно замахав руками, упала танцовщица. Я отшатнулся от стекла, боясь, что напугал куклу.

– Стоп! Это ведь кукла? Я не могу ее напугать, – мое заколотившееся сердце начало успокаиваться.

А кукла вскочила на ноги и выбежала ко мне на улицу.

– Я была уверена, что ты не придешь! – схватила она меня за руку и втянула внутрь веранды. – А Брахмапутра сказала, что ты придешь!

На кукле съехал набок парик и я потянулся, чтоб поправить его, но кукла дернулась и ее волосы остались в моих руках. Да это же девчонка из харчевни! Так что получается – она дала мне свое место работы?

– А Брахмапутра это та самая гадалка? – в ответ девушка кивнула, забирая у меня парик и надевая на голову. – Что же ты гадалке своей не веришь? Или гадает она так же, как ты танцуешь?

– Что?! – закричала девушка и я перекрутил на ее голове парик, прикрыв лицо черными прямыми волосами.

Сзади меня послышался смех. Я обернулся. Еще одна девушка с таким же до плеч каре и макияжем куклы, похожая на девчонку из харчевни как двойняшка, смотрела на меня.

– Не обижайтесь, Иван, на Агашу. Она хорошая, только наивная как ребенок, а выпьет, так вообще ее несет, куда-то бежит, кого-то спасает, влюбляется, расстается. Благо, болтлива она без меры, я ее безумства на сто шагов вперед просчитываю.

Удар пониже спины был неожиданный и болезненный. Я стиснул зубы и обернулся. Подол пестрого кимоно мелькнул в боковых дверях и где-то там, в глубине дома, что-то зазвенело и посыпалось.

– Чума, а не девка. Такую только заклятому другу в жены сватать, да боюсь, что убьет.

– Она не убьет, но покалечит и не один раз, – усмехнулась Брахмапутра, не поняв, кто кого убьет. – Агаша, чаю! – подхватила меня под руку гадалка и повела в соседнюю комнату. – Отвечу сразу на волнующий всех вопрос – с вас один кредит. Обычно два, но Агаша сделала вам скидку пятьдесят процентов, а это ее часть оплаты.

– Проповедник попросил больше, – вспомнил я брошенную на разграбление статую. Слишком уж часто роботы стали просить деньги.

Комната, куда привела меня гадалка, напоминала библиотеку, какими их рисовали в древности – вдоль стен стояли шкафы с книгами и редкими вещами, горели уютные лампы с теплым чуть желтоватым светом, а по центру расположились два английских кресла с высокими спинками. Агаша сервировала столик, сердито поглядывая в мою сторону. Парик она где-то потеряла и теперь ее некогда гладкая прическа казалась всклокоченной пластиковой шевелюрой дешевой куклы.

– Умные люди идут не к проповеднику с заранее заданными алгоритмами решения проблемы, а к психологу или гадалке. Психолог, правда, стоит как тур на Луну с праздничными скидками, но в одну сторону. А разговор со мной обойдется как поход в ресторан, но я еще и найду выход из ситуации.

Брахмапутра улыбнулась, положив руки на подлокотники кресла, и я подумал, что ее лицо, голос, улыбка, даже небольшой рост – все в ней успокаивало, заставляло забыть о проблемах, стрессах, безысходности.

Я сел в кресло и Агаша протянула мне чашку теплого вкусно пахнущего чая. Интересно, она слабительного туда не положила или еще чего более страшного. А то ведь пришел то я по ее наводке – отравят, ограбят, и хорошо, если похоронят, а то ведь и крысам презентовать могут.

Брахмапутра рассмеялась и отобрала у меня чашку, дав взамен свою:

– Вам кто-нибудь говорил, Иван, что у вас очень интересная мимика? – я кивнул, попробовав чай. Стандартный чай, у нас такой же был на корабле. – Кому-то надо начинать верить. В сети о вас немного информации – детство, учеба, неудачный полет…

Агаша, крутившаяся возле стенки с книгами, повернула к нам голову и подставила ухо, чтоб ничего не пропустить, а чтоб не стоять без дела, схватила в руки расписную коробочку, повертела ее и, нащупав ключ, машинально крутанула пару раз.

– У курского вокзала стою я молодой. Подайте Христа ради червонец золотой. Вот господин какой-то, а рядом никого… цепочка золотая на брюхе у него, – раздалось из музыкальной шкатулки.

Голосочек был тоненький, механический, словно кукольный. Только вот музыкальные шкатулки, если они были настоящие, из прошлого, не пели. Они играли незамысловатую мелодию. Их заводили ключиком или крутили ручку, как на шарманке, и звучала музыка. Шкатулка моего деда пела – «Соловей мой, соловей». Бабушка обычно подпевала и говорила, что когда-нибудь я подарю шкатулку своей невесте.

– Агаша! – заорала гадалка, и Агаша, захлопнув шкатулку, с воплем рванула из комнаты.

Где-то за стенкой опять что-то разбилось, а я не смог сдержать смех:

– Спасибо за шоу, и за гадание, – поставил я чашку на столик. – Я заплачу два кредита. У вас с такой работницей убытков больше чем прибыли.

Терминал лежал тут же на столике. Я быстро сбросил два кредита, встал и пошел на выход.

– Подожди!

Услышал я за спиной голос и, развернувшись на ходу, резко остановился. Брахмапутра врезалась в меня, не успев затормозить, и я рефлекторно обнял ее за талию. Она дернулась назад, но, если бы я ее отпустил, то она упала бы. Я прижал ее к себе еще крепче, а она прогнулась, отталкиваясь от меня руками, и в этот момент с нее слетел такой же как у Агаши парик. Прозрачная черепная коробка меня немного смутила, но вот то, что было в ней – заворожило: мозг робота напоминал желе, плавающее в слегка голубоватой жидкости. Я не мог отвести от этого глаз.

– Отпусти! – прошептала она и я аккуратно, чтобы она не упала, убрал руки и наклонился за париком.

– Прости, – подал ей парик. Она привычным движением надела его на голову и улыбнулась. – Так я пошел? – уточнил у гадалки, зачем-то же она за мной бежала.

– Не продавай. Города скоро опустеют. Здесь остаются одни маргиналы, а они не способны обеспечить жизнедеятельность городов. Люди уйдут туда, где можно будет прокормиться, что-то делать руками.

– Да что там делать? Там болота. Разве что слушать жабьи песни, – я улыбнулся, представив себя, кормящего комаров и слушающего болотных певцов.

– Человечество жило на болотах и в лесах гораздо дольше, чем в городах. И города явно не пошли на пользу людям. Вот тебе на вид лет двадцать пять. Ты выглядишь как добрый молодец из сказки, былинный богатырь, только бороду отпусти. А что тебя ждет здесь? Или вступишь в банду, или зарежут грабители. Уезжай отсюда. Это мое пророчество тебе.

– А вы с Агашей? Только не говори, что на гадалок всегда будет спрос, или что женщинам проще прокормиться в большом городе.

– У нас все будет хорошо. Ты в этом убедишься сам.

Ну, ладно. Раз гадалка сказала…

Я уехал туда, где дед оставил мне землю и большое поместье. Заболотило не все, а только ту часть, что подходила к лесу. Мои навыки пилотирования и знание роботостроения позволили мне почти задаром купить роботов-работников, обработать землю, завести хозяйство. Сеть здесь, правда, нестабильная, роботы глючат. Послал одного работничка в соседний поселок, купить птицу – кур, гусей, а он купил фламинго и страусов, тоже говорит птица. Фламинго, правда, сразу улетели, а вот страусы прижились. Научил роботов собирать грибы и ягоды. Выкупил у отбывающих солдат полевую кухню, автоклав и стратегический аппарат для изготовления дезинфектора. Настойки стали получаться лучше того пойла, что продают в пока еще держащихся на плаву магазинах. Не жизнь, а песня.

Права была Брахмапутра – деньги я бы проел, а дальше что? А так вот кручусь. Списался с миссис Чин. Отправил ей с роботом свою продукцию, а обратно привез вьетнамских поросят и кроликов. Миссис Чин написала, что теперь ее харчевня стала как ресторан – еда есть и это уже роскошь. Хотел у нее спросить за Агашу, а потом подумал, что надо ехать самому. Собрал товаров для продажи и поехал.

Город совсем одичал. Банды понимали только язык силы и роботы с автоматами внушали уважение. Я не был здесь чуть больше полугода. За это время улицы обросли горами мусора, армией крыс и стаями одичавших собак. Люди передвигались небольшими группами, автомобили были в редкость, но моя телега, запряженная армейской многоножкой, интереса не вызвала – значит, мастерят умельцы хоть какой-то транспорт.

Недалеко от харчевни миссис Чин из мусора выглядывала голова проповедника. Уладив все свои дела, я поехал искать веранду. Сеть в городе лагала больше, чем у нас в лесу, видимо заброшенные армейские вышки еще работают с хорошим запасом прочности. Домик с колоннами я нашел. Веранда, некогда освещавшая двор как большой волшебный фонарь с танцующей внутри живой куклой, стояла с заколоченными окнами. Мое сердце пропустило удар. Я подошел к двери и постучал. Осенний ветер охлаждал мою спину и без того добавляя тревожности. А что если…

– Он вернулся! – распахнулась дверь, и голос произнес эти слова так быстро, что я подумал о странных грибах, собранных перед отъездом. Что у меня уже начались глюки и дверь скрипит человеческими фразами. – Оброс весь, а ведь весной был приличным звездолетчиком.

Я смотрел на девушку, стоящую в дверях и никак не мог понять – кто сейчас передо мной Агаша или Брахмапутра? Из-за спины девушки словно тень проявилась ее копия. Теперь я их отличал – впереди стояла похудевшая с впавшими щеками Агаша, в глазах которой бесы раскладывали пасьянс, а сзади нее с полуприкрытыми глазами из-за низкого заряда аккумуляторов – Брахмапутра. Даже с первого взгляда ясно, что они бедствуют.

– Так ты что хотел узнать? – приосанилась Агаша. – Один вопрос – один кредит.

– Как ты нашла свою внешнюю копию? – спросил я гадалку, доставая с телеги свое бомж-пальто. В нем есть порт подключения с возможностью подзарядки.

– Нагадала ее себе, – слабо улыбнулась Брахмапутра.

Я укутал гадалку в пальто, отбиваясь от возражений Агаши, что они не бомжи, и гаркнул на шальную девку:

– Собирайся быстрее, надо успеть из города выехать дотемна.

– Куда это еще? – перестала дурачиться и скандалить Агаша, взглянула на меня, и тут же, покраснев, отвернулась.

– В поместье, в лес, в болота, в огород. Сеть лагает, роботы отключаются, страусов пасти некому, разбегаются они.

– И я тебе нужна ради страусов? – шмыгнула носом Агаша. – А как же жабьи песни?

– Жабы весной только поют, когда у них свадьбы.

– Свадьбы! – улыбнулась сквозь слезы девушка. – Ради жаб я соберусь быстро!

Агаша юркнула в дом, а я, подняв на руки гадалку, понес ее к телеге:

– Почему вы не поехали со мной сразу? Ты же знала, – заглянул в ее глаза.

Глаза робота открылись полностью, бомж-пальто шло ей на пользу.

– Из-за Агаши. Она бы не осталась, увези ты нас весной, сбежала бы в город и погибла. Пришлось ждать, пока наберется опыта.

В какую же забавную ситуацию я попал – робот умная, а живая девушка… так себе, и обе на одно лицо. Кому же я буду дарить дедову шкатулку с песней про соловья?

– На самом деле у меня есть к тебе вопрос, – прошептал я на ухо Брахмапутре, глядя на ее голубоватый череп.

– А я на него не отвечу. Так тебе будет интересней.

Питон

Автор Юлия Пучкова

кавер на рассказ Достоевского «Крокодил»

— Капитоша, — нежно пропела Вика, укладывая своё стройное тело рядом с новым другом. Если бы кто-то сейчас парил над ними, он отметил бы удивительную гармонию — оба длинные, тонкие и гибкие.

Капитоша, между тем, молчал, да и немудрено — он был в глубочайшей депрессии. Только каких-нибудь пару недель назад он жил на ферме, располагавшейся на тропическом острове. Он гордо свешивался с дерева, обвивая его своими тугими кольцами, наслаждаясь своей силищей и, конечно, жарящим его прохладное тело солнцем. А теперь? Теперь он лежал на ламинате, вытянутый в длину по прихоти какого-то невзрачного, костлявого существа, которое к тому же имело наглость улечься рядом с ним и поглаживать его... Его! Великого и ужасного! То по брюшку, то по спинке. Он не то чтобы был голоден. Нет. Но такая фамильярность сильно раздражала. К тому же тельца у существа почти не было, но мясной душок всё-таки был. Капитоша искоса посмотрел на странное создание и что-то задумал.

— Ну пацан, какой же ты красавец! — между тем щебетала Вика. — Вот Лиска обалдеет и обзавидуется. А Танька вообще зачахнет от зависти. Ей Митька питона так и не купил и не купит. Ха! Не туда смотрела, когда замуж выходила, — и Вика подмигнула Капитоше. — Видишь, Капитон, — и она провела рукой вдоль питоньего тела, — как наш Гарик меня любит. Кстати, где его черти носят? — раздражённо сказала она и вдруг затянула красивым голосом:

— Уж полночь близится, а Гарика всё нет! — тут её левая самодовольная бровь взлетела вверх — Это ж я кого-то из великих процитировала! Ну я огонь! Прикинь, Капитоша! Надо будет спросить у Гарика, кто из великих про него писал. Или не про него? Так где же его леший носит? — тут она протяжно зевнула, да так широко и глубоко, что питон на мгновение подумал, уж не из его ли рода-племени это несуразное существо, и даже приготовился дать отпор. Но рот существа снова стянулся в улыбку.

— Ну что, змей ты мой пятнистый. Говорят, ты можешь в неволе прожить тридцать лет? Это ж мне сколько стукнет? — Вика наморщила лоб, пытаясь сосчитать, но передумала. — Не-а. Не буду считать. Буду вечно молодой! — она покосилась на молчаливого питона. — Но тебя я переживу. Даже не надейся, — и она показала ему свой самый длинный палец. — И вот тогда, ой, пацан, что будет! Сдадим тебя на сумочки, сапожки, перчаточки, кепочки! И буду я упакована в твою сногсшибательную шкуру по самую макушку! Вот тут девчонки просто рипнутся, уж ты мне поверь. Жаль, ты этого не увидишь.

Питон слегка повернул голову и уставился своим немигающим взглядом в Викины глаза.

— Ха! Можно подумать, ты меня понимаешь!

Трудно сказать, что понимал Капитоша в тот момент.

А потом у Вики начали слипаться глаза, и она перебралась на диван и задремала в ожидании мужа, которого где-то носили черти, а может, леший, а, кто знает, может, и оба вместе.

— Вик! — раздался в прихожей голос Гарика. — Виконя!

Гарик, к которому, позёвывая и потягиваясь, не вышла жена, в первый момент удивился, но его тут же начали терзать смутные сомнения. На часах было четверть двенадцатого и казалось как минимум странным не обнаружить Вику дома в столь неранний час.

Он вошёл в спальню.

— Вик! Прикалываешься, что ли? — крикнул он, обводя недовольными глазами шкаф, кровать-аэродром и прикроватный столик.

Гарик вышел из спальни и шагнул в гостиную.

— И где тебя черти носят? — тихо сказал он любимую фразу жену, которую та писала ему в сообщениях всякий раз, когда он, задерживаясь на работе, забывал ей позвонить.

Гостиная тоже была необитаема, кроме, разве что... В углу на диване, растянувшись, словно в него вставили штырь, лежал их новоприобретённый питон, которого жена, как всегда недолго думая, обозвала Капитоном.

— Ну, Капитон, давай рассказывай, куда дел мою благоверную, — серьёзно сказал Гарик и воззрился на питона. Только тут он заметил ещё одну странность. Мало того, что питон лежал по струнке, он ещё и раздулся, будто его распирали газы.

— Не говори мне, что жена пошла тебе за лекарствами от несварения в двенадцатом часу ночи.

— В аптеку в двенадцатом часу? Думаю, Капитоша бы потерпел до утра, — услышал Гарик голос, который шёл будто из Преисподней. Во всяком случае он точно был нездешним, то есть не из мира сего.

Гарик, который каждую субботу смотрел "Битву экстрасенсов", медленно опустился на пол там же, где стоял. Тишина будто бетонными плитами навалилась на комнату. Гарик уже было подумал, что это его излишняя увлечённость духам и бесами даёт о себе знать, когда голос раздался снова.

— Ну что ты расселся! Разморозь хотя бы перепела. Я что-то проголодалась.

Гарик начал ошалело озираться. Ему не могло дважды почудиться одно и то же — а голос был без сомнения тот же самый и отдавал интонациями Вики в моменты раздражения.

— Вика, это ты со мной разговариваешь? — выдавил из себя Гарик и замер, боясь услышать ответ, потому что был не готов ни к утвердительному, ни к отрицательному варианту.

— А ты думал, наш пацан заговорил? — утробный Викин голос ядовитил издёвкой.

Гарик в ужасе посмотрел на Капитона. Сомнений быть не могло — голос доносился из его пасти.

Мысли стаей воронья налетели на его мозг, но одна оказалась самой здравой, и, с трудом договорившись с собой, он решился её озвучить:

— А где тело?

— Какое тело? — ответила Вика-питон.

— Если твоя душа переселилась в питона, то где твоё тело?

— Ха! — услышал он знакомое Викино приветствие. — Тело на мне. Я телом не разбрасываюсь.

Гарик уставился на длинное туловище Капитона и только сейчас понял, что оно приобрело новые пикантные выпуклости, которых ещё утром там не было.

Гарик вскочил с дивана и через мгновение влетел обратно в гостиную с большим кухонным ножом для разделки мяса.

Ещё на пороге он услышал задавленный телом питона визг жены:

— Ты что задумал?

— Освободить тебя вздумал! — заорал в ответ Гарик и направился к питону.

— С ума сошёл? — взвился утробный голос. — Я же теперь селебрити! У меня блог будет пухнуть от подписчиков! И к тому же такую шикарную кожу вскрывать должен специалист. Ты вообще понимаешь, что у меня начнётся новая жизнь?

Гарик, не веря своим ушам, снова сел на пол.

— А у меня? — глухо проговорил он убитым голосом.

— Я всегда знала, что твоя жизнь для тебя важнее моей! А я вот подумала и о тебе! Я же теперь женщина-питон. Откуда я родом?

Гарик подозрительно посмотрел на Капитона.

— Из Саратовской области.

— Ха! Думай лучше! Где ты в Саратове питонов видел?

— Не понимаю. О чём ты?

— Я о том, Гарик-смешарик, что Капитон откуда-то родом. И у него есть паспорт, а значит и у меня теперь есть паспорт! И двойное гражданство! Откуда наш питон? Надеюсь, из Европы? Найди-ка его паспорт.

— Ты рехнулась? — Гарик смотрел в глаза питону, а в глазах у того была такая тоска, что он невольно начал сочувствовать пресмыкающемуся. — Откуда в Европе питоны?

— Как откуда? Там всё есть! — уверенно заявила Вика.

— Может быть, — задумчиво ответил Гарик, — но питонов точно нет.

— Ок, тогда где? Где они есть? В США? В Австралии?

— Там есть.

— Ну! — восторжествовал голос из утробы. — Ищи паспорт!

— У Капитона есть только ветеринарный паспорт. Так что двойное гражданство отменяется.

Вика-питон умолкла, видимо, переваривая неприятную информацию.

— Хочу есть, — вдруг сказала он. — Запеки мне перепела в духовке. Средняя прожарка, как я люблю.

— А может сырым как-нибудь? Капитон сырыми питался, — буркнул Гарик, которому совсем не улыбалось плестись на кухню в двенадцать ночи и запекать перепела, да ещё средней прожарки.

— То есть, я ради нашей новой жизни готова лежать почти в канализации, а тебе трудно мне запечь перепела? — Вика-питон была в ярости.

— А пара сосисок не пойдёт? — пошёл на компромисс Гарик. — С кетчупом. Как ты любишь.

— Капитоша любит перепелов. А мы с ним теперь одно цело, — заявил голос.

— А я? — обречённо повторил Гарик свой вопрос. — Я теперь кто? Ещё утром у меня была жена, а теперь...

— Потерпи немного. Вот прогремлю на весь мир, и вернусь, — со своей обыкновенной уверенностью в успехе сказала Вика. — Впрочем... — голос её смягчился, — обнять я тебя и так могу.

Последние слова были произнесены так игриво, и это так не клеилось с мордой, которую он видел перед собой, что Гарика затошнило. Но через мгновение его разорвали совсем другие эмоции. Питон с выпирающими формами вдруг пополз к нему с дивана. Он полз прямо вперёд и вскоре уже забирался ему на колени и явно намеревался обвиться вокруг его туловища кольцами.

Кровь отхлынула от лица Гарика и он заорал, одновременно хватая питона и пытаясь отжать прижимающуюся к нему холодную плоть, но не тут-то было. Вика-питон только сильнее стискивала его в своих объятьях.

Гарик заорал ещё громче:

— Вика, слезь с меня!

— Ах ты так! — ядовито пропела жена. — Запеки перепела или я задушу тебя и съем, — прошипел новый страшный голос.

— Это сейчас кто сказал? — от ужаса Гарик перешёл на шёпот.

— Это мы вместе, — ответил тот же голос, отдалённо напоминающий Викин. — Я не шучу.

— Хо-ро-шо, — с трудом выговорил Гарик, грудь которого была так сильно сжата пятнистыми кольцами, что слова выдавливались из груди только вместе с ударами сердца.

— Вот так-то лучше, — пропел вернувшийся голос жены и, медленно распустив кольца, питон сполз на ковёр.

Гарик в ужасе покосился на пятнистого монстра и побежал на кухню. Он закрыл, а потом и забаррикадировал дверь тяжёлым дубовым столом, доставшимся ему в наследство от мамы. Потом он разморозил перепела в микроволновке и, включив конвекционный режим, запёк его. Остудив перепела при помощи вентилятора, Гарик положил его на поднос и подошёл к двери. Идти дальше не хотелось.

— Чего ты там завис? — донеслось из-за двери.

Гарик толкнул ногой дверь и увидел Вику-питона, поднимающегося по ножке стола, как по стволу дерева. Скоро пятнистое туловище уютно обвило спинку стула, а его голова теперь покоилась на столе.

— Тебе норм? — неуверенно глядя на изогнутое, словно у гимнастки, тело своей жены, упакованное в упругую кожу питона, произнёс Гарик.

— Ставь уже на стол, — прохрипел питон.

Гарик бросил перепела на стол и отдёрнул руку.

— Ха! — услышал он ошипевший голос своей жены. — Ты меня боишься, что ли?

В следующее мгновение, питон начал надевать свою пасть на перепела.

— А как ты там будешь есть? — борясь с отвращением, выдавил Гарик.

— Как обычно, — ответствовала жена. — Вот как он будет есть, это вопрос. Ладно, так и быть, оставлю ему крылышки и одну ножку.

Раздалось громкое скрежетание, а затем чавканье. Когда перепел был съеден, Вика-питон икнула. — Чёрт! Я же не смогу теперь смотреть свой любимый сериал, — из змеиной пасти вытек сладкий зевок, и тот же голос добавил, снова зевая, — Об э-том я по-дума-ю завтра, — затем голос принял почти обычный Викин тон. — Утром устроим мне видео-сессию и выложим всё на рутубе и в моём блоге. А сейчас спать охота. Уложи меня в постельку.

Гарика затрясло:

— В ка-ку-ю по-стель-ку?

— Ты прикалываешься, что ли? — полусонным голосом проныл питон.

Гарик взял питона за шею и волоком потащил в спальню.

— Эй! Аккуратнее! Я тебе не шланг от пылесоса.

Уложив питона на постель, Гарик побежал в ванну и тщательно вымыл руки с мылом. Потом он сел на бортик и обхватил голову руками.

***

Утро субботы нашло Гарика на диване под пледом прямо в одежде. Он открыл глаза, удивлённо повращал ими по сторонам и резко сел — что он делает на диване? Вчера поссорились с Викой? Не успело его настичь озарение, как на пороге, а он сидел к нему лицом, показалась голова Капитона.

— Пос-с-спали, теперь можно и поес-с-сть, — раздался голос Вики, микшированный с шипением питона.

— А-а-а! — заорал Гарик и сразу всё вспомнил. Босиком он в два прыжка очутился у двери и, взлетев над питоном в каком-то дивном пируэте, приземлился далеко за ним и через мгновение исчез на кухне.

— Как мы с тобой его воспитали, пацан, — шепнула Вика во внутреннее ухо питона, и они вместе поползли устраиваться на стуле.

Завтрак был такой же перепелиный, как и ужин, и прошёл мимолётно.

Сползая со стула, Вика-питон услышала шум в прихожей.

— Гарик, пусти меня, — возмущалась у двери Алиса.

— Не пущу, — страшным шёпотом шипел на неё Гарик.

— Вика! Вика! Твой мужик свихнулся! — закричала Алиса.

Вика уже преодолела коридор и вползала в прихожую. Глазам питона открылась забавная картина. Алиса пыталась перешагнуть через порог, а Гарик, вцепившись той в запястья, забаррикадировал своим мощным телом вход в квартиру.

— Ш-ш-што это ты творишь-шь-шь? — прошипела Вика, втягивая своё телище в прихожую.

Алиса прекратила всякое сопротивление, и глаза её выкатились так далеко из черепа, что, казалось, ещё мгновение, и они буквально повиснут, словно колокольчики на стебельках. Ткнув пальцем в направлении питона, она завизжала на такой высокой ноте, которую не смогло бы взять ни одно сопрано в мире.

— Гарик, это что?

— Вика в питоньем пальто, — невесело сказал Гарик.

Алиса замерла и телесно и голосово, а потом её сотряс смех, на который способна только весёлая австралийская кукабарра.

— Чего ты ржеш-шь? — прервал её веселье леденящий кровь шёпот. — Хватай телефон и с-снимай меня. Потом запос-стишь видео.

— Ребят, вы прикалываетесь? Где Вика? И отключи эту страсть! Если Вике по кайфу, это её проблемы, а, по мне, слишком крипово.

— Отключить не могу. А впрочем, — Гарик с новым интересом взглянул на питона и покосился на небольшую, но увесистую скульптурную композицию, стоявшую в прихожей у зеркала.

— Э-э-э! — Вика-питон угрожающе завертикалила по стенке прямо к скульптуре.

Алиса между тем с отвращением наблюдала за перемещением змея.

— А он так сколько может? На кончик хвоста встанет? — неровным голосом спросила она.

— Не знаю. Самому интересно. Однажды в Крыму видел такое. Огромная гадюка пыталась перемахнуть через стенку и встала на пуант. Прикинь? Ну и со всей дури рухнула на землю. Так что всё возможно. Но здесь такая длина, что она головой упрётся в потолок.

— Почему ты говоришь "она"? Это девочка? — поинтересовалась Алиса.

— Ага! Тридцатилетняя девочка! Зовут Вика! Вы ещё не знакомы?

Алиса молчала и криво улыбалась.

— Не веришь? — Гарик схватил её за руку и потащил ближе к питону. — Это ж Вика питоном управляет. Приглядись к его туловищу. Неужели не видишь выпячивающуюся со всех сторон Вику?

Алиса пригляделась, и в глазах её проступило узнавание. Она как-то жёстко улыбнулась и воззрилась на Гарика.

— А разрезать его не пробовал? — сказала она, как показалось Гарику, с живодёрским азартом.

— Мне запрещено. Говорят, я испорчу дорогую кожу с офигительным принтом.

— Вика, — обратилась Алиса к питону, чтобы расставить все точки над «е», потому что над «и» расставлять нечего, — ты обратно не хочешь, что ли?

— Чёрт вас вс-сех возьми! — вдруг выругался питон. — Возьмите уже мобилы и с-сделайте видео. Лис-ска, запос-сть всё в мой блог — я с-скажу тебе, как войти. Прикинь, ш-што будет?

— Ха! — Алиса передразнила Вику. — Я тебе легко скажу, что будет. Никто не поверит. Все решат, что это нейросеть. Я и сама не верю. Не знаю, как вы это делаете, но я НЕ ВЕРЮ, что ты сидишь в этом криповом питоне и что это твоя попа и сиськи торчат из его боков.

— А ч-чьи они по-твоему? — взвился Викин голос. — Капитош-шины, что ли?

— А как ты не переварилась? — задала Алиса вполне закономерный вопрос.

— Ха! А с-слабо ему мой кожаный прикид переварит-ть. Во как!

— А, ну да, — кивнула Алиса, — а на лице пять слоёв штукатурки. Ну ты Капитоша влип по самый хвост, — сказала она сочувственно.

— Лис-ска, — угрожающе зашипел питон, — с-сделай, как я прош-шу. Сфоткай и запос-сть.

— Ок, — нервно отозвалась Алиса, которая уже начинала сомневаться в том, что перед ней электронная игрушка.

Она наставила камеру на питона и начала фотографировать.

— Ты с-совсем тупая? — зашипел питон. — Видео с-снимай с моим обращ-щением к подпис-счикам.

— Ну давай, жги. Я готова, — у Алисы слегка тряслись руки, но голосом она старалась не выдавать своего напряжения.

— Гарик, согнис-сь, а ты локти упри в его с-спину, — жёстко скомандовал питон, и Алиса почувствовала, как по всему её телу поползли маленькие змейки. Они с Гариком, словно послушные дети, выполнили указание питона, и съёмка началась.

— Вс-сем привет! — весело и жутко прошипел питон. — С вами, как вс-сегда, я, Вика Крутая! С-сегодня вы поймёте, ш-што моя фамилия — не зря же я не меняла её на муж-жнину — говорящ-щая! Приглядитес-сь получш-ше. Мои камерамены сейчас-с покруж-жатся, ш-штобы вы могли убедитьс-ся, ч-что это я говорю с-с вами из тела этого ш-шикарного пятнис-стого чудищ-ща. И это не проделки нейрос-сети! Это проделки Вики Крутой и её руч-чного питона Капитона! Видите, как я крас-сиво прос-ступаю с-сквоз-зь эту ш-шикарную пятнис-стую ш-шкуру? Ха! — кровоостанавливающе хохотнул питон. — Я в этой туш-шке, то есть тушищ-ще! Да! Прикиньте, я оч-чень уютно ус-строилась в Ж-ЖКТ Капитона. Вч-чера поздно веч-чером он меня проглотил — не с-смог ус-стоять! Ха-ха-ха! С-сегодня с-сюда приглас-сим блоггеров, телевизионщ-щиков и, мож-жет быт-ть, уч-чёных, хотя пос-следние под вопрос-сом — боюс-сь за Капитона. А его ш-шкура мне ещё оч-чень пригодитс-ся! Так ш-што с-следите за новос-стями!

Вика-питон умолкла.

— Всё? — в один голос спросили Алиса и Гарик, распрямляя свои спины.

— О! — через пару мгновений сказала Алиса. — А вот и первый коммент.

— Ш-што там? — задрал голову Капитон.

— Видео кинули. Какой-то здоровенный бегемот. Ща, звук включу. «Привет всем! Я говорящий бегемот Петька-обормот! Вчера слопал своего хозяина, так что ищу нового. Продамся за три лимона! Только чур, шкура у лимонов должна быть толстая-претолстая, как у меня!»

Гарик и Алиса переглянулись и с опаской взглянули на питона.

— О, ещё видео. С крокодилом. Включать? — засомневалась Алиса, продолжая нервно глядеть на Вику-питону.

— Включ-чай. Не вс-се же такие дебилы, как Пет-тька Кирпичёв.

— Включаю. «Привет всем! Вещаю из тушки своего бывшего питомца, а теперь хозяина или носителя — Крокуса. Вчера мы с ним не поладили, и что же? Гляньте! Теперь я весь в крокодиле! И как вписался! Ничего лишнего не выпячивается и не мучает животное — правозащитники будут довольны!

Алиса воспряла духом и торжествуя произнесла:

— Я же тебе говорила! Никто не поверит!

Вика-питон начала наматываться на стоявший возле Алисы напольный канделябр, видимо, чтобы своими глазами увидеть то, что присылали её подписчики.

В этот момент появился ещё один видео-комментарий.

— Покаж-жи, — потребовала Вика.

Алиса повернула к питону телефон. На экране был здоровенный аквариум, а в нём раздутая почти до шарообразной формы косатка. Та открыла рот и запела:

«Всем привет! Я рыба-кит. Приходите в гости! Со вчера во мне сидит Родионов Костя! Чтобы Костя не хандрил — он и так-то тощий,

Ждём! Питон и крокодил, бегемот и гамадрил, Всем найдём жилплощадь!»

— Ш-шок-контент, — прошипела Вика-питон. — Гарик, где Пет-тька? Не Пет-тька-бегемот, а твой Пет-тька с РенТВ?

— Петька послал меня, сказав, что у него таких питонов по всей Москве как голубей, и все говорящие.

— Это как? — Вика-питон громко шлёпнула своим увесистым хвостом по ноге Гарика.

— Так! — заорал Гарик. — Не тот век для таких превращений! Не тот! Понимаешь ты? Щас в сети таких видосов миллионы! Никто не обратит внимания! Только поржут! И Петька не приедет, и никто не приедет! Давай уже вылазь оттуда! Ты уже совсем опитонилась! Я же к тебе прикасаться потом не смогу!

— А может, и к лучшему? А, Гарик? Я не против заменить тебе Вику, — и Алиса незаметно для Вики подмигнула Гарику и нежно обвила его руками.

— Ш-ш-што? Ты офигела, Лис-ска? Я тебя с-съем, — прошипел питон.

— Тоже мне ещё волк из «Красной шапочки», — оторвавшись от Гарика, зашлась хохотом Алиса.

— Щ-щас от тебя и ш-шапочки не ос-станетс-ся.

С этими словами Вика-питон поползла к распоясавшейся подруге.

Но та, увидев движение питона, с хохотом бросилась из прихожей в гостиную.

— Не догонишь! Не догонишь! — кричала Алиса, будто впала в детство, бегая по комнате, лавируя между стульями и перелезая через стол. Но перепрыгивая через стоявшую возле журнального столика банкетку, она поскользнулась на ламинате и неловко упала прямо на диван, где только что появились морда и полтела совершавшего обгонный манёвр Капитоши. Питон распахнул пасть, будто открыл дверь в Преисподнюю, и оттуда неприятно повеяло его нутром. Страх прибил Алису к дивану и, казалось, ей уже не миновать участи Вики, но вдруг питона сотрясли страшные конвульсии: всё тело задёргалось в уродливой пляске от пробегавших по нему спазмов.

— Господи, Вика! Что с тобой? — до смерти перепугался Гарик. — Может быть, перепела? Я мигом!

Но питон не отвечал. Тело напряглось, будто в предсмертной агонии, и вдруг из его пасти прямо на Алису изверглась Вика.

— Мама! Чужой! — заорала Алиса, которая до сих пор почти не сомневалась в том, что её разыгрывают.

Капитон невыразительно глянул на мир, тяжело вздохнул и несуразным чулком упал у ног двух подруг.

Гарик кинулся к Вике, подхватил её на руки и, бросив Алисе: «Мы отмываться и переодеваться!», умчался с женой в ванную комнату.

***

Чтобы закончить эту невероятную историю, остаётся только сказать, что через пару дней прах Капитона похоронили на кладбище для животных, а Вика за эти дни ни разу не заикнулась о крутом прикиде из питоньей кожи то ли из сострадания к Капитоше, то ли потому что, примерив её однажды, осталась ею недовольна.

Ломакин, давай разведёмся!

Автор Сергей Мельников

Кавер на рассказ В. Дорошевича “Женихи”

Ломакин любил писать книги, но не умел, поэтому не доверял слова бумаге. Свою книгу он писал постоянно, в голове, и это был роман про любовь. Любовь Ломакина не была эфемерной фантазией. Любовь весила шестьдесят килограмм, плюс-минус три кило, была сероглаза, носила задорные ямочки на щёчках и имя Марина.

Не сняв куртку, Ломакин присел на край кровати и нежно поцеловал жену. Она заворочалась, поджала губы. Недовольно приоткрыла заспанные глаза. На милой щёчке розовым клинышком отпечаталась складка наволочки.

«Он отразился в её зрачках, крошечный и смешной», — подумал Ломакин.

На деле зрачки были слишком маленькие, чтобы в них что-то отражалось. Он поцеловал жену в лоб, оба глаза, переносицу, кончик носа, подбородок. Она укрылась с головой, но Ломакин мягко, но настойчиво стянул одеяло.

— Пол седьмого, малыш, — сказал он. — Пора вставать.

Жена сдалась и села в кровати, зябко сунув руки подмышки. В черном окне светилась только трехрожковая люстра с бледным дублёром.

— Ломакин, ты так смотришь, будто сейчас скажешь: «Вы хотите поговорить о библии?»

— Просто я очень люблю тебя, Марина.

— Почему ты в куртке? Куда ходил?

— В круглосуточный, за хлебом и сливками. Ежедневки купил, они почти кончились, я посмотрел.

— Какой ты заботливый…— ехидства в голосе Марины Ломакин привычно не заметил.

Он достал из-за пазухи чахлый букетик.

— Это тебе. Совсем как твои глаза, не смог удержаться.

— Жёлто-фиолетовые?

Марина понюхала цветы. Анютины глазки пахли мокрой землёй, на стебельках налипла грязь.

— У магазина клумбу ободрал?

Ломакин виновато пожал плечами и подскочил.

— Я сейчас кофе сварю! Ты лежи, я принесу.

Он убежал на кухню. Зашипел и полыхнул газ. Ломакин гремел посудой и тихо напевал: "Утро начинается, начинается..." Вернулся с жостовским подносом, на подносе — фарфоровая чашечка со свежезаваренным кофе и блюдечко с эклером.

— Свеженький. Представляешь, прям при мне привезли! — сказал он.

Марине вдруг захотелось лимона, горько-кислого лимона — такого, чтоб укусила и челюсти свело, а из глаз брызнули слезы, но лимонов у них дома не было.

В обеденный перерыв Марина сидела в кафе с Юлькой, коллегой по бухгалтерии. Юлька каждую пару минут поглядывала в зеркальце и недовольно хмурилась — из-под толстого слоя тонального крема под левым глазом брезжил синяк. Завибрировал телефон Марины. Сообщение от абонента "Ломакин": "Люблю тебя" и целующий эмодзи. Юля беззастенчиво перегнулась через стол и заглянула в экран.

— Как же тебе повезло, Маринка, — вздохнула она. — Такой мужчина!

— Какой? — в нос спросила Марина. И тон, и взгляд говорили, что ответ ей не нужен.

— Любит тебя, заботится...

— У меня уже передоз его заботы. Он будит меня по утрам, тащит мне кофе в постель. Цветочки носит. Он даже прокладки мои проверяет, как бы не кончились! И покупает! Это мужик вообще? Нравится он тебе? Забирай. Молодой человек! — Марина помахала бариста. — А у вас есть лимон?

— Сделать вам чай с лимоном?

— Сделать мне лимон без чая. Будьте добры.

— "Забирай", — ядовито хмыкнула Юлька. — Какая щедрость! Он на меня и не смотрит, только ты для него и есть, одна на белом свете.

Бариста поставил на стойку блюдечко с тремя дольками. Марина забрала и сразу сунула одну в рот. Скривилась и сказала:

— Хорошо! С самого утра хотелось, как с эклером припёрся. «Свеженький», — прогнусавила елейным голоском Марина.

— Ты не беременная?

— Окстись, Юль! Я своё отрожала. Моё уже своих рожает, а я все — перешла на тренерскую работу. Просто когда все приторное, хочется заесть чем-нибудь таким... А у тебя, смотрю, жизнь бьёт?..

— А что, видно? Блин! — Юлька опять полезла за зеркальцем. — Это не то, что ты подумала, — затараторила она, подмазывая синяк. — Из кухни выходила, задумалась чего-то и как жахнусь об косяк. Вадик тут совершенно ни при чем.

— Угу, — легко согласилась Марина. — Красота... Африканские страсти.

Юлька выглянула из-за зеркальца.

— Дура, что ли?

Маринин телефон снова вздрогнул.

"Ломакин": "Освобождаюсь сегодня раньше, встречу после работы. Прогуляемся, погода замечательная. Жду встречи, любимая!" и эмодзи с руками, сложенными в сердечко.

Марина шумно выдохнула.

Ломакин встретил Марину после работы. Высокий, с приятным, светлым лицом, стоял у входа и держал в руке милый букетик ландышей. Женщины выходили из здания, поглядывали на него с интересом, но он смотрел сквозь, ни с кем не встречаясь взглядом, никого им не провожая, пока не появилась Марина — тогда засияли глаза. Марина рассеянно взяла цветы и пошла, и он зашагал следом.

"Её глаза жемчужной серостью вторили небу", — думал Ломакин, поглядывая на любимый профиль. — "Губы её подрагивали, будто невысказанные слова рвались наружу".

Губы Марины на самом деле подрагивали. Подрагивали-подрагивали и все-таки открылись.

— Ломакин, давай разведёмся, — сказала Марина.

Сказать было сложно, она долго боролась с удушьем, губы склеились и размыкаться никак не соглашались, но слова прозвучали и стало легче. Марине. Теперь сдавило грудь Ломакину.

— Все отгорело уже, и дети выросли. Нас ничего не держит.

Ломакин молчал. Он думал о том, что мысок левого ботинка забрызгало грязью, а правый почему-то чистый, дорожку в парке давно не перестилали, и трещины в асфальте похожи на рыбьи скелеты, на донные отложения, на отложения солей, песка и камней, и может быть даже в почках, а до почек ещё далеко, почти полгода — самые унылые и тёмные полгода — унылые и тёмные, как слова, зачем-то услышанные, и думать про них не хочется, и мысли кружат вокруг, старательно не глядя, но круги все сужаются, тянут к центру, к смыслу, и никуда не деться.

— Держит, — едва слышно сказал он, но голос пропал. — Держит, — повторил он громче. — Любовь.

— Ну какая любовь, Ломакин? Нам уже по сорок пять, мы больше четверти века вместе. Любовь столько не живёт.

— Живёт.

— Ломакин, если любишь — отпусти.

— Вранье.

— Что "вранье"?

— Про "отпусти" вранье.

Ломакин задыхался. Он бы подумал про сравнение с рыбой, вытащенной на берег, но внутренний писатель взял перерыв, а, может, валялся в обмороке. Воздуха не хватало, он не входил под стиснутые ребра, и Ломакин говорил коротко и придушенно.

— Придумал, кто не любил. Когда любят, не отпускают. Это невозможно. Как отгрызть себе голову.

Марина взяла его за руку и развернула, но он глядел куда-то через плечо.

— Ломакин, мы сделали все, что должны были сделать вместе. Давай отпустим друг друга на свободу.

— Не хочу. Не могу.

Марина вздохнула.

— Это не жизнь, Ломакин. Это мучение.

Ломакин упрямо тряхнул головой.

— Ты устала. Ты передумаешь.

— Нет.

Они вернулись домой. Свет горел вполнакала, на всём лежал желтоватый налёт, за всем — пыльные тени. Ломакин ходил по дому странно онемевший, ноги не чувствовали пол, плечи не встречали углов. В тишине было слышно, как дрожит вольфрам в лампочке. Молча они выпили чай — чай был слабым и пах соломой. Пошли спать, Ломакин шагнул за женой в спальню, но она упёрлась ему в грудь ладонью и покачала головой. Он лёг в гостиной.

Он слышал, как в спальне разделась Марина, как надела шёлковую ночнушку, как скрипнула кровать. Прошло несколько минут тишины, и Марина засопела. Это было рядом, через стенку, через дверной проем и межкомнатную дверь без запоров, но сейчас эта тонкая дверь была непреодолима.

Ломакин долго ворочался на короткой тахте — ног не разогнуть. Босые ступни упирались в холодную полированную боковину. Он встал, постоял пару минут перед закрытой дверью. Едкая тоска обтекала сердце и жгла, и сердце колотилось спазматично и неровно.

Ломакин вышел на кухню. Долго пил тепловатую воду перед окном. Там холодно светились фонари, стояли пустые скамьи с урнами. Почему-то казалось, что он не внутри, а снаружи, стоит на пустом перроне, а поезд с Мариной и всей его не слишком комфортной, но привычной жизнью дёргается, гремит сцепками и, наращивая скорость, уползает вдаль. А Ломакин остаётся — у него билета нет.

Утром жена пожарила ему яичницу. Белок подгорел, желток пересушился, соли перебор. Ломакин съел и сказал:

— Спасибо, любимая, очень вкусно.

— Правда? — спросила Марина.

Он вышел из дома в сплошной туман. Пришёл на работу, но туман так и не рассеялся. Всё затянула тоскливая белая хмарь, везде было неуютно и сыро. Вялые люди, бледные лица, тихие бубнящие разговоры, похожие на нудную радиопередачу за стеной. После обеда из тумана выплыло индейское лицо начальницы — вытянутое, смуглое, с длинными бороздами на щеках. Она на что-то ругалась, но глаза были печальны, голос слаб, в словах не было огонька — он гас в промозглой сырости. Ломакин не понял за что — слова летели мимо, по касательной, старательно огибая уши, но кивал и виновато глядел в пол, пока она не ушла. На минуту стало тихо, только трещал неисправный стартер в лампе дневного света, и опять забулькал кулер, забубнили голоса, забормотало радио.

После работы Ломакин не пошёл в метро. Он долго брёл через парк. Земля тянула к себе и гнула шею, колени подгибались. Сил едва хватало передвигать ноги.

"Вся его счастливая жизнь горела и плавилась, как киноплёнка", — сказал Ломакин про себя, а потом вспомнил, что читатели не любят слабаков, и он, как единственный читатель своего романа, тоже не любит.

"Любовь стоит того, чтобы за неё бороться!" — решительно подумал Ломакин.

Он выпрямил спину и расправил плечи, и сразу отпустило шею. Он зашагал вперёд уверенной походкой полководца перед генеральным сражением. Солнце выглянуло из-за тучки убедиться, что Ломакин взял себя в руки и, успокоенное, спряталось.

Марина уже вернулась домой. Она только вошла, и стояла на одной ноге, снимая сапог. Ломакин сел на корточки и стянул его. Встал, обнял жену. Попытался поцеловать. Марина отклонилась, и он неуклюже мазнул губами по щеке. Почувствовал как сильно, до дрожи, сжалась жена под его руками и стушевался. Руки стали длинными и неуклюжими, и он уже не знал, куда их деть.

— Как день? — спросил он.

— День-дребедень, — ответила Марина.

— У меня тоже.

Повисло молчание.

— Ломакин, пока не разделся...

— Да?

— Уйди, пожалуйста.

— Марин...

— Уходи!

— Я не могу.

Марина молча ушла на кухню, а Ломакин так и стоял сутуло в коридоре и покачивал несуразными руками.

— Есть будешь?

Ломакин, обрадованный, кинулся к ней. Марина поставила перед ним миску. От мутного варева ощутимо тянуло аммиаком.

— Что это? — погрустнел Ломакин.

— Рассольник с почками. Сто лет такой не варила. Тебе не нравится?

— Нравится, — ответил Ломакин и отважно сунул ложку в рот.

— Ну, приятного аппетита!

Первая ложка застряла в горле. Кусочки недоваренных почек мерзко скрипели на зубах. Он с трудом проглотил, улыбнулся — улыбка вышла жалкой.

— А ты не будешь?

— Аппетита нет.

Ломакин смотрел в глаза жены, силился разглядеть хоть каплю теплоты, но во взгляде не было ничего, кроме усталого нетерпения. После четвёртой ложки он зажал рот и бросился в туалет. Марина вылила остатки супа обратно в кастрюлю, помыла тарелку и закрылась в спальне, пока Ломакин утробно кашлял над унитазом.

Проснулся он под шкворчание мяса и отвратительный сладковатый запах. На завтрак Марина пожарила говяжью печёнку. Её Ломакин тоже терпеть не мог.

День шёл за днём. Марина просила Ломакина о разводе. Ломакин отказывал. У него появилась привычка после работы заворачивать в ларёк с шаурмой, ведь каждый раз, когда он приходил домой, получал то тушёные бараньи мозги, то жареное лёгкое, то кровянку. Марина знала, что Ломакин ненавидит — она жила с ним двадцать пять лет. Готовила то хаггис, то кокореци, то ещё какую-нибудь требуху. Ломакин ел. Давился, истекал слезами, зеленел на глазах, но ел, глядя на Марину с преданностью и укором. Марина спокойно встречала его взгляд.

"Она и правда ничего ко мне не чувствует", — думал Ломакин и спешно гнал эту мысль от себя.

Ночью он утыкался в подушку, плечи тряслись, он еле слышно бормотал: "Не могу! Не могу! Не могу!" Иногда вставал, подходил к двери в Маринину спальню и стоял не дыша, слушал её спокойное, глубокое дыхание. Рука зависала над ручкой, но так ни разу и не прикоснулась.

Началась вторая неделя войны за независимость. Ломакин пришёл домой с работы, открыл дверь своим ключом — он ждал, что Марина поменяет замки, но это было бы глупо. В их тесной прихожей стояли огромные клетчатые сумки, на вешалке, перегородив наполовину узкий коридорчик, пучились два овчинных тулупа. Кислый запах подмокшей шерсти мешался с гуталином, прогорклым маслом и смальцем. Ломакин сразу понял, что за гости, и тут же из гостиной высунулась мордочка тестя. Вид у него был как у пса, часто битого и жуликоватого, впрочем, как и всегда.

— Ой, зятёчек, — протянул он. — Заходи, раздевайся.

Испуганно глянул на кухонную дверь. За ней гремели кастрюли, раскатистой канонадой рокотал тёщин голос, мелкокалиберной пушечкой погромыхивал Маринин смех. Тесть привычно свёл бровки домиком — вдруг супруга выглянет.

— Идём, идём, — зашептал он и за локоть увлёк Ломакина в комнату. Вытащил из-за шиворота резиновую грелку на шнурке. — Давай, пока их нет!

— Дмитрий Степаныч, не люблю я это, — скривил физиономию Ломакин.

— А за встречу? — грозно нахмурился тесть, снова глянул через плечо Ломакина и вернул брови в привычное виновато-раскаивающееся состояние, на всякий случай.

С обречённым вздохом Ломакин достал из серванта две стопки. Тесть разлил и сразу засунул грелку на место.

— Ну, будем!

Выдохнули, выпили. Ломакин вытер навернувшиеся слёзы. Тесть занюхал рукавом.

— Думаешь, я люблю? А с моей-то без анестезии рази жить можно?

— А зачем живёте?

— Дмитрий! — рвануло шрапнелью с кухни. — Ты что там затих? А ну сюда иди, поганец!

Брови тестя взмыли и сплелись в конёк китайской пагоды.

— Люблю её, даж такую. Да и куды денесся? Коготок увяз… Эх!

Он махнул рукой и, вжав голову в плечи, побежал на кухню. Ломакин устало опустился на тахту. Тестев самогон бродил по организму, шатаясь и икая, и искал выход. Очисткой тесть не заморачивался — в маслах, по его теории, самое здоровье. Ломакина позвали за стол. Тёща наварила густой и жирный суп.

«Ах, какой супчик, да и с потрошками!» — голосом удалого коробейника объявила тёща и грохнула перед зятем огромную миску. Гигантские амёбы жира сливались в свальном грехе, между ними плавали синевато-глянцевые куски требухи. Поджелудочная Ломакина испуганно свернулась в клубок, но он отважно погрузил ложку в жижу. Ради любви.

Тёща стояла напротив, сложив руки на могучей груди. Монументальный вавилон на голове вздымался до кухонной люстры, улыбка сверкала сусальным золотом. Марина сослалась на диету и кофейной ложечкой ковыряла творог. Тесть уминал варево за обе щеки и посылал супруге заискивающие взгляды, а, стоило ей отвернуться, подмигивал зятю и многозначительно потирал грудь в районе грелки. Ломакин ел и думал:

«Величественным статям Алевтины Сидоровны брахманы посвятили б изваяние».

Тёща не сводила с него глаз, и Ломакин подумал следом:

«А аборигены с острова Кука пировали бы её статями месяц».

Вторая мысль ему понравилась больше.

Для тестя с тёщей разложили две раскладушки в гостиной. Ломакин уже привычно лёг на тахту. Жена закрылась в спальне. Первым захрапел тесть. Лёгкая увертюра валторны сменилась задорным крещендо губами, но через пару минут тубой вступила тёща. Низкий, на грани инфразвука гул чугунным шаром прокатился по комнате, вполз под кожу Ломакину, и каждая его косточка задрожала в резонансе. Ломакин взвился, сгрёб в охапку одеяло и подушку и ушлёпал в ванную. Там он долго ворочался, никак не получалось нормально угнездиться. Зато симфонический храп, чем-то похожий на «Весну священную» Стравинского, теперь безопасным прибоем разбивался о закрытую дверь. Ломакин заснул. Проснулся от того, что его окатило холодной водой. Ломакин подскочил, темнота взвизгнула тёщиным голосом.

— Осспади, ты, что ль?

— Да, Алевтина Сидоровна, я. Я тут спал.

— А чего в ванне, оглашенный?

— Да чтоб вам не мешать!

Ломакин напитал эту фразу сарказмом, но втуне.

— Ой, зятёк, и не говори. Храпишь ты ужасть, хоть святых выноси! Сходил бы к дохтуру!

Ломакин стоял в темноте и беззвучно раззевал рот, слов в голове было много, но ни одно не хотело вылезать наружу, а тёща, развернув могучую, как у сухогруза, корму, скрылась в коридоре. Через минуту началось второе отделение концерта и Ломакин поспешно закрыл дверь. Мокрые штаны развесил сушиться на батарее. Обмотал ноги полотенцем, завернулся в подмокшее одеяло и улегся на пол, на коврик перед ванной. Время шло, рокотал прибой за дверью, капала вода из потревоженного душа, но усталость взяла верх, и он наконец заснул.

«Пс-ст!»

Ломакин натянул одеяло на голову.

«Пс-ст!»

Кто-то настойчиво потряс его за плечо. Ломакин недовольно пробурчал что-то и закрыл рукой ухо.

«Да пс-ст же!»

Ломакин сбросил одеяло.

— Что?!

Над ним навис тесть. Его шкодливая мордаха французского бульдога заговорщически подмигивала.

— Давай, по чуть-чуть.

Он сунул заспанному Ломакину стопку, Ломакин, ничего не соображая, взял. Тесть набулькал ему и себе из грелки.

— Ну, будем! — опрокинул и подтолкнул руку Ломакина со стопкой. — Пей, самолудшее средство от храпа. Вот не обижайси, но умучил, зятёк, ей-богу, сладу нет.

— Я?! — возмутился Ломакин.

— Ну не я же! — хмыкнул тесть и налил ещё по одной.

Тесть ушёл, снова пришла тёща.

— Зятёк, ты б вышел, а? Мне б до ветру.

— До какого ветру?! — вполголоса взвыл Ломакин.

— Всё тебе объяснять надо! Вымётуйся! Разлёгся тут на пороге! В санузле спать! Что удумал!

Пока тёща «ходила до ветру» он стоял в коридоре. Поджимал, как цапля, то одну ногу, то другую. Луна инеем серебрила линолеум, в гостиной молодым слонёнком трубил тесть. Тёща утробно вздыхала и бормотала что-то ругательное, хлынула вода, потом она еще долго плескалась, полоскала горло. Наконец, вышла, недовольно отпихнув Ломакина.

— Подслушивал, что ли, охламон бесстыжий? — буркнула она.

Ломакин юркнул за дверь, задвинул щеколду, горестно вздохнул и отодвинул обратно. Нога сразу вступила в лужу. Он захныкал жалобно, по-детски, и пополз с тряпкой вытирать пол.

Потом приходила Марина. Зашипела на него:

«Совсем сдурел?»

Ломакин перебрался в ванну, задернул штору и заткнул пальцами уши.

Потом пришёл тесть, потрусил в воздухе полупустой грелкой.

Ломакин послал его к чёрту. Тесть буркнул:

«Ну и ладно, мне больше останется».

Выпил рюмку, крякнул, прошептал:

«Хороша-а!»

Ломакин накрыл голову подушкой. Тесть налил ещё.

«Сам себе враг ты, зятёк!»

Выпил и долго сладострастно чмокал губами. Ломакин дышал на счёт, сбился на втором десятке и начал снова. Тесть поболтал грелкой в воздухе.

«Скоро кончится!», — многозначительно сказал он.

Ломакин подумал:

«Тело старого алкоголика Дмитрия обнаружили в ванной квартиры Ломакиных. Особенное удивление вызвала резиновая грелка, свёрнутая в рулон, которую патологоанатомы извлекли…»

Додумать Ломакин не успел, загорелся свет. В ванную, взрезая пространство грудью, ворвалась разъярённая тёща.

— Ах ты алкаш! — шёпотом возопила она. — Пьёт он тут, понимашь! И зятёк туда ж! Нашёл себе кумпанию! Я щас эту грелку те знашь куда засуну?!

Тёща схватила полотенце, и погнала тестя вон. Пару раз досталось и Ломакину.

Он встал, погасил свет, взглянул на часы — половина четвёртого утра. Он долго лежал, скорчившись, в ванной. В глазах кипели слезы, катились по щекам, оставляя горючие борозды. К четырём он был готов сдаться. Утром он найдёт съёмную комнату — квартира ему пока не нужна — и съедет, а это безумное семейство пусть остаётся тут. К половине пятого слёзы высохли, кожу стянула соль. Ломакин подумал про Марину, как она лежит сейчас в их кровати, под одеялом, такая уютная, такая тёплая, сопит тихонечко и иногда вздыхает во сне или бормочет что-то мило и неразборчиво. От вида спящей жены Ломакин всегда ощущал сильнейший прилив нежности. Её хотелось обнять, стиснуть руками, закрыть собой от всего и не отпускать. Ломакин вспоминал, как терпко и пряно пахнет её кожа, как струятся волосы под его пальцами, как мягки и податливы её губы и понимал, что никто и никогда не будет для него так же дорог. К пяти часам он полностью отбросил мысли о квартире. Уехать даже ненадолго — это расстаться навсегда, в этом Ломакин не сомневался. Значит, надо терпеть, пока хватает сил. Он должен, он сможет всё вернуть. Любовь всё превозможет.

Тёща с тестем гостили уже три недели. Ломакин исхудал и осунулся, под глазами залегли глубокие круги. Он часто зевал и не всегда отзывался, когда к нему обращались, но на все просьбы Марины о разводе твёрдо отвечал: «Нет!» Он верил: ещё немного потерпеть, переупрямить, выдержать, и всё вернётся.

Вечером, когда Марина вернулась домой с работы, а Ломакин ещё нет, Алевтина Сидоровна увлекла дочь на кухню. Там она с таинственным видом извлекла из-за пазухи пузырёк коричневого стекла.

— Что это? — спросила Марина.

— Отворот от квартиры.

— Что? — переспросила Марина.

— Глухая, что ль? Мужу твому в питьё подмешашь. Сразу, как отрежет!

— Что отрежет? — не поняла Марина.

— От квартиры мужа твово отрежет, и от тебя. Съедет, и поминай как звали.

— Мам, ну что за средневековье?

— Так, доча! Это никакое не средневековье, а народная медицина. У потомственной ясновидящей купила сегодня. В седьмом поколении!

— Я не верю.

— Ну и не верь, делов-то. Но подмешай!

Марина покрутила пузырёк, поглядела на просвет.

— Ну ладно, — сказала она неуверенно. — А это не опасно?

— Не опасно. Но сорок капель, не больше! И не с алкоголем. В чай ему влей. Чё те стоит? От пробы-то не сотрёсси! Должно помочь.

— Ну ладно — Марина спрятала пузырёк в буфет. — Только не сегодня. Мне надо подумать.

Прошёл день, прошёл другой. Однажды утром Марина зашла за Ломакиным в ванную и закрыла дверь. Он обернулся, в глазах загорелась надежда. Улыбнулся и протянул к Марине руки.

— Ломакин! — раздражённо сказала Марина и с злорадством отметила, как потух его взгляд. — Ты можешь понять, что это всё, что ничего не вернуть, что я тебя больше не люблю? Давно не люблю. Как тебе объяснить, Ломакин? Представь, что ты двадцать пять лет ешь только сладкое. С утра до вечера: шоколад, торты, пирожные, взбитые сливки, мёд, сгущёнка. Меня уже тошнит от сладкого! У меня от тебя уже задница слипается. Я хочу! Солёных! Огурцов! Так понятно? Это не изменится! Ты солёным огурцом не станешь. А меня сыпет от сладкого, у меня уже аллергия на тебя, Ломакин! Ещё день-два, и я просто сдохну. Отпусти меня, будь человеком!

Пока Марина говорила, Голова у Ломакина опускалась всё ниже и ниже. Он смотрел на свои худые лодыжки, на костлявые ступни в стоптанных тапках и боялся перевести взгляд чуть дальше — туда, где на холодном кафеле стояли прекрасные ноги его жены. Когда Марина замолчала, он сглотнул и упрямо сказал: «Прости, но я не могу».

Тем же вечером Марина накапала ему в чай сорок капель. Подумала и добавила ещё десять.

После ужина Ломакин испытал небывалое воодушевление. На этот раз жена приготовила экзотические бараньи яйца. Ломакин откусил с опаской, но вдруг ему показалось, что ничего вкуснее он в жизни не ел. Он умял всю тарелку, вымакал подливку хлебом и попросил ещё. Ломакин видел улыбку жены — слабую, неуверенную, но улыбку. Жестокие слова в ванной сразу забылись.

«Её улыбка как нераскрывшийся бутон любви. Лепестки уже дрогнули, и цветок готов вот-вот распуститься», — добавил он новую строчку в свою книгу. Ломакин огляделся – цветы окружали его повсюду. Алели чайные розы на щеках тёщи, лиловел ирисом нос тестя. В воздухе висел флёрдоранжевый аромат праздника. Хотелось танцевать, целовать руки, обнявшись петь песни.

«Ломакин», — говорила его жена, — «Тебе не хорошо».

«Мне хорошо», — возражал Ломакин и нежно гладил её по щеке.

«У-у, поплыл», – сказала тёща, и Ломакин подумал, что эта красивая большая женщина права — он и правда плывёт. Пол под ним ходит ходуном, а, может, это не пол, а колыбель, и он снова маленький, все в этом мире его любят, даже эта чудесная женщина с золотыми зубами, даже этот испуганный мужчина с бугристым носом в лиловую сеточку, даже эта прекрасная женщина с тёплыми глазами, которую он любит больше всего на свете, больше самого света. Ломакин улыбался, дом покачивал стенами, сияли спиральными солнышками дуги в лампочках, а нежные и надёжные руки любимых людей вели его из комнаты через коридор в уютную и светлую ванную. Эмалированные стены вздыбились по бокам, заботливая рука подложила под голову мягкую подушку. Свет погас, все ушли. Ломакин лежал в глубине, медленно и незаметно кружился потолок, приятное онемение охватило затылок, растеклось по плечам, спустилось ниже. Всё напряжение последних недель уходило из тела, его вымещала новая, необычная лёгкость и невесомость — Ломакин улыбался. Сейчас он чувствовал себя совершенно счастливым. С счастливой улыбкой на губах его и нашла утром Марина. Ломакин умер.

— Мам! — позвала она.

Алевтина Сидоровна втиснулась в ванную и с первого взгляда всё поняла.

— Дим!

Тесть протиснулся между боком жены и полотенцесушителем и заглянул в ванну.

— Едрить ту Люсю, — пробормотал он и перекрестился.

— Марин, я тут ни при чём, — сказала Алевтина Сидоровна и тоже перекрестилась. — Ровно сорок капель накапала, и ни каплей больше.

— Что? — воскликнула Марина. — И ты?!

— А ты тоже?

— Д-да… Пятьдесят, для верности.

— Фух, — облегчённо выдохнул тесть. — Хорошо, что не от моего самогона.

Тёща повернулась к нему и сгребла пятернёй за грудки. Тесть нервно сглотнул.

— Какого самогона? — раздельно спросила она.

— Да какого самогона? — заюлил тесть.

Тёща встряхнула его, клацнула челюсть.

— Ну!

— Ну налил стаканчик, с перцем, в чисто терапевтических целях, чтоб спал лучше.

— Нельзя мешать с алкоголем, — процедила Алевтина Сидоровна, на каждом слове встряхивая перепуганного мужа.

— Вот и всё! — сказала Марина. — Убили. — И заплакала.

— Надо скорую вызвать. Скажем, что сердечный приступ.

— Мам, ты соображаешь? Чёрт его знает, что в этом твоём зелье. Анализы возьмут, и всё, мне конец.

— Так! — Алевтина Сидоровна сгребла домочадцев руками и вытолкнула из ванной. — Ты, доню, иди на работу. Давай! Мажься-красься — чо ты там делаешь — и иди. И молчок! Никому ничо! А мы с отцом покумекаем.

И, только за Мариной закрылась дверь, Алевтина Сидоровна сказала мужу:

— Неси пилу.

Прошёл месяц. Ломакин исчез, а куда он делся, Марина спрашивать не стала. Начальнице мужа, когда та позвонила, сказала, что муж собрал вещи и ушёл. Вроде как женщина у него появилась, то ли в Сыктывкаре, то ли в Улан-Удэ. Начальница начала расспрашивать: как так внезапно, почему не уволился, почему документы не забрал, но Марина разрыдалась, очень натурально, а, может, даже и искренне, и начальница отстала. Родители Марины уехали на следующий же день. Марина посидела немного на диете, а потом пошла искать себе солёный огурец на замену ванильно-марципановому Ломакину. Очень ей хотелось этот приторный вкус во рту перебить. Огурец нашёлся в соседнем овощном павильоне.

Был он свиреп, волосат. Из расстёгнутого ворота рубахи выпирала могучая каменная грудь, покрытая буйной порослью. На первое свидание он пришёл с барсеткой, золотой цепочкой на запястье и в лакированных туфлях с длинными и острыми носками. «Хороший знак», — попыталась убедить себя Марина.

На первой же минуте Арик — так он представился — назвал её: «женщина». В его исполнении это слово звучало иначе, совсем не так, как говорят: «Женщина, вы выходите?» или «Женщина, за мной будете». Его «женщина» пахло костром, шкурами и тушей убитого мамонта, оно волновало и выворачивало из этого слова древнюю, глубинную суть — так говорила себе Марина, когда вела Арика к себе домой. Арик пах старой кожей, часто взрыкивал, говорил властно и повелительно и каждую свободную минуту катал мускулы перед зеркалом.

«Совсем не Ломакин» — с восхищением говорила себе Марина и кормила его с грозди виноградом, купленным у него же со скидкой. И вот в тот момент, когда Марина была готова вкусить этот солёный огурец и стереть память о приторном вкусе долгих лет жизни с Ломакиным, Арик вдруг завопил, очень тонко, по бабьи, на незнакомом языке, и как был, в золотой цепочке на запястье и чёрных длинных носках, убежал. Хлопнула входная дверь. Марина открыла зажмуренные глаза и увидела Ломакина. Он светился зеленоватым сиянием, как болотная гнилушка, а сквозь его полупрозрачную фигуру виднелась погашенная люстра. Марина закричала и потеряла сознание.

Утром она попыталась убедить себя, что всё это просто ей приснилось, но мешала брошенная барсетка, брюки с отливом, белая рубашка и туфли с длинными носками в прихожей. Всё это она сложила в пакет и забросила в павильон «Овощи-фрукты», не заходя.

Когда первый испуг прошёл, она попробовала ещё раз, но кончилось всё так же — в самый ответственный момент сквозь стену просочился полупрозрачный Ломакин, и новая попытка наладить личную жизнь, вопя и крестясь, голышом умчалась в ночь.

Марина поехала к матери, припёрла её к стене. Вместе они отправились в Битцевский лес, долго бродили по кустам, пока мать не сказала:

— Здесь.

— Точно здесь?

— Точно! Вон дерево сломанное, вон берёзка чахлая, а вон — вот же скотина! — пустая чекушка поганца, отца твоего. Точно тут.

Марина открыла на смартфоне молитву и начала читать её нараспев, обильно поливая землю святой водой из пластиковой полторашки. Когда она закончила, Алевтина Сидоровна осторожно поинтересовалась:

— А ты, доча, чо, в попы подалась?

— Нет, мамочка, давай я сюда настоящего священника привезу. А, как отпоёт, мы его рядом и прикопаем. Опыт же есть!

— Ну чо ты начинаешь? — пробурчала Алевтина Сидоровна.

Помогло или нет, но больше призрак Ломакина Марину не беспокоил, и за несколько месяцев она налопалась солёных огурцов на всю оставшуюся жизнь.

Марина проснулась внезапно. Открыла глаза. Темно и тихо, потолок корябают тени голых веток, в гостиной тикают часы, но в этом привычном фоне что-то не так. Когда поняла, что не так, застыла в ужасе. В комнате кто-то был. Она слышала тихое, сдерживаемое дыхание, в ноздри настойчиво лез запах тухлых яиц и подгоревшего мяса. Медленно, с трудом преодолевая сопротивление сжатых спазм мышц, она повернула голову. В кресле у кровати сидел мужчина. В полумраке он казался абсолютно чёрным. Мужчина заметил, что Марина пошевелилась, и подскочил, склонился над кроватью. В ноздри Марине ударила жуткая вонь горелой плоти, серы и и чего-то кислого, химического. В свет уличного фонаря вынырнула обожжённая рожа. Марину подбросило в воздух, она вжалась в угол и истошно заорала.

— Марина, не кричи, это же я, — хрипло попросило чудовище.

— Лом-макин?!

Ломакин виновато кивнул.

— Т-ты а-атк-куда?

— Из ада.

Ломакин сел обратно в кресло, Марина осталась стоять, не решаясь пошевелиться.

— Отпуск дали за хорошее поведение. Я сразу к тебе. Любимая, ты хоть немного по мне скучала?

— Ло-ома-акин…

Ломакин вздохнул и ушел на кухню. Вернулся со стаканом воды.

— На, попей и успокойся.

Стуча зубами о стекло, Марина выпила. Стало и правда легче.

— Ломакин, ты за мной? — спросила она и нервно сглотнула.

— За тобой? — озадаченно переспросил Ломакин. — А! В смысле… Нет. Я просто, повидаться. Знаешь, я часто тебя вспоминаю. Я ведь очень сильно любил…

Прошедшее время слова «любил» обидно царапнуло Маринину душу, и сразу вернулось самообладание. Она села в кровати, по-прежнему вжимаясь спиной в угол, и натянула одеяло под подбородок.

— Надолго? — спросила Марина.

— Да нет, скоро возвращаться.

— И как там?

Ломакин пожал плечами.

— Да как и здесь. Однушка в человейнике в Выхино.

— В аду есть своё Выхино? — изумилась Марина.

— Вряд ли оно какое-то отдельное... Квартира в ипотеке на семьсот лет под тридцать пять процентов годовых. Повезло, успел попасть в программу адподдержки. Сейчас уже пятьдесят процентов, и дают неохотно. Живу с назначенной женой, тремя детьми, тёщей и тестем. У младшенького вечно режутся зубки. Старшенькая каждый год не добирает один балл в университет и до следующих экзаменов в клинической депрессии. Гаишники, блуждающие платные парковки, начальник дебил — да все как тут.

— Звучит не страшно.

— Ну… Ругаться нельзя. Вообще. Даже слов таких нет. Вот помню, что были какие-то слова, что скажешь, и легче становятся. Вот, что были — помню, а какие — начисто стёрлось. Нечем душу облегчить. Но я не жалуюсь, я понимаю, на то они и адские муки. А! Ещё по пятницам нас варят в кипящей сере, до утра. Но, когда привыкнешь, то даже ничего, можно немного отвлечься от безысходной мучительности бытия…А потом дома два дня плановый скандал с битьем посуды и разрезанием свадебных фотографий. Дети плачут, тёща бухтит: «А я говорила…»

— А скандал из-за чего?

— Жена думает, что мы в котлах с проститутками варимся. Принюхивается. Даже какие-то духи, бывает, слышит.

— А вы, значит, без проституток… — ехидно процедила Марина.

— Ну какие проститутки, Марин, с моей зарплатой и ипотекой?

— Тоска-а…Ну, ты прости меня, Ломакин.

— Да я что? Я не злюсь. Я не знаю, из-за чего я мог бы на тебя разозлиться. Что отравила меня — так ты же не хотела, я это знаю. А случайно не считается.

— Лома-акин…

Марина села на край кровати и спустила ноги. Потянулась погладить по подгоревшей щеке, но в последний момент отдёрнула руку.

— Не сердись, но пахнет от тебя…

— Прости, Марина. Я пойду. Скоро дочка из университета придёт, опять не поступила. Надо быть рядом. Я ей нужен.

— Ты меня отпускаешь?

— Конечно. У меня теперь другая жизнь. Или не-жизнь. Я так и не понял. Прощай, Марин! Будь счастлива!

Ломакин пошёл к пустой стене, обои на ней зашевелились, поплыли в мареве, как от раскалённого асфальта в знойный день.

— Ломакин! — окликнула его Марина. — А за что тебя в ад законопатили? Ты ж даже таракана убить не можешь.

Ломакин зажмурился и по памяти оттарабанил:

— Статья три тысячи восемьсот шестьдесят четыре-бис, пункт восемьдесят три-четырнадцать, упоминание имени Господа всуе в пренебрежительном контексте. Наказывается вечными адскими муками в секторе бытового богохульства.

— Это когда такое было?

— Семнадцатого октября две тысячи третьего года, в девятнадцать часов пятьдесят четыре минуты, в разговоре на повышенных тонах с гражданкой Ломакиной М. Д. подсудимый сказал: «Боже, как ты меня задолбала своими скандалами!»

— Из-за такой ерунды? — выпучила глаза Марина.

— Тс-с!

Ломакин приложил палец к губам и шагнул в стену. Марево исчезло. Утром Марина так и не поняла, то ли ей всё это приснилось, то ли…Об альтернативе думать не хотелось, но Ломакин больше в её жизни не появлялся. Иногда она даже об этом жалела.