Как Иван-дурак Зло одолел

Глава 1

В тридевятом то ли царстве, то ли государстве, жил-был то ли царь, то ли государь. Жил — не тужил, казну наполнял да в ус не дул. Впрочем, усов у него не было. Подданные, по слухам, своего царя любили и почитали. В летописях государевых и вовсе рай земной значился: жили все богато да счастливо, не ведая ни горя, ни нужды.

Да только пришла беда, откуда не ждали. Явилось в царство Чудо-Юдо поганое. Ростом с гору, чешуя как булат воронёный, а из пасти смрад такой, что птицы на лету падали. Принялось чудище поля топтать да скот пожирать.

Сначала молчал народ — терпел, как исстари заведено. А потом зашумел. Посыпались в столицу челобитные: «Спаси, царь-батюшка! На тебя одного уповаем. Мы с голоду помрём и дети наши малые — не велика потеря. Но тебе же, кормилец, каково? Кто ж тогда в казну монету нести станет?»

Дошли те слова до царя.

— Что за напасть? — молвил он, нахмурив брови. — Кто ещё в моём государстве безобразия творить вздумал?

Собрал царь войско великое, а при нём — пушки медные да пищали кремнёвые. Да только зря порох жгли: пули от чешуи Чуда-Юда, как горох от стенки, отскакивали, а огонь ему был словно загар на Масленицу. Сгинуло войско в одночасье, а чудище, облизнувшись, двинулось прямиком на стольный град.

Тут уж царь не на шутку встревожился. Собрал тогда он бояр да воевод на великий совет. Лицо у царя темнее тучи, скипетр в кулаке ходуном ходит, гневом налитый.

— Ну, — прорычал он, — как меня… то есть, государство наше спасать будем?!

Вышел вперёд главный военачальник, позвякивая медалями, грудь колесом выпятив:

— Дозволь, государь, по гадине шандарахнуть ядрами особыми, колдовством придворных алхимиков начинёнными. Всей артиллерией разом! В пыль да пепел округу разровняем — глядишь, и зверь сгинет.

— Ты что ж, ирод, удумал?! — царя аж перекосило. — Я чем править-то буду? Мёртвым царством?

Тут откуда ни возьмись выскочил главный астролог в колпаке со звёздами, растолкав бояр локтями. Поклонился в пояс и молвил вкрадчиво:

— Звёзды говорят, государь, что сталь да порох тут бессильны. Тут магия нужна особая. Только девственница сможет Чудо-Юдо укротить.

— Во! Дельный совет, — царь сразу повеселел. — Сразу видно — наука!

Но тут встрял главный визирь, лицо у него было кислое, будто он лимон целиком проглотил, а потом хреном занюхал.

— Беда, государь. Где ж мы её, девственницу-то, сыщем? Бояре твои да помещики в округе всех девок перепортили.

Царь вмиг обернулся к боярам. Глаза его налились кровью.

— Это что ж за произвол?! — гаркнул он. — На виселицу захотели?!

Бояре разом рухнули на колени и ну лбами мраморные плиты долбить.

— Не вели казнить, государь! — запричитал один. — Мы ж радели, как могли! О числе душ, ваше величество! Указ твой исполняли свято! Бабы-то нынче капризные пошли, рожать не хотят, всё о свободах каких-то мечтают, о правах. Так ведь и царство твоё без поданных останется! Вот и пришлось нам… самим. Для пользы дела, стало быть.

— Это всё девица Матрёна баб баламутит! — подхватил другой. — По заокраинным землям наездилась, идей всяких набралась. Глаголет, мол, мужик бабе кругом должен!

— Кухарка моя третьего дня сказала, что тоже сможет управлять государством. Тьфу, прости Господи! — сказал третий и перекрестился трижды.

Царь аж побелел от такого кощунства. Ударил скипетром об пол так, что трещина пошла.

— В темницу её! Да заставы во все стороны на крепкие засовы запереть! Нечего по чужим краям шастать, дурь басурманскую в голову набирать!

Главный визирь, однако, был человеком осмотрительным.

— Государь, чиновники заропщут, привыкли к житию привольному да товарам заморским. А там и службу исправную не жди. И купцам от того будет немалый убыток. Можно иначе дело повернуть. Давайте мы эту Матрёну к Чуду-Юду и отправим? И от смутьянки избавимся, и, глядишь, звёзды своё возьмут. Пусть телом послужит, раз языком только вредит.

— Быть по сему, — заключил царь.

На том совет и закончился.

— …и мерина, бабоньки, выбирайте масти породистой, чтобы в поле не застревал, и в горку лез резво! — крикнула напоследок Матрёна, когда стражники скрутили её прямо посреди наставлений для крестьянок о мужском приданом. Выволокли на большую дорогу, по которой чудище шло, и привязали накрепко к дорожному столбу. Для верности и одежду сорвали — чтоб, значит, видно было, что девица, а не парень какой патлатый. Матрёна, правда, кроткой жертвой быть не желала: орала так, что стёкла в окрестных хатах дрожали, и такими словами царя с боярами честила, каких и в самых тёмных казематах сроду не слыхивали.

Задрожала земля, затрещали дубы вековые. Вышло из леса Чудо-Юдо — громадное, лютого вида, с глазами, пылающими красным огнём. Остановилось оно против столба.

— Не ешь меня! — заверещала Матрёна, дёргаясь в верёвках. — Невкусная я! Кожа да кости! Я науку несу, домострой обличаю! Я идеями пропиталась — отравишься!

Глянуло Чудо-Юдо на Матрёну одним глазом, другим, третьим и… потопало дальше, хвостом дорогу подметая, будто девственницы его интересовали гораздо меньше, чем золотые купола царского дворца.

Посмотрела Матрёна вслед удаляющейся туше.

— Ах ты ж, чудище неотёсанное, — заворчала она. — Я что же, для тебя нехороша? Глянь, какая кожа бархатистая да стан стройный. Зачем я за собой слежу, на диетах из одной лебеды сижу? Для себя, что ли? А ты… а ты…

Повисла она на столбе, только ветром касаемая да солнцем ласкаемая, и задумалась о женской доле нелёгкой.

А тем временем получил царь весть печальную и закручинился не на шутку. Опять собрал совет. В тронном зале тишина такая, что слышно, как у главного астролога зубы от страха чечётку бьют. Царь сидит — туча тучей, глазами сверкает, вот-вот гром грянет.

— Ты, звездочёт дутый, — прорычал он, обращаясь к астрологу, — меня за дурака держишь? Ты обещал, что девка чудище остановит! Где результат? Голову на плаху захотел?

Астролог брякнулся оземь, колпак со звёздами на бок съехал:

— Не вели казнить, государь! Толкование неверно прочли! Исправлюсь!

— Исправишься? — процедил царь сквозь зубы. — А я, между прочим, всю ночь глаз не сомкнул! Всё о народе думу думал: как же они, сиротинушки, без меня-то выживут?

— Так ведь звёзды… — запричитал астролог, — они ж не по-людски говорят. Там… это… трудности перевода приключились. Не девственница надобна… а девственник.

В зале повисла тишина. Только мухи жужжали по-прежнему, словно не признавали над собой царской власти.

Первым очнулся главный визирь:

— Да где ж его взять-то?! Кто ж по доброй воле признается?! Девицу-то проверить можно… а мужика — верти хоть так, хоть сяк — на лбу не написано, а на другом месте — и подавно!

Тут главный казначей встрял, человек он был практичный. Никогда не лез в философию, зато отлично считал чужие деньги.

— Есть способ, государь. Проверенный. Объявим награду — сотню золотых. Али две. Сами прибегут!

Царь кивнул:

— Быть по сему.

Разнесли глашатаи весть по всему царству, соловьями заливаясь. На следующее утро площадь перед дворцом запестрела бородами да кафтанами. Мужиков — тьма-тьмущая! Царь на балкон вышел и за голову схватился: в первых рядах, опираясь на клюку, стоял дед лет восьмидесяти, беззубым ртом улыбаясь.

— Они что, все девственники?! — царь с ужасом посмотрел на казначея. — Если я каждому по двести золотых дам, в казне только мышь повешенная останется!

— Не извольте тревожиться, государь, — шепнул казначей. — Выдадим по одному золотому авансом. А там… и доплачивать не придётся. Скажем: надобно было указ слушать внимательно — там мелким письмом приписано: «Награду возьмёт лишь тот, кто первым чудище одолеет».

Получив по золотому, отправились мужики всей толпой навстречу Чуду-Юду. Да только и от них вскоре ни слуху ни духу не осталось — сгинули, словно и не бывало. То ли чудище их всех перемололо, то ли по кабакам разбрелись — история о том умалчивает.

Разгневался царь пуще прежнего. Ногами топает, скипетром бояр по хребтам охаживает:

— Да что ж это такое творится?! У меня чудище на пороге, казна пустая, а вы… Вы меня до кондрашки доведёте!

Бояре головы в плечи втянули, советники по углам жмутся.

— Царь-батюшка! Не наша вина! Это всё мужики да их бабы до денег жадные. Обманули тебя, окаянные!

— Молчать! — взревел царь. — На кой мне ваши оправдания?! Всех казню! Всех на дыбу, коли к вечеру мне девственника не добудете!

Из тени у колонны выступил начальник тайной канцелярии:

— Осмелюсь доложить, ваше величество… Есть один на примете.

Царь резко повернулся, аж шея хрустнула.

— Кто?!

— Иван… дурачок местный. Живёт на окраине, с печи целыми днями не слазит, только семечки грызёт. Ничего ему не надобно. Такого ни одна баба и на версту к себе не подпустит. Этот уж точно девственник.

— Так ведите его сюда! Живо! — крикнул царь.

Послали за Иваном. Явился тот неумытый, нечёсаный, в рубахе драной, будто его собаки по дворам гоняли да прямо к царскому порогу пригнали.

— Звал, царь? — стоит себе, семечки лузгает, шелуху во все стороны сплёвывает. — Говори, да побыстрее. У меня печь нелёжанная осталась. Остынет.

Царь аж поперхнулся от такой дерзости, но сдержался.

— Ваня, — сказал ласково, — помоги государству. Чудо-Юдо одолей. А я тебе за это сундук золотых дам и медаль героя со своим портретом.

— Не, — ответил Иван, зевнув широко, — золотишком меня не соблазнить.

Царь брови вскинул, спросил с подозрением:

— А что ж тебе надобно? Полцарства и царевну в жёны?

— Полцарства мне без надобности. Давай всё.

Тронный зал так и ахнул. Кто-то из советников без чувств на пол осел. Кто-то из бояр на всякий случай тоже. Даже чучело медведя на стене, казалось, глаза округлило.

— Да ты в уме ли, холоп?! — закричал царь, хватаясь за скипетр обеими руками, чтобы, не ровён час, не запустить им в наглеца.

— А ты сам подумай, — Иван сплюнул очередную шелуху и метко угодил прямо на кафтан главного визиря. — Зачем мне твоя дочь? Стану царём — и так всё моё будет.

Царь прищурился, потирая подбородок. «А он, выходит, не такой уж и дурак…»

Визирь склонился к царскому уху и зашептал:

— Государь, ты главное — пообещай. Сейчас нам лишь бы от гадины избавиться. А как Иван Чудо-Юдо одолеет, мы его тут же под белы рученьки. Обвиним в измене и посягательстве на престол. Казним прилюдно — и другим наука. И царство при тебе, и народу спокойствие.

Царь довольно хмыкнул:

— Ну, соображаешь, когда плаха над шеей маячит!

И ударил скипетром об пол:

— Быть по сему!

На следующий день, когда солнце только коснулось шпилей дворца, в тронный зал, задыхаясь, влетел гонец.

— Царь-батюшка! Две новости имею! — закричал он с порога. — Одна — добрая, другая — лютая. С какой начать велеть изволишь?

Царь, потирая заспанные глаза, буркнул:

— Давай с доброй. От лютой я осерчаю и казню тебя на месте, а про добрую так и не узнаю.

— Государь, Чудо-Юдо исчезло! — выпалил гонец. — Как сквозь землю провалилось!

Царь аж с трона вскочил. Глаза засияли.

— Ну, слава мне! Велите бочки с медовухой выкатывать! Пир на всё царство!

Представил, как будет поздравления принимать с победой великой да награды верноподданным раздавать, как вдруг о гонце вспомнил.

— А вторая-то что? — спросил царь, насторожившись.

Гонец покрутил шапку в руках и выдавил из себя, глаз не подымая:

— Иван пришёл… за наградой. Да и не один — с девицей. А красавица она, царь-батюшка, каких свет не видывал!

Велел царь позвать наглеца, а сам страже знак подал: мол, готовьте кандалы. Но когда вошел Иван, а следом за ним — Она, царь дар речи потерял. Очи как два озера в ясный день, кожа белее парного молока, волос чистым шёлком по плечам струится, а сама — словно лебёдушка плывёт.

Сидит царь, блаженно улыбается, а в голове уже план созрел: «Ивана на дыбу, народ зрелищем потешу. А девица будет царицей, под стать моему величию».

— Отвечай, дурень, — строгим голосом спросил царь, — где ж ты такую красу отхватил?

— Так это и есть Чудо-Юдо, то бишь Марья, — ответил Иван, как на духу, почесав затылок. — Оказалось, колдун один на неё проклятие напустил за то, что замуж за него не пошла. В чудище обратил, чтоб народ пугала. А я, значит, помог чары-то снять.

— Это как же? — усмехнулся царь. — Поцелуем, что ли? Как в этих… заморских сказках?

— Ну… — замялся Иван. — Там способ другой, похитрее. Я-то раньше не знал, да Маня надоумила…

Марья очи долу опустила и загадочно улыбнулась. Глянул на неё царь — и всё внутри у него перевернулось. Скипетр в руке хрустнул.

«Пусть не царицей, — пронеслось в голове, — так хоть наложницей…»

— В темницу его! — гаркнул царь стражникам. — А Марью — в бане отпарить, в атласы нарядить и в мои покои доставить. Я лично проверю, все ли чары сошли.

День у царя выдался хлопотный. С утра и до самого вечера решал дела государственной важности: где дрова не подвезли, где у колодца очередь не по уму выстроилась, где чья яблоня на меже. И ведь по-другому — никак. Пока не крикнет да скипетром не стукнет — дело с места не двинется. Бояре переглядываются, чиновники плечами пожимают, а каждый норовит бремя своё на ближнего свалить.

И казалось царю, что держится всё лишь на нём одном: отвернись — и развалится, ослабь хватку — и пойдёт всё прахом.

Лишь за полночь, утомившись от дел государевых, ступил царь в свои покои. Распахнул двери резные, шагнул к кровати с балдахином, да так и врос в пол. На царских перинах, на пуховых подушках, кои стоили оброка с трёх деревень за целый год, возлежало Чудо-Юдо страшное: чешуя зловеще отсвечивала в дрожащем пламени свечей, из пасти тянуло поганым духом, а глазищи горели, что угли в кузнице. И облизывалось довольно, будто к трапезе готовилось.

Царь попятился.

— Это… это что ж такое?! — заикаясь, пробормотал он. — Девица где?!

— Так чары вернулись, — прогрохотало чудище голосом, от которого попадали образа в углу, а с люстр осыпалась позолота. — Проклятие сразу не сымешь. Три ночи кряду надобно. Ваня первым был, ему же и вторым быть… и последним. А иначе — никак.

Царь и кликнуть стражу не успел. Чудо-Юдо как прыгнет — и не стало государя. Сгинул он в пасти бездонной, только корона покатилась по паркету, звеня на всю опочивальню. Но чудищу показалось мало. Прошлось по дворцу, сожрав и вороватых бояр, и лизоблюдов-чиновников, и всю царёву прислугу без разбора.

А Иван тем временем из темницы вышел, корону поднял, пыль сдул, на голову водрузил и на трон сел.

И стал править. Не один, а вместе с царицей.

А как правил — это уже совсем другая история. Шептались, правда, в народе, что царица-то опять Чудом-Юдом обернуться может, коли муж свои ночные повинности подзапустит. Да врут, небось.

Вот и сказке конец, кто прочёл — тот молодец.