Философия Похмелья

Глава 1

Случилось так, что я уже сутки сижу в маленькой квартирке своей бабушки. Попал я сюда после трёх дней запоя. Вместе со своими хорошими приятелями я напился водки до беспамятства. Пришёл я в себя только дома, на любимом бабушкином диване. Бабушка рассказала мне, что нашла меня в канаве возле дома. Как и полагается любой хорошей бабушке, она взяла за ногу моё стокилограммовое тело и приволокла домой.

А теперь бабушки нет дома. Она уехала к сестре в город – сказала, что ей надо нервы подлечить, пока я тут «в себя прихожу». И вот я сижу один в абсолютной тишине, которая звенит в ушах громче любой музыки на пьянке. Голова раскалывается, во рту вкус потных, вонючих носков, а когда я закрываю глаза, комната начинает кружиться. Но именно в этой тишине, когда всё уже пропито, а бежать от самого себя некуда, ко мне и приходит осознание: я должен стать великим. Прямо сейчас. Мне нужно загладить все мои сорок лет безработицы и сидения на шее.

– Буду пожарным! – решает моя похмельная голова.

В этом решении звучит такая отчаянная гордость, будто я уже не пью оставленный бабулей рассол из трёхлитровой банки, а сижу в блестящей каске.

– Я буду врываться в горящие здания! Спасать котят и стариков! Меня будут показывать по телевизору, и все мои собутыльники, с которыми мы пили, будут смотреть и думать: «А ведь он был с нами в кабаке… а теперь – герой!»

Я даже попытался встать, чтобы изобразить героический прыжок в бесконечное пламя. Прыгнул от дивана к окну – и тут же схватился за стену. Мир накренился, как палуба корабля на высоких волнах. В висках застучало так, будто там забивали гвозди. От этой боли я свалился на пол и несколько минут так и просидел, уткнувшись руками в глаза (так было немного легче).

– Ладно, – подумал я, тяжело дыша, – пожарным надо быть очень здоровым. А я сейчас даже прыжок не могу осилить. Может, что-то поспокойнее? Где не надо прыгать и бегать?

И тут меня осенило: писатель! Да, я буду писателем! Точно! Толстой тоже пил, а вон какие словесные пируэты выкручивал. Писатели сидят, им бегать не надо. Они просто думают великие мысли и записывают их. Я напишу роман о себе – о том, как я падал и поднимался, как я ошибся на своём жизненном пути, но в конце концов смог встать на путь истинный. Я даже буду круче Толстого и Достоевского! Я поведаю миру о том, как может измениться человек, если перестанет пить. Я изложу свой опыт на бумагу: все узнают про ужасы пьянок и про то, как я из них выкарабкивался. Это будет исповедь! Все будут плакать над моими строками. Женщины будут влюбляться в мой слог, а критики ломать головы, думая, что я хотел сказать этой хитрой метафорой.

Я встал и достал из ящика стола старую тетрадь и ручку. Тетрадь была в пятнах. Кажется, бабушка в прошлом году заворачивала в неё солёную рыбу. Ручка не писала, а царапала бумагу. Я давил на неё изо всех сил, пока на листе не появилась глубокая борозда. О чём мне написать первые строчки? Описание похмельного утра с видом на Неву? Хотя стоп! Причём здесь Нева? Начну-ка я с какого-нибудь действия…

«Он вошёл в комнату», – вывел я дрожащей рукой. Посмотрел на эти слова. Они выглядели жалкими и одинокими, как я сам. Я решил, что нужен драматизм, чтобы читатель смог понять всю темноту души моего главного героя.

«Комната была тёмной», – добавил я, пытаясь нагнать драматизма.

Но вместо драмы получилась тоска. Я представил, как кто-то читает это и зевает. Ну да, комната тёмная. И что? По ночам у всех комнаты тёмные.

Я швырнул ручку. Она упала на пол и покатилась под старый буфет, где уже лет десять копилась пыль.

– Ну, писатели – это, по сути, бездельники, – пробормотал я, оправдываясь перед пустой комнатой, – бумагу марают. А вот врач – это настоящее дело. Врач спасает жизни. Врач – это серьёзно. Если я стану врачом, никто не посмеет сказать, что я валялся в канаве.

Я буду говорить: «У вас давление сто двадцать на восемьдесят», и все будут кивать, потому что это звучит как истина. И только я могу помочь своему пациенту. Ну или хотя бы попробовать. Умный и добрый доктор.

Чтобы почувствовать себя врачом, я решил измерить себе пульс. Прижал пальцы к запястью. Сначала ничего не чувствовал. Потом почувствовал, как бешено колотится сердце, а может, это пульсировала боль в висках? Я начал считать удары, сбился на двадцати, начал заново. Потом вспомнил, что нормальный пульс – это вроде шестьдесят или семьдесят. А у меня, наверное, все сто пятьдесят, потому что я только что пытался стать пожарным и писателем, а теперь ещё и врачом.

– Да какой из меня врач? – сказал я вслух, и мой голос прозвучал в пустой комнате жалко и гулко. – Я даже себе пульс посчитать не могу.

С трудом поднявшись с пола, я пересел на стул. Я откинулся на его спинку. Сил не было ни на героизм, ни на великие слова, ни даже на то, чтобы достать выброшенную ручку с пола. Солнце било в окно, нагревая пылинки, которые кружились в воздухе, как я – без каких-либо задач.

Я посидел так, прислушиваясь к себе. Ждал, что сейчас придёт та самая ясность, которая бывает в книгах или детских мультфильмах: над головой загорится лампочка, и я внезапно пойму, как стоит жить. Но ясности не было. Была только тяжесть в груди и ощущение, что я слишком долго пытался натянуть на себя чужие костюмы: пожарного, писателя, врача. Костюмы были велики, рукава свисали, а я всё время цеплялся ими за косяки.

А потом я просто перестал хотеть быть великим. Не потому, что прозрел, а потому, что устал хотеть.

За окном проехала машина – далеко, по главной дороге, туда, где люди куда-то спешат, работают, платят по счетам. Здесь, в квартире у бабушки, время будто застыло в этой жаре и тишине.

Я встал, чтобы налить воды. Кран заскрипел, как всегда, и долго не хотел отдавать воду. Сначала плевался ржавчиной, потом тонкой струйкой пустил чистую. Я пил прямо из-под крана, наклоняясь, как бродячая собака. Вода была холодной и отдавала железом.

Потом я сел обратно и не стал ничего придумывать. Ни планов, ни оправданий, ни новых великих профессий.

Солнце сползало с подоконника, оставляя на крашеном полу светлый прямоугольник. Скоро он уйдёт совсем, а я останусь сидеть. Просто сидеть. Без задач, без целей, без оправданий.

Просто внук на содержании у бабушки. В бабушкиной квартире. Один. Если она захочет – меня не станет. Я даже не думал, а, может, и думал, но так тихо, что даже сам себя не слышал.

Я сидел и смотрел на маленький прямоугольник на полу, который исчезал с каждой минутой. Вскоре все мои фантазии про лучшую жизнь пропали, растворившись в тишине. В этой тишине я уснул. Наутро от этих фантазий не осталось и следа.