Разрушая заклятие. Религия как естественное явление.

ЧАСТЬ I. ОТКРЫВАЯ ЯЩИК ПАНДОРЫ

PENGUIN BOOKS. РАЗРУШАЯ ЗАКЛЯТИЕ.

Дэниел Деннет — один из самых оригинальных и провокационных мыслителей в мире. Блестящий полемист и философ, он известен тем, что бросает вызов слепо принимаемым догмам. Среди написанных им книг —«Мозговые штурмы», «Порождения разума», «Пространство для маневра», «Объясненное сознание», «Опасная идея Дарвина»и«Эволюция свободы».Он живет в Норт-Андовере, штат Массачусетс.

ДЭНИЕЛ ДЕННЕТ. РАЗРУШАЯ ЗАКЛЯТИЕ. РЕЛИГИЯ КАК ЕСТЕСТВЕННОЕ ЯВЛЕНИЕ.

PENGUIN BOOKS

PENGUIN BOOKS

Издано Penguin Group

Penguin Books Ltd, 80 Strand, London WC2R 0RL, Англия

Penguin Group (USA) Inc., 375 Hudson Street, New York, New York 10014, США

Penguin Group (Canada), 90 Eglinton Avenue East, Suite 700, Toronto, Ontario, Канада M4P 2Y3

(подразделение Pearson Penguin Canada Inc.)

Penguin Ireland, 25 St Stephen’s Green, Dublin 2, Ирландия

(подразделение Penguin Books Ltd)

Penguin Group (Australia), 250 Camberwell Road, Camberwell, Victoria 3124, Австралия

(подразделение Pearson Australia Group Pty Ltd)

Penguin Books India Pvt Ltd, 11 Community Centre, Panchsheel Park, New Delhi -110 017, Индия

Penguin Group (NZ), 67 Apollo Drive, Rosedale, North Shore 0632, Новая Зеландия

(подразделение Pearson New Zealand Ltd)

Penguin Books (South Africa) (Pty) Ltd, 24 Sturdee Avenue, Rosebank, Johannesburg 2196, ЮАР

Penguin Books Ltd, зарегистрированный офис: 80 Strand, London WC2R 0RL, Англия

www.penguin.com

Впервые опубликовано в Соединенных Штатах Америки издательством Viking в 2006 году

Впервые опубликовано в Великобритании издательством Allen Lane в 2006 году

Опубликовано в Penguin Books в 2007 году

2

Copyright © Дэниел Деннет, 2006

Все права защищены

Автор заявил о своих личных неимущественных правах

За исключением Соединенных Штатов Америки, эта книга продается при условии, что она не будет в коммерческих или иных целях передаваться во временное пользование, перепродаваться, сдаваться внаем или иным образом распространяться без предварительного согласия издателя в любом виде переплета или обложки, отличных от тех, в которых она была опубликована, и без аналогичного условия, включая это условие, налагаемого на последующего покупателя

ISBN: 978-0-14-190313-2

СЬЮЗЕН.

Содержание.

Предисловие

1   Разрушение какого заклятия?

1   Что происходит?

2   Рабочее определение религии

3   Разрушать или не разрушать

4   Вглядываясь в бездну

5   Религия как естественное явление

2   Несколько вопросов о науке

1Может линаука изучать религию?

2Должна линаука изучать религию?

3   Может ли музыка быть вредной для вас?

4   Окажется ли невнимание более благотворным?

3   Почему происходит хорошее

1   Проявляя лучшее

2Cui bono?

3   Вопрос о том, что окупает религию

4   Марсианский список теорий

ЧАСТЬ II. ЭВОЛЮЦИЯ РЕЛИГИИ

4   Корни религии

1   Рождение религий

2   Исходный материал религии

3   Как Природа решает проблему чужих сознаний

5   Религия: ранний этап

1   Слишком много агентов: конкуренция за пространство для репетиций

2   Боги как заинтересованные стороны

3   Как заставить богов заговорить с нами

4   Шаманы как гипнотизеры

5   Средства инженерии памяти в бесписьменных культурах

6   Эволюция попечительства

1   Музыка религии

2   Народная религия как практическое ноу-хау

3   Ползучая рефлексия и зарождение тайны в религии

4   Одомашнивание религий

7   Изобретение командного духа

1   Путь, вымощенный благими намерениями

2   Муравейник и корпорация

3   Растущий рынок религий

4   Бог, с которым можно поговорить

8   Вера в веру

1   В это лучше верить

2   Бог как интенциональный объект

3   Разделение доксастического труда

4   Наименьший общий знаменатель?

5   Верования, предназначенные для открытого исповедания

6   Уроки Ливана: странные случаи с друзами и Кимом Филби

7   Существует ли Бог?

ЧАСТЬ III. РЕЛИГИЯ СЕГОДНЯ

9   На пути к руководству для покупателя религий

1   Из любви к Богу

2   Академическая дымовая завеса

3   Почему важно, во что вы верите?

4   Что ваша религия может сделать для вас?

10   Мораль и религия

1   Делает ли религия нас нравственными?

2   Действительно ли религия придает смысл вашей жизни?

3   Что мы можем сказать о священных ценностях?

4   Благослови мою душу: духовность и эгоизм

11   Что же нам делать теперь?

1   Всего лишь теория

2   Пути для исследования: как подступиться к религиозной убежденности?

3   Что нам говорить детям?

4   Токсичные мемы

5   Терпение и политика

Приложения

A   Новые репликаторы

B   Еще несколько вопросов о науке

C   Коридорный и дама по фамилии Так

D   Ким Филби как реальный случай неопределенности радикальной интерпретации

Примечания

Библиография

Указатель

Предисловие.

Позвольте мне начать с очевидного факта: я американский автор, и эта книга обращена в первую очередь к американским читателям. Я делился черновиками этой книги со многими людьми, и большинство моих неамериканских читателей сочли этот факт не просто очевидным, но и отвлекающим — а в некоторых случаях даже вызывающим возражения. Разве я не мог сделать книгу менее провинциальной по своим взглядам? Не следовало ли мне, как философу, стремиться к максимально широкой, универсальной аудитории? Нет. Не в этом случае, и моим неамериканским читателям стоит подумать о том, что они могут узнать о ситуации в Америке из этой книги. Куда более показательным, чем реакция моих неамериканских читателей, для меня оказался тот факт, что столь немногие из моих американских читателей вообще заметили этот уклон — а если и заметили, то не стали возражать. Над этой закономерностью стоит задуматься. И в Америке, и за рубежом часто отмечают, что Америка поразительно отличается от других стран первого мира своим отношением к религии, и эта книга является, помимо всего прочего, лотом, призванным измерить глубину этих различий. Я решил, что должен расставить акценты именно так, если хочу иметь хоть какую-то надежду достучаться до моей целевой аудитории: любознательных и сознательных граждан моей родины — причем как можно большего их числа, а не только академических кругов. (Я не видел смысла проповедовать обращенным.) Это эксперимент, отступление от целей моих предыдущих книг, и те, кто сбит с толку или разочарован этим отступлением, теперь знают, что у меня были на то свои причины, веские они были или нет. Конечно, не исключено, что я промахнулся мимо цели. Посмотрим.

Мое внимание к Америке намеренно; с другой стороны, когда речь заходит о современной религии, то, что я сосредоточился в первую очередь на христианстве, а затем на исламе и иудаизме, вышло непреднамеренно, но неизбежно: я просто недостаточно знаю о других религиях, чтобы писать о них с какой-либо уверенностью. Возможно, мне следовало посвятить исследованиям еще несколько лет,

Одно из отступлений от моей прежней стилистической практики заключается в том, что на этот раз я использую концевые сноски, а не постраничные. Обычно я осуждаю эту практику, поскольку она вынуждает академического читателя держать под рукой дополнительную закладку и постоянно листать книгу туда-обратно, но в данном случае я решил, что плавность изложения, облегчающая чтение для более широкой аудитории, важнее, чем удобство ученых. Это позволило мне уместить гораздо больше материала, чем обычно, в довольно пространные концевые примечания, так что для тех, кто готов к дополнительным аргументам, это неудобство будет чем-то компенсировано. В том же духе я изъял из основного текста четыре фрагмента материала, предназначенного главным образом для академических читателей, и поместил их в конец в качестве приложений. Ссылки на них даются в тех местах текста, где в противном случае они составили бы отдельные главы или разделы глав.

В очередной раз благодаря Университету Тафтса мне удалось сыграть в Тома Сойера и побелку забора с удивительно смелой и добросовестной группой студентов, в основном бакалавров, которые подвергли испытанию свои собственные, зачастую глубокие религиозные убеждения, читая ранний черновик на семинаре осенью 2004 года, исправляя множество ошибок и с юмором и терпимостью к моим оплошностям и прочим прегрешениям вводя меня в свои религиозные миры. Если мне действительно удастся найти свою целевую аудиторию, то во многом благодаря их откликам. Спасибо вам, Присцилла Альварес, Жаклин Ардам, Маурисио Артиньяно, Гаджантан Балаканешан, Александра Баркер, Лоуренс Блюстоун, Сара Браунер, Бенджамин Брукс, Шон Чисхолм, Эрика Клэмпитт, Сара Далглиш, Кэтлин Дэниел, Ноа Док, Ханна Эрлих, Джед Форман, Аарон Голдберг, Джина Горлин, Джозеф Гулезиан, Кристофер Хили, Эйтан Херш, Джо Китинг, Мэтью Кибби, Такер Ленц, Крис Линц, Стивен Мартин, Джулиана Маккэнни, Акико Норо, Дэвид Полк, Самир Пури, Марк Райфман, Лукас Реккьоне, Эдвард Россел, Ариэль Рудольф, Мами Сакамаки, Брайан Сальваторе, Кайл Томпсон-Вестра и Грэдон Зорзи.

Спасибо также моей дружной команде в Центре когнитивных исследований: ассистентам преподавателей, ассистентам исследователей, научному сотруднику и администратору программы. Они комментировали студенческие эссе, консультировали студентов, которых расстроил этот проект, давали советы мне; помогали разрабатывать, дорабатывать, копировать и переводить анкеты; вводили и анализировали данные; находили сотни книг и статей в библиотеках и на веб-сайтах; помогали друг другу и помогали мне не сбиться с курса: Эйвери Арчер, Фелипе де Бригар, Адам Деген Браун, Ричард Гриффин и Тереза Сальвато. Спасибо также Крису Вестбери, Диане Раффман, Джону Робертсу, Джону Саймонсу и Биллу Рэмси за участие в их университетах в нашем проекте анкетирования, который все еще продолжается, а также Джону Килстрому, Карелу де Пауву и Марселю Кинсборну за то, что подсказали мне ценную литературу.

Особая благодарность Мире Нанде, чья собственная смелая кампания по распространению научного понимания религии в ее родной Индии послужила одним из источников вдохновения для этой книги, а также для ее названия. См. ее книгу«Разрушая заклятие дхармы»(2002), а также более позднюю работу«Пророки, смотрящие назад»(2003).

Среди читателей, упомянутых в первом абзаце, есть несколько человек, пожелавших остаться неназванными. Я благодарю их, а также Рона Барнетта, Акила Билграми, Паскаля Буайе, Джоанну Брайсон, Тома Кларка, Бу Дальбома, Ричарда Дентона, Роберта Голдштейна, Ника Хамфри, Джастина Юнга, Мэтта Конига, Уилла Лоу, Иэна Ластика, Сюзанну Мэсси, Роба Макколла, Пола Оппенгейма, Сеймура Пейперта, Эмбер Росс, Дона Росса, Пола Сибрайта, Пола Словака, Дэна Спербера и Сью Стаффорд. Терри Зарофф в очередной раз проделала выдающуюся редакторскую работу, подметив не только стилистические огрехи, но и содержательные слабые места. Ричард Докинз и Питер Субер особенно помогли мне своими ценными предложениями в ходе наших бесед, равно как и мой агент Джон Брокман со своей женой Катинкой Матсон; но позвольте мне также поблагодарить, не называя имен, множество других людей, которые проявили интерес к этому проекту за последние два года и очень помогли мне своими ценными предложениями, советами и моральной поддержкой.

И наконец, я должен в очередной раз поблагодарить свою жену Сьюзен, которая превращает каждую мою книгу в дуэт, а не в соло, — причем такими способами, которые не поддаются никакому исчислению.

Дэниел Деннет

ЧАСТЬ I. ОТКРЫВАЯ ЯЩИК ПАНДОРЫ. ГЛАВА ПЕРВАЯ. Разрушая какое заклятие?

1 Что происходит?

И поучал их много притчами, говоря: вот, вышел сеятель сеять; и когда он сеял, иное упало при дороге, и налетели птицы и поклевали то.— От Матфея 13:3-4

Если лозунг «выживание наиболее приспособленных» имеет хоть какой-то смысл, то Библия кажется вполне подходящим кандидатом на звание самого приспособленного из текстов.

— Хью Пайпер, «Эгоистичный текст: Библия и меметика»

Вы наблюдаете за муравьем на лугу, который с трудом карабкается вверх по травинке, всё выше и выше, пока не падает, а затем карабкается снова и снова, подобно Сизифу, катящему свой камень, вечно стремясь добраться до вершины. Зачем муравей это делает? Какую пользу он ищет для себя в этом изнурительном и странном занятии? Как выясняется, вопрос поставлен неверно. Никакой биологической выгоды муравей от этого не получает. Он не пытается улучшить обзор территории, не ищет пищу и не красуется перед потенциальной партнершей, например. Его мозг захвачен крошечным паразитом, ланцетовидной двуусткой(Dicrocelium dendriticum),которой необходимо попасть в желудок овцы или коровы, чтобы завершить свой цикл размножения. Этот крошечный мозговой червь загоняет муравья на позицию, выгодную длясвоегопотомства, а не потомства муравья. И это не единичный случай. Похожие манипулятивные паразиты заражают рыб, мышей и другие виды животных. Эти попутчики заставляют своих хозяев вести себя необычным — и даже самоубийственным — образом, и всё это ради блага гостя, а не хозяина.1

Происходит ли нечто подобное с людьми? Да, безусловно. Мы часто видим, как люди пренебрегают своими личными интересами, здоровьем, возможностью завести детей и посвящают всю свою жизнь продвижению интересовидеи, которая засела в их головах. Арабское словоисламозначает «покорность», и каждый правоверный мусульманин произносит свидетельство веры, молится пять раз в день, подает милостыню, постится в Рамадан и стремится совершить паломничество, илихадж,в Мекку — и всё это ради идеи Аллаха и Мухаммеда, посланника Аллаха. Христиане и иудеи, разумеется, поступают так же: посвящают жизнь распространению Слова, приносят огромные жертвы, мужественно переносят страдания, рискуют жизнью ради идеи. Так же

Наша способность посвящать жизнь тому, что мы считаем важнее собственного благополучия — или нашего биологического императива оставлять потомство, — это одно из тех качеств, которые отличают нас от остального животного мира. Медведица будет храбро защищать источник пищи и яростно оберегать своего детёныша или даже пустую берлогу, но в доблестных попытках защитить священные места и тексты погибло, вероятно, больше людей, чем при защите запасов продовольствия или собственных детей и жилищ. Подобно другим животным, мы обладаем врожденным стремлением к размножению и готовы сделать практически все возможное ради достижения этой цели, но у нас также есть убеждения и способность преодолевать свои генетические императивы. Этот факт действительно делает нас особенными, но сам по себе он является биологическим фактом, очевидным для естественных наук и требующим от них объяснения. Как получилось, что только один вид,Homo sapiens,обрел столь удивительное отношение к собственной жизни?

Вряд ли кто-то скажет, что самое главное в жизни — иметь больше внуков, чем у соперников, но именно в этом заключается базовоеsummum bonumлюбого дикого животного. Им неведомо иное. И не может быть ведомо. Они всего лишь животные. Существует, правда, одно интересное исключение — собака. Разве «лучший друг человека» не способен проявлять преданность, соперничающую с преданностью человеческого друга? Разве собака не отдаст жизнь, если потребуется, защищая своего хозяина? Да, отдаст, и не случайно эта восхитительная черта обнаруживается именно у одомашненного вида. Сегодняшние собаки — это потомки тех собак, которых наши предки любили и которыми восхищались больше всего; даже не пытаясь целенаправленно отбирать их по качеству верности, они сумели добиться этого, выявив всё лучшее (и в их понимании, и в нашем) в наших животных-компаньонах.2 Не перенесли ли мы неосознанно эту преданность хозяину со своей собственной преданности Богу? Не создавали ли мы собак по своему образу и подобию? Возможно, но откуда тогда взялась наша преданность Богу?

Сравнение, с которого я начал, — между паразитическим червем, проникающим в мозг муравья, и идеей, проникающей в человеческий мозг, — вероятно, кажется одновременно натянутым и возмутительным. В отличие от червей, идеи не живые и невторгаются в мозг;онисоздаются разумом.Верно и то и другое, но эти возражения далеко не так вески, как кажется на первый взгляд. Идеи не живые; они не видят, куда движутся, и у них нет конечностей, чтобы управлять мозгом хозяина, даже если бы они могли видеть. Верно, но и ланцетовидная двуустка — далеко не семи пядей во лбу; она, по правде говоря, не умнее моркови, и у неё даже нет мозга. Всё, чем она обладает, — это лишь счастливое свойство иметь признаки, которые столь полезным образом воздействуют на мозг муравья при каждом контакте с ним. (Эти признаки подобны пятнам-глазкам на крыльях бабочек, которые порой обманывают хищных птиц, заставляя их думать, будто на них смотрит какое-то крупное животное. Птицы улетают в испуге, бабочки остаются в выигрыше, хотя сами они от этого ничуть не умнеют.) Инертная идея, будь она устроена правильным образом,могла быоказывать полезное воздействие на мозг, даже не подозревая об этом! И если бы это происходило, она могла бы процветать именно благодаря особенностям своего устройства.

Сравнение Слово Божьего с ланцетовидной двуусткой может вызвать неловкость, но мысль о сравнении идеи с живым существом далеко не нова. У меня есть страница с нотами, написанная на пергаменте в середине XVI века, которую я нашел полвека назад в парижской букинистической лавке. Текст (на латыни) пересказывает мораль притчи о сеятеле (от Матфея, 13):Semen est verbum Dei; sator autem Christus.Слово Божье — это семя, а сеятель — Христос. Эти семена, по-видимому, укореняются в отдельных людях и побуждают их разносить их повсюду (а взамен человеческие носители обретают вечную жизнь —eum qui audit manebit in eternum).

Как разум создает идеи? Возможно, путем чудесного вдохновения, а возможно, более естественным путем — по мере того как идеи передаются от ума к уму, выдерживая перевод на разные языки, путешествуя «автостопом» на песнях, иконах, статуях и ритуалах, соединяясь в самые невероятные комбинации в головах отдельных людей, где они дают начало еще более новым «творениям», сохраняющим семейное сходство с вдохновившими их идеями, но обретающим по пути новые черты и новые силы. И, возможно, некоторые из «диких» идей, которые первыми закрались в наш разум, дали потомство, которое было одомашнено и приручено, поскольку мы пытались стать их хозяевами или, по крайней мере, их управляющими, их пастырями. Каковы предки тех одомашненных идей, которые распространяются сегодня? Где они возникли и почему? И как только наши предки задались целью распространять эти идеи — не просто хранить их в себе, а лелеять их, — как этавера в веруизменила сами распространяемые идеи?

Великие религиозные идеи держат нас, людей, в плену уже тысячи лет — дольше, чем существует письменная история, но все же это лишь краткий миг в биологическом масштабе времени. Если мы хотим понять природу религии сегодня как естественного феномена, нам нужно смотреть не только на то, чем она является сейчас, но и на то, чем она была прежде. Рассказ об истоках религии в следующих семи главах даст нам новую перспективу, с которой в последних трех главах мы сможем взглянуть на то, что представляет собой религия сегодня, почему она так много значит для стольких людей и в чем они могут быть правы или неправы, оценивая себя как верующих. Тогда мы сможем лучше увидеть, куда религия может двигаться в ближайшем будущем — нашем будущем на этой планете. Я не могу представить себе более важной темы для исследования.

2 Рабочее определение религии

Философы растягивают значение слов до тех пор, пока они почти полностью не утрачивают свой первоначальный смысл; называя «Богом» некую смутную абстракцию, которую они сами для себя создали, они выставляют себя перед миром деистами, верующими; они могут даже гордиться тем, что постигли более высокую и чистую идею Бога, хотя их Бог — не более чем бесплотная тень, а вовсе не та могущественная личность, о которой говорит религиозное учение.— Зигмунд Фрейд,Будущее одной иллюзии

Как я определяю религию? Не так уж важно,как именноя ее определяю, поскольку я планирую исследовать и обсуждать смежные

В чем суть религии? К этому вопросу стоит отнестись с долей скептицизма. Даже если между многими или даже большинством мировых религий существует глубокое и важное сходство, наверняка найдутся варианты, которые разделяют некоторые типичные черты, но при этом лишены того или иного «существенного» признака. По мере развития эволюционной биологии в прошлом веке мы постепенно начали понимать глубокие причины, по которым мы группируем живые существа именно так, а не иначе — губки являются животными, а птицы ближе к динозаврам, чем к лягушкам, — и новые сюрпризы открываются каждый год. Поэтому нам следует ожидать — и относиться к этому с пониманием, — что дать безупречное, застрахованное от контрпримеров определение чему-то столь разнообразному и сложному, как религия, будет непросто. Акулы и дельфины внешне очень похожи и во многом ведут себя одинаково, но это совершенно разные существа.Возможно,когда мы лучше поймем всю эту область, мы увидим, что буддизм и ислам, при всем их сходстве, заслуживают того, чтобы считаться двумя совершенно разными видами культурных явлений. Мы можем начать с обыденного здравого смысла и традиции и считать и то и другое религиями, но мы не должны закрывать глаза на перспективу того, что по мере накопления знаний нашу первоначальную классификацию придется скорректировать. Почемувыкармливание детенышей молокомболее фундаментально, чемобитание в океане? Почемуналичие позвоночникаболее фундаментально, чемналичие крыльев? Сейчас это может казаться очевидным, но на заре биологии это было совсем не так.

В Великобритании закон о жестоком обращении с животными проводит важную этическую границу в зависимости от того, является ли животное позвоночным: с точки зрения закона, вы можете делать все, что угодно, с живым червем, мухой или креветкой, но не с живой птицей, лягушкой или мышью. Это довольно подходящее место для проведения границы, но законы могут меняться, и этот закон изменился. Головоногие моллюски — осьминоги, кальмары, каракатицы — недавно были, по сути, признаны«почетными позвоночными»,поскольку они, в отличие от своих близких родственников-моллюсков — двустворчатых моллюсков и устриц, обладают поразительно сложной нервной системой. Мне это кажется разумной политической корректировкой, поскольку сходства, важные для закона и морали, не совпали идеально с глубинными принципами биологии.

Мы можем обнаружить, что проведение границы междурелигиейи ее ближайшими соседями среди культурных явлений сопряжено с аналогичными, но гораздо более досадными проблемами. К примеру, поскольку закон (по крайней мере, в Соединенных Штатах) наделяет религии особым статусом, объявление того, что считалось религией, чем-то иным неизбежно вызовет далеко не только академический интерес у тех, кого это касается. Викку (колдовство) и другие феномены Нью-эйдж их приверженцы объявляют религиями именно для того, чтобы поднять их до юридического и социального статуса, которым традиционно пользуются религии. И наоборот, находятся те, кто утверждает, будто эволюционная биология на самом деле — «всего лишь еще одна религия», а потому ее доктринам не место в программе государственных школ. Правовая защита, почет, престиж итрадиционное освобождение от определенных видов анализа и критики— от того, как мы определяем религию, зависит очень многое. Как мне подойти к этому деликатному вопросу?

Предварительно я предлагаю определить религии каксоциальные системы, участники которых заявляют о вере в сверхъестественного агента или агентов, чьего одобрения следует искать.Это, конечно, окольный способ выразить мысль о том, что религия безБогаилибоговподобна позвоночному без позвоночника.3 Некоторые причины для столь окольных формулировок вполне очевидны, другие прояснятся со временем; само же определение подлежит пересмотру — это лишь отправная точка, а не нечто высеченное на камне, что нужно защищать не на жизнь, а на смерть. Согласно этому определению, преданный клуб поклонников Элвиса Пресли не является религией, поскольку, хотя его члены и могут в довольно очевидном смыслепоклонятьсяЭлвису, они не считают его буквально сверхъестественным существом, а видят в нем лишь исключительно выдающегося человека. (И если какие-то фан-клубы решат, что Элвис поистине бессмертен и божественен, то они действительно находятся на пути к созданию новой религии.) Сверхъестественному агенту вовсе не обязательно быть слишкомантропоморфным.Ветхозаветный Иегова — это определенно своего рода божественный мужчина (не женщина), который видит глазами и слышит ушами, а также разговаривает и действует в реальном времени. (Богждал, чтобыувидеть, что сделает Иов, изатемзаговорилс ним.) Многие современные христиане, иудеи и мусульмане настаивают на том, что Бог, или Аллах, будучи всеведущим, не нуждается ни в чем подобном органам чувств, и, будучи вечным, не действует в реальном времени. Это озадачивает, поскольку многие из них продолжают молиться Богу, надеяться, что Богответитна их молитвы завтра, выражать Ему благодарность засотворениеВселенной и использовать такие выражения, как «что Бог велит нам делать» и «Боже, помилуй» — действия, которые, каккажется, прямо противоречат их же утверждениям, будто их Бог нисколько не антропоморфен. Согласно давней традиции, это противоречие между Богом как деятелем и Богом как вечным и неизменным Бытием — одна из тех вещей, которые попросту непостижимы для человеческого разума, и пытаться понять это было бы глупо и самонадеянно. Как бы то ни было (и эта тема будет подробно рассмотрена далее в книге), мы не сможем двигаться вперед с моим определением религии (да и вообще с любым другим определением), пока мы (хотя бы предварительно, в ожидании дальнейшего прояснения) не внесемнемногобольше ясности в спектр взглядов, различимых сквозь этот благочестивый туман смиренного непонимания. Нам необходимо глубже разобраться в толкованиях, прежде чем мы сможем решить, как классифицировать доктрины, которые исповедуют эти люди.

Для некоторых людей молитва — это не в буквальном смыслеразговор с Богом, а скорее «символическое» действие, способ поговоритьс самим собойо своих глубочайших переживаниях, выраженный метафорически. Это чем-то похоже на начало записи в дневнике со слов «Дорогой дневник». Если то, что они называют Богом, в их глазах действительнонеявляется агентом — существом, способнымотвечатьна молитвы,одобрятьиосуждать, приниматьжертвы иотмерятьнаказание или прощение, — то, хотя они и могут называть это Бытие Богом

Для других молитва — это действительно разговор с Богом, который (кто, а нечто) действительно слушает и прощает. Их вероучениеявляетсярелигией, согласно моему определению, при условии, что они составляют часть более крупной социальной системы или общины, а не паству из одного человека. В этом отношении мое определение глубоко расходится с трактовкой Уильяма Джеймса, определявшего религию как «чувства, деяния и опыт отдельных людей в их уединении, поскольку они постигают себя в отношении к тому, что могут считать божественным» (1902, с. 31). Для него не составило бы труда признать одинокого верующего человеком, исповедующим религию; он сам, по всей видимости, был именно таким. Такая концентрация на индивидуальном, частном религиозномопытебыла для Джеймса тактическим выбором; он полагал, что догматы, ритуалы, атрибутика и политические иерархии «организованной» религии лишь отвлекают от первоосновы феномена. Его тактический путь принес прекрасные плоды, однако он вряд ли мог отрицать, что эти социальные и культурные факторы колоссально влияют на содержание и структуру опыта отдельного человека. Сегодня у нас есть причины сменить психологический микроскоп Джеймса на широкоугольный биологический и социальный телескоп, чтобы рассмотреть факторы, действующие на огромных пространствах и во времени, которые формируют опыт и поступки отдельных верующих.

Но точно так же, как Джеймс вряд ли мог отрицать социальные и культурные факторы, я вряд ли могу отрицать существование индивидов, которые совершенно искренне и благочестиво считают себя единственными причастниками того, что мы могли бы назвать частными религиями. Обычно эти люди имеют за плечами немалый опыт соприкосновения с одной или несколькими мировыми религиями и осознанно предпочли ни к кому не примыкать. Не желая игнорировать их, но испытывая необходимость отделить их от куда более типичных верующих, отождествляющих себя с конкретным догматом или церковью со множеством других членов, я буду называть ихдуховнымилюдьми, но нерелигиозными.Они, если хотите, почетные позвоночные.

Разумеется, со временем нам предстоит рассмотреть и множество других вариантов — к примеру, людей, которые молятся и верят в действенность молитвы, но не считают, что эта действенность обеспечивается Богом-деятелем, который буквально слышит их слова. Я хочу отложить рассмотрение всех этих вопросов до тех пор, пока мы яснее не поймем, откуда вообще взялись подобные доктрины. Я предполагаю, что стержневой феномен религии взывает к богам, которые выступают в качестве реальных деятелей в реальном времени и играют центральную роль в том, как участники принимают решения о своих поступках. Я использую здесь уклончивое слово «взывает», поскольку, как мы увидим в одной из последующих глав, привычное слово «вера» часто искажает и маскирует некоторые из наиболее интересных особенностей религии. Выражаясь провокационно, религиозная вера — это не всегдавера.И почему следует искать одобрения сверхъестественного агента или агентов? Эта оговорка сделана для того, чтобы отделить религию от разного рода «черной магии». Существуют люди — на самом деле их очень мало, хотя леденящие душу городские легенды о «сатанинских культах» заставляют думать иначе, — которые полагают, будто способны повелевать демонами, вступая с ними в некий нечестивый союз. Эти (едва существующие) социальные системы находятся на границе с религией, но мне кажется правильным оставить их за рамками, поскольку наша интуиция противится мысли о том, что люди, занимающиеся подобной чепухой, заслуживают особого статуса благочестивых верующих. Основой повсеместного уважения, которым пользуются религии всех мастей, судя по всему, служит ощущение, что верующие люди руководствуются благими намерениями, стараются вести высокоморальную жизнь, искренне стремятся не совершать зла и заглаживать свои прегрешения. Тот же, кто настолько эгоистичен и легковерен, что пытается заключить сделку со злыми сверхъестественными агентами ради достижения своих приземленных целей, живет в комиксовом мире предрассудков и не заслуживает подобного уважения.5

3 Разрушать или не разрушать

Наука подобна болтуну, который портит фильм, рассказывая, чем он закончится.— Нед Фландерс (вымышленный персонаж мультсериала«Симпсоны»)

Вы на концерте, затаив дыхание от благоговения, слушаете любимых музыкантов в их прощальном турне, и прекрасная музыка возносит вас, унося куда-то далеко... и вдруг у кого-то звонит мобильный телефон! Разрушая заклятие. Ненавистный, отвратительный, непростительный поступок. Этот бесцеремонный нахал испортил вам весь концерт, украл драгоценное мгновение, которое уже никогда не вернуть. Как же подло разрушать чужое заклятие! Я не хочу быть тем человеком с мобильным телефоном, и прекрасно понимаю: многим покажется, что, приступая к этой книге, я сознательно навлекаю на себя именно такую участь.

Проблема в том, что заклятия бывают хорошими, а бывают плохими. Если бы только какой-нибудь своевременный телефонный звонок мог прервать безумие в Джонстауне в Гайане в 1978 году, когда сумасшедший Джим Джонс приказывал сотням своих завороженных последователей совершить самоубийство! Если бы только мы могли разрушить заклятие, побудившее японскую секту «Аум Синрикё» распылить зарин в токийском метро, в результате чего погибла дюжина человек, а тысячи получили ранения! Если бы только мы могли найти сегодня способ разрушить заклятие, завлекающее тысячи бедных мусульманских юношей в фанатичные медресе, где их готовят к жизни смертоносного мученичества, вместо того чтобы рассказывать им о современном мире, демократии, истории и науке! Если бы только мы могли разрушить заклятие, убеждающее некоторых наших сограждан в том, что сам Бог велит им взрывать клиники, где делают аборты!

Религиозные секты и политические фанатики — не единственные, кто накладывает сегодня злые заклятия. Подумайте о тех, кто зависим от наркотиков, азартных игр, алкоголя или детской порнографии. Им нужна любая помощь, какую только можно получить, и я сомневаюсь, что кто-то захочет набросить защитную мантию на этих завороженных и предостерегающе прошептать: «Тсс! Не разрушайте заклятие!» И возможно, лучший способ разрушить эти скверные заклятия — приобщить завороженных к благому заклятию,

Люди попадают в зависимость от самых разных вещей. Одни считают, что не могут жить без ежедневных газет и свободной прессы, в то время как другие полагают, что не вынесут жизни без сигарет. Одни думают, что жизнь без музыки не стоила бы того, чтобы жить, другие — что жизнь без религии не стоила бы того, чтобы жить. Зависимости ли это? Или же это подлинные потребности, которые нам следует стремиться сохранить почти любой ценой?

В конечном счете мы неизбежно придем к вопросам о высших ценностях, и никакое исследование фактов не сможет дать на них ответ. Вместо этого нам не остается ничего лучше, кроме как сесть и порассуждать вместе — начать политический процесс взаимного убеждения и просвещения, который мы можем попытаться вести добросовестно. Но для этого мы должны знать, между чем выбираем, и нам необходимо четко представлять доводы, которые могут быть приведены за и против различных взглядов участников. Те, кто отказывается участвовать (потому что они ужезнаютответы в своем сердце), с точки зрения всех остальных из нас, являются частью проблемы. Вместо того чтобы участвовать в наших демократических усилиях по поиску согласия со своими ближними, они зачисляют себя в список препятствий, с которыми так или иначе придется иметь дело. Как и в случае с Эль-Ниньо и глобальным потеплением, спорить с ними бессмысленно, но есть все основания усердно их изучать, нравится им это или нет. Они могут передумать и вновь примкнуть к нашему политическому сообществу, чтобы помочь нам исследовать основания их взглядов и обычаев, но сделают они это или нет, остальным из нас надлежит узнать о них все, что возможно, поскольку они подвергают риску то, чеммыдорожим.

Давно пора подвергнуть религию как глобальное явление самому интенсивному междисциплинарному исследованию, какое мы только способны провести, призвав на помощь лучшие умы планеты. Почему? Потому что религия слишком важна, чтобы мы могли позволить себе оставаться в неведении о ней. Она влияет не только на наши социальные, политические и экономические конфликты, но и на сами смыслы, которые мы находим в своей жизни. Для многих людей, а возможно, и для большинства жителей Земли, нет ничего важнее религии. Именно поэтому нам жизненно необходимо узнать о ней как можно больше. В двух словах, в этом и состоит основной посыл этой книги.

Не нанесет ли вреда самому этому явлению столь исчерпывающее и вторгающееся в его суть исследование? Неразрушит ли оно заклятие? Это хороший вопрос, и я не знаю на него ответа.Никто не знает ответа.Именно поэтому я и задаю этот вопрос — чтобы тщательно исследовать его сейчас, дабы мы, с одной стороны, (1) не бросались очертя голову в изыскания, которые всем нам было бы гораздо лучше не начинать, и в то же время (2) не скрывали от себя факты, способные помочь нам сделать жизнь каждого человека лучше. Жители нашей планеты сталкиваются с ужасающим множеством проблем — нищетой, голодом, болезнями, угнетением, насилием войн и преступности и многим другим, — и в XXI веке мы обладаем беспрецедентными возможностями, чтобы как-то справиться со всеми этими проблемами. Но что же нам делать?

Одних благих намерений недостаточно. Если двадцатый век чему-то нас и научил, так это именно этому, ведь мы совершили колоссальные ошибки из самых лучших побуждений. В первые десятилетия века коммунизм казался миллионам мыслящих, благонамеренных людей прекрасным и даже очевидным решением проблемы ужасающей несправедливости, которую видят все, но они ошибались. Ошибка, обошедшаяся непристойно дорого. Сухой закон тоже казался хорошей идеей в то время — не только рвущимся к власти ханжам, стремившимся навязать свои вкусы согражданам, но и многим порядочным людям, которые видели ужасные последствия алкоголизма и полагали, что ничто, кроме полного запрета, не поможет. Жизнь доказала их неправоту, и мы до сих пор не оправились от всех пагубных последствий, которые повлекла за собой эта продиктованная благими намерениями политика. Было время, и не так давно, когда идея раздельного проживания чернокожих и белых, с раздельной инфраструктурой, казалась многим искренним людям разумным решением острых проблем межрасовых конфликтов. Потребовались движение за гражданские права в США, болезненный и унизительный опыт апартеида и его окончательный демонтаж в Южной Африке, чтобы показать, как заблуждались эти благонамеренные люди, вообще верившие в подобное. «Позор им», — скажете вы. «Им следовало бы понимать это». В этом-то и суть. Мыможемво всем разобраться лучше, если приложим все усилия, чтобы докопаться до истины, и у нас нет никаких оправданий для того, чтобы этого не делать. Или все-таки есть? Существуют ли запретные темы, каковы бы ни были последствия?

Сегодня миллиарды людей молятся о мире, и я не удивлюсь, если большинство из них всем сердцем верят, что лучший путь к миру во всем мире — это путь, проходящий через их конкретный религиозный институт, будь то христианство, иудаизм, ислам, индуизм, буддизм или любая из сотен других религиозных систем. Более того, многие думают, что главная надежда человечества заключается в том, что мы сможем объединить все мировые религии во взаимно уважительном диалоге и в конечном счете прийти к согласию относительно того, как относиться друг к другу. Возможно, они и правы, ноони этого не знают.Пыл их веры не заменит веских и надежных доказательств, а свидетельства в пользу этой прекрасной надежды трудно назвать ошеломляющими. На самом деле они вовсе не убедительны, поскольку примерно столько же людей, по всей видимости, искренне считают, что мир во всем мире — как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе — менее важен, чем глобальный триумф их собственной религии над ее соперниками. Одни видят

Кто прав? Я не знаю. Не знают этого и миллиарды людей с их страстной религиозной убежденностью. Не знают и те атеисты, которые уверены, что мир стал бы намного лучше, если бы все религии исчезли. Здесь есть асимметрия: атеисты в целом приветствуют самое доскональное и объективное исследование своих взглядов, практик и доводов. (На самом деле их непрекращающиеся требования самоанализа могут изрядно утомлять.) Верующие же, напротив, часто принимают в штыки дерзость, неуважение исвятотатство, которые усматривают в любых попытках исследовать их взгляды. Я с уважением возражу: традиция, к которой они здесь апеллируют, действительно древняя, но она ошибочна, и не следует позволять ей существовать и дальше.Этозаклятие должно быть разрушено, причем прямо сейчас. Те верующие, которые считают религию главной надеждой человечества, не вправе ожидать, что мы, скептики, воздержимся от выражения своих сомнений, если сами они не готовы поместить свои убеждения под микроскоп. Если они правы — особенно если это станет очевидным при более глубоком размышлении, — мы, скептики, не только признаем это, но и с энтузиазмом примкнем к общему делу. Мы хотим того же, чего, как они (в большинстве своем) говорят, хотят и они: мира во всем мире, сведения страданий к возможному минимуму, свободы, справедливости, благополучия и обретения смысла для каждого. Если же аргументов в пользу их пути не найдется,они сами должны захотеть узнать об этом.Все предельно просто. Они претендуют на моральное превосходство; возможно, они его заслуживают, а возможно, и нет. Давайте это выясним.

4. Вглядываясь в бездну

Философия — это вопросы, на которые, возможно, никогда не будет ответов. Религия — это ответы, которые, возможно, никогда не будут поставлены под сомнение.— Автор неизвестен

Заклятие, которое, по моим словам,должнобыть разрушено, — это табу на прямое, научное и бескомпромиссное исследование религии как одного из многих естественных явлений. Но, несомненно, одна из самых насущных и правдоподобных причин для сопротивления этому призыву заключается в страхе, что если это заклятие будет разрушено — если поместить религию под яркий свет и микроскоп, — возникнет серьезный риск разрушить другое, гораздо более важное заклятие: обогащающее жизнь очарование самой религии. Если вмешательство, вызванное научным исследованием, каким-то образом надломит людей, сделав их неспособными испытывать те состояния ума, которые служат трамплином для религиозного опыта или религиозной убежденности, этомогло быобернуться ужасным бедствием. Девственность можно потерять лишь однажды, и некоторые опасаются, что избыток знаний в определенных областях может лишить людей невинности, калеча их сердца под предлогом расширения их ума. Чтобы увидеть проблему, достаточно взглянуть на недавний глобальный натиск светских западных технологий и культуры, который всего за несколько поколений обрек на вымирание сотни языков и культур. Разве не то же самое может произойти и с вашей религией? Не лучше ли, на всякий случай, оставить все как есть? «Какая высокомерная чушь! — усмехнутся другие. — Слово Божье неуязвимо для ничтожных вылазок назойливых ученых». Предположение, будто любопытствующим неверным нужно ходить на цыпочках, чтобы не потревожить верующих, смехотворно, скажут они. Но в таком случае нет ничего дурного в том, чтобы взглянуть, не так ли? И мы могли бы узнать что-то важное.

Первое заклятие — табу — и второе заклятие — сама религия — связаны друг с другом в причудливых объятиях.Частьсилы второго, возможно — возможно, — заключается в защите, которую оно получает от первого. Но кто знает? Если первое заклятие предписывает нам не исследовать эту возможную причинно-следственную связь, то второе заклятие получает удобный щит, независимо от того, нуждается оно в нем или нет. Взаимоотношения между этими двумя заклятиями наглядно иллюстрирует прелестная сказка Ханса Кристиана Андерсена «Новое платье короля». Порой ложь и мифы, считающиеся «общеизвестной истиной», могут существовать бесконечно долго просто потому, что сама перспектива их разоблачения кажется пугающей или неловкой из-за наложенного табу. Необоснованное взаимное допущение может поддерживаться годами или даже веками, потому что каждый полагает, будто укого-то другогоесть очень веские причины для его сохранения, и никто не смеет поставить его под сомнение.

До сих пор существовало в значительной степени неосмысленное взаимное соглашение о том, что ученые и прочие исследователи оставят религию в покое или ограничатся редкими взглядами украдкой, поскольку люди приходят в такое расстройство от одной лишь мысли о более глубоком изучении. Я предлагаю оспорить это допущение и исследовать его. Если нам действительно не следует изучать религию во всех ее деталях, я хочу знать почему, и я хочу увидеть веские, подкрепленные фактами доводы, а не просто апелляцию к традиции, которую я отвергаю. Если традиционную завесу тайны или статус «священного убежища» решено оставить в силе, мы должны понимать, зачем мы это делаем, ведь можно убедительно доказать, что за свое невежество мы платим ужасную цену. Это определяет порядок действий: сначала мы должны рассмотреть вопрос о том,нужно лиразрушать первое заклятие — табу. Конечно, написав и опубликовав эту книгу, я забегаю вперед, бросаясь с места в карьер ипытаясьразрушить первое заклятие, но надо же с чего-то начинать. Поэтому, прежде чем двигаться дальше и, возможно, усугублять ситуацию, я сделаю паузу, чтобы обосновать свое решение попытаться разрушить это заклятие. Затем, подготовив аргументы в пользуначалапроекта, я действительно его начну! И начну не с ответов на великие вопросы, побуждающие нас к этому начинанию, а с их формулирования — настолько точного, насколько смогу, — попутно указывая на то, что нам уже известно о путях поиска ответов, и показывая, почему мы обязаны на них ответить.

Я философ, а не биолог, не антрополог, не социолог, не историк и не теолог. Мы, философы, умеем задавать вопросы лучше, чем отвечать на них, и кому-то это может показаться комичным признанием собственной бесполезности: «Он говорит, его специальность — простозадаватьвопросы, а не отвечать на них. Ну и работенка! И за это ему еще и платят?» Но любой, кому приходилось браться за по-настоящему сложную проблему, знает, что одна из самых трудных задач — найти правильные вопросы и определить верный порядок, в котором их следует задавать. Нужно понять не только то, чего

...довольно и того честолюбия, чтобы трудиться в качестве чернорабочего, расчищая немного почву и удаляя часть того хлама, который лежит на пути к знанию. А знание, конечно, продвинулось бы в мире гораздо дальше, если бы усилия остроумных и прилежных людей не встречали сильной помехи в ученом, но пустом употреблении грубых, искусственных или непонятных терминов, введенных в науки и превращенных там в своего рода искусство до такой степени, что философия, представляющая собой не что иное, как истинное знание вещей, стала считаться непригодной или неспособной для того, чтобы появиться в хорошем обществе и светском разговоре.

Другой мой философский кумир, Уильям Джеймс, понимал лучше любого другого философа, как важно обогащать философский рацион из абстракций и логических аргументов щедрыми порциями с трудом добытых фактов, и около ста лет назад он опубликовал свое классическое исследование«Многообразие религиозного опыта».Эта книга будет часто цитироваться здесь, ибо она представляет собой сокровищницу идей и аргументов, в последнее время слишком часто упускаемых из виду, и для начала я по-новому использую одну приведенную им старую притчу:

Проповедники-ривайвалисты часто рассказывают историю о человеке, который как-то ночью стал соскальзывать по склону пропасти. В конце концов ему удалось ухватиться за ветку, которая остановила его падение, и он несколько часов провисел на ней в мучениях. Но под конец его пальцы разжались, и он, в отчаянии прощаясь с жизнью, полетел вниз. Он пролетел всего шесть дюймов. Если бы он прекратил борьбу раньше, то избавил бы себя от этих мучений. [Джеймс, 1902, с. 111]

Подобно тому проповеднику, я говорю вам, о верующие люди, боящиеся нарушить табу: отпустите руки! Отпустите! Вы едва ли заметите падение! Чем скорее мы займемся научным изучением религии, тем скорее рассеются ваши самые глубокие страхи. Но это всего лишь призыв, а не аргумент, поэтому я должен продолжать отстаивать свою позицию. Я прошу лишь о том, чтобы вы постарались сохранить непредвзятость и воздержались от преждевременных суждений о моих словах только потому, что я безбожный философ, в то время как я со своей стороны делаю все возможное, чтобы понять вас. (Я —брайт. Моя статья «The Bright Stuff» вNew York Timesот 12 июля 2003 года привлекла внимание к усилиям некоторых агностиков, атеистов и других сторонников натурализма придумать новый термин для нас, неверующих, и мощный положительный отклик на эту статью помог убедить меня написать эту книгу. Был и негативный отклик, в основном связанный с возражениями против выбранного (не мной) термина«брайт», который, казалось, намекал, будто остальные — люди «темные» или глупые. Но этот термин, созданный по образцу весьма успешного присвоения гомосексуалами обычного слова «gay», вовсе не обязан нести в себе подобный смысл. Те, кто не геи, вовсе не обязательно унылы; онинатуралы.Те, кто не брайты, не обязательно тусклые. Возможно, им захочется самим выбрать себе имя. Поскольку они, в отличие от нас, брайтов, верят в сверхъестественное, может быть, они захотят называть себя«суперами».Это симпатичное слово с положительными коннотациями, как«гей»,«брайт»и«натурал».Некоторые люди не стали бы по своей воле общаться с открытым геем, а другие не захотят читать книгу открытого брайта. Но всё когда-то случается впервые. Попробуйте. Вы всегда сможете пойти на попятную, если это покажется вам слишком оскорбительным.)

Как вы уже видите, нас обоих ждет поездка на «американских горках». За последние несколько лет я побеседовал со множеством глубоко верующих людей, и большинство из этих добровольцев никогда не разговаривали на подобные темы с кем-то вроде меня (да и я, конечно, никогда прежде не пытался поднимать столь деликатные вопросы в общении с людьми, настолько на меня не похожими), так что не обошлось без неловких сюрпризов и досадных недоразумений. Я многому научился, но, несмотря на все мои старания, я, без сомнения, вызову возмущение некоторых читателей и обнаружу свое невежество в вопросах, которые они считают важнейшими. Это даст им удобный повод отбросить мою книгу, даже не задумавшись о том, с какими именно мыслями они не согласны и почему. Я прошу их не прятаться за этой отговоркой и проявить стойкость. Они что-то узнают, а затем, возможно, смогут чему-то научить и всех нас.

Кое-кто считает глубоко аморальным дажезадумыватьсяо чтении подобной книги! Для таких людейразмышления о том, стоит лиее читать, столь же постыдны, как и размышления о том, стоит ли смотреть порнокассету. Психолог Филип Тетлок (1999, 2003, 2004) называет ценностисвященными, когда они настолько важны для разделяющих их людей, что сама мысль об их оценке или сравнении кажется оскорбительной. Комик Джек Бенни славился своей скупостью — по крайней мере, именно такой образ он создавал на радио и телевидении, — и одной из лучших его интермедий была сценка, где грабитель упирает ему пистолет в спину и рявкает: «Кошелек или жизнь!» Бенни молча стоит. «Кошелек или жизнь!» — с растущим нетерпением повторяет грабитель. «Я думаю, я думаю!» — отвечает Бенни. Это смешно, потому что большинство из нас — верующих или нет — считают, что никто даже задумываться не должен над подобным выбором. Никто не долженбыть вынуждендумать о таком выборе. Это должно быть немыслимо, решением, не требующим раздумий. Жизнь священна, и никакие деньги не могут стать равноценным обменом на жизнь,а если вы этого еще не знаете, то что с вами не так?«Преступить эту границу, то есть придать денежную оценку своей дружбе, детям или верности своей стране, означает лишить себя права на соответствующие социальные роли» (Тетлок и др., 2004, с. 5). Вот что делает жизнь священной ценностью.

Тетлок и его коллеги провели хитроумные (а порой и тревожащие) эксперименты, в которых испытуемые были вынуждены рассматривать «табуированные компромиссы» — например, стоит ли покупать живые человеческие органы ради благой цели, стоит ли платить кому-то за рождение ребенка, которого вы затем будете воспитывать, или

Вопреки религиозным коннотациям этого термина, даже у атеистов и агностиков могут быть священные ценности — ценности, которые просто вообще не подлежат переоценке. У меня тоже есть священные ценности — в том смысле, что я чувствую смутную вину, даже задумываясь о том, обоснованны ли они, иникогда(хочется верить!) не согласился бы отказаться от них ради разрешения какой-либо нравственной дилеммы. Мои священные ценности очевидны и вполне универсальны: демократия, жизнь, истина, любовь и справедливость (в алфавитном порядке). Но поскольку я философ, я научился отбрасывать головокружение и неловкость и задаваться вопросом: а что, в конце концов, подпирает даже их? Что должно уступить, когда они вступают в конфликт (что порой трагически и происходит)? И существуют ли лучшие альтернативы? Именно эту традиционную для философов открытость разумалюбойидее некоторые люди считают аморальной самой по себе. Они полагают, чтодолжнызакрывать свой разум, когда дело касается определенных тем. Они знают, что делят планету с теми, кто с ними несогласен, но онинехотят вступать с ними в диалог. Они хотят дискредитировать, подавить или даже убить этих других. Хотя я признаю, что многие верующие люди никогда не заставят себя прочитать подобную книгу — и это часть той самой проблемы, которую книга призвана осветить, — я намерен охватить как можно более широкую аудиторию верующих. Другие авторы в последнее время написали прекрасные книги и статьи о научном анализе религии, адресованные в первую очередь их коллегам-ученым. Моя цель здесь — выступить в роли посла, представляя (а также разграничивая, критикуя и защищая) основные идеи этих трудов. Это заставляет работатьмоисобственные священные ценности: я хочу, чтобы решение мировых проблем было максимальнодемократичнымисправедливым, а демократия и справедливость зависят от того, удастся ли выложить на всеобщее обозрение как можно большеправды— помня, однако, о том, что правда порой ранит, а потому иногда ее следует оставить сокрытой излюбвик тем, кто пострадал бы, откройся она. Но я готов рассмотреть альтернативные ценности и пересмотреть приоритеты среди моих собственных.

5 Религия как естественное явление

Так как всякое исследование, касающееся религии, имеет чрезвычайно важное значение, то нашего внимания заслуживают в особенности два вопроса: первый — относительно ее основания в разуме, второй — относительно ее происхождения в человеческой природе.

— Давид Юм,Естественная история религии

Что я имею в виду, когда говорю о религии как о естественном явлении?

Я мог бы иметь в виду, что она подобна натуральной пище — не просто вкусна, но и полезна, не содержит добавок, «органическая». (Таков, во всяком случае, миф.) Значит ли это, что я имею в виду: «Религияполезна;она идет вам на пользу!»? Возможно, это и так, но я имею в виду совсем не это.

Я мог бы иметь в виду, что религия не является артефактом, продуктом человеческой интеллектуальной деятельности. Чихание и отрыжка естественны, а чтение сонетов — нет; ходить голышом —au naturel— естественно, а носить одежду — нет. Но очевидно, что религия не является естественной в этом смысле. Религии передаются культурным путем, через язык и символизм, а не через гены. Вы можете унаследовать отцовский нос и материнские музыкальные способности через гены, но если вы наследуете религию от родителей, то получаете ее так же, как язык, — через воспитание. Так что, конечно же, подестественнымя имею в виду не это.

Слегка сместив акцент, я мог бы иметь в виду, что религия — этото, что дается само собой,а не приобретенный вкус или вкус, развитый искусственно. В этом смысле говорение естественно, а письмо — нет; пить молоко естественно, а пить сухой мартини — нет; слушать тональную музыку естественно, а атональную — нет; любоваться закатами естественно, а созерцать поздние картины Пикассо — нет. В этом есть доля правды: религия не является противоестественным актом, и эта тема будет исследована в книге. Но это не то, что я имею в виду.

Я мог бы иметь в виду, что религия естественна в противоположностьсверхъестественному,что она представляет собой человеческий феномен, состоящий из событий, организмов, объектов, структур, закономерностей и тому подобного, подчиняющихся законам физики или биологии и, следовательно, не предполагающих никаких чудес. Иименно этоя имею в виду. Заметьте, вполне может быть правдой, что Бог существует, что Он действительно является разумным, сознательным, любящим создателем всех нас, и тем не менее сама религия, как сложная совокупность явлений,все жеостается совершенно естественным феноменом. Никто не сочтет предвзятым атеизмом написание книги с подзаголовком«Спорт как естественный феномен»или«Рак как естественный феномен».И спорт, и рак широко признаны естественными явлениями, а не сверхъестественными, вопреки общеизвестным преувеличениям разного рода промоутеров. (Я имею в виду, к примеру, два знаменитых паса в тачдаун, известных соответственно как «Аве Мария» и «Непорочный прием», не говоря уже о еженедельных громких заявлениях исследователей и клиник по всему миру о того или иного «чудесного» исцеления от рака.)

Спорт и рак являются объектом пристального научного изучения со стороны исследователей, работающих во многих дисциплинах и придерживающихся самых разных религиозных взглядов. Все они допускают — временно и ради науки, — что изучаемые ими явления относятся к разряду естественных. Это не предопределяет окончательный вердикт. Возможно, спортивные чудеса, нарушающие

Допуская, что религия является естественным феноменом, я никоим образом не предрешаю ее ценность для человеческой жизни. Религия, как любовь и музыка, естественна. Но точно так же естественны курение, война и смерть. В этом значении слова«естественный»все искусственное тоже естественно! Асуанская плотина не менее естественна, чем бобровая плотина, а красота небоскреба не менее естественна, чем красота заката. Естественные науки берут своим предметом все, что есть в Природе, включая джунгли и города, птиц и самолеты, хорошее, плохое, безобразное, незначительное, а также и все то, что имеет первостепенное значение.

Более двухсот лет назад Давид Юм написал две книги о религии. Одна была посвящена религии как естественному явлению, и ее первое предложение служит эпиграфом к этому разделу. Другая касалась «оснований религии в разуме» — это его знаменитые«Диалоги о естественной религии»(1779). Юм хотел рассмотреть, есть ли какие-то веские основания —научныеоснования, как мы бы сейчас сказали, — для веры в Бога.Естественнаярелигия, по Юму, была бы вероучением, столь же хорошо подкрепленным доказательствами и аргументами, как ньютоновская теория гравитации или планиметрия. Он противопоставлял ееоткровеннойрелигии, которая опиралась на откровения мистического опыта или другие вненаучные пути к убеждению. Я отвел«Диалогам»Юма почетное место в своей книге 1995 года«Опасная идея Дарвина»(Юм — еще один мой кумир), так что вы можете подумать, будто я намерен и дальше развивать эту тему в настоящей книге, но на самом деле у меня нет такого намерения. На этот раз я иду по другому пути Юма. Философы потратили более двух тысячелетий на изобретение и критику аргументов в пользу существования Бога, таких как аргумент от замысла и онтологический аргумент, и аргументов против существования Бога, таких как аргумент от зла. Многие из нас, брайтов, в какой-то момент своей жизни посвятили немало времени и сил рассмотрению аргументов за и против существования Бога, и многие Брайты продолжают заниматься этими вопросами, энергично круша аргументы верующих, словно пытаются опровергнуть соперничающую научную теорию. Но не я. Некоторое время назад я решил, что дискуссии о существовании Бога начали приносить все меньшую отдачу, и сомневаюсь, что с какой-либо стороны намечаются прорывы. К тому же многие глубоко религиозные люди настаивают на том, что все эти аргументы — с обеих сторон — просто упускают саму суть религии, и их очевидное равнодушие к этим спорам убеждает меня в их искренности. Хорошо. В чем же тогдазаключаетсясмысл религии?

Что представляет собой этот феномен или совокупность феноменов, которые так много значат для стольких людей, и почему — и как — они завоевывают такую преданность и столь сильно определяют жизнь стольких людей? Именно этот главный вопрос я и рассмотрю здесь, и как только мы разберем и проясним (но не разрешим окончательно) некоторые из противоречивых ответов на него, это даст нам новую перспективу, позволяющую бросить краткий взгляд на традиционную философскую проблему, которую некоторые считаютединственнойпроблемой: существуют ли веские основания верить в Бога. Те, кто настаивает, будтознает,что Бог существует, и может это доказать, еще получат возможность представить свои аргументы. 6

Глава 1Религии принадлежат к числу самых мощных естественных явлений на планете, и нам необходимо лучше понять их, если мы хотим принимать взвешенные и справедливые политические решения. Хотя это сопряжено с риском и дискомфортом, нам следует собраться с духом и отбросить традиционное нежелание исследовать религиозные феномены научными методами — только так мы сможем понять, как и почему религии вызывают такую преданность, и решить, как нам быть со всеми ними в двадцать первом веке.

Глава 2Научное изучение религии сталкивается с определенными препятствиями, а также с опасениями, которые необходимо рассмотреть. Предварительный анализ показывает, что для нас не только возможно, но и целесообразно направить на религию наши самые мощные прожекторы научного исследования.

ГЛАВА ВТОРАЯ. Несколько вопросов о науке.

1.Может линаука изучать религию?

Конечно, с точки зрения зоологии человек — это животное. И все же это уникальное животное, отличающееся от всех остальных столь многими фундаментальными особенностями, что создание отдельной науки о человеке вполне оправданно.

— Эрнст Майр,«Развитие биологической мысли»

Существует некоторая путаница в вопросе о том, следует ли считать земные проявления религии частью природы. Находится ли религия вне пределов досягаемости науки? Все зависит от того, что именно иметь в виду. Если под этим подразумевать религиозный опыт, верования, практики, тексты, артефакты, институты, конфликты и историюH. sapiens,то перед нами обширный каталог явлений, безусловно относящихся к природе. Если рассматривать их как психологические состояния, то и вызванные наркотиками галлюцинации, и религиозный экстаз одинаково поддаются изучению нейробиологами и психологами. Если рассматривать это как проявление когнитивных способностей, то заучивание периодической таблицы химических элементов — такое же явление, как и заучивание молитвы «Отче наш». Если рассматривать их как примеры инженерного искусства, то и висячие мосты, и соборы подчиняются закону всемирного тяготения и подвергаются воздействию одних и тех же сил и нагрузок. Если рассматривать их как коммерческие товары, то и детективные романы, и Библии подпадают под действие экономических закономерностей. Логистика священных войн ничем не отличается от логистики совершенно светских конфликтов. «Славь Господа и подавай патроны!» — как пелось в песне времен Второй мировой войны.Крестовый походилиджихадмогут изучаться

В своей книге«Камни веков»(1999) ныне покойный Стивен Джей Гулд защищал политическую гипотезу о том, что наука и религия представляют собой две «неперекрывающиесямагистериумы» — две сферы интересов и познания, которые могут мирно сосуществовать до тех пор, пока ни одна из них не посягает на суверенную территорию другой.Магистериумнауки — это фактическая истина во всех вопросах, тогда какмагистериумрелигии, по его утверждению, — это область морали и смысла жизни. Хотя стремление Гулда к миру между этими зачастую враждующими точками зрения было похвальным, его предложение не нашло поддержки ни у той, ни у другой стороны. В представлении верующих оно требовало отказаться от любых притязаний религии на фактическую истину и познание естественного мира (включая утверждения о том, что Бог создал Вселенную, творит чудеса или внимает молитвам), тогда как в представлении секуляристов оно наделяло религию чрезмерным авторитетом в вопросах этики и смысла. Гулд вскрыл очевидные примеры нескромной глупости с обеих сторон, однако утверждение, будтовеськонфликт между этими двумя мировоззрениями вызван тем, что одна из сторон выходит за рамки своих полномочий, выглядит неправдоподобно, и мало кого из читателей удалось в этом убедить. Но независимо от того, можно ли найти аргументы в пользу предложения Гулда, мое предложение носит иной характер. Возможно, существует область, подвластная исключительно религии, некая сфера человеческой деятельности, в которой наука бессильна, а религия — нет, но это вовсе не означает, что наука не может или не должна изучать сам этот факт. Собственная книга Гулда, по-видимому, и была продуктом как раз такого научного исследования, пусть и довольно неформального. Он взглянул на религию глазами ученого и счел, что видит границу, разделяющую две сферы человеческой деятельности. Был ли он прав? По всей видимости, это научный, фактический вопрос, а вовсе не религиозный. Я вовсе не предлагаю наукепытаться делатьто, что делает религия; я предлагаю, чтобы онаизучалас научной точки зрения то, что делает религия.

Одно из удивительных открытий современной психологии заключается в том, как легко пребывать в неведении относительно собственного невежества. Обычно мы не замечаем собственного слепого пятна, и люди, как правило, искренне удивляются, узнав, что наше периферическое зрение не различает цветов. Намкажется, будто различает, но это не так, в чем вы можете легко убедиться сами, если пошевелите цветными карточками на границе поля зрения: само движение вы заметите отлично, но определить цвет движущегося предмета не сможете. Требуется подобная провокация, чтобыотсутствиеинформации открылось нам. И именно к отсутствию информации о религии я хочу привлечь всеобщее внимание. Мы пренебрегли сбором огромного массива информации о том, что имеет для нас колоссальное значение.

Это может вызвать удивление. Разве мы уже давно не изучаем религию самым внимательным образом? Да, конечно. На протяжении веков велись глубокие и уважительные исследования истории и многообразия религиозных феноменов. Эта работа, подобно богатому материалу, собранному преданными наблюдателями за птицами и другими любителями природы еще в додарвиновскую эпоху, оказывается чрезвычайно ценным ресурсом для тех первопроходцев, которые сейчас — по сути, впервые в истории — начинают изучать религию как природное явление глазами современной науки. Прорыв Дарвина в биологии стал возможен благодаря его глубокому знанию огромного количества эмпирических деталей, скрупулезно собранных сотнями додарвиновских и недарвиновских натуралистов. Их теоретическая неискушенность сама по себе служила важным сдерживающим фактором для его энтузиазма; они собирали факты вовсе не для того, чтобы доказать правоту дарвиновской теории. И мы можем быть в равной степени благодарны за то, что почти вся накопленная к сегодняшнему дню «естественная история религии», если и не является теоретически неискушенной, то по крайней мере не имеет представления о тех теориях, которые она теперь может подтвердить или опровергнуть.

Однако проводившиеся до сих пор исследования вряд ли можно назвать нейтральными. Мы не можем просто подойти к религиозным явлениям и изучать их в упор, словно это окаменелости или соя на поле. Исследователи, как правило, либо проявляют уважение, почтительность, дипломатичность и осторожность, либо демонстрируют враждебность, бесцеремонность и презрение. В подходе к религии практически невозможно сохранять нейтралитет, поскольку многие воспринимают саму нейтральность как враждебность. «Кто не с нами, тот против нас». И потому, поскольку религия столь очевидно важна для столь многих людей, исследователи почти никогда даже не пытались быть нейтральными; они склонялись к излишней почтительности, предпочитая действовать в лайковых перчатках. Либо так, либо открытая враждебность. По этой причине в проделанной работе прослеживается прискорбная закономерность. Люди, желающие изучать религию, обычно преследуют свои скрытые интересы. Они либо хотят защитить свою любимую религию от критиков, либо стремятся доказать иррациональность и тщетность религии вообще, и это неизбежно отравляет их методы предвзятостью. Подобное искажение не является неизбежным. У ученых в любой области есть излюбленные теории, которые они надеются подтвердить, или гипотезы-мишени, которые им не терпится опровергнуть. Однако, зная об этом, они предпринимают множество проверенных временем шагов, чтобы не позволить своей предвзятости исказить сбор доказательств: двойные слепые эксперименты, рецензирование, статистические тесты и многие другие стандартные ограничения, присущие хорошему научному методу. Но в исследованиях религии ставки часто кажутся гораздо более высокими. Если вы считаете, что опровержение гипотезы о том или ином религиозном явлении станет не просто нежелательной трещиной в фундаменте какой-то теории, а моральной катастрофой, вы, скорее всего, пренебрегаете контрольными проверками. По крайней мере, именно так это часто выглядит со стороны.

Это впечатление, верное или ложное, породило петлю положительной обратной связи: ученые не хотят иметь дела с посредственными коллегами, поэтому они склонны избегать тем, где, по их мнению, ведутся посредственные исследования. Этот самоотбор представляет собой досадную закономерность, которая берет начало еще тогда, когда студенты задумываются о «выборе специализации» в колледже. Лучшие студенты обычно присматриваются, и если работы, с которыми их знакомят на первом же вводном курсе по какому-то предмету, не производят на них впечатления, они навсегда вычеркивают эту область из своего списка. Когда я был студентом, физика все еще оставалась самым престижным направлением, а затем космическая гонка привлекла львиную долю талантов. (Своеобразным «ископаемым следом» этого осталась фраза: «Слушай, это же не ракетостроение».) Затем на какое-то время на первый план вышли компьютерные науки, и все это время — на протяжении полувека и более — биология, особенно молекулярная, привлекала к себе многих умнейших людей. Сегодня на подъеме находятся когнитивистика и различные направления эволюционной биологии: биоинформатика, генетика, биология развития. Но в течение всего этого периода

Если вы находитесь в компании людей разных профессий, и кто-то спрашивает, чем вы занимаетесь, а вы отвечаете, что вы профессор колледжа, его взгляд стекленеет. Если вы в компании профессоров с разных кафедр, и кто-то спрашивает, какова ваша область, а вы отвечаете: «Философия», его взгляд стекленеет. Если вы на конференции философов, и кто-то спрашивает, над чем вы работаете, а вы отвечаете: «Над философией религии»... [Цит. по: Bambrough, 1980]

И это проблема не только для философов религии. В равной степени это проблема для социологов религии, психологов религии и других ученых-обществоведов — экономистов, политологов, а также для тех немногих отважных нейробиологов и других биологов, которые решили взглянуть на религиозные явления с помощью своего научного инструментария. Один из факторов заключается в том, что люди думают, будто уже знают о религии все необходимое, и эта общепринятая мудрость довольно пресна и недостаточно провокационна, чтобы вдохновить на ее опровержение или развитие. На самом деле, если бы вы задались целью воздвигнуть непреодолимую преграду между учеными и малоизученным явлением, вы вряд ли смогли бы придумать что-то лучше, чем создать тот унылый ореол низкого престижа, злословия и сомнительных результатов, который в настоящее время окружает тему религии. А поскольку мы заранее знаем, что многие считают подобные исследования нарушением табу или, по меньшей мере, бесцеремонным вторжением в сферы, которые лучше оставить личными, нет ничего удивительного в том, что мало кто из хороших исследователей в любой дисциплине хочет касаться этой темы. Сам я, безусловно, чувствовал то же самое до недавнего времени.

Эти препятствия преодолимы. В двадцатом веке мы многому научились в том, что касается изучения человеческих и социальных явлений. Волна за волной исследований и критики помогли нам лучше понять конкретные подводные камни, такие как предвзятость при сборе данных, эффекты вмешательства исследователя и интерпретация данных. Статистические и аналитические методы стали гораздо более изощренными, и мы начали отказываться от старых, упрощенных моделей человеческого восприятия, эмоций, мотивации и контроля над действиями, заменяя их более физиологически и психологически реалистичными моделями. Зияющая пропасть, которая, как считалось, отделяет науки о духе(Geisteswissenschaften)от естественных наук(Naturwissenschaften), еще не перекрыта надежным мостом, но через эту расщелину уже переброшено множество канатов. Взаимное недоверие и профессиональная ревность, наряду с подлинными теоретическими спорами, продолжают сотрясать почти все попытки переносить идеи туда и обратно по этим соединительным путям, но с каждым днем движение по ним становится все более оживленным. Вопрос не в том, возможна ли качественная наука о религии как о природном явлении: она возможна. Вопрос в том, стоит ли нам этим заниматься.

2Должна линаука изучать религию?

Прежде чем прыгнуть, посмотри.— Эзоп, «Лиса и козел»

Исследования обходятся дорого и порой имеют вредные побочные эффекты. Один из уроков двадцатого века заключается в том, что ученые, движимые ненасытным любопытством, вполне способны выдумывать оправдания для работы, которой им хочется заниматься. Существуют ли на самом деле веские причины — помимо чистого любопытства, — чтобы пытаться развивать естественную науку о религии? Нужно ли нам это для чего-то? Поможет ли это нам вырабатывать политический курс, реагировать на проблемы, улучшать наш мир? Что мы знаем о будущем религии? Рассмотрим пять кардинально отличающихся друг от друга гипотез:

1.Эпоха Просвещения давно миновала; ползучая «секуляризация» современных обществ, предрекаемая на протяжении двух веков, испаряется на наших глазах.Тенденция меняется на противоположную, и религия становится важнее, чем когда-либо. При таком сценарии религия вскоре вернет себе нечто вроде той доминирующей социальной и нравственной роли, которую она играла до возникновения современной науки в семнадцатом веке. По мере того как люди оправляются от своего увлечения технологиями и материальным комфортом, духовная идентичность становится самым ценным качеством человека, а население планеты все более резко разделяется между христианством, исламом, иудаизмом, индуизмом и еще несколькими крупными транснациональными религиозными организациями. В конце концов — на это может уйти еще одно тысячелетие, а может, этот процесс будет ускорен катастрофой, — одна из главных вер завоюет всю планету.

2.Религия бьется в предсмертных судорогах; сегодняшние вспышки рвения и фанатизма — не более чем короткий и неловкий переход к подлинно современному обществу, в котором религия играет в лучшем случае церемониальную роль.При таком сценарии, хотя и возможны некоторые локальные и временные возрождения и даже разрушительные катастрофы, крупнейшие мировые религии вскоре вымрут точно так же, как и сотни мелких верований, которые исчезают быстрее, чем антропологи успевают их зафиксировать. Еще при жизни наших внуков Ватикан превратится в Европейский музей римского католицизма, а Мекка станет диснеевским «Волшебным королевством Аллаха».

3.Религии превращаются в институты, подобных которым планета еще не видела: по сути, лишенные догматов ассоциации, торгующие методиками самопомощи и обеспечивающие совместную нравственную работу, используя церемонии и традиции для укрепления связей и формирования «долгосрочной преданности фанатов».При таком сценарии принадлежность к той или иной религии становится все более похожей на боление за «Бостон Ред Сокс» или «Даллас Ковбойз». Разные цвета, разные песни и кричалки, разные символы и яростное соперничество — захотели бы вы, чтобы ваша дочь вышла замуж за фаната «Янкиз»? — но, за исключением кучки оголтелых фанатиков, все понимают важность мирного сосуществования в Глобальной лиге религий. Религиозное искусство и музыка процветают, а дружеское соперничество ведет к определенной специализации: одна религия гордится своей заботой об окружающей среде, обеспечивая чистой водой миллиарды жителей Земли, в то время как другая обретает заслуженную славу благодаря своей активной борьбе за социальную справедливость и экономическое равенство.

4.Престиж и заметность религии падают, примерно как это произошло с курением; к ней относятся терпимо, поскольку есть те, кто утверждает, что не может без нее жить, но ее не одобряют, а обучение религии впечатлительных маленьких детей в большинстве обществ порицается, а в некоторых и вовсе поставлено вне закона.При таком сценарии политики, которые все еще практикуют религию, могут быть избраны, если докажут свою пригодность в других отношениях, но мало кто станет афишировать свою религиозную принадлежность — или недуг, как настаивают неполиткорректные критики. Обращать внимание на чью-либо религию считается столь же грубым, как публично комментировать чью-то сексуальную ориентацию или развод.

5.Наступает

Разумеется, можно описать и другие варианты, но эти пять гипотез подчеркивают крайности, которые воспринимаются всерьез. Примечательно в этом наборе то, что практически любой человек сочтет хотя бы одну из них нелепой, тревожной или даже глубоко оскорбительной, но при этом каждую из них кто-то не просто предвкушает, но и страстно желает. Люди действуют в соответствии со своими желаниями. В отношении религии наши цели, мягко говоря, расходятся, поэтому можно ожидать проблем — от напрасных усилий и контрпродуктивных кампаний, если нам повезет, до тотальной войны и катастрофы геноцида, если нет.

Лишь одна из этих гипотез (в лучшем случае) окажется верной; остальные не просто ошибочны, а в корне неверны. Многие думают, будто знают, какая из них верна, но не знает никто. Разве сам по себе этот факт не является достаточным основанием для научного изучения религии? Хотите ли вы, чтобы религия процветала или исчезла, считаете ли вы, что она должна трансформироваться или оставаться прежней, вы вряд ли станете отрицать, что все происходящее будет иметь колоссальное значение для планеты. Для ваших надежд, какими бы они ни были, было бы полезно знать больше о том, что может произойти и почему. В этой связи стоит заметить, с каким усердием те, кто свято верит в вариант под номером 5, выискивают в мировых новостях свидетельства сбывающихся пророчеств. Они сортируют и оценивают свои источники, спорят о плюсах и минусах различных толкований этих пророчеств. Они считают, что есть повод исследовать будущее религии, хотя даже не думают, что ход грядущих событий находится во власти человека. У всех остальных тем более есть все основания исследовать эти явления, поскольку совершенно очевидно, что благодушие и невежество могут привести к тому, что мы упустим возможность направить эти процессы в русло, которое мы считаем благотворным.

Способность заглядывать вперед, предвидеть будущее — это венец достижений нашего вида. За какие-то несколько тысячелетий человеческой культуры нам удалось на много порядков умножить планетарный запас предвидения. Мы на века вперед знаем, когда произойдут затмения; мы можем предсказать, как повлияют на атмосферу изменения в способах выработки электроэнергии; мы способны в общих чертах предвидеть, что произойдет по мере истощения запасов нефти в ближайшие десятилетия. Мы делаем это не с помощью чудесных пророчеств, а благодаря обычному восприятию. Мы собираем информацию из окружающей среды с помощью органов чувств, а затем с помощью науки выстраиваем прогнозы на основе этих данных. Мы добываем руду, а затем очищаем ее, снова и снова, и это позволяет нам заглядывать в будущее — пусть смутно, с большой долей неопределенности, но гораздо лучше, чем при подбрасывании монетки. В любой сфере человеческих интересов мы научились предвидеть, а затем и предотвращать катастрофы, которые прежде заставали нас врасплох.1 Недавно мы предотвратили глобальную катастрофу, связанную с растущей озоновой дырой, благодаря тому, что несколько дальновидных химиков смогли доказать, что причиной проблемы стали некоторые из производимых нами соединений. В последние годы мы избежали экономических коллапсов, поскольку наши экономические модели вовремя указали на надвигающиеся проблемы.

Предотвращенная катастрофа, разумеется, лишена драматизма, поэтому мы склонны недооценивать, насколько ценна наша способность заглядывать вперед. «Ну вот видите? — жалуемся мы. — Ничего бы и так не случилось». Зимой 2003–2004 годов предрекали тяжелый сезон гриппа, поскольку он начался раньше обычного, но к звучавшим повсюду рекомендациям сделать прививку прислушались столь многие, что эпидемия сошла на нет так же быстро, как и началась. Подумаешь. В последние годы стало уже своего рода традицией, когда телеметеорологи раздувают панику вокруг приближающегося урагана или шторма, а реальное буйство стихии не производит на публику особого впечатления. Однако трезвая оценка показывает, что это спасает многие жизни и минимизирует разрушения. Мы признаем ценность глубокого изучения Эль-Ниньо и других циклов океанских течений, чтобы улучшить метеорологическое прогнозирование. Мы ведем исчерпывающий учет множества экономических событий, чтобы делать более точные экономические прогнозы. По тем же самым причинам нам следует подвергнуть столь же пристальному изучению и религиозные явления. В мире мало сил, столь же мощных и влиятельных, как религия. Пытаясь преодолеть ужасающее экономическое и социальное неравенство, которое сегодня уродует нашу планету, и минимизировать насилие и деградацию, которые мы наблюдаем, мы должны признать: если у нас останется слепое пятно в отношении религии, наши усилия почти наверняка потерпят крах и могут лишь усугубить ситуацию. Мы бы не позволили мировым производителям продовольствия отвлечь нас от изучения сельского хозяйства и питания, и мы уже научились не выводить банковскую и страховую сферы из-под пристального и постоянного контроля. Их влияние слишком важно, чтобы принимать его на веру. Поэтому я призываю к совместным усилиям ради достижения согласия, при котором религия — любая религия — станет надлежащим объектом научного исследования.

Здесь, как я вижу, мнения разделяются: есть те, кто уже убежден, что это хорошая идея; те, кто настроен скептически и склонен сомневаться в ее большой ценности; и те, кто считает это предложение злом — оскорбительным, опасным и глупым. Не желая проповедовать уже обращенным, я стремлюсь обратиться прежде всего к тем, кто ненавидит эту идею, в надежде убедить их, что их отторжение необоснованно. Это сложнейшая задача — все равно что пытаться убедить подругу, у которой появились симптомы рака, что ей действительно нужно обратиться к врачупрямо сейчас,поскольку ее тревога может оказаться напрасной, и чем раньше она это узнает, тем быстрее сможет вернуться к нормальной жизни, а если у нее действительно рак, своевременное вмешательство может сыграть решающую роль. Друзья могут сильно раздражаться, когда в подобные моменты вы мешаете им отрицать очевидное, но в такие моменты необходимо проявить настойчивость. Да, я хочу положить религию на смотровой стол. Если в своей основе она благотворна, как утверждают многие ее приверженцы, то с ней все будет в порядке; подозрения рассеются, и мы сможем сосредоточиться на тех немногих периферийных патологиях, которым подвержена религия, как и любое другое природное явление. Если же нет, то чем раньше мы четко определим проблемы, тем лучше. Вызовет ли само это исследование дискомфорт и неловкость? Почти наверняка, но это малая цена. Есть ли риск, что такое инвазивное обследование навредит здоровой религии или даже разрушит ее? Конечно. Риски

В целом, знание большего увеличивает ваши шансы получить то, что вы цените. Это не совсем логическая истина, поскольку неопределенность — не единственный фактор, способный снизить вероятность достижения целей. Необходимо учитывать издержки познания (такие как ценаобретениязнаний), и эти издержки могут быть высоки, вот почему совет «действовать наугад» иногда бывает весьма дельным. Предположим, существует предел того, сколько знаний по той или иной теме идет нам на пользу. Если так, то всякий раз, когда этот предел достигается (если это вообще возможно — предел может быть недостижим по той или иной причине), мы должны запретить или, по крайней мере, решительно препятствовать дальнейшему поиску знаний по этой теме как антиобщественной деятельности. Возможно, этот принцип никогда не вступит в силу, но мы этого не знаем и, безусловно, должны принять его. В таком случае возможно, что некоторые из наших главных разногласий в современном мире касаются именно того, достигли ли мы такого предела. Это соображение представляет исламистское2 убеждение в том, что западная наука — это зло, в ином свете: это может быть не столько невежественным заблуждением, сколько принципиально иным взглядом на то, где именно проходит этот порог. Иногда неведениедействительноблаго. Нам необходимо тщательно взвесить подобные возможности.

3 Может ли музыка быть вредной?

Музыка — высшее благо из тех, что доступны смертным,

И всё небо, что есть у нас на земле.

— Джозеф Аддисон

Не странно ли, что бараньи кишки вытягивают душу из человека?

— Уильям Шекспир

Дело не в том, что я не сочувствую неприятию тех, кто противится моему предложению. Пытаясь вообразить, какова будет их эмоциональная реакция на мою инициативу, я придумал один тревожный мысленный эксперимент, который, как мне кажется, поможет это проиллюстрировать. (Сейчас я обращаюсь к тем, кто, как и я,неиспытывает ужаса перед идеей такого исследования.) Представьте, что бы вы почувствовали, если бы прочитали в научном разделе«Нью-Йорк таймс», что новое исследование, проведенное в Кембриджском университете и Калифорнийском технологическом институте, показало: музыка, которую долгое время считали одним из чистейших сокровищ человеческой культуры, на самом деле вредна для здоровья. Она является основным фактором риска развития болезни Альцгеймера и сердечно-сосудистых заболеваний, искажает настроение, подтачивая способность здраво судить незаметным, но очевидно пагубным образом, а также вносит существенный вклад в формирование склонности к агрессии, ксенофобии и безволию. Раннее и регулярное приобщение к музыке, будь то игра на инструментах или просто слушание, на 40 процентов увеличивает вероятность развития тяжелой депрессии, снижает показатель IQ в среднем на десять пунктов и почти вдвое повышает вероятность того, что в какой-то момент жизни вы совершите акт насилия. Группа исследователей рекомендует людям ограничить «потребление» музыки максимум часом в день (включая всё: от музыки в лифтах и фонового сопровождения на телевидении до симфонических концертов), а также немедленно прекратить повсеместную практику обучения детей музыке.

Помимо абсолютного недоверия, с которым я встретил бы сообщение о подобных «открытиях», в своих воображаемых реакциях я отчетливо улавливаю инстинктивный защитный порыв в духе: «Тем хуже для Кембриджа и Калтеха! Чтоонивообще понимают в музыке?» и «Мне плевать, даже если этоправда! Любому, кто попытается лишить меня музыки, лучше приготовиться к бою, потому что жизнь без музыки не стоит того, чтобы жить. Мне все равно, "вредит" ли она мне, и мне даже все равно, "вредит" ли она другим — у нас будет музыка, и точка!» Именно так у меня возникло бы искушение ответить. Я бы предпочел вообще не жить в мире без музыки. «Но почему? — спросит кто-то. — Это же просто какое-то глупое пиликанье и совместный шум. Это не кормит голодных, не лечит рак и...» Я отвечаю: «Но она приносит огромное утешение и радость сотням миллионов людей. Конечно, бывают перегибы и споры, но неужели кто-то может сомневаться в том, что в целом музыка — это благо?» «Ну вообще-то да», — последует ответ. Существуют религиозные секты — например, «Талибан», а также былые пуританские секты в христианстве и, без сомнения, другие, — которые считали музыку порочной забавой, своего рода наркотиком, который необходимо запретить. Эта идея не выглядит заведомо безумной, поэтому мы должны взять на себя интеллектуальное бремя доказательства того, что это ошибка.

Я признаю, что многие люди относятся к религии так же, как я к музыке. Возможно, они правы. Давайте это выясним. То есть давайте подвергнем религию такому же научному исследованию, какому мы подвергли табак, алкоголь и, если на то пошло, музыку. Давайте выясним, почему люди любят свою религию и в чем ее польза. И нам не следует считать существующие исследования окончательным решением вопроса — точно так же, как мы не принимали за чистую монету рекламные кампании табачных компаний о безопасности сигарет. Конечно, религия спасает жизни. Но и табак тоже — спросите тех солдат, для которых во время Второй мировой войны, Корейской войны и Вьетнама табак был даже большим утешением, чем религия.

Я готов внимательно изучить все за и против музыки, и если окажется, что она вызывает рак, этническую ненависть и войны, то мне придется серьезно задуматься о том, как жить без музыки. Лишь благодаря моей абсолютной уверенности в том, что музыканеприносит особого вреда, я могу наслаждаться ею с такой чистой совестью. Если бы заслуживающие доверия люди заявили, что музыка, при всестороннем рассмотрении, может приносить миру вред, я счел бы себя морально обязанным изучить доказательства как можно более беспристрастно. Более того, я чувствовал бы себя виноватым за свою привязанность к музыке, если бы не попытался в этом разобраться.

Но разве гипотеза о том, что вред от религии перевешивает ее пользу, не выглядит еще более

Сравнение религии с музыкой здесь особенно полезно, поскольку музыка — это еще одно природное явление, которое на протяжении сотен лет успешно изучалось учеными, но лишь сейчас начинает становиться объектом того научного исследования, которое я рекомендую. Не было недостатка в профессиональных исследованиях по теории музыки — гармонии, контрапункту, ритму — или исполнительской технике, или истории каждого жанра и инструмента. Этномузыкологи изучали эволюцию музыкальных стилей и практик в связи с социальными, экономическими и другими культурными факторами, а нейробиологи и психологи сравнительно недавно начали исследовать восприятие и создание музыки, используя все новейшие технологии для выявления паттернов активности мозга, связанных с музыкальным опытом, музыкальной памятью и смежными темами. Но в большинстве этих исследований музыка все еще воспринимается как нечто само собой разумеющееся. В них редко ставится вопрос: почему музыка существует? Есть краткий ответ, и в какой-то мере он верен: она существует потому, что мы ее любим, и поэтому продолжаем создавать ее все больше и больше. Но почему мы ее любим? Потому что находим ее прекрасной. Но почему она прекрасна для нас? Это отличный биологический вопрос, но на него пока нет хорошего ответа. Сравните его, например, с вопросом: почему мы любим сладкое? Здесь мы знаем эволюционный ответ во всех подробностях, и в нем есть несколько любопытных нюансов. То, что нам нравятся сладкие вещи, не случайно, и если мы хотим скорректировать нашу политику в отношении сладкого в будущем, нам лучше понять эволюционную основу его притягательности. Мы не должны совершать ошибку человека из старого анекдота, который жаловался, что едва он успел приучить своего осла ничего не есть, как глупое животное взяло да и сдохло.

Кое-что необходимо для жизни, а кое-что, по крайней мере, настолько ее улучшает или делает возможной, что мы вмешиваемся в это на свой страх и риск, и нам нужно разобраться в этих ролях и потребностях. Со времен Просвещения в XVIII веке многие весьма информированные и блестящие умы были твердо убеждены, что религия скоро исчезнет, будучи проявлением человеческого вкуса, который можно удовлетворить иными средствами. Многие ждут этого до сих пор, хотя уже с меньшей уверенностью. Что бы ни давала нам религия, это нечто такое, без чего многие, как онисчитают, не могут жить. Давайте на этот раз отнесемся к ним серьезно, ведь они могут быть правы. Но есть только один способ отнестись к ним серьезно: мы должны изучать их с научной точки зрения.

4 Будет ли невмешательство более благотворным?

Сладки познания, что нам несет Природа;

Наш любопытный разум

Искажает прекрасные облики вещей:—

Мы убиваем, чтобы препарировать.

— Уильям Вордсворт, «Всё перевернулось»

Почему же тогда наука и ученые должны продолжать руководствоваться страхом — страхом перед общественным мнением, страхом перед социальными последствиями, страхом перед религиозной нетерпимостью, страхом перед политическим давлением и, прежде всего, страхом перед фанатизмом и предрассудками, как внутри профессионального сообщества, так и за его пределами?

— Уильям Мастерс и Вирджиния Джонсон,«Сексуальные реакции человека»

И познаете истину, и истина сделает вас свободными.

— Иисус из Назарета, Евангелие от Иоанна, 8:32

Пришло время столкнуться лицом к лицу с опасением, что подобное исследование может фактически уничтожить все изучаемые образцы, разрушив нечто драгоценное ради открытия его внутренней природы. Не разумнее ли было бы оставить все как есть? Как я уже отмечал, аргументация в пользу ограничения нашего любопытства в данном случае состоит из двух частей: она должна доказать как (1) то, что религия приносит человечеству чистую пользу, так и (2) то, что эта польза вряд ли сохранится после подобного исследования. Тактическая проблема, с которой мы сталкиваемся, заключается в том, что на самом деле нет никакого способа доказать первое положение, не начав само исследование. Многим людям религиякажетсяисточником множества прекрасных вещей, но другие сомневаются в этом по веским причинам, и мы не должны просто уступать эту позицию из неуместного уважения к традициям. Возможно, само это уважение подобно защитной внешней оболочке, которая часто скрывает смертоносные вирусы от нашей иммунной системы — своего рода камуфляж, нейтрализующий столь необходимую критику. Таким образом, максимум, что мы можем сказать, — это то, что первый пункт еще не доказан. Мы можем, однако, продвигаться осторожно и рассмотреть, насколько вероятен второй пункт, еслив качестве аргумента предположить, что религия действительно представляет собой огромную ценность. Мы можем считать ее невиновной, пока не доказано обратное, — иными словами, точно так же, как действует наша правовая система.

Итак, а что насчет второго пункта? Какой вред, по нашему мнению, может нанести исследование в самом худшем случае? Не разрушит ли оно чары, навсегда расколдовав нас? Это опасение веками служило излюбленным аргументом для противодействия научному любопытству. Но хотя нельзя отрицать, что препарирование отдельных экземпляров прекрасных вещей — растений, животных, музыкальных инструментов — порой может разрушить их без возможности восстановления, другие прекрасные вещи — стихи, симфонии, теории, правовые системы — от анализа, даже самого кропотливого, только расцветают. К тому же вряд ли можно отрицать пользу длядругихрастений, животных и музыкальных инструментов от препарирования нескольких образцов. Вопреки всем предостережениям прошлых веков, я так и не смог обнаружить ни одного случая, когда какое-либо ценное явление было бы действительно уничтожено или хотя бы серьезно повреждено пристальным научным изучением.

Полевые биологи, изучая исчезающие виды, часто сталкиваются с ужасной дилеммой: не ускоряют ли их искренние попытки провести перепись, включающие отлов и последующий выпуск живых особей, вымирание этого самого вида? Когда антропологи приезжают к доселе изолированному

Стоит вспомнить, что на заре современной медицины отважным первопроходцам потребовались долгие годы, чтобы преодолеть мощное табу на вскрытие человеческих трупов. И нам следует отметить, что, несмотря на гнев и отвращение, с которыми тогда была встречена сама идея анатомирования, преодоление этой традиции не привело к ожидавшемуся краху морали и благопристойности. Мы живем в эпоху, когда к человеческим телам по-прежнему относятся с должным уважением — даже, пожалуй, с бо́льшим почтением и благопристойностью, чем во времена, когда вскрытие все еще считалось предосудительным. И кто из нас согласился бы отказаться от благ медицины, ставших возможными благодаря той бесцеремонной, вторгающейся во все тайны науке, которую так порицал Вордсворт?

Относительно недавно пало еще одно табу, что вызвало еще больший общественный резонанс. В 1940-х и 1950-х годах Альфред Кинси начал научное исследование сексуальной жизни американцев, результатом которого стали нашумевшие отчеты Кинси:«Половое поведение самца человека»(1948) и«Половое поведение самки человека»(1953). В исследованиях Кинси были существенные недостатки, но вес собранных им доказательств привел к поразительным выводам, которые потребовали лишь незначительных корректировок в ходе последующих, более строго контролируемых исследований. Впервые юноши и мужчины смогли узнать, что более 90 процентов американцев мастурбируют, а около 10 процентов являются гомосексуалами; девушки и женщины смогли узнать, что оргазм для них также нормален и достижим как при коитусе, так и при мастурбации, а также — что в ретроспективе неудивительно, — что лесбиянкам удается вызывать оргазм у женщин лучше, чем мужчинам.

Инструментами исследований Кинси были интервью и анкеты, но вскоре Уильям Мастерс и Вирджиния Джонсон набрались смелости и подвергли человеческое сексуальное возбуждение научному исследованию в лаборатории, фиксируя физиологические реакции добровольцев, совершающих половые акты, с помощью всех доступных науке средств, включая цветную киносъемку (это было еще до появления общедоступной видеозаписи). Их новаторский труд«Сексуальные реакции человека»(1966) был встречен бурной смесью враждебности и негодования, веселья и похотливого любопытства — и осторожными аплодисментами со стороны медицинского и научного сообщества. Пролив яркий свет науки на то, что до сих пор происходило в темноте (сопровождаясь огромной долей секретности и стыда), они развеяли множество мифов, пересмотрели медицинское понимание некоторых видов сексуальных расстройств, освободили бесчисленное количество тревожных людей, чьи вкусы и привычки находились под гнетом привитого обществом осуждения, и — о чудо из чудес — улучшили сексуальную жизнь миллионов. Оказывается, по крайней мере в данном случае, можно разрушить чары и в то же время не разрушить их. Можно нарушить табу на беспристрастное изучение явления — вот одни разрушенные чары — и не уничтожить его в процессе — вот чары, под очарование которых все еще можно блаженно подпасть.

Но какой ценой? Я намеренно обращаю внимание на до сих пор вызывающую споры работу Мастерса и Джонсон, поскольку она столь наглядно иллюстрирует сложные вопросы, которым будет посвящена эта книга. Многие согласятся со мной, если я скажу, что благодаря новаторскому труду Кинси, а также Мастерса и Джонсон полученные нами знания не только не уничтожили секс, но и сделали его лучше. Но найдутся и те, кто ухватится за это сравнение и заявит, что именно поэтому они и выступают против любого научного исследования религии: есть вероятность, что оно сделает с религией то же, что Кинси и его коллеги сделали с сексом, — поведает нам больше, чем пойдет нам на пользу. Позвольте мне вложить слова в их уста:

Если мастурбация без стыда, толерантность к гомосексуальности и более глубокое понимание того, как достичь женского оргазма, — это примеры пользы, которую может принести нам наука, то тем хуже для науки. Относясь к сексу как к чему-то естественному (в том смысле, что в нем нет ничего постыдного), она способствовала взрывному росту порнографии и деградации, оскверняя священный акт союза между мужем и женой ради продолжения рода. Нам было лучше не знать всех этих фактов, и мы должны предпринять любые возможные шаги, чтобы уберечь наших детей от этой тлетворной информации!

Это очень серьезное возражение. Нельзя отрицать, что будничная откровенность в вопросах секса, которой способствовали эти исследования, повлекла за собой некоторые ужасные побочные эффекты, открыв новые плодородные нивы для эксплуатации теми, кто вечно ищет способы поживиться за счет своих сограждан. Сексуальная революция шестидесятых не была тем славным и всецело благотворным освобождением, каким ее часто изображают. Эксперименты со «свободной любовью» и «открытым браком» разбили немало сердец и лишили многих молодых людей глубокого понимания нравственной важности сексуальных отношений, поощряя поверхностный взгляд на секс как на простое развлечение чувств. Хотя широко распространено мнение, что сексуальная революция способствовала беспечности и беспорядочным связям, усугубившим бич заболеваний, передающихся половым путем, это может быть и не так. Большинство данных указывает на то, что широкое распространение информации о сексе делает сексуальное поведение более ответственным (Posner, 1992), однако любому, кто сегодня воспитывает ребенка, приходится беспокоиться об избытке сведений о сексе, который нас сейчас захлестывает.

Знание — действительно сила, как во благо, так и во вред. Знание способно разрушать древние стереотипы верований и поведения, подрывать авторитеты, менять умонастроения. Оно может вмешиваться в тенденции, которые могут быть как желательными, так и нет. В своем ставшем печально известным меморандуме президенту Ричарду Никсону Дэниел Патрик Мойнихен писал:

Возможно, пришло время, когда расовому вопросу пошла бы на пользу пауза «благожелательного пренебрежения». Эта тема слишком много обсуждалась. Трибуну со всех сторон слишком часто захватывали истерики, параноики и дельцы. Нам, возможно, необходим период, когда прогресс негритянского населения будет продолжаться, а расовая риторика сойдет на нет. Администрация может способствовать этому, уделяя пристальное внимание такому прогрессу — как мы и делаем, — и в то же время стремясь избегать ситуаций, когда экстремистам любой расы предоставляется возможность разыгрывать из себя мучеников, героев, пускаться в театральщину и тому подобное. [Moynihan, 1970]

Мы, вероятно, никогда не узнаем, был ли Мойнихен прав,

Проблема в том, что в наши дни хранить секреты стало слишком трудно. Если в прошлые века невежество было естественным состоянием большей части человечества и требовались немалые исследовательские усилия, чтобы узнать о большом мире, то сегодня мы все плаваем в океане информации и дезинформации по любой теме — от мастурбации до создания ядерного оружия и «Аль-Каиды». Осуждая попытки некоторых религиозных лидеров в мусульманском мире держать девочек и женщин необразованными и неосведомленными о мире, мы вряд ли можем одобрять подобные эмбарго на знания в нашей собственной сфере.

Или все-таки можем? Возможно, это разногласие служит водоразделом в пространстве мнений, разделяющим тех, кто считает, что наша главная надежда — попытаться наглухо заколотить крышку ящика Пандоры и навсегда остаться в неведении, и тех, кто считает подобный путь политически невозможным и, прежде всего, аморальным. Первые уже платят высокую цену за свое добровольное неведение: они не способны детально вообразить последствия выбранного ими пути. Неужели они не видят, что для достижения этой цели потребуется ни много ни мало полицейское государство, ощетинившееся законами, запрещающими исследования и распространение знаний, или же изоляция населения в мире без окон? Неужели они действительно этого хотят? Думают ли они, что владеют методами приостановки неумолимого потока освобождающей информации к своей пастве, которые и не снились консервативным муллам?Подумайте наперед.

Здесь кроется ловушка, подстерегающая тех, кто обделен даром предвидения. Пожалуй, ни один родитель не застрахован от укола сожаления при первых признаках того, что ребенок теряет невинность, и желание оградить его от пошлого мира велико, однако размышления должны показать любому, что это попросту не сработает. Мы должны позволить нашим детям вырасти и встретить этот мир во всеоружии знаний — обладая гораздо большими знаниями, чем было у нас в их возрасте. Это пугает, но альтернатива еще хуже.

Есть люди — судя по всему, миллионы, — которые с гордостью заявляют, что им незачем предвидеть последствия: в глубине души они знают, что этот путь правильный, каковы бы ни были детали. Поскольку Судный день уже не за горами, нет причин планировать будущее. Если вы один из них, вот пища для размышлений, которая, надеюсь, подействует отрезвляюще:задумывались ливы о том, что, возможно, поступаете безответственно? Вы готовы без колебаний, без должной осмотрительности рискнуть не только жизнями и будущим благополучием своих близких, но также жизнями и будущим благополучием всех нас, руководствуясь тем или иным откровением — убеждением, истинность которого у вас нет надежного способа проверить. «Всякий благоразумный действует с знанием, а глупый выставляет напоказ глупость» (Притчи 13:16). Да, я знаю, в Библии есть и противоположное утверждение: «Ибо написано: погублю мудрость мудрецов, и разум разумных отвергну» (1 Коринфянам 1:19). Любой может цитировать Библию для доказательства чего угодно, и именно поэтому вам следовало бы побеспокоиться о своей самоуверенности.

Задаетесь ли вы когда-нибудь вопросом:«Что, если я ошибаюсь?»Конечно, вокруг вас полно людей, разделяющих ваше убеждение, и это распределяет — и, увы, размывает — ответственность, так что если вам когда-нибудь доведется обмолвиться словом сожаления, у вас будет готовое оправдание: вас увлекла за собой толпа энтузиастов. Но вы наверняка замечали тревожный факт. История дает нам множество примеров того, как огромные толпы заблуждающихся людей подталкивали друг друга на усыпанный розами путь к погибели. Как вы можете быть столь уверены, что не являетесь частью такой группы? Лично у меня ваша вера не вызывает благоговения. Меня ужасает ваша самонадеянность, ваша необоснованная уверенность в том, что у вас есть ответы на все вопросы. Интересно, найдется ли хоть у кого-то из верящих в Конец Времен интеллектуальная честность и мужество, чтобы дочитать эту книгу до конца.

То, что мы смутно рисуем себе в тревожном предвкушении, часто оказывается гораздо хуже реальности. Прежде чем оплакивать нашу неспособность сдержать приливную волну информации, нам следует спокойно оценить ее вероятные последствия. Возможно, они не так уж плохи. Представьте, если сможете, что мифа о Санта-Клаусе никогда не существовало, что Рождество было бы просто очередным христианским праздником, вроде Вербного воскресенья или Пятидесятницы, который празднуется, но едва ли ожидается всем миром с особым трепетом. И представьте, что поклонники историй Дж. К. Роулинг о Гарри Поттере попытались бы положить начало новой традиции: каждый год в годовщину публикации первой книги о Гарри Поттере дети должны получать подарки от Гарри Поттера, который влетает в окно на волшебной метле в сопровождении своей совы. Давайте сделаем День Гарри Поттера всемирным детским праздником! Производители игрушек (и издатели Роулинг), надо полагать, были бы только за, но представьте себе пророков апокалипсиса, которые выступили бы против:

«Какая ужасная идея! Подумайте о травмирующем воздействии на маленьких детей, когда они узнают — а они рано или поздно узнают, — что их невинностью и доверием воспользовался гигантский общественный заговор взрослых. Психологической и социальной ценой такого масштабного обмана станут цинизм, отчаяние, паранойя и горечь, которые могут покалечить детей на всю жизнь. Может ли быть что-то более порочное, чем намеренная фабрикация соблазнительной лжи ради распространения ее среди наших детей? Они будут горько ненавидеть нас, и мы вполне заслужим их ярость».

Если бы это весьма убедительное опасение было вовремя высказано на ранних этапах формирования мифологии Санта-Клауса, оно вполне могло бы предотвратить Великую катастрофу Санта-Клауса 1985 года! Но мы-то знаем, что это не так. Никакой катастрофы не произошло и никогда не произойдет. Некоторые дети действительно испытывают относительно недолгие приступы смущения и обиды, узнав, что Санта-Клауса не существует, но другие с упоением гордятся своим детективным триумфом в духе Шерлока Холмса и наслаждаются новым статусом «посвященных», на следующий год с азартом поддерживая эту мистификацию и вполне серьезно отвечая на все наивные вопросы

Насколько нам известно,3 разочарование в Санта-Клаусе не приносит вреда. Более того, вполне вероятно (хотя, насколько мне известно, этот вопрос еще не исследовался), что непреходящая притягательность мифа о Санта-Клаусе отчасти объясняется тем, что взрослые, которые больше не могут напрямую испытывать невинную радость от ожидания Санты, довольствуются отраженным восторгом от радости своих детей. Люди действительно тратят массу усилий и средств, чтобы поддерживать мифологию Санта-Клауса. Почему? Пытаются ли они вернуть утраченную детскую невинность? Движет ли ими в большей степени собственное удовольствие, нежели щедрость? Или же удовольствие от участия в заговоре с молчаливого одобрения общества (не омраченное чувством вины, которое сопутствует, например, заговорам, связанным с супружеской изменой, растратой или уклонением от уплаты налогов) само по себе с лихвой окупает эти немалые расходы? Подобный дерзкий образ мыслей займет важное место в последующих главах, когда мы обратимся к более тревожным вопросам о том, почему религия столь популярна. Это вовсе не риторические вопросы. На них можно ответить, если мы попытаемся.

Я понимаю, что многие читатели отнесутся с глубоким недоверием к выбранному мною здесь курсу. Они увидят во мне всего лишь очередного либерального профессора, пытающегося мягко лишить их некоторых убеждений, и они абсолютно правы — именно им я и являюсь, и именно это я и пытаюсь сделать. Зачем же им тогда вообще обращать на меня внимание? Они потрясены моральным упадком, который видят повсюду, и искренне убеждены, что защита их религии от любых исследований и критики — лучший способ переломить ситуацию. Я всем сердцем согласен с ними в том, что моральный кризис действительно существует и что нет ничего важнее совместной работы по поиску путей выхода из наших нынешних дилемм, но мне кажется, что я знаю путь получше. «Докажи», — скажут они. «Позвольте мне попытаться», — отвечу я. Именно об этом и написана книга, и я прошу их попробовать прочесть ее непредвзято.

Глава 2Религия не является запретной зоной для науки, вопреки пропаганде обратного из самых разных источников. Более того, научные исследования необходимы, чтобы служить основой для наших самых судьбоносных политических решений. Это сопряжено с риском и даже болью, но было бы безответственно использовать это как оправдание для невежества.

Глава 3Если мы хотим понять, почему мы ценим то, что любим, нам необходимо погрузиться в эволюционную историю нашей планеты, выявляя те силы и ограничения, которые породили великолепное многообразие вещей, которыми мы дорожим. Религия не является исключением в этом анализе, и мы можем наметить целый ряд многообещающих направлений для дальнейших исследований, попутно приходя к пониманию того, как обрести такой взгляд на наши собственные изыскания, который смогут разделить все, независимо от их вероисповедания.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Почему происходит хорошее.

1 Пробуждая лучшее

Религиозная аллегория стала частью ткани реальности. И жизнь в этой реальности помогает миллионам людей справляться с трудностями и становиться лучше.

— Лэнгдон, герой романа«Код да Винчи»,Дэна Брауна

Когда я начинал работать над этой книгой, я побеседовал со множеством людей, чтобы попытаться прочувствовать те разнообразные роли, которые религия играет в их жизни. Это не был научный сбор данных (хотя этим я тоже занимался), а скорее попытка отложить в сторону теории и эксперименты, обратиться напрямую к реальным людям и позволить им рассказать своими словами, почему религия так важна для них. Это были строго конфиденциальные беседы, почти все с глазу на глаз,1 и, хотя я проявлял настойчивое любопытство, я не оспаривал слова моих собеседников и не спорил с ними. Эти встречи часто были, мягко говоря, волнующими, и я узнал очень много нового. Некоторые люди пережили невзгоды, которые мне самому трудно было бы пережить, а некоторые нашли в своей религии силы принять решения, которые были поистине героическими, и твердо им следовать. Менее драматичными, но в ретроспективе еще более впечатляющими были люди со скромными талантами и достижениями, которые в силу тех или иных причин оказывались простогораздо лучшими людьми, чем можно было от них ожидать; дело было не просто в том, что их жизнь имела для них смысл — хотя это, безусловно, было так, — а в том, что они действительно делали мир лучше своими усилиями, вдохновленные убеждением, что их жизнь принадлежит не им полностью, чтобы распоряжаться ею по своему усмотрению.

Религия, безусловно, способна пробуждать в человеке лучшее, но она не является единственным феноменом с таким свойством. Рождение ребенка часто оказывает удивительно благотворное, заставляющее повзрослеть влияние на человека. Военное время, как известно, дает людям множество поводов превзойти самих себя, равно как и природные катастрофы вроде наводнений и ураганов. Но для повседневной, пожизненной закалки духа нет, пожалуй, ничего более эффективного, чем религия: она делает сильных и талантливых людей более смиренными и терпеливыми, заставляет обычных людей подниматься над самими собой, оказывает надежную поддержку многим из тех, кто отчаянно нуждается в помощи, чтобы держаться подальше от алкоголя, наркотиков или преступности. Люди, которые в противном случае были бы эгоцентричными, поверхностными, грубыми или попросту пасующими перед трудностями, часто облагораживаются своей религией, обретая такой взгляд на жизнь, который помогает им принимать трудные решения, принятием которых каждый из нас гордился бы.

Разумеется, на основе столь ограниченного и неформального опроса невозможно вынести окончательное, всеобъемлющее ценностное суждение. Религия приносит все это благо и даже больше, без сомнения, но что-то другое, созданное нами, могло бы справляться с этим так же хорошо или даже лучше. В конце концов, существует множество мудрых, социально активных, обладающих твердыми моральными принципами атеистов и агностиков. Возможно, опрос показал бы, что атеисты и агностики как группа более законопослушны, более чутки к нуждам других или более этичны, нежели религиозные люди. Во всяком случае, до сих пор не было проведено ни одного надежного исследования, которое доказывало бы обратное.Может оказаться, что лучшее, что можно сказать о религии, — это то, что она помогает некоторым людям достичь того уровня гражданской ответственности и морали, который обычно присущ Брайтам. Если это предположение кажется вам оскорбительным, вам нужно скорректировать свой угол зрения.

В числе вопросов, которые нам необходимо рассмотреть объективно, — вопросы о том, является ли ислам более или менее эффективным, чем христианство, в удержании людей от наркотиков и алкоголя (и не превышают ли побочные эффекты в обоих случаях приносимую пользу), является ли сексуальное насилие более или менее серьезной

2cui bono? (кому выгодно?)

Благословен Господь, Который ежедневно осыпает нас благодеяниями, Бог спасения нашего. Села.— Псалом 68:19

Чем больше мы узнаем о деталях природных процессов, тем очевиднее становится, что эти процессы сами по себе созидательны. Ничто не превосходит Природу так, как сама Природа.— Лойал Рю

Хорошее не происходит просто случайно. Бывают «счастливые случайности», но сохранение хорошего — это не просто везение. Конечно, это может быть Провидением. Возможно, Бог заботится о том, чтобы хорошее случалось и сохранялось там, где в противном случае — без Божьего вмешательства — этого бы не произошло. Но любое подобное объяснение должно будет подождать своей очереди — по той же причине, по которой исследователи рака отказываются рассматривать неожиданные ремиссии просто как «чудеса», не требующие дальнейшего изучения. Какаяестественная,не связанная с чудесами совокупность процессов могла бы породить и поддерживать это столь высоко ценимое явление? Единственный способ всерьез отнестись к гипотезе чудес — это исключить не связанные с чудесами альтернативы.

Скупость Природы можно заметить повсюду, если знать, на что обращать внимание. Например, койоты становятся отрадным пополнением дикой природы Новой Англии, жутковато воя по зимним ночам, но эти красивые, хитрые хищники остерегаются людей и редко показываются на глаза. Как отличить их следы на снегу от следов их сородичей — домашних собак? Даже вблизи бывает трудно отличить отпечаток лапы койота от отпечатка лапы собаки сходного размера — когти собаки обычно длиннее, поскольку она мало копает, — но даже издалека след койота можно легко отличить от собачьего: отпечатки койота ложатся поразительно прямой цепочкой, в одну линию, при этом задние лапы попадают почти след в след за передними, тогда как след собаки обычно представляет собой хаотичную путаницу, поскольку собака жизнерадостно носится туда-сюда, потакая любому любопытному капризу (David Brown, 2004). Собака сыта и знает, что получит свой ужин в любом случае, тогда как бюджет койота крайне ограничен, и ему необходимо беречь каждую калорию ради насущной задачи — самосохранения. Его способы передвижения были безжалостно оптимизированы ради эффективности. Но как в таком случае объяснить характерный вой стаи? Какую пользу извлекает койот из этой явной траты энергии? Скрытным такое поведение точно не назовешь. Разве оно не распугивает их собственный потенциальный «ужин» и не привлекает к ним внимание их собственных хищников? Подобные издержки, казалось бы, не так-то просто восполнить. Это хорошие вопросы. Биологи работают над ними, и хотя у них пока нет окончательных ответов, они, безусловно, правы, что ищут их.2 Любой подобный пример столь явных трат требует объяснения.

Посмотрите, к примеру, на колоссальные затраты человеческих усилий, которые во всем мире посвящены сахару: это не только выращивание и сбор сахарного тростника и сахарной свеклы, рафинирование и транспортировка базового продукта, но и гораздо более масштабный сопутствующий мир производства конфет, издания кулинарных книг с рецептами десертов, рекламы прохладительных напитков и шоколада, коммерциализации Хэллоуина, а также уравновешивающие элементы этой системы: клиники по лечению ожирения, финансируемые государством исследования эпидемии раннего диабета, стоматологи и добавление фтора в зубную пасту и питьевую воду. Ежегодно в мире производится и потребляется более ста миллионов метрических тонн сахара. Чтобы объяснить тысячи особенностей этой огромной системы, которая обеспечивает делом всей жизни миллионы людей и прослеживается на всех уровнях общества, нам требуется множество самых разных научных и исторических исследований, из которых лишь малая часть являетсябиологическими.Нам необходимо изучать химию сахара, физику кристаллизации и карамелизации, физиологию человека и историю сельского хозяйства, а также историю инженерии, промышленного производства, транспорта, банковского дела, геополитики, рекламы и многого другого.

Ни одна из этих связанных с сахаром трат времени и энергии не существовала бы, если бы не сделка, заключенная около пятидесяти миллионов лет назад между растениями, вслепую «ищущими» способ распространить свои опыленные семена, и животными, схожим образом ищущими эффективные источники энергии для обеспечения собственных репродуктивных планов. Существуют и другие способы распространения семян — например, переносимые ветром планеры и «вертушки», и каждый метод сопряжен со своими затратами и выгодами. Тяжелые, мясистые, полные сахара плоды представляют собой стратегию с высокими затратами, но она может принести колоссальную выгоду: животное не просто уносит семя, но и оставляет его на подходящем участке земли бережно упакованным в щедрую порцию удобрения. Эта стратегия почти никогда не срабатывает — даже один раз из тысячи попыток, — но ей достаточно сработать всего раз или два за всю жизнь растения, чтобы оно возобновило себя на планете и продолжило свой род. Это хороший пример скупости Матушки-Природы при подведении итогового баланса в сочетании с абсурдной расточительностью в средствах достижения цели. Ни один сперматозоид из миллиарда не выполняет свою жизненную миссию — слава богу, — но каждый спроектирован и оснащен так, словно от его успеха зависит абсолютно всё. (Сперматозоиды подобны электронному спаму: они настолько дешевы в производстве и доставке, что ничтожно малого процента успешных попаданий достаточно, чтобы оправдать весь проект.)

Коэволюция закрепила эту сделку между растением и животным, оттачивая способность наших предков распознавать сахар по его «сладости». То есть эволюция снабдила животных особыми молекулами-рецепторами, которые реагируют на концентрацию высокоэнергетических сахаров во всем, что они пробуют на вкус, и, грубо говоря, жестко подключила эти молекулы-рецепторы к механизму поиска. Обычно люди говорят, что нам нравится то или иное, потому что оно сладкое, но на самом

Обе стороны — растения и животные — оставались в выигрыше, и на протяжении эонов система совершенствовалась. Все затраты на проектирование и производство (первоначальной «оснастки» растений и животных) окупались за счет дифференциального размножения плодоядных и всеядных животных и растений, приносящих съедобные плоды. Не все растения «выбирали» сделку по производству съедобных плодов, но тем, которые её выбрали, приходилось делать свои плоды привлекательными, чтобы выдерживать конкуренцию. С экономической точки зрения всё это было абсолютно осмысленно; это быларациональнаясделка, совершавшаяся на протяжении эонов медленнее, чем движутся ледники, и, конечно, ни одному растению или животному не требовалось понимать хоть что-то из этого, чтобы система процветала. Это пример того, что я называюсвободно парящим обоснованием(Dennett, 1983, 1995b). Слепые, ненаправленные эволюционные процессы «находят» работающие конструкции. Они работают, поскольку обладают различными свойствами, и эти свойства можно описать и оценить ретроспективно,как если быони были намеренными творениями разумных создателей, заранее просчитавших обоснование этой конструкции. В большинстве случаев это не вызывает споров. Хрусталик глаза, например, спроектирован потрясающе точно для выполнения своей задачи, и инженерное обоснование его деталей не вызывает сомнений, но ни один конструктор так и не сформулировал его, пока ученые не провели обратную разработку глаза. Экономическая рациональность коэволюционных сделок по принципуquid pro quoбесспорна, но до самого недавнего времени — до возникновения человеческой торговли несколько тысячелетий назад — обоснования этих выгодных сделок не были представлены ни в чьем разуме.

Отступление:Это камень преткновения для тех, кто еще не осознает, насколько твердо установлена теория эволюции путем естественного отбора. Согласно недавнему опросу, лишь около четверти населения Соединенных Штатов понимают, что эволюция доказана примерно так же твердо, как и тот факт, что вода — это H2O. Эта постыдная статистика требует объяснений, поскольку в других научно развитых странах подобной картины не наблюдается. Неужели так много людей могут ошибаться? Что ж, не так давно было время, когда лишь ничтожная часть жителей Земли верила, что она круглая и вращается вокруг Солнца, так что мы знаем: большинствоможетв корне ошибаться. Но как, вопреки столь очевидным подтверждениям и колоссальному объему научных данных, столь многие американцы могут не верить в эволюцию? Всё просто: люди, которым они доверяют больше, чем ученым, со всей серьезностьюсказалиим, что теория эволюции ошибочна (или как минимум не доказана). И тут возникает интересный вопрос: кто виноват в столь масштабной дезинформации населения? Представьте, что священнослужители вашей веры — мудрые и добрые люди — уверяют вас, будто эволюция — ложная и опасная теория. Если вы простой верующий, то вы, возможно, вполне невинно принимаете их авторитетные слова на веру, а затем столь же авторитетно передаете их своим детям. Все мы во многом полагаемся на экспертов, и для вас экспертами являются именно они. Но откуда тогда ваши священнослужители взяли эту неверную информацию? Если они утверждают, что получили её от ученых, их ввели в заблуждение, поскольку ни один авторитетный ученый этого не утверждает. Ни единый. Зато хватает мошенников и шарлатанов. Как видите, я не стану смягчать выражения. А что же «научные креационисты» и сторонники концепции «разумного замысла», чьи голоса так громко и заметно звучат в широко освещаемых кампаниях? Все они были тщательно и терпеливо опровергнуты добросовестными учеными, которые взяли на себя труд проникнуть сквозь дымовую завесу их пропаганды и разоблачить как их несостоятельные аргументы, так и явно преднамеренные искажения фактов и увертки.3 Если вы категорически не согласны с таким резким отвержением, на данном этапе у вас есть два хороших варианта действий на выбор:

1. Прежде чем продолжить, изучите теорию эволюции и аргументы её критиков и сами убедитесь, правду ли я говорю. (В примечаниях к этой главе содержатся все ссылки, которые понадобятся вам для начала, и это потребует всего нескольких месяцев упорного труда.)

2. Временно отложите сомнения, чтобы узнать, как эволюционист трактует религию как природное явление. (Возможно, ваше время и силы скептика будет полезнее потратить на то, чтобы попытаться проникнуть в самую суть позиции эволюциониста в поисках фатального изъяна.)

С другой стороны, вы можете полагать, что вам вообще незачем рассматривать научные доказательства, поскольку «в Библии сказано», что эволюция ложна, и на этом точка. Это более радикальная позиция, чем иногда принято считать. Даже если вы верите, что Библия — это последнее и абсолютное слово по любому вопросу, вы должны признать, что в мире есть люди, не разделяющие ваше толкование Библии. Например, многие признают Библию Словом Божьим, нонесчитают, что она исключает эволюцию, так что это просто очевидный повседневный факт: Библия говорит не одинаково ясно и недвусмысленно для всех. А раз так, Библия не может считаться подходящей основой, которую можно принятьбез дальнейших обсужденийв разумном диалоге. Если вы настаиваете на обратном, вы попросту выказываете пренебрежение ко всему этому исследованию. (Прощайте, и надеюсь, когда-нибудь вы еще вернетесь.)

Но нет ли здесь неоправданной асимметрии: я отказываюсь защищать свой антикреационизм здесь и сейчас, но при этом спроваживаю сторонника библейской непогрешимости за то, что он играет не по правилам рациональной дискуссии? Нет, поскольку я направил всех к литературе, котораязащищаетотказ от креационизма перед лицом любых возражений, в то время как сторонник непогрешимости отказывается взять на себя даже такое обязательство. Для симметрии стороннику непогрешимости следовало бы предложить мне ознакомиться с литературой, если таковая существует, которая призванадоказать,вопреки всем возражениям, что Библия действительно является Словом Божьим и что она исключает эволюцию. На подобную литературу мне пока никто не указывал, и ни на одном веб-сайте я её не находил; но если она существует, её, безусловно, стоило бы рассмотреть в рамках другой темы и другого проекта — точно так же, как креационизм и его критику. Оставшиеся читатели не станут требоватьот

У юристов есть излюбленное латинское выражениеcui bono? (кому выгодно?),означающее «Кто от этого выигрывает?», — вопрос, который в эволюционной биологии играет ещё более важную роль, чем в юриспруденции (Dennett, 1995b). Любое явление в живом мире, котороепо-видимомувыходит за рамки функционального, буквально требует объяснения. Всегда возникает подозрение, что мы чего-то не замечаем, ведь неоправданные траты, одним словом, неэкономны, а экономисты без конца напоминают нам, что бесплатных обедов не бывает. Мы не удивляемся, когда животное упорно роет носом землю, полагая, что оно ищет пищу; но если оно регулярно прерывает свои поиски кувырками, мы непременно захотим узнать почему. Поскольку случайности всё же происходят, всегдавозможно, что какая-то черта живого существа, кажущаяся бессмысленным излишеством, действительно столь же бессмысленна, какой выглядит (а не представляет собой хитрый и загадочный ход в какой-то непонятной нам игре). Но эволюция на удивление эффективно сметает бессмысленные случайности со сцены, поэтому, обнаруживустойчивый паттерндорогостоящего «снаряжения» или поведения, мы можем быть вполне уверены, что кто-то извлекает из этого пользу при единственном подведении итогов, которое признает эволюция, — дифференциальном воспроизводстве. Закидывать сети в поисках тех, кто получает выгоду, следует как можно шире, поскольку зачастую их не так-то просто обнаружить. Представьте, что вы обнаружили крыс, которые безрассудно рискуют жизнью в присутствии кошек, и задаётесь вопросомcui bono? (кому выгодно?). Какую пользу извлекают эти крысы из своего безрассудного поведения? Может быть, они красуются, чтобы произвести впечатление на потенциальных партнёров, или же их странное поведение как-то облегчает им доступ к хорошим источникам пищи? Вполне возможно, но, скорее всего, вы ищете получателя выгоды не там. Подобно ланцетовидному сосальщику, поселившемуся в неутомимом муравье, о котором я рассказывал в начале этой книги, существует паразитToxoplasma gondii (токсоплазма),способный обитать во многих млекопитающих, но для размножения ему необходимо попасть в желудок кошки; когда же он заражает крыс, он обладает полезным свойством вмешиваться в работу их нервной системы, делая их гиперактивными и относительно бесстрашными, — а значит, повышая шансы того, что их съест любая оказавшаяся поблизости кошка!Cui bono? (кому выгодно?)Выгода здесь идет на пользу приспособленности — то есть репродуктивному успеху — паразитаToxoplasma gondii (токсоплазма),а не заражённых им крыс (Zimmer, 2000).

Каждая сделка в природе имеет своё обоснование — свободно парящее, если только речь не идёт о сделке, придуманной людьми, единственными существами на планете, способными эти обоснования представлять. Но любое обоснование может устареть. С изменением возможностей и угроз во внешней среде некогда выгодная сделка может утратить силу. Эволюции требуется время, чтобы «осознать» это. Хорошим примером служит наша любовь к сладкому. Как и койоты, наши предки — охотники и собиратели — жили в условиях жесточайшей экономии энергии и должны были использовать любую практическую возможность, чтобы запастись калориями на случай голода. Практически ненасытный аппетит к сладкому в те времена был вполне оправдан. Теперь же, когда мы научились производить сахар в избытке, эта ненасытность превратилась в серьезный конструктивный недостаток. Понимание эволюционного происхождения этого сбоя помогает нам сообразить, как с ним бороться. Наша тяга к сладкому — это не просто случайность или бессмысленный баг в остальном прекрасной системе; она быласпроектированаименно для выполнения своей задачи, и если мы недооценим её изобретательность и устойчивость к внешним вмешательствам и подавлению, наши попытки справиться с ней, скорее всего, приведут к обратному результату. У нашей любви к сахару есть причина, и эта причина — по крайней мере, в прошлом — была весьма веской. Возможно, мы обнаружим и другие устаревшие пристрастия, требующие нашего внимания.

Я упоминал музыку в предыдущей главе, и со временем мы перейдем к более подробному рассмотрению ее возможных эволюционных истоков, но сначала мне хотелось бы провести разминку на вещах попроще из тех, что мы любим. Как насчет алкоголя? Как насчет денег? Как насчет секса? Секс ставит одни из самых интересных и сложных вопросов в эволюционной теории, поскольку, на первый взгляд, половое размножение — сделка действительно крайне невыгодная. Забудьте на время о человеческом сексе (сексе ради удовольствия) и рассмотрите самые базовые разновидности полового размножения в живом мире: половое размножение почти всех многоклеточных форм жизни — от насекомых и моллюсков до яблонь и даже многих одноклеточных организмов. Великий эволюционный биолог Франсуа Жакоб однажды остроумно заметил, что мечта каждой клетки — стать двумя клетками. Каждый раз, когда происходит это деление, полная копия генома клетки переносится в потомство. Иными словами, родитель клонирует себя; получившийся организм наследует 100 процентов его генов. Если вы можете создавать идеальные генетические копии самих себя, зачем нести расходы на половое размножение, которое связано не только с поиском партнера, но и — что гораздо важнее — с передачей потомству лишьполовинываших генов?4 Это 50-процентное сокращение (с точки зрения гена) известно какцена мейоза(типа деления, происходящего в половых клетках, в отличие от клонирующего деления примитозе).Что-то должно окупать эти расходы, причем окупать по факту, здесь и сейчас, а не когда-то в будущем, поскольку эволюция лишена дара предвидения и не может одобрять сделки на основе спекулятивных ожиданий выгоды в отдаленной перспективе.

Таким образом, половое размножение — это дорогостоящая инвестиция, которая должна окупаться в краткосрочной перспективе. Теоретические и экспериментальные подробности на эту тему чрезвычайно увлекательны (см., например: Maynard Smith, 1978; Ridley, 1993), но для наших целей наиболее поучительны ключевые моменты лидирующей на данный момент теории: секс (по крайней мере, у позвоночных вроде нас) окупает себя тем, что делает наше потомство относительно «непостижимым» для паразитов, которыми мы наделяем его с рождения. Паразиты имеют короткую продолжительность жизни по сравнению со своими хозяевами и обычно размножаются множество раз за время жизни хозяина. Млекопитающие, к примеру, служат хозяевами для триллионов паразитов. (Да-да, прямо сейчас, какими бы здоровыми и чистыми вы ни были, триллионы паразитов тысяч различных видов населяют ваш кишечник, кровь, кожу, волосы, рот и любые другие части тела. С самого дня вашего рождения они стремительно эволюционируют, чтобы выживать под натиском ваших защитных систем.) Прежде чем самка достигнет репродуктивного возраста, обитающие в ней паразиты эволюционируют так, что приспосабливаются к ней лучше, чем самая облегающая перчатка. (Тем временем её иммунная система эволюционирует для борьбы с ними, что — если она здорова — ведет к относительному паритету в этой непрекращающейся гонке

Может ли подобная сделка окупать себя? Именно этот вопрос лежит в основе современных исследований в эволюционной биологии, и если положительный ответ выдержит дальнейшую проверку, то мы найдем древний, но до сих пор действующий эволюционный источник той колоссальной системы видов деятельности и продуктов, о которых мы обычно думаем, когда заходит речь о сексе: брачных ритуалов и табу на супружескую неверность, одежды и причесок, освежителей дыхания, порнографии, презервативов, ВИЧ и всего остального. Чтобы объяснить, почему существует каждый отдельный аспект этого огромного комплекса, нам придется прибегнуть к множеству различных типов и уровней теорий, далеко не все из которых относятся к биологии. Но ничего этого не существовало бы, не будь мы существами с половым размножением, и нам необходимо сначала понять биологическую основу, чтобы ясно видеть, что является факультативным или просто исторической случайностью, что обладает высокой устойчивостью к внешним воздействиям, а что можно использовать в своих интересах. У нашей любви к сексу есть свои причины, и они гораздо сложнее, чем вы могли бы подумать.

В случае с алкоголем открывается несколько иная перспектива. Что окупает пивоварни, виноградники, винокурни и масштабные системы доставки, благодаря которым алкогольные напитки оказываются в пределах легкой досягаемости практически каждого человека на планете? Мы знаем, что алкоголь, как никотин, кофеин и активные ингредиенты шоколада, оказывает вполне конкретное воздействие на молекулы рецепторов в нашем мозге. Давайте предположим, что изначально эти эффекты были чистым совпадением. То, чтонекоторыекрупные молекулы внекоторыхрастениях случайно оказались биохимически сходны с крупными молекулами, играющими важную регулирующую роль в мозге животных, — предположим, столь же вероятно, как и обратное. Эволюция всегда должна начинаться с элемента слепого случая. Но тогда не приходится удивляться, что за миллионы лет экспериментального поедания наш и другие виды обнаружили растения с психоактивными ингредиентами и выработали по отношению к ним склонность или, наоборот, отвращение. Известно, что слоны, бабуины и другие африканские животные напиваются до упаду, поедая перебродившие плоды деревьев марула, и есть свидетельства того, что слоны преодолевают огромные расстояния, чтобы добраться до этих деревьев как раз к моменту созревания их плодов. Судя по всему, плоды бродят в их желудках, когда обитающие на них дрожжевые клетки переживают демографический взрыв, поглощая сахар и выделяя углекислый газ и алкоголь. Алкоголь случайно вызывает в мозге слонов точно такой же приятный эффект, как и в нашем.

Возможно, базовая сделка, заключенная между плодовыми деревьями и плодоядными животными — «распространение семян в обмен на сахар» — подкрепляется дополнительным партнерством дрожжей и плодового дерева. Это создает добавочную привлекательность, которая окупается за счет улучшения репродуктивных перспектив как дрожжей, так и деревьев, а возможно, это лишь случайность дикой природы. Как бы то ни было, другой вид,Homo sapiens,замкнул этот круг и инициировал точно такую же коэволюционную сделку: мы одомашнили и дрожжи, и плоды и на протяжении тысяч лет проводили искусственный отбор тех разновидностей, которые лучше всего вызывают любимые нами эффекты. Дрожжевые клетки предоставляют услугу, за которую получают плату в виде защиты и питательных веществ. Это означает, что дрожжевые культуры, заботливо взращиваемые пивоварами, виноделами и пекарями, являются симбионтами человека в той же мере, что и бактерииE. coli, населяющие наш кишечник. В отличие отэндосимбиотическихбактерий, таких какToxoplasma gondii (токсоплазма),которой необходимо попасть в организмы как крысы, так и кошки, дрожжевые клетки представляют собой своего родаэктосимбионтов,подобных рыбкам-чистильщикам, которые ухаживают за более крупными рыбами, завися от другого вида — от нас, — но не нуждаясь в проникновении внутрь нашего тела. Они могут — подобно своенравным рыбкам-чистильщикам — попадать к нам внутрь более или менее случайно, но на самом деле для их процветания требуется, чтобы внутрь нас попадали лишь продукты их выделения!

Теперь рассмотрим совершенно иное благо: деньги. В отличие от других благ, которые мы рассматривали, они ограничены (пока что) одним-единственным видом — нами, а их устройство передается через культуру, а не через гены. Подробнее о культурной эволюции я поговорю в следующих главах. В этом вводном обзоре я хочу лишь указать на несколько поразительных сходств между деньгами и теми «более биологическими» сокровищами, которые мы только что рассмотрели. Подобно зрению и полету, деньги эволюционировали не единожды,5 а значит, являются очевидным кандидатом на роль того, что я называю Хорошим трюком, — хода в пространстве дизайна, который будет «открываться» снова и снова слепыми эволюционными процессами просто потому, что к нему ведет и тем самым его одобряет множество различных адаптивных путей (Dennett, 1995b). Экономисты довольно подробно разработали теоретическое обоснование денег.

Деньги, безусловно, являются одним из самых эффективных «изобретений» нашего смышленого вида, однако до самого недавнего времени это обоснование оставалось свободно парящим. Мы пользовались деньгами, полагались на них и ценили их, а порой убивали и умирали за них задолго до того, как обоснование их ценности было явно сформулировано в чьем-либо разуме. Деньги — не единственное культурное изобретение, у которого нет конкретного изобретателя или автора. Язык и музыку тоже никто не изобретал.6 Забавное совпадение заключается в том, что старым термином для денег в виде монет и бумажных купюр являетсяspecie (звонкая монета)(происходящим от того же латинского корня, что иspecies [вид]),и, как многие отмечали, свободно парящее обоснование звонкой монеты может утратить силу в обозримом будущем, и она может вымереть вслед за появлением кредитных карт и других форм электронных денежных переводов. Звонкая монета, подобно вирусу, путешествует налегке и не носит с собой собственный аппарат размножения, а вместо этого ее выживание зависит от того, удастся ли ей побудить хозяина (нас) делать ее копии с помощью нашего дорогостоящего оборудования для воспроизводства (печатных станков, штампов и матриц).7 Отдельные монеты и бумажные деньги со временем изнашиваются, и если не производить новые и не принимать их к оплате, вся система может вымереть. (Вы можете убедиться в этом, попробовав

У меня есть и другой, скрытый мотив заговорить о деньгах. Все рассматриваемые нами блага — сахар, секс, алкоголь, музыка, деньги — проблематичны, поскольку в каждом случае у нас может развиться одержимость и мы можем начать жаждать избытка хорошего, но у денег как блага, пожалуй, самая скверная репутация. Алкоголь осуждается многими — в частности, мусульманами, — но среди тех, кто его ценит (например, у католиков), человек, любящий его в умеренных количествах, не считается недостойным или глупым. Однако предполагается, что все мыдолжныпрезирать деньгикак вещь в себе,и ценить их лишь инструментально. Деньги — это «презренный металл», то, чем следует наслаждатьсятолькоради того, что они могут дать взамен в виде более достойных ценностей, вещей с «внутренней» ценностью.8 Как поется в старой песне (не то чтобы очень убедительно), лучшие вещи в жизни даются даром. Происходит ли это потому, что деньги «искусственны», а все остальные блага «естественны»? Вряд ли. Разве струнный квартет, односолодовый виски или шоколадный трюфель хоть сколько-нибудь менее искусственны, чем золотая монета?

Как нам следует относиться к этой теме в человеческой культуре — вопрос интересный, и позже я поговорю о нем подробнее, но пока нам стоит отметить: единственный обнаруженный нами до сих пор якорь «внутренней» ценности — это способность чего-либо напрямую вызывать в мозге реакцию предпочтения. Боль «внутренне плоха», но эта отрицательная валентность точно так же зависит от эволюционного обоснования, как и «внутреннее благо» утоленного голода. Роза пахла бы столь же нежно, назови ее хоть иначе, в этом нет сомнений, но верно и то, что если бы копание в гниющих слоновьих тушах было столь же полезно для наших репродуктивных перспектив, как и для грифов, то подобная туша пахла бы для нас столь же сладостно, как роза.9 Биология настаивает на том, чтобы заглянуть под поверхность «внутренних» ценностей и спросить, почему они существуют, и любой ответ, подтвержденный фактами, в итоге показывает, что рассматриваемая ценность на самом деле является — или когда-то являлась — чисто инструментальной, а не внутренней, даже если мы сами этого не замечаем.По-настоящемувнутренняя ценность, конечно, не могла бы иметь подобного объяснения. Она была бы хороша просто потому, что она хороша, а не потому, что она хорошадлячего-то. Таким образом, гипотеза, которую стоит серьезно рассмотреть, заключается в том, чтовсенаши «внутренние» ценности начинались как инструментальные, и теперь, когда их первоначальная цель утрачена (по крайней мере, в наших глазах), они остаются вещами, которые нам нравятся просто потому, что они нам нравятся. (Этонеозначало бы, что мы неправы, любя их! Это означало бы — по определению, — что они нам нравятсябез потребности в какой-либо скрытой причинелюбить их.)

3 Вопрос о том, что окупает религию

Но в чем же выгода; почему люди вообще хотят религии? Они хотят ее потому, что религия — единственный правдоподобный источник определенных наград, спрос на которые всеобщ и неиссякаем.

— Родни Старк и Роджер Финке,Деяния веры

Чем бы еще ни являлась религия как человеческий феномен, это чрезвычайно затратное предприятие, а эволюционная биология показывает, что ничто столь дорогостоящее не возникает просто так. Любые подобные регулярные траты времени и энергии должны компенсироваться получением чего-то «ценного», а конечной мерой эволюционной «ценности» являетсяприспособленность:способность размножаться более успешно, чем конкуренты. (Этонеозначает, что мы должны ценить размножение превыше всего! Это означает лишь то, что ничто не может эволюционировать и сохраняться долгое время в этом требовательном мире, если оно каким-то образом не стимулирует собственное воспроизводство лучше, чем воспроизводство своих соперников.) Поскольку деньги — столь недавнее нововведение с точки зрения эволюционной истории, спрашивать,что окупаетту или иную эволюционировавшую биологическую особенность, выглядит странным анахронизмом, словно в дарвиновской конторе действительно ведутся бухгалтерские книги и совершаются сделки. Но эта метафора тем не менее отлично отражает лежащий в основе баланс сил, наблюдаемый повсеместно в природе, инам не известно ни одного исключения из этого правила.Итак, рискуя кого-то оскорбить, но отмахиваясь от этого риска как от еще одного аспекта табу, которое необходимо нарушить, я спрашиваю: что окупает религию? Если хотите, можете питать отвращение к подобному языку, но это не дает вам веских причин игнорировать сам вопрос. Любые заявления о том, что религия — ваша собственная или религия вообще — стоит выше биосферы и не обязана отвечать на это требование, являются пустой похвальбой. Возможно, Бог наделяет каждого человека бессмертной душой, которая жаждет возможности поклоняться Ему. Это действительно объяснило бы заключенную сделку — обмен человеческого времени и энергии на религию. Единственный честный способ защитить это утверждение или любое подобное ему — непредвзято рассмотреть альтернативные теории устойчивости и популярности религии и исключить их, показав, что они не способны объяснить наблюдаемые явления. Кроме того, вы, возможно, захотите защитить гипотезу о том, что Бог устроил вселенную так, чтобы мы в процессе эволюции обрели любовь к Богу. Если это так, нам хотелось бы понять, как протекала эта эволюция.

Точно такое же исследование, которое раскрыло тайны сладости, алкоголя, секса и денег, можно предпринять и в отношении многих граней религии. Было время, не столь уж отдаленное по эволюционным меркам, когда на этой планете не существовало религии, а теперь ее очень много. Почему? Возможно, у нее один главный эволюционный источник или множество, а возможно, она вообще не поддается эволюционному анализу, но мы этого не узнаем, пока не попробуем разобраться. Действительно ли нам нужно задаваться этим вопросом? Не можем ли мы просто принять очевидный факт, что религия — это человеческий феномен, а люди — млекопитающие, а следовательно, продукты эволюции, и на этом ограничить рассмотрение биологических основ религии? Люди создают религии, но они также создают автомобили, литературу и спорт, и нам уж точно не нужно заглядывать глубоко в биологическую предысторию, чтобы понять различия между седаном, стихотворением и теннисным турниром. Разве большинство религиозных феноменов, требующих исследования, не являютсякультурнымиисоциальными— идеологическими, философскими, психологическими, политическими, экономическими, историческими — а значит, находящимися как бы «над» биологическим уровнем?

Это привычное предубеждение среди исследователей в области социальных и гуманитарных наук, которые часто считают «редукционизмом» (и очень дурным тоном) даже саму попыткузадаватьвопросы о биологических основах этих восхитительных и важных явлений. Я прямо

У нас есть особенно веские причины исследовать биологические основы религииименно сейчас.Иногда — редко — религии вырождаются, скатываясь в нечто вроде группового безумия или истерии и причиняя огромный вред. Теперь, когда мы создали технологии, способные вызвать глобальную катастрофу, угроза для нас возросла многократно: токсичная религиозная мания может уничтожить человеческую цивилизацию в один миг. Нам необходимо понять механизмы работы религий, чтобы мы могли со знанием дела защитить себя от обстоятельств, при которых они идут вразнос. Из чего состоит религия? Как соотносятся друг с другом ее части? Как они сцепляются друг с другом? Какие следствия зависят от каких причин? Какие черты, если таковые имеются, неизменно сопутствуют друг другу? Какие исключают друг друга? В чем заключаются здоровье и патология религиозных явлений? Эти вопросы могут рассматриваться антропологией, социологией, психологией, историей и любыми другими культурологическими дисциплинами на ваш вкус, но для исследователей в этих областях просто непростительно позволять цеховой ревности и страху перед «научным империализмом» воздвигать идеологический железный занавес, который может скрыть от них важные глубинные ограничения и возможности.

Вспомните наши нынешние споры по поводу питания и диет. Понимание логики устройства механизмов нашего тела, заставляющих нас злоупотреблять сладким и жирным, — это ключ к поиску корректирующих мер, которые действительно сработают. Многие годы диетологи считали, что ключ к предотвращению ожирения — это простое исключение жиров из рациона. Теперь выясняется, что этот упрощенный подход к диете контрпродуктивен: когда вы усердно держите на голодном пайке систему, требующую жиров, это усиливает компенсаторные усилия вашего организма, что приводит к чрезмерному увлечению углеводами. Эволюционно наивное мышление недавнего прошлого помогло запустить волну увлечения обезжиренными продуктами, которая затем стала поддерживать сама себя под заботливым присмотром производителей и рекламодателей такой еды. Работа Таубса (Taubes, 2001) — это открывающий глаза рассказ о политических процессах, которые создали и поддерживали это «евангелие обезжиренности», и она служит своевременным предупреждением для того предприятия, которое я предлагаю здесь: «Это история о том, что может произойти, когда требования государственной политики в области здравоохранения — итребования общественности дать простой совет[выделение добавлено] — сталкиваются с запутанной неоднозначностью реальной науки» (с. 2537). Даже если мы правильно выстроим науку о религии (впервые в истории), мы должны всеми силами оберегать чистоту последующего процесса — сведения сложных результатов исследований к политическим решениям. Это будет совсем не просто. Бэзил Рифкинд, один из диетологов, на которых оказали давление, чтобы они вынесли преждевременный вердикт об ограничении жиров в рационе, выразился лаконично: «Наступает момент, когда, если не принять решение, последствия тоже могут быть тяжелыми. Если просто позволить американцам и дальше получать 40 % калорий из жиров, это тоже приведет к определенным последствиям» (Taubes, 2001, p. 2541). Благих намерений недостаточно. Именно подобных ошибочных кампаний мы хотим избежать, пытаясь исправить то, что считаем токсичными крайностями религии. Содрогаешься от ужаса при мысли о возможных последствиях попыток навязать ту или иную ошибочную «жесткую диету» тем, кто испытывает религиозный голод.

Может возникнуть искушение заявить, что всем нам было бы гораздо лучше, если бы никакие всезнайки-диетологи вообще не вмешивались в наш рацион. Мы бы питались тем, что нам полезно, просто полагаясь на свои сформированные эволюцией инстинкты, как это делают другие животные. Но это заблуждение — как в отношении питания, так и в отношении религии. Цивилизация — в частности, сельское хозяйство и технологии в целом — чрезвычайно быстро и радикально изменила наши экологические условия по сравнению с условиями жизни наших сравнительно недавних предков, и это делает многие из наших инстинктов устаревшими. Некоторые из них все еще могут быть полезны, несмотря на свою устарелость, но вполне вероятно, что другие приносят чистый вред. Мы уже не можем с уверенностью вернуться к блаженному неведению нашего животного прошлого. Нам суждено оставатьсязнающимвидом, а это значит, что нам придется использовать наши знания как можно лучше, чтобы адаптировать наши стратегии и практики для совладания со своими биологическими императивами.

4. Марсианский список теорий

Будь вы Богом, изобрели бы вы смех?

— Кристофер Фрай,«Дама не для сожжения»

Возможно, мы слишком близки к религии, чтобы с самого начала увидеть ее отчетливо. Для деятелей искусства и философов эта тема давно стала привычной. Одна из задач, которую они сами на себя возлагают, — «сделать привычное странным»11, и благодаря некоторым выдающимся проявлениям творческого гения нам удается пробиться сквозь корку чрезмерной привычности и взглянуть на обыденные, очевидные вещи свежим взглядом. Ученые согласятся с этим как никто другой. Легендарный момент в жизни сэра Исаака Ньютона настал тогда, когда он задался странным вопросом: почему яблоко упало с деревавниз? («Ну, а почему бы емунеупасть? — спросит обычный человек, обделенный гениальностью. — Оно жетяжелое!» — как будто это исчерпывающее объяснение.) Альберт Эйнштейн задался не менее странным вопросом: все знают, что значит «сейчас», но Эйнштейн спросил, понимаем ли мы под этим «сейчас» одно и то же, когда расстаемся друг с другом на скорости, близкой к скорости света. В биологии тоже есть свои странные вопросы. «Почему у самцов животных нет лактации?» — спрашивал покойный великий эволюционный биолог Джон Мейнард Смит (1977), живо пробуждая нас от догматической спячки и заставляя столкнуться лицом к лицу с любопытной перспективой. «Почему мы моргаем обоими глазами одновременно?» — спрашивает другой великий эволюционный биолог, Джордж Уильямс (1992). Хорошие вопросы, на которые биология пока не дала ответа. Вот еще несколько. Почему мы

Темпл Грандин, удивительная писательница с аутизмом и специалист по поведению животных, подсказала неврологу Оливеру Саксу прекрасное название для одного из его сборников историй о необычных людях:«Антрополог на Марсе»(1995). Именно так она себя чувствовала, признавалась она Саксу, общаясь с другими людьми здесь, на Земле. Обычно подобное отчуждение мешает, однако некоторое отдаление от обыденного мира помогает сосредоточить наше внимание на том, что в противном случае кажется слишком очевидным, чтобы его замечать. И нам очень поможет, если мы ненадолго примерим на себя (три ярко-зеленых) башмака «марсианина» — одного из членов команды инопланетных исследователей, которые, как мы можем представить, совершенно незнакомы с явлениями, наблюдаемыми ими здесь, на планете Земля.

То, что они видят сегодня, — это население численностью более шести миллиардов человек, почти каждый из которых посвящает значительную часть своего времени и сил той или иной религиозной деятельности: ритуалам вроде ежедневной молитвы (как публичной, так и уединенной) или частого посещения служб, а также дорогостоящим жертвам — отказу от работы в определенные дни, невзирая на любые назревающие кризисы, требующие немедленного вмешательства; преднамеренному уничтожению ценного имущества во время пышных церемоний; финансовой поддержке профессиональных служителей культа внутри общины и содержанию монументальных зданий; соблюдению множества строго соблюдаемых запретов и предписаний, включая отказ от определенных видов пищи, ношение покрывал, обиды на кажущееся безобидным поведение окружающих и тому подобное. У марсиан не возникло бы сомнений, что все это в каком-то смысле «естественно»: они наблюдают это практически повсеместно в природе у одного конкретного вида голосистых двуногих. Как и другие природные явления, этот феномен демонстрирует одновременно и захватывающее дух разнообразие, и поразительное сходство, восхитительно изобретательный дизайн (ритмический, поэтический, архитектурный, социальный…) и при этом ставящую в тупик непостижимость. Откуда взялся весь этот дизайн и благодаря чему он поддерживается? Помимо всех нынешних затрат времени и сил, существует и огромный объем подразумеваемой проектировочной работы, которая этому предшествовала. А проектирование — НИОКР, то есть научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы, — дело тоже весьма дорогостоящее.

Кое-что из этих НИОКР марсиане могут наблюдать непосредственно: дебаты среди религиозных лидеров о том, стоит ли отказаться от неудобных элементов своей ортодоксии; решения строительных комитетов принять победивший архитектурный проект нового храма; композиторов, выполняющих заказы на новые гимны; теологов, пишущих трактаты; телепроповедников, встречающихся с рекламными агентствами и другими консультантами для планирования нового сезона вещания. В развитом мире, помимо времени и сил, уходящих на соблюдение религиозных обрядов, существует огромная индустрия публичной и частной критики и защиты, интерпретации и сопоставления каждого аспекта религии. Если марсиане сосредоточатся только на этом, у них сложится впечатление, что религия, подобно науке, музыке или профессиональному спорту, состоит из систем социальной деятельности, которые проектируются и перепроектируются сознательными, действующими намеренно субъектами, понимающими смысл и цели этих начинаний, проблемы, требующие решения, риски, затраты и выгоды. Национальная футбольная лига была создана и спроектирована вполне определенными людьми ради удовлетворения конкретных человеческих потребностей; то же самое относится и ко Всемирному банку. Эти институты демонстрируют явные признаки целенаправленного проектирования, но они не «совершенны». Люди совершают ошибки, со временем эти ошибки выявляются и исправляются, а когда между теми, кто наделен властью и обязанностью поддерживать такую систему, возникают серьезные разногласия, стороны ищут и часто находят компромиссы. Некоторая часть НИОКР, которая сформировала и продолжает формировать религию, явно относится к этой категории. Крайним случаем здесь может служить саентология — целая религия, которая, вне всякого сомнения, является намеренно спроектированным детищем одного-единственного автора, Л. Рона Хаббарда, хотя, разумеется, он и позаимствовал элементы, хорошо зарекомендовавшие себя в уже существовавших религиях.

На другом полюсе находятся столь же сложные, столь же детально проработанные народные или племенные религии, встречающиеся по всему миру. Нет никаких сомнений в том, что исповедующие их люди никогда не подвергали эти верования процедурам вроде «экспертного совета по оценке проектов», примером которых могут служить Тридентский или Второй Ватиканский соборы. Подобно народной музыке и народному искусству, эти религии обрели свои эстетические свойства и другие конструктивные особенности благодаря менее осознанной системе влияний. И какими бы ни были эти влияния в прошлом или настоящем, они демонстрируют глубокое сходство и закономерности. Насколько глубокое? Такое же глубокое, как гены? Существуют ли «гены», отвечающие за сходство религий по всему миру? Или же определяющие закономерности носят скорее географический или экологический, нежели генетический характер?

Марсианам не нужно привлекать гены, чтобы объяснить, почему люди в экваториальном климате не носят шуб или почему плавсредства по всему миру имеют вытянутую форму и симметричны относительно продольной оси (если не считать венецианских гондол и еще нескольких специализированных судов). Марсиане, освоив языки мира, вскоре заметят, что уровень мастерства кораблестроителей в разных уголках планеты различается колоссально. Некоторые из них могут внятно и точно объяснить, почему именно они настаивают на симметрии своих судов, — объяснения, которым поаплодировал бы любой корабельный архитектор с докторской степенью в области инженерных наук. Но у других ответ проще: мы строим лодки так, потому что так их строили всегда. Они копируют конструкции, которые переняли у своих отцов и дедов, поступавших в свое время точно так же. В этом более или менее бездумном копировании марсиане увидят соблазнительную параллель с другой выявленной ими средой передачи информации

Передаваемый культурным путем дизайн может в силу этого обладать свободно парящим обоснованием точно так же, как и дизайн, передающийся генетически. Кораблестроителям и владельцам лодок нужно понимать причины симметричности своих судов ничуть не больше, чем питающемуся плодами медведю — понимать свою роль в распространении диких яблонь, когда он испражняется в лесу. Перед нами дизайн человеческого артефакта — передаваемый культурным, а не генетическим путем, — но без человеческого создателя, без автора, изобретателя или хотя бы сведущего редактора или критика.12 И причина, по которой этот процесс может работать в человеческой культуре, точно такая же, как и в генетике:дифференциальное воспроизведение.Когда копии создаются с отклонениями и некоторые варианты оказываются в чем-то самую малость «лучше» (ровно настолько, чтобы в следующей партии было сделано больше именноихкопий), это неумолимо ведет к поступательному процессу совершенствования конструкции, который Дарвин назвал эволюцией путем естественного отбора. Копироваться при этом не обязательно должны гены. Это может быть все что угодно, если оно удовлетворяет базовым требованиям дарвиновского алгоритма.13

Эту концепцию культурных репликаторов — элементов, копируемых снова и снова, — Ричард Докинз (1976) снабдил названием, предложив именовать ихмемами; этот термин в последнее время оказался в центре дискуссий. На данный момент я хочу высказать мысль, которая должна быть бесспорной: культурная передача можетиногдаимитировать генетическую передачу, позволяя конкурирующим вариантам копироваться с разной скоростью, что ведет к постепенному изменению признаков этих культурных элементов, причему этих изменений нет сознательных, дальновидных авторов.Самый очевидный и хорошо изученный пример — естественные языки. Романские языки — французский, итальянский, испанский, португальский и еще несколько вариантов — все происходят от латыни, сохраняя многие ее базовые черты и одновременно видоизменяя другие. Являются ли эти измененияадаптациями? То есть служат ли они в каком-то смыслеулучшениемпо сравнению со своими латинскими предками в соответствующих средах? На эту тему можно сказать очень многое, причем «очевидные» соображения обычно оказываются упрощенными и неверными, но по крайней мере ясно следующее: как только в какой-то местности начинает намечаться сдвиг, местным жителям, как правило, приходится ему следовать, если они хотят, чтобы их понимали. В Риме говори по-римски, иначе тебя проигнорируют или не поймут. Так индивидуальные особенности произношения, сленговые идиомы и другие новшества «фиксируются», как выразился бы генетик, в местном языке. И ничего из этого не связано с генетикой. Копируетсяспособ что-то сказать,паттерн поведения или рутина.

Постепенные трансформации, превратившие латынь во французский, португальский и другие дочерние языки, не были кем-либо задуманы, спланированы, предсказаны, желаемы или предписаны. В редких случаях чье-то причудливое произношение слова или звука — например, местной знаменитости — могло прижиться, превратившись из мимолетной моды в клише, а затем и в устоявшуюся норму местного языка. В таких ситуациях мы можем с некоторой долей вероятности указать на «Адама» или «Еву» у корня генеалогического древа этого языкового признака. В еще более редких случаях отдельные люди могутзадаться цельювыдумать новое слово или произношение и действительно преуспеть в изобретении того, что со временем войдет в язык, но в целом у накапливающихся изменений нет какого-то конкретного человеческого автора — ни намеренного, ни случайного.

Народное искусство и музыка, народная медицина и прочие продукты подобных традиционных процессов часто бывают блестяще приспособлены для весьма сложных и специфических целей. Однако, как бы ни были прекрасны эти плоды культурной эволюции, нам следует противостоять сильному искушению постулировать для их объяснения некий мифический народный гений или мистическое коллективное сознание. Эти превосходные конструкции зачастуюдействительнообязаны некоторыми своими чертами намеренным улучшениям со стороны отдельных людей на их пути, однако онимогутвозникать и в результате точно такого же слепого, механического, лишенного всякого предвидения процесса отбора и дублирования, который создал изысканные конструкции живых организмов путем естественного отбора. В обоих случаях «судейство» сурово, аскетично и лишено воображения. Матушка-Природа — это бухгалтер-обыватель, которого волнует лишь сиюминутная выгода в виде дифференциального воспроизведения; она не делает поблажек многообещающим кандидатам, не способным выдержать текущую конкуренцию. В самом деле, лишенный слуха и забывчивый певец, который едва попадает в ноты и забывает почти каждую услышанную песню,но способен запомнить эту одну запоминающуюся песню,вносит столь же весомый вклад в контроль качества народного творчества (воспроизводя эту будущую классику за счет всех конкурирующих песен), как и самый одаренный мелодист.

Слова существуют. Из чего они сделаны? Из сжатого воздуха? Чернил? Некоторые экземпляры слова «кошка» (cat) сделаны из чернил, другие — из всплесков акустической энергии в атмосфере, третьи — из узоров светящихся точек на экранах компьютеров, а какие-то беззвучно возникают в мыслях. И объединяет их лишь то, что в знаковой системе, называемой языком, они считаются «одним и тем же» (экземплярамиодного и того жетипа,как выражаются философы). Слова — настолько привычные объекты в нашем пропитанном языком мире, что мы склонны думать о них как о бесспорно осязаемых вещах, столь же реальных, как чайные чашки и капли дождя, однако на самом деле они весьма абстрактны — даже более абстрактны, чем голоса, песни, стрижки или возможности (и из чего же сделаныони?). Чтоестьслова? По сути, слова — это своего рода пакеты информации, рецепты использования голосового аппарата и ушей (или рук и глаз) — а также мозга — вполне определенным образом. Слово — это больше, чем звук или написание. К примеру,fastзвучит и пишется одинаково в английском и немецком языках, но имеет в них совершенно разные значения и роли. Два разных слова, у которых совпадают лишь некоторые внешние свойства. Слова существуют. Существуют ли мемы? Да, потому что существуют слова, а слова — это мемы, которые можно произнести. Другие мемы представляют собойнечто подобное— пакеты информации или рецепты выполнения действий, отличных от

Существуют каверзные вопросы о том, каковы же границы мема — является ли ношение бейсболки козырьком назад одним мемом или двумя (ношение кепки и надевание её козырьком назад)? — но схожие проблемы возникают и с границами слов — стоит ли считать выражение «copping out» (идти на попятную) одним словом или двумя? — и, собственно, с генами. Граничные условия предельно четки для отдельных молекул ДНК или их составных частей, таких как нуклеотиды или кодоны (триплеты нуклеотидов, например AGC или AGA), но гены не укладываются ровно в эти границы. Иногда они распадаются на несколько обособленных фрагментов, и причины, по которым биологи называют разделенные цепочки кодонов частями одного гена, а не двух разных, во многом те же самые, по которым лингвисты выделяют выражения «tickle [my, his, her] fancy» (прийтись по вкусу) или «read [me, him, her] the riot act» (устроить нагоняй) как устойчивые идиомы, а не просто глагольные фразы, состоящие из нескольких слов. Такие сопряженные друг с другом части создают трудности для любого, кто пытается подсчитать гены, — не непреодолимые, но и не пустяковые. И то, что копируется и передается как в случае мемов, так и в случае генов, — этоинформация.

В последующих главах я еще вернусь к теме мемов, и поскольку чересчур рьяные сторонники меметики и не менее рьяные ее разоблачители превратили этот вопрос для многих в предмет жарких споров, мне необходимо защитить (относительно!) трезвую версию этой концепции как от некоторых ее друзей, так и от врагов. Впрочем, не всем обязательно участвовать в этих упражнениях по концептуальной гигиене, поэтому я перепечатал свое базовое введение в меметику — статью «Новые репликаторы» из недавней двухтомной«Энциклопедии эволюции», опубликованной издательством Оксфордского университета в 2002 году, — в качестве приложения А в конце этой книги.14 Для наших нынешних целей главная причина серьезно отнестись к меметическому подходу заключается в том, что он позволяет нам рассмотреть вопросcui bono? (кому выгодно?)применительно к каждому элементу дизайна религии, не предрешая заранее, идет ли речь о генетической или культурной эволюции и является ли логическое обоснование того или иного элемента дизайна свободно парящим или же явночьим-токонкретным обоснованием. Это расширяет пространство возможных эволюционных теорий, открывая простор для рассмотрения многоуровневых, смешанных процессов, избавляя нас от упрощенных представлений о «генах религии» на одном полюсе и «заговоре жрецов» на другом, и позволяет нам обратиться к гораздо более интересным (и более вероятным) сценариям того, как и почему развиваются религии. Эволюционная теория не сводится к какому-то одному приему, и когда марсиане берутся за создание теорий о земной религии, у них есть масса вариантов для изучения, которые я сейчас вкратце набросаю в их крайних вариантах, просто чтобы дать представление о ландшафте, который нам предстоит более тщательно исследовать в последующих главах.

Теории «сладкоежки»:Во-первых, обратите внимание на разнообразие вещей, которые мы любим поглощать или иным образом вводить в свой организм: для начала возьмем сахар, жир, алкоголь, кофеин, шоколад, никотин, марихуану и опиум. В каждом случае в организме существует эволюционно выработанная рецепторная система, предназначенная для обнаружения веществ (либо поглощаемых извне, либо синтезируемых внутри тела, таких как эндорфины или эндогенные аналоги морфина), высокая концентрация которых содержится в этих излюбленных продуктах. На протяжении веков наш сообразительный вид вел активные поиски, пробуя на вкус практически все, что встречалось в окружающей среде, и после тысячелетий проб и ошибок сумел открыть способы сбора и концентрации этих особых веществ, чтобы мы могли использовать их для (сверх)стимуляции наших врожденных систем. Марсиане могут задаться вопросом, нет ли в нашем организме также генетически сформировавшихся систем, призванных реагировать нанечто такое, что религии предоставляют в усиленном виде. Многие так и думали. Карл Маркс, возможно, был более прав, чем сам подозревал, когда назвал религию опиумом народа. Может ли быть так, что наряду с любовью к сладкому в нашем мозгу есть «центр бога»? Для чего бы он служил? За счет чего бы он окупался? Как формулирует это Ричард Докинз: «Если нейробиологи найдут в мозге „центр бога“, то ученые-дарвинисты вроде меня захотят узнать, почему этот центр возник в ходе эволюции. Почему те из наших предков, у которых была генетическая предрасположенность к формированию „центра бога“, выживали лучше, чем их соперники, у которых ее не было?» (2004b, p. 14).

Если подобное эволюционное объяснение справедливо, то люди с «центром бога» не просто выживали успешнее тех, у кого его не было, — они, как правило, оставляли больше потомства. Но нам следует остерегаться анахронизма, кроющегося в представлении об этой гипотетической врожденной системе как о «центре бога», поскольку первоначальный целевой стимул мог иметь мало общего с тем мощным раздражителем, который активирует её сегодня — в конце концов, у нас нет врожденного центра шоколадного мороженого или центра никотина. Бог может быть просто новейшим и самым концентрированным лакомством, которое запускает работу центракак-его-таму огромного числа людей. Какую выгоду извлекали те, кто удовлетворял свою тягу кэтому самому как-его-там? Возможно даже, что никакого реального объекта, который можно было бы получить во внешнем мире, нет и никогда не было, а существовала лишь воображаемая или виртуальная цель; по сути, эволюционное преимущество давал сампоиск,а необретение.В любом случае, если потребность — или, по крайней мере, пристрастие — к этому до сих пор не идентифицированному сокровищу стала генетически передаваемой частью человеческой природы, мы вмешиваемся в нее на собственный страх и риск.

Теории этого семейства открывают некоторые интересные возможности. И сахар, и сахарин запускают нашу систему «сладкоежки». Существуют ли заменители религии, которые могут быть найдены или созданы умелыми психоинженерами? Или — что еще интереснее — не являются ли сами религии своего рода сахарином для мозга, менее сытным, истощающим или опьяняющим, чем исходный и потенциально вредный целевой объект? Не является ли сама религия разновидностью народной медицины, с помощью которой мы занимаемся самолечением ради облегчения, используя методы терапии, отточенные тысячелетиями проб и ошибок? Существует ли генетическая изменчивость в религиозной восприимчивости, подобно огромной генетической изменчивости в

Теории симбионтов:Религии могут оказаться видами культурных симбионтов, которые успешно процветают, перепрыгивая от одного человеческого хозяина к другому. Они могут бытьмутуалистами— повышающими приспособленность человека и даже делающими человеческую жизнь возможной, подобно бактериям в нашем кишечнике. Иликомменсалами— нейтральными сожителями, не приносящими нам ни пользы, ни вреда, а просто попутчиками. Или же они могут бытьпаразитами:вредоносными репликаторами, без которых нам было бы лучше — по крайней мере, с точки зрения наших генетических интересов, — но от которых трудно избавиться, поскольку они в процессе эволюции прекрасно научились преодолевать нашу защиту и обеспечивать собственное распространение. Можно ожидать, что культурные паразиты, подобно микробным паразитам, используют любые уже существующие системы, которые окажутся под рукой. Чихательный рефлекс, к примеру, изначально является адаптацией для очищения носовых путей от посторонних раздражителей, но когда чихание провоцируется микробом, главным выгодополучателем обычно оказывается не чихающий, а сам микроб, который на высокой скорости выбрасывается наружу, туда, где его могут подхватить другие потенциальные хозяева. Распространяющиеся микробы и распространяющиеся мемы могут использовать схожие механизмы — например, непреодолимое желание делиться историями или другими сведениями с окружающими, подкрепляемое традициями, которые увеличивают продолжительность, интенсивность и частоту контактов с людьми, способными стать новыми хозяевами.

Когда мы смотрим на религию под таким углом, вопросcui bono? (кому выгодно?)кардинально меняется. Теперь предполагается, что религия повышает ненашуприспособленность (как размножающихся представителей видаHomo sapiens), аееприспособленность (как размножающегося — самокопирующегося — представителя рода симбионтовCultus religiosus).Она может процветать как мутуалист, поскольку приносит вполне непосредственную пользу своим хозяевам, или же может процветать как паразит, даже если изнуряет своих хозяев тяжелым недугом, который ухудшает их положение, но делает слишком слабыми для борьбы с ее распространением. И главное, что необходимо уяснить с самого начала, — мыне можем сказать, какой из этих вариантов более вероятен, без тщательного и объективного исследования.Ваша собственная религия наверняка кажется вам очевидно благотворной, а другие религии вполне могут казаться столь же очевидно токсичными для тех, кто ими заражен, однако внешность бывает обманчива. Возможно,ихрелигия дает им блага, которых вы просто пока не понимаете, а возможно,вашарелигия отравляет вас так, как вы никогда и не подозревали. Изнутри этого действительно не понять. Именно так и действуют паразиты: тихо, незаметно, не беспокоя своих хозяев без крайней на то необходимости.Если(некоторые) религии представляют собой культурно эволюционировавших паразитов, мы можем ожидать, что они коварно и искусно устроены так, чтобы скрывать свою истинную природу от хозяев, поскольку эта адаптация способствовала бы их собственному распространению.

Эти два семейства теорий — «сладкоежки» и симбионта — не исключают друг друга. Как мы уже видели на примере выделяющих алкоголь дрожжей, существуют варианты симбиоза, которые могут объединять в себе несколько таких явлений. Не исключено, что изначальная тяга эксплуатируется культурными симбионтами, принимающими как мутуалистические, так и паразитические формы. Сравнительно безобидный или безвредный симбионт при определенных условиях может мутировать во что-то опасное и даже смертоносное. На протяжении тысячелетий люди предполагали, чтодругиерелигии могут быть своего рода болезнью или недугом, а вероотступники часто вспоминают свое прошлое как период тяжелой болезни, которую они каким-то чудом пережили; однако эволюционный подход позволяет увидеть, что при рассмотрении религии как потенциального культурного симбионта положительных сценариев открывается ничуть не меньше, чем отрицательных. Дружественные симбионты повсюду. Ваше тело состоит примерно из ста триллионов клеток, и девять из десяти не являются человеческими (Hooper et al., 1998)! Большинство из этих триллионов микроскопических гостей либо безвредны, либо полезны, и лишь малая часть заслуживает беспокойства. Многие из них, по сути, являются ценными помощниками, которых мы наследуем от матерей и без которых были бы совершенно беззащитны.Это наследие не является генетическим.Кое-что из него может передаваться через общий кровоток матери и плода, но остальное приобретается через телесный контакт или простое пребывание рядом. (Суррогатная мать, не вносящая никакогогенетическоговклада в имплантированный в ее утробу плод, тем не менее вносит огромный вклад в микрофлору, которую ребенок будет носить в себе всю оставшуюся жизнь.)

Культурные симбионты — мемы — точно так же передаются потомству негенетическим путем. Владение «родным языком», пение, вежливость и многие другие навыки «социализации» передаются от родителей к детям через культуру, и человеческие младенцы, лишенные этих источников наследия, часто оказываются глубоко дезадаптированными. Хорошо известно, что связь между родителями и потомством является основным путем передачи религии. Дети вырастают, говоря на языке своих родителей и почти во всех случаях идентифицируя себя с их религией. Религия, не будучи генетическим признаком,можетраспространяться «горизонтально» среди тех, кто не является прямым потомком, но подобное обращение в веру в большинстве случаев играет незначительную роль. Смутное осознание этого в прошлом приводило к некоторым грубым и жестоким программам «гигиены». Если вы считаете, что религия в конечном счете является злокачественным порождением человеческой культуры, своего рода детской болезнью с затяжными последствиями, то политика общественного здравоохранения по борьбе с ней была бы политически радикальной, но весьма простой: прививки и изоляция. Не позволяйте родителям давать своим детям религиозное воспитание! Подобная политика в огромных масштабах проводилась в бывшем Советском Союзе, что привело к плачевным последствиям. Возрождение религии в постсоветской России указывает на то, что религия играет свои роли и обладает ресурсами, которые даже не снились сторонникам этого упрощенного взгляда.

Совершенно иной тип эволюционной возможности представляют теорииполового отбора. Возможно, религия подобна шалашу птицы-шалашника. Самцы шалашников тратят невероятно много времени и сил на постройку и украшение причудливых конструкций, призванных

Как подобный процесс убегающего полового отбора мог сформировать причудливые излишества религии? Несколькими путями. Во-первых, со стороны человеческих самок мог происходить прямой половой отбор по психологическим признакам, способствующим религиозности. Возможно, они предпочитали самцов, демонстрировавших чувствительность к музыке и ритуалам, что затем могло лавинообразно перерасти в склонность к экстатическим состояниям. Обладавшим таким предпочтением самкам не обязательно было понимать, почему оно у них возникло; это мог быть просто каприз, слепой личный вкус, побуждавший их делать выбор. Но если выбранные ими партнеры случайно оказывались лучшими кормильцами и более верными семьянинами, то эти матери и отцы, как правило, выращивали больше детей и внуков, чем остальные, и тогда распространялись как чувствительность к ритуалам, так и влечение к тем, кто эти ритуалы любит. Или же тот же каприз мог иметь селективное преимуществотолькопотому, что его разделяло большинство самок, из-за чего сыновья, лишенные модной чувствительности к ритуалам, отвергались разборчивыми самками. (И если бы у влиятельной группы наших прародительниц без всякой видимой причины возник вкус к мужчинам, прыгающим под дождем, то мы, мужчины, теперь не могли бы усидеть на месте во время ливня. Женщины могли разделять или не разделять нашу склонность прыгать в такую погоду, но они определенно выбирали бы тех парней, которые это делают, — именно в этом и заключается суть классической гипотезы полового отбора.) Идея о том, чтомузыкальный талант— это верный путь в женские объятия, безусловно, всем знакома; вероятно, благодаря ей ежегодно продается миллион гитар. И в этом вполне может быть доля правды. Это может быть генетически передаваемая склонность со значительной вариативностью в популяции, однако нам следует рассмотреть и культурные аналоги полового отбора. Поразительны церемонии потлача у коренных американцев Северо-Запада: ритуальные демонстрации демонстративной щедрости, в которых люди соревнуются друг с другом в том, кто сможет раздать больше всех, иногда доводя себя до разорения. Эти обычаи несут на себе явные следы того, что они были созданы эскалатором положительной обратной связи, подобным тем, что сформировали павлиньи хвосты и гигантские рога ирландского лося. Другие социальные явления также демонстрируют инфляционные спирали дорогостоящей и, по сути, произвольной конкуренции: среди наиболее часто обсуждаемых примеров — хвостовые плавники на автомобилях 1950-х годов, подростковая мода и праздничная уличная иллюминация на Рождество, но существуют и другие.

Более миллиона лет наши предки изготавливали прекрасные «ашельские рубила» — грушевидные каменные орудия самых разных размеров, любовно обработанные и редко несущие на себе хоть какие-то следы износа. Очевидно, что наши предки тратили на их изготовление массу времени и сил, причем за долгие эпохи их дизайн практически не изменился. Были найдены огромные тайники, содержащие сотни и даже тысячи таких рубил (Mithen, 1996). Археолог Томас Уинн (Wynne, 1995) высказал мнение, что «трудно переоценить, насколько странным кажется рубило в сравнении с продуктами современной культуры». «Этобиофакты», — сказал один археолог, придумав новый термин и вдохновив научного писателя Марека Кона (Kohn, 1999) выдвинуть поразительную гипотезу.Геофакты— так археологи называют камни, которые выглядят как артефакты, но ими не являются: они представляют собой лишь непреднамеренный результат некоего геологического процесса. Кон предполагает, что эти рубила могут быть не столькоартефактами, сколько биофактами, больше напоминающими шалаш птицы-шалашника, чем лук и стрелы охотника, — то есть демонстративно дорогостоящей рекламой превосходства самцов, уловкой, которая передавалась культурным, а не генетическим путем, в рамках традиции, господствовавшей в битве полов на протяжении миллиона лет. Гоминидам, которые так усердно трудились ради участия в этом состязании, не нужно было понимать рациональный смысл этого занятия — точно так же, как самцам пауков, которые ловят насекомое и аккуратно заворачивают его в паутину, чтобы преподнести самке в качестве «брачного подарка» во время ухаживания. Это весьма спекулятивное и спорное утверждение, но оно пока не опровергнуто, и оно полезным образом обращает наше внимание на возможности, которые иначе могли бы ускользнуть от нас. Каковы бы ни были причины, наши предки при любой возможности не жалели времени и сил на создание неиспользуемых, судя по всему, изделий — прецедент, о котором стоит помнить, когда мы поражаемся колоссальным затратам на гробницы, храмы и жертвоприношения.

Также следует исследовать взаимосвязь между культурным и генетическим наследованием. Рассмотрим, к примеру, хорошо изученный случай переносимости лактозы взрослыми. Многие из нас во взрослом возрасте могут без труда пить и усваивать сырое молоко, однако многие другие — у которых, разумеется, не возникало сложностей с употреблением молока во младенчестве, — после выхода из младенческого возраста теряют способность его переваривать, поскольку по окончании грудного вскармливания их организм отключает ген, отвечающий за выработку лактазы, необходимого фермента, что является нормой для млекопитающих. Кто переносит лактозу, а кто нет? Генетики видят здесь четкую закономерность: переносимость лактозы сосредоточена в человеческих популяциях, происходящих от молочных культур, в то время как непереносимость лактозы обычна для тех, чьи предки никогда не разводили молочный скот, например китайцев и японцев.15 Переносимость лактозы передается генетически, а вот пастушество — склонность ухаживать за стадами животных, от которой зависит этот генетический признак, — передается культурным путем. Предположительно, ономогло быпередаваться генетически, но, насколько нам известно, этого не произошло. (В конце концов, у бордер-колли,в отличиеот детей баскских пастухов, пастушьи инстинкты были выведены селекцией [Dennett, 2003c,d].)

Кроме того, существуютденежныетеории, согласно которым религии представляют собой культурные артефакты, подобные денежным системам: это созданные сообществом системы, которые несколько раз эволюционировали культурным путем. Их присутствие в каждой культуре легко объясняется

А. Выгоду получает каждый член общества, поскольку религия делает жизнь в обществе более безопасной, гармоничной и эффективной. Одни выигрывают больше других, но ни один разумный человек не пожелал бы ее полного исчезновения.

Б. Выгоду получает контролирующая систему элита за счет всех остальных. Религия больше похожа на финансовую пирамиду, чем на денежную систему: она процветает за счет неосведомленных и безвластных людей, в то время как те, кто извлекает из нее пользу, с радостью передают ее своим наследникам — генетическим или культурным.

В. Выгоду получают обществакак единое целое. Независимо от того, выигрывают ли отдельные люди, это способствует сохранениюих социальных или политических группза счет групп-соперников.

Эта последняя гипотеза —групповой отбор,— весьма сложна, поскольку условия, при которых может существовать истинный групповой отбор, трудно определить.16 Косяки рыб и стаи птиц, например, безусловно, представляют собой явления, связанные с объединением в группы, однако онинеобъясняются как феноменыгруппового отбора. Чтобы понять, какую выгоду получают отдельные особи (или их индивидуальные гены) от склонности сбиваться в косяки или стаи, необходимо понять экологию групп, но сами группы не являются первичными выгодополучателями; ими являются составляющие их особи. Некоторые биологические явления лишь маскируются под групповой отбор, однако их лучше рассматривать как примеры отбора на индивидуальном уровне, зависящие от определенных средовых явлений (таких как объединение в группы) или даже как случаи отбора симбионтов. Как мы уже отмечали, мему-симбионту необходимо распространяться на новых хозяев, и если он способен загонять людей в группы (подобно тому, какToxoplasma gondii (токсоплазма)гонит крыс в кошачью пасть), где он может легко находить альтернативных хозяев, то объяснение кроется вовсе не в групповом отборе.

Если марсиане не смогут согласовать ни одну из этих теорий с фактами, им стоит рассмотреть своего рода теорию по умолчанию, которую мы можем назватьжемчужнойтеорией: религия — это просто красивый побочный продукт. Она создается генетически контролируемым механизмом или семейством механизмов, которые предназначены (Матерью-Природой, эволюцией) для того, чтобы реагировать на разного рода раздражения или вторжения. Эти механизмы были разработаны эволюцией для определенных целей, но в один прекрасный день появляется нечто новое — или новое совпадение различных факторов, нечто никогда ранее не встречавшееся и, конечно же, не предвиденное эволюцией, — что случайно запускает процессы, порождающие этот удивительный артефакт. Согласно «жемчужным» теориям, с точки зрения биологии религия нидля чегоне предназначена; она не приносит выгоды ни генам, ни отдельным особям, ни группам, ни культурным симбионтам. Но раз уж она существует, она может статьobjet trouvé (найденным объектом),тем, что просто случайно очаровывает нас, людей, обладающих бесконечно расширяемой способностью восторгаться новинками и диковинками. Жемчужина начинается с бессмысленной песчинки или другого инородного тела (или, что более вероятно, паразита), и после того, как устрица накладывает один прекрасный слой за другим, она может превратиться в нечто, представляющее случайную ценность для представителей вида, которые просто ценят такие вещи, независимо от того, разумно ли это вожделениес точки зрения биологической приспособленности.Могут возникать и другие стандарты ценности — по хорошим или плохим причинам, свободно плавающие или четко сформулированные. Подобно тому как устрица реагирует на первоначальный раздражитель, а затем непрестанно реагирует на результаты своей первой реакции, затем на результаты этой реакции и так далее, люди могут оказаться не в силах прекратить реагировать на собственные реакции, добавляя все более сложные слои к творению, которое в итоге принимает формы и черты, немыслимые при его скромном начале.

Что объясняет религию? Любовь к сладкому, симбионт, гнездо шалашника, деньги, жемчужина или ничто из вышеперечисленного? Религия может включать в себя явления человеческой культуры, не имеющие даже отдаленного аналога в генетической эволюции, но если это так, нам все равно придется ответить на вопросcui bono? (кому выгодно?), поскольку нельзя отрицать, что религиозные феномены в очень значительной степениспроектированы. В них мало признаков случайности или произвольности, поэтому некое дифференциальное копирование должно окупать затраты на исследования и разработки, ответственные за этот дизайн. Не все эти гипотезы тянут в одну сторону, но истина о религии вполне может быть амальгамой нескольких из них (плюс другие). Если это так, мы не получим ясного представления о том, почему существует религия, пока четко не разграничим эти возможности и не проверим каждую из них.

Если вы думаете, что уже знаете, какая теория верна, то вы либо крупный ученый, который скрывал от остального мира огромную гору неопубликованных исследований, либо принимаете желаемое за действительное. Возможно, вам кажется, что я намеренно игнорирую очевидное объяснение того, почему существуетвашарелигия и почему она обладает именно такими чертами: она существует потому, что это неизбежная реакция просвещенных людей на очевидный факт существования Бога! Некоторые добавили бы: мы участвуем в этих религиозных обрядах,потому что так велит нам Бог,илипотому что нам приятно угождать Богу.Вот и вся история. Но это не может быть концом истории. Какова бы ни была ваша религия, в мире больше людей, которые ее не разделяют, чем тех, кто разделяет, и именно на вас — да и на всех нас, собственно, — ложится задача объяснить, почему столь многие ошибаются, и объяснить, как те, кто знает истину (если таковые вообще имеются), умудрились оказаться правы. Даже если для вас это очевидно, это очевидно далеко не всем и даже не большинству людей.

Если вы дочитали книгу до этого места, значит, вы готовы исследовать источники и причиныдругихрелигий. Не будет ли лицемерием утверждать, что ваша собственная религия находится вне этих рамок? Хотя бы для удовлетворения собственного интеллектуального любопытства вы, возможно, захотите посмотреть, как ваша собственная религия выдержит то рассмотрение, которому мы будем подвергать другие. Но, возможно, вы задаетесь вопросом: может ли наука быть по-настоящему беспристрастной? Не является ли наука на самом деле «просто еще одной религией»? Или, если взглянуть с другой стороны, разве религиозные взгляды не так же обоснованны, как и научные? Как мы можем найти общую, объективную почву для проведения наших изысканий? Эти вопросы волнуют многих читателей, особенно ученых, которые вложили немало сил в поиски ответов на них, но другие, по моим наблюдениям, относятся к ним нетерпеливо и не слишком этим обеспокоены. Эти вопросыдействительноважны — более того, они имеют

Глава 3Все, что мы ценим — от сахара, секса и денег до музыки, любви и религии, — мы ценим по определенным причинам. Занашимипричинами стоят — и отличаются от них — причины эволюционные: свободно плавающие обоснования, одобренные естественным отбором.

Глава 4Как и мозг любого животного, человеческий мозг эволюционировал для решения специфических задач той среды, в которой ему приходится функционировать. Социальная и языковая среда, развивавшаяся совместно с человеческим мозгом, дает людям такие возможности, какими не обладает ни один другой вид, но в то же время создает проблемы, для решения которых, по всей видимости, и возникли народные религии. Кажущуюся расточительность религиозных практик можно объяснить на строгом языке эволюционной биологии.

ЧАСТЬ II. ЭВОЛЮЦИЯ РЕЛИГИИ. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Корни религии.

1. Рождение религий

Всё таково, каково оно есть, потому что оно стало таким.— Д’Арси Томпсон

Среди индуистов нет единого мнения о том, кто является верховным Господом — Шива или Вишну, и за веру в этом вопросе погибло немало людей. ««Линга-пурана» обещает обитель Шивы всякому, кто убьет или вырвет язык тому, кто хулит Шиву» (Клостермайер, 1994).

У зулусов, когда беременная женщина вот-вот должна родить, иногда (по словам шаманов) во гневе является «змея-дух старухи», что указывает на необходимость принести в жертву предкам племени козу или другое животное, чтобы ребенок родился здоровым (Лоусон и Макколи, 1990, с. 116).

Эквадорские хиваро верят, что у человека три души: истинная душа, которая дается при рождении (после смерти человека она возвращается на место его рождения, затем превращается в демона, который, в свою очередь, умирая, становится гигантской бабочкой, а та после смерти превращается в туман);арутам— душа, обретаемая через пост, омовение под водопадом и употребление галлюциногенного сока (она делает человека непобедимым, но имеет досадное обыкновение покидать его в самую трудную минуту); имусиак— мстительная душа, которая пытается вырваться из головы жертвы и убить ее убийцу. Именно поэтому вы должны высушивать голову своей жертвы (Харрис, 1993).

Эти любопытные верования и обычаи не существовали «всегда» — что бы ни утверждали их приверженцы. Марсель Гоше начинает свою книгу по политической истории религии с замечания: «Насколько нам известно, религия без исключения существовала во все времена и во всех местах» (1997, с. 22), но это ограниченный взгляд историка, и он попросту неверен. Было время, когда религиозные верования и практики еще никому не приходили в голову. В конце концов, было время, когда на планете вообще не существоваловерующих, как не существовало и никаких представлений о чем бы то ни было. Некоторые религиозные убеждения действительно древние (по историческим меркам), а о возникновении других можно прочитать в газетных архивах. Как же все они возникли?

Иногда ответ кажется вполне очевидным, особенно когда в нашем распоряжении есть надежные исторические свидетельства из недавнего прошлого. Когда в XVIII веке европейцы на своих величественных парусных судах впервые посетили острова южной части Тихого океана, жившие там меланезийцы были потрясены этими кораблями и удивительными дарами, которые они получали от обитавших на них белых людей: стальными инструментами, рулонами ткани, прозрачным стеклом и прочим «карго» (грузами), выходившим за рамки их понимания. Они отреагировали примерно так же, как, вероятно, отреагировали бы сегодня мы, если бы к нам явились пришельцы из космоса, способные подчинить нас по своей воле и владеющие технологиями, о которых мы даже не мечтали: «Мы должны раздобыть немного этого карго и научиться использовать магическую силу этих пришельцев». И наши жалкие попытки использовать то немногое, что мы знаем, дабы взять ситуацию под контроль и вернуть себе чувство безопасности и силы, вероятно, позабавили бы этих технологически превосходящих нас инопланетян так же, как нас забавляет вывод меланезийцев о том, что европейцы — это, должно быть, их переодетые предки, вернувшиеся из царства мертвых с несметными богатствами, полубоги, которым нужно поклоняться. Когда в конце XIX века в Папуа — Новую Гвинею прибыли лютеранские миссионеры, чтобы попытаться обратить меланезийцев в христианство, они столкнулись с упрямым подозрением: почему эти прижимистые переодетые предки утаивают карго и заставляют их петь гимны?

Карго-культы возникали на Тихом океане снова и снова. Во время Второй мировой войны американские войска прибыли на остров Танна, чтобы набрать тысячу человек для помощи в строительстве аэродрома и военной базы на соседнем острове Эфате. Когда рабочие вернулись с рассказами о белых и черных людях, владевших вещами, которые жителям Танны и не снились, все общество погрузилось в смятение. Островитяне, многие из которых ранее были обращены в христианство британскими миссионерами,

перестали ходить в церковь и начали строить из бамбука взлетно-посадочные полосы, склады и радиомачты, веря, что если у американцев это сработало на Эфате, то сработает и у них на Танне. Из бамбука вырезали фигурки американских военных самолетов, касок и винтовок, используя их как религиозные иконы. Островитяне начали маршировать на парадах с надписью USA, нарисованной, вырезанной или вытатуированной на груди и спине. Имя Джон Фрум возникло как имя их мессии, хотя в документах нет никаких записей об американском солдате с таким именем.

Когда в конце войны последний американский солдат покинул остров, островитяне предсказали возвращение Джона Фрума. Движение продолжало процветать, и 15 февраля 1957 года в бухте Салфер был поднят американский флаг в ознаменование провозглашения религии Джона Фрума. Именно в этот день ежегодно празднуется День Джона Фрума. Они верят, что Джон Фрум ждет в вулкане Ясур вместе со своими воинами, чтобы доставить карго жителям Танны. Во время празднеств старейшины маршируют в составе подобия армии — это своего рода военная строевая подготовка, смешанная с традиционными танцами. Некоторые несут бутафорские винтовки из бамбука и носят американскую армейскую атрибутику вроде кепок, футболок и курток. Они верят, что ежегодные ритуалы привлекут бога Джона Фрума, он спустится с вулкана и доставит карго процветания всем островитянам. [MotDoc, 2004]

Доктрина Помио Кивунг гласит, что соблюдение Десяти законов (измененной версии Декалога [Десяти заповедей]) и верное исполнение обширного свода ритуалов, включая уплату штрафов с целью получения отпущения грехов, необходимы для нравственного и духовного совершенствования, требующегося для того, чтобы ускорить возвращение предков. Самый важный из этих ритуалов направлен на умилостивление предков, составляющих так называемое «Деревенское правительство». Возглавляемое Богом Деревенское правительство включает в себя тех предков, которых Бог простил и довел до совершенства.

Духовными лидерами Помио Кивунг были его основатель Кориам, его главный помощник Бернард и преемник Кориама Колман. Последователи считали всех троих уже вошедшими в Деревенское правительство и, следовательно, божествами. Все трое физически пребывали на земле (конкретно в регионе Помио этой провинции), но их души все это время обитали с предками.

Достижение достаточного коллективного очищения является решающим условием для возвращения предков и начала «Периода компаний». Период компаний станет эрой беспрецедентного процветания, которое наступит благодаря передаче знаний и промышленной инфраструктуры для производства технологических чудес и материальных благ, подобных тем, что есть в западном мире. [Lawson and McCauley, 2002, p. 90]

Эти случаи могут быть исключительными. Вы можете верить, что ваша религия возникла тогда, когда ее фундаментальная истина была открыта Богом кому-то, кто затем передал ее остальным. Она процветает сегодня, потому что вы и другие приверженцы вашей веры знаете, что это истина, а Бог благословил вас и укрепил вашу верность. Для вас все просто. Но почему же тогда существуют все остальные религии? Если те люди просто заблуждаются, почему их верования не рушатся так же легко, как ложные представления о земледелии или устаревшие методы строительства? Вы можете думать, что со временем они рухнут, оставив стоять лишь истинную религию — вашу. Конечно, есть определенные основания так полагать. Помимо нескольких десятков крупных религий в сегодняшнем мире — тех, число приверженцев которых исчисляется сотнями тысяч или миллионами, — признаны тысячи менее многочисленных религий. Каждый день возникает две или три религии, и типичная продолжительность их жизни составляет менее десятилетия.1 Невозможно узнать, сколько отдельных религий процветало какое-то время за последние десять, пятьдесят или сто тысяч лет, но их число может достигать даже миллионов, и все их следы теперь утеряны навсегда.

Некоторые религии имеют подтвержденную историю, насчитывающую несколько тысячелетий, — но только если мы будем достаточно великодушны при определении их границ. Мормонской церкви менее двухсот лет, о чем напоминает нам ее официальное название: Церковь Иисуса Христа Святых последних дней. Протестантизму менее пятисот лет, исламу — менее полутора тысяч, христианству — менее двух тысяч лет. Иудаизм не насчитывает и вдвое большего возраста, к тому же современные формы иудаизма значительно эволюционировали по сравнению с самым ранним из поддающихся идентификации иудаизмом, хотя разновидности иудаизма — ничто по сравнению с буйным расцветом вариаций, порожденных христианством за последние два тысячелетия.

С биологической точки зрения это короткие промежутки времени. Они не кажутся долгими даже по сравнению с возрастом других элементов человеческой культуры. Письменности более пяти тысяч лет, земледелию — более десяти тысяч, а языку — кто знает? — может быть, «всего» сорок тысяч лет, а может быть, в десять или двадцать раз больше. Это спорная тема для исследований, и поскольку общепринято, что полноценные естественные языки должны были развиться из неких праязыков (которые могли эволюционировать сотни тысяч лет), не существует единого мнения о том, что вообще считать датой рождения языка. Язык старше религии? Как бы мы ни датировали его зарождение, язык намного, намного старше любой из ныне существующих религий или даже любой религии, о которой мы имеем хоть какие-то исторические или археологические сведения. Самым ранним впечатляющим археологическим свидетельством религии являются сложные кроманьонские захоронения в Чешской Республике, их возраст составляет около двадцати пяти тысяч лет.2 Трудно сказать наверняка, однаконечто подобноерелигии вполне могло существовать с первых дней появления языка или даже раньше. Какими были наши предки до того, как появилось хоть что-то похожее на религию? Были ли они похожи на группы шимпанзе? О чем они — если вообще о чем-то — разговаривали, помимо еды, хищников и брачных игр? О погоде? Сплетничали? Какова была психологическая и культурная почва, на которой религия впервые пустила корни?

Мы можем попытаться двигаться в обратном направлении, экстраполируя данные под руководством нашего фундаментального биологического ограничения: каждый инновационный шаг должен был каким-то образом «окупать себя» в тойсуществующейсреде, в которой он впервые возник, независимо от того, какой могла стать его роль в последующих условиях. Что же тогда могло бы объяснить как разнообразие, так и сходство религиозных идей, которые мы наблюдаем по всему миру? Обусловлены ли эти сходства тем, что все религиозные идеи происходят от одной идеи-предка, передававшейся из поколения в поколение по мере расселения людей по земному шару, или же подобные идеи самостоятельно открывались заново практически в каждой культуре просто потому, что они являются истиной, достаточно очевидной, чтобы со временем прийти людям в голову? Это, безусловно, наивные упрощения, но по крайней мере они представляют собой попытки поставить прямые вопросы и ответить на них — вопросы, которые часто остаются без внимания со стороны тех, кто теряет к ним интерес, как только находит для религии некуюцельилифункцию, кажущуюся им правдоподобной: например, удовлетворение некой достаточно великой «человеческой потребности», оправдывающей очевидные затраты времени и сил, которых требует религия. Три излюбленные цели, илисмысла существования, религии состоят в том, чтобы

утешатьнас в наших страданиях и облегчать страх смерти

объяснятьвещи, которые мы никак иначе объяснить не можем

способствовать групповомусотрудничествуперед лицом испытаний и врагов

В защиту этих утверждений были написаны тысячи книг и статей, и столь убедительные и знакомые идеи, вероятно, хотя бы отчасти верны, но если вы остановитесь на какой-то одной из них или даже на всех трех вместе взятых, вы поддадитесь недугу, часто встречающемуся в гуманитарных и социальных науках: преждевременному удовлетворению любопытства. Ведь спросить и понять можно еще очень многое. Почему именноэтиидеи должны утешать людей? (И почему именно они утешают? Может быть, найдутся идеи получше, дающие больше утешения?) Почему именноэтиидеи привлекают людей в качестве объяснений загадочных событий? (И как они вообще могли возникнуть? Неужели какой-нибудь доморощенный «протоученый» наткнулся на сверхъестественную теорию и с энтузиазмом принялся обращать в нее соседей?) Каким образомэтиидеи

Некоторые полагают, что мы никогда не сможем подняться выше подобных простых умозрений о процессах и результатах из далекого прошлого. Некоторые на этом прямо-таки настаивают, и их горячность выдает то, что они боятся оказаться неправыми. И они действительно неправы. Сегодня, благодаря достижениям самых разных наук, мы можем точнее сформулировать вопросы иначатьотвечать на них. В этой и следующих четырех главах я попытаюсь изложитьлучшую на сегодняшний день версиютой истории, которую наука способна рассказать о том, как религии стали такими, какие они есть. Я вовсе не утверждаю, будто наука уже окончательно установила все это в отношении религии. Главная мысль этой книги — настаивать на том, что мы ещенезнаем ответов на эти важные вопросы — но можем их узнать, если приложим совместные усилия. Вероятно, со временем обнаружится, что некоторые детали моей истории ошибочны. Может быть, ошибочны многие из них. Смысл попытки набросатьцелостнуюкартину прямо сейчас состоит в том, чтобы предложить нечто такое, что можно проверить и что заслуживает проверки. Обычно легче исправить то, в чем есть изъяны, чем строить что-то с нуля. Попытка заполнить пробелы в наших знаниях заставляет нас формулировать вопросы, которых мы не задавали раньше, и представляет проблемы в таком ракурсе, который позволяет ставить новые вопросы и отвечать на них. А это само по себе способно подорвать пораженческие заявления о том, будто все это — тайны за пределами человеческого понимания. Возможно, многим хотелось бы, чтобы эти вопросы оставались неразрешимыми. Давайте посмотрим, что произойдет, если мы бросим вызов их оборонительному пессимизму и попробуем во всем разобраться.

2 Исходные материалы религии

Таким образом, мы можем заключить, что у всех народов, принявших политеизм, первые идеи религии возникли не из созерцания творений природы, а из заботы о жизненных событиях и из непрестанных надежд и страхов, движущих человеческим разумом.

— Давид Юм,Естественная история религии

Моими проводниками служат ученые-первопроходцы, которые начали подступаться к этим вопросам с воображением и научной дисциплиной. Эволюционный биолог или психолог, который по-настоящему хорошо знает лишь какую-то одну религию, имея лишь поверхностные (и зачастую ложные) сведения о других (как и большинство из нас), при формулировании вопросов почти наверняка станет делать чрезмерные обобщения, опираясь лишь на свое специфическое знакомство с предметом. Историк общества или антрополог, который прекрасно разбирается в верованиях и обычаях народов всего мира, но наивен в вопросах эволюции, с такой же малой вероятностью сможет правильно поставить эти проблемы. К счастью, в последнее время несколько хорошо информированных исследователей начали объединять эти столь далекие друг от друга подходы, и результаты оказались интригующими. Их книги и статьи определенно заслуживают прочтения целиком, в чем, надеюсь, я смогу вас убедить, представив здесь несколько ключевых моментов.

Книга Джареда Даймонда«Ружья, микробы и сталь»(1997) — это открывающее глаза исследование весьма специфического влияния географии и биологии на раннее развитие сельского хозяйства в разных частях света и в разные эпохи. Когда первые земледельцы одомашнили животных, они, естественно, стали жить в тесном контакте с ними, а это увеличило вероятность межвидового перехода паразитов животных на человека. Самые опасные инфекционные заболевания, известные человечеству, такие как оспа и грипп, ведут свое происхождение от домашних животных, и наши предки-земледельцы пережили ужасающий «отсев», в ходе которого бесчисленные миллионы людей пали жертвами ранних версий этих болезней, оставив возможность размножаться лишь тем немногим счастливчикам, которые обладали естественным иммунитетом. Смена многих поколений в условиях этого эволюционного «бутылочного горлышка» гарантировала, что их последующие потомки будут относительно невосприимчивы к потомкам этих вирулентных штаммов паразитов или будут обладать высокой устойчивостью к ним. Когда эти далекие потомки, жившие в основном в Европе, освоили технологии, позволяющие пересекать океаны, они привезли свои микробы с собой, и именно эти микробы, в гораздо большей степени, чем ружья и сталь, уничтожили значительную часть коренного населения, с которым они столкнулись. Роль сельского хозяйства в возникновении инфекционных заболеваний и относительный иммунитет к ним, сформировавшийся у народов, переживших опустошительные эпидемии на ранних этапах его развития, сегодня можно изучать с высокой точностью, поскольку мы можем экстраполировать в прошлое данные геномов существующих видов растений, животных и микробов. Географические случайности дали европейским народам преимущество на старте, что во многом объясняет, почему в последующие века именно они стали колонизаторами, а не колонизируемыми.

Удостоенная Пулитцеровской премии книга Даймонда заслуженно известна, но она не одинока. Существует новое поколение междисциплинарных исследователей, которые работают над объединением биологии с данными, собранными за века работы историками, антропологами и археологами. Паскаль Буайе и Скотт Атран — антропологи, проводившие обширные полевые исследования в Африке и Азии, но также получившие подготовку в области эволюционной теории и когнитивной психологии. В своих недавних книгах,«Объясняя религию: Природа религиозного мышления»(Буайе, 2001) и«В богов мы веруем»(Атран, 2002), они выстраивают во многом согласующиеся друг с другом описания первых важных шагов на ту «трясину», в которую они и другие исследователи отважились вступить. Кроме того, есть Дэвид Слоун Уилсон, эволюционный биолог, который в последние годы посвятил себя анализу, систематически использующему Картотеку ареалов человеческих отношений (Human Relations Area File) — базу данных по всем культурам мира, составленную антропологами. Его недавняя книга«Кафедральный собор Дарвина: Эволюция, религия и природа общества»(2002) представляет собой наиболее сильный на сегодняшний день аргумент в пользу гипотезы о том, что религия — это социальный феномен, созданный (эволюцией) для улучшения сотрудничества внутри (но немежду!) человеческих групп. По мнению Уилсона, религия возникла в процессегруппового отбора— спорного аспекта эволюционной теории, который многие эволюционисты отвергают как в лучшем случае маргинальный процесс, условия для успеха которого вряд ли возникнут и сохранятся надолго. Существуют глубокие причины для скептического отношения к групповому отбору, особенно у нашего вида, и именно потому, что тезис Уилсона — религия как стимулятор сотрудничества — чрезвычайно привлекателен для многих людей, нам нужно взять себя в руки, чтобы избежать принятия желаемого за действительное. Его критики в целом согласны с тем, что ему (пока) не удалось доказать свой радикальный тезис о групповом отборе, но даже наголову опровергнутая научная теория может внести весомый вклад в неуклонное накопление научных знаний, если доказательства за и против нее собирались скрупулезно. (Подробнее об этом см. в приложении Б.) Здесь я представлю

И Буайе, и Атран излагают результаты работы небольшого, но растущего сообщества исследователей в относительно доступной форме.3 Их центральный тезис заключается в том, что для объяснения той власти, которую различные религиозные идеи и практики имеют над людьми, нам необходимо понять эволюцию человеческого разума. На протяжении многих веков большинство философов и теологов утверждали, что человеческий разум (или душа) — это нематериальная, бестелесная сущность, то, что Рене Декарт называлres cogitans(мыслящая вещь). В некотором смысле она была бесконечной, бессмертной и совершенно необъяснимой материальными средствами. Сегодня мы понимаем, что разум не находится, как ошибочно полагал Декарт,в контакте смозгом каким-то чудесным образом; он иестьмозг, или, точнее, система или организация внутри мозга, которая эволюционировала примерно так же, как эволюционировала наша иммунная, дыхательная или пищеварительная система. Подобно многим другим чудесам природы, человеческий разум — это своего рода «мешок с фокусами», собранный за миллионы лет лишенным предвидения процессом эволюции путем естественного отбора. Подгоняемый требованиями опасного мира, он глубоко предвзят в пользу подмечания вещей, которые имели наибольшее значение для репродуктивного успеха наших предков.4

Некоторые особенности нашего разума — это наследие, которое мы разделяем с гораздо более простыми существами, в то время как другие специфичны для нашей эволюционной ветви и, следовательно, сформировались гораздо позже. Эти особенности иногда заходят слишком далеко, иногда дают любопытные побочные эффекты, а иногда оказываются легкой добычей для использования другими репликаторами. Из всех причудливых эффектов, порождаемых всем этим «мешком с фокусами» — нашим набором «приспособлений», как называет их Буайе, — некоторые случайно взаимодействуют друг с другом, взаимно усиливая себя и создавая паттерны, наблюдаемые во всех культурах с интересными вариациями. Некоторые из этих паттернов очень похожи на религии, псевдорелигии или проторелигии. Побочные продукты различных приспособлений Буайе называетконцептами:

Некоторые концепты случайно связываются с системами логического вывода в мозге таким образом, что это облегчает их запоминание и передачу. Некоторые концепты особым образом запускают наши эмоциональные программы. Некоторые концепты связываются с нашим социальным разумом. Некоторые из них представлены таким образом, что вскоре начинают казаться правдоподобными и направляют поведение. Те из них, которые делаютвсёэто, и есть религиозные концепты, которые мы реально наблюдаем в человеческих обществах. [с. 50]

Буайе перечисляет более полудюжины различных когнитивных систем, поставляющих ингредиенты для этого рецепта религии: детектор агентов, менеджер памяти, детектор обманщиков, генератор моральной интуиции, слабость к историям и рассказыванию историй, различные системы тревоги и то, что я называю интенциональной установкой. По его утверждению, любой разум, обладающий этим конкретным набором инструментов мышления и предвзятостей, рано или поздно неизбежно придет к чему-то вроде религии. Атран и другие предлагают во многом схожие описания, и их детали определенно заслуживают изучения, но я собираюсь лишь набросать общую картину, чтобы мы могли увидеть общийконтуртеории, а не оценивать ее (пока) на предмет истинности. Потребуются десятилетия исследований, чтобы надежно обосновать эту теорию, но прямо сейчас мы можем получить представление о существующих возможностях и, следовательно, о том, на какие вопросы нам следует попытаться ответить.

3 Как Природа решает проблему других сознаний

Мы видим человеческие лица на Луне, армии в облаках и в силу естественной склонности, если она не исправлена опытом и размышлением, приписываем злонамеренность или благожелательность всему, что вредит нам или приносит удовольствие.

— Давид Юм,Естественная история религии

«Я видел, ты приняла его поцелуй!» — «Да, это так».

«О скромность!» — «Она соблюдена вполне.

Он думал, я сплю; по крайней мере, было ведомо мне:

Он думал, что я думаю, будто он думает, что я сплю».

—Coventry Patmore, “The Kiss”

Первое, что нам необходимо понять о человеческом разуме как о подходящем пристанище для религии, — это то, как наш разум понимаетдругиесознания! Всему движущемуся необходимо нечто вроде разума, чтобы уберечься от беды и помочь себе найти то, что полезно; даже у скромного моллюска, который обычно остается на одном месте, есть одно из ключевых свойств разума — избегающее опасности втягивание кормящей «ноги» в раковину при обнаружении чего-то тревожного. Любое колебание или толчок способны его спровоцировать, и большинство из них, вероятно, безвредны, нолучше перестраховаться— вот девиз моллюска (свободно парящее обоснование его сигнальной системы). Более подвижные животные выработали в ходе эволюции более избирательные методы; в частности, они, как правило, способны делить обнаруженное движение на банальное (шелест листьев, колыхание водорослей) и потенциально жизненно важное: «одушевленноедвижение» (или «биологическое движение») другогоагента,другого животного, обладающего разумом, которое может оказаться хищником, добычей, брачным партнером или соперником того же вида. Разумеется, в этом есть экономический смысл. Если вы будете вздрагивать от каждого замеченного движения, вы никогда не найдете ужин, а если не будете вздрагивать при опасных движениях, то вскоре сами станете чьим-то ужином. Это еще один Хороший Трюк, эволюционное нововведение — подобно самому зрению или полету, — которое настолько полезно для самых разных образов жизни, что возникает снова и снова у множества различных видов. Иногда этого Хорошего Трюка оказывается слишком много; тогда возникает то, что Джастин Барретт (2000) называетгиперактивным устройством обнаружения агентов,или HADD. Этот избыток реакции присущ не только людям. Когда ваша собака вскакивает и рычит, услышав, как с крыши с глухим стуком падает снег, пробуждающий ее от сна, она демонстрирует «ложноположительную» ориентировочную реакцию, запущенную ее HADD.

Недавние исследования интеллекта животных (Whiten and Byrne, 1988, 1997; Hauser, 2000; Sterelny, 2003; см. также Dennett, 1996) показали, что некоторые млекопитающие и птицы, а возможно, и некоторые другие существа, выводят подобное распознавание агентов на более сложный уровень. Данные показывают, что они не только отличают одушевленные движущиеся объекты от остальных, но и разграничивают вероятныетипыдвижений, которых стоит ожидать от этих живых существ: нападет оно на меня или убежит, двинется влево или вправо, отступит ли, если я пригрожу, видит ли оно меня уже, хочет ли съесть меня или предпочтет поохотиться на моего соседа? Эти более разумные животные открыли для себя следующий Хороший Трюк —принятие интенциональной установки(Dennett, 1971, 1983, 1987): они относятся к некоторым другим вещам в мире как к

•агентам, обладающим

• ограниченнымиубеждениямио мире,

• конкретнымижеланиями,и

• достаточным здравым смыслом, чтобы совершатьрациональныепоступки с учетом этих убеждений

Как только животные начали принимать интенциональную установку, началась своего рода гонка вооружений с уловками и контруловками, обманными маневрами и разумным распознаванием обмана, что привело разум животных к еще большей утонченности и силе. Если вы когда-нибудь пытались поймать дикое животное или поставить на него капкан, вы имеете некоторое представление о том, какая хитрость выработалась у них в процессе эволюции. (Сбор моллюсков, напротив, — детская забава. Моллюски не развили в себе интенциональную установку, хотя у них и есть простые, мгновенно срабатывающие HADD.)

Полезность интенциональной установки для описания и прогнозирования поведения животных неоспорима, но это не значит, что сами животные понимают, что именно они делают. Когда птица, гнездящаяся на земле, уводит хищника от своих птенцов, используяотвлекающую демонстрацию,она убедительно изображает сломанное крыло, создавая заманчивую иллюзию легкого ужина для наблюдающего хищника, однако ей самой вовсе не обязательно понимать эту хитрую уловку. Ейдействительнонеобходимо понимать условия вероятного успеха, чтобы лучше приспосабливать свое поведение к меняющимся обстоятельствам, но ей нужно осознавать глубокий смысл своих действий ничуть не больше, чем кукушонку — понимать, зачем он выталкивает чужие яйца из гнезда, чтобы максимизировать количество пищи, которую он получит от приемных родителей.

У исследователей есть несколько других терминов для интенциональной установки. Некоторые называют её «моделью психического» (Premack and Woodruff, 1978; Leslie, 1987; Gopnik and Meltzoff, 1997), но с этой формулировкой связаны определенные проблемы, поэтому я буду придерживаться своей более нейтральной терминологии.5 Всякий раз, когда животное относится к чему-то как кагенту,обладающему убеждениями и желаниями (знаниями и целями), я говорю, что онопринимает интенциональную установкуили относится к этому объекту как кинтенциональной системе.Интенциональная установка — полезный ракурс для животного во враждебном мире (Sterelny, 2003), поскольку вокруг есть существа, которые могутхотетьего заполучить и могут иметьубежденияо том, где оно находится и куда направляется. Среди видов, у которых развилась интенциональная установка, наблюдается значительное разнообразие в степени её сложности. Столкнувшись с угрожающим соперником, многие животные способны принять информационно выверенное решение — отступить или ответить на блеф соперника, но существует крайне мало доказательств того, что они вообще понимают, что и зачем они делают. Существуют некоторые (спорные) свидетельства того, что шимпанзе можетверить,будто другой агент — скажем, шимпанзе или человек —знает,что еда лежит в коробке, а не в корзине. Это интенциональностьвторого порядка(Dennett, 1983), включающаяубеждения об убеждениях(илиубеждения о желаниях,илижелания об убежденияхи т. д.), но нет никаких доказательств (пока), что какое-либо животное, кроме человека, можетхотеть,чтобы выверили,будто онодумает,что вы прячетесь за деревом слева, а не справа (интенциональностьтретьего порядка). Но даже дети дошкольного возраста с удовольствием играют в игры, где один ребенокхочетот другого, чтобы тотпритворился,будто незнаеттого, во что первый ребенокхочетзаставить егоповерить(интенциональностьпятого порядка): «Ты будь шерифом и спроси меня, куда побежали разбойники!»

Как бы ни обстояли дела с животными — а эта тема является предметом активных и жарких научных споров6 — нет абсолютно никаких сомнений в том, что нормальных людей не нужноучитьвоспринимать мир как наполненный множеством агентов, которые, подобно им самим, обладают убеждениями и желаниями, а также убеждениями и желаниями относительно убеждений и желаний других, и убеждениями и желаниями относительно убеждений и желаний, которые другие имеют на их счет, и так далее. Это виртуозное использование интенциональной установки возникает само собой, естественным образом, и приводит к насыщению человеческой средыобыденной психологией(Dennett, 1981). Мы воспринимаем мир как наполненный не просто движущимися человеческими телами, но существамипомнящимиизабывающими, мыслящимиинадеющимися,злодеямиипростаками,нарушителями обещанийиисточниками угроз,союзникамииврагами.Действительно, те люди, которым трудно воспринимать мир с этой точки зрения — наиболее изученной категорией здесь являются люди с аутизмом, — имеют гораздо более тяжелую инвалидность, чем те, кто родился слепым или глухим (Baron-Cohen, 1995; Dunbar, 2004).

Наша врожденная потребность принимать интенциональную установку настолько сильна, что нам действительно трудно отключить её, когда она перестает быть уместной. Когда умирает тот, кого мы любим или даже просто хорошо знаем, мы внезапно сталкиваемся с масштабной задачей когнитивного обновления: перестроить все наши мыслительные привычки так, чтобы они соответствовали миру, в котором стало на одну знакомую интенциональную систему меньше. «Интересно, понравилось бы ей...», «Знает ли она, что я...», «О, смотри, она всегда об этом мечтала...» Значительная часть боли и замешательства, которые мы испытываем при столкновении со смертью, вызвана частыми, даже навязчивыми напоминаниями, которые наши привычки, связанные с интенциональной установкой, подбрасывают нам — подобно назойливой всплывающей рекламе, только гораздо, гораздо хуже. Мы не можем простоудалить файлиз нашей памяти, да и в любом случае нам не хотелось бы иметь такую возможность. Многие привычки сохраняются благодаря удовольствию, которое мы получаем, потакая им.7 И поэтому мы зацикливаемся на них, летя на них как мотыльки на пламя свечи. Мы сохраняем реликвии и другие вещи, напоминающие об ушедших, создаем их изображения и рассказываем о них истории, чтобы продлить эти привычки ума, даже когда они начинают угасать.

Но здесь возникает проблема: труп является мощным источником болезней, и в процессе эволюции у нас выработался сильный компенсаторный врожденный механизм отвращения, заставляющий нас держаться на расстоянии. Влекомые тоской и отторгаемые отвращением, мы пребываем в крайнем смятении, когда оказываемся перед трупом любимого человека. Неудивительно, что этот кризис играет столь центральную роль в зарождении религий по всему миру. Как подчеркивает Буайе (Boyer, 2001, p. 203), с трупомнеобходимо что-то делать,и это действие должно удовлетворять или утихомиривать конкурирующие врожденные порывы диктаторской силы. То, что, по-видимому, развилось повсеместно — «хороший трюк» для выхода из отчаянного положения, — это сложная церемония, удаляющая опасное тело из повседневного окружения путем погребения или сожжения, в сочетании с интерпретацией непрекращающегося срабатывания привычек интенциональной установки (общих для всех, кто знал усопшего) как невидимого присутствия этого агента в качестведуха,своего родавиртуальной личности,созданной смятенным состоянием ума выживших — личности почти столь же яркой и полнокровной, как живой человек.

Какую роль в этом играет язык, если вообще играет? Являемся ли мы единственным видом млекопитающих, который хоронит своих мертвецов, просто потому, что мы единственный вид, способный говорить о том, что нас объединяет, когда мы сталкиваемся со свежим трупом? Свидетельствуют ли погребальные обряды неандертальцев о том, что у них

Как только вы начнете говорить (с другими людьми), вы окажетесь в потоке новых слов, некоторые из которых будете более или менее понимать; некоторые из этих объектов восприятия, такие как слова «притворяться», «хвастаться» и «искушать», помогут привлечь и сфокусировать ваше внимание на случаяхпритворства,хвастовстваиискушения,предоставляя вам массу даровой практики в обыденной психологии. В то время как шимпанзе и некоторые другие млекопитающие также могут быть «естественными психологами» (как назвал их Николас Хамфри [Nicholas Humphrey, 1978]), поскольку они лишены языка, им никогда не удается обменяться наблюдениями или обсудить те или иные случаи с другими естественными психологами. Выражение интенциональной установки в вербальном общении не только повышает чувствительность, проницательность и гибкость отдельных обыденных психологов, но также увеличивает масштабы и усложняет те обыденно-психологические явления, на которые они обращают внимание. Лиса может быть хитрой, но у человека, способного польстить вам заявлением, что вы хитры как лиса, в арсенале имеется куда больше уловок, чем у самой лисы, причем с огромным отрывом.

Язык дал нам возможность напоминать себе о вещах, которые в данный момент не воспринимаются нашими органами чувств,подолгу размышлятьо темах, которые иначе ускользали бы от нас, и это вывело на передний план виртуальный мир воображения, населенный наиболее важными для нас агентами — как живыми, но отсутствующими, так и умершими, которые ушли, но не были забыты. Избавленные от корректирующего давления последующих реальных встреч в физическом мире, эти виртуальные агенты могли свободно развиваться в наших умах, усиливая наши стремления или страхи. Разлука усиливает любовь — или же, если отсутствующий наяву внушал некоторый страх, делает его еще более ужасающим. Это все еще не приводит наших предков к религии, но подталкивает их к постоянному — даже навязчивому — воспроизведению и развитию некоторых своих мыслительных привычек.

Глава4Экстраполируя эти данные на предысторию человечества с помощью биологического мышления, мы можем предположить, как народные религии возникали без сознательного и преднамеренного замысла, точно так же, как возникали языки, — путем взаимозависимых процессов биологической и культурной эволюции. В основе человеческой веры в богов лежит инстинкт, срабатывающий от малейшего толчка: склонность приписыватьагентность— убеждения, желания и другие ментальные состояния — любому сложному движущемуся объекту.

Глава5Ложные тревоги, порождаемые нашей гиперактивной склонностью искать агентов повсюду, где происходит какое-то действие, служат теми раздражителями, вокруг которых образуются жемчужины религии. Распространяются только лучшие, наиболее «дружественные разуму» варианты, удовлетворяя — или делая вид, что удовлетворяют — глубокие психологические и физические потребности, а затем они дополнительно шлифуются в результате непрекращающейся «обрезки» процессами отбора.

ГЛАВА ПЯТАЯ. Религия: ранние времена.

1 Слишком много агентов: борьба за пространство для мысленного повторения

Я могла бы медленно и успокаивающе повторять про себя список прекрасных цитат глубоких умов — если бы только смогла вспомнить хоть одну из этих проклятых штук.

— Дороти Паркер

То, что поначалу кажется полезной роскошью, дающей преимущество в стремительно меняющемся мире, со временем неизбежно превращается в необходимость. Сегодня мы все удивляемся, как вообще могли жить без телефонов, водительских прав, кредитных карт и компьютеров. То же самое когда-то произошло с языком и интенциональной установкой. То, что начиналось как Хороший Трюк, быстро переросло в практическую необходимость человеческой жизни, по мере того как наши предки становились все более социальными и все активнее пользовались языком. И, как уже отмечалось на более простом примере с HADD, хорошего тоже может быть в избытке. Постоянное ощущение присутствия ушедших из жизни знакомых в виде призраков — далеко не единственный случай чрезмерного срабатывания интенциональной установки в жизни наших предков. Практика приписывания избыточных намерений движущимся объектам в окружающей среде называетсяанимизмом, что буквально означает наделение движущегося душой (латинскоеanima). Люди, которые ласково уговаривают свои барахлящие автомобили или ругаются на компьютеры, демонстрируют реликтовые следы анимизма. Вероятно, они не относятся к собственным речевым актам вполне серьезно, а просто позволяют себе то, от чего им становится легче. Тот факт, что этодействительнопомогает им почувствовать себя лучше и практикуется, по-видимому, людьми всех культур, указывает на то, насколько глубоко в человеческой биологии укоренилось стремление относиться к вещам — особенно к тем, что вызывают досаду, — как к агентам, обладающим убеждениями и желаниями. Но если сегодня наши вспышки анимизма носят скорее ироничный и сглаженный характер, то в прежние времена стремление реки течь к морю, а также добрые или злые намерения дождевых туч воспринимались настолько буквально и серьезно, что могли стать вопросом жизни и смерти — например, для тех несчастных душ, которых приносили в жертву ради утоления ненасытных желаний бога дождя.

Простые формы того, что мы могли бы назватьпрактическим анимизмом, пожалуй, вовсе не являются ошибками, но представляют собой чрезвычайно полезные способы отслеживания тенденций в поведении сконструированных объектов — как живых организмов, так и искусственных изделий. Садовод, который пытается выяснить, чтопредпочитаютее цветы и овощи, илиобманом заставляетветку кизилаподумать, будто наступила весна, и распустить почки, занося ее в теплое помещение, вовсе не должен впадать в крайности и задаваться вопросом, о чем грезят ее петунии. Даже физические системы, не имеющие создателя, порой бывает полезно описывать в интенциональных или анимистических терминах:

Но порой тактика поиска объяснений с позиций интенциональной установки не приносила никаких плодов. Как бы ни хотелось нашим предкам предсказывать погоду, выясняя, чего онажелаети какиеубежденияпитает в их отношении, это попросту не работало. Хотя, без сомнения, частоказалось, будто это работает. Время от времени танцы дождя вознаграждались дождем. Каков же был эффект? Много лет назад психолог-бихевиорист Б. Ф. Скиннер (1948) продемонстрировал поразительный эффект «суеверия» у голубей, которых поместили наслучайныйрежим подкрепления. Время от времени, независимо от того, чем именно голубь был занят в данный момент, раздавался щелчок и выдавалась награда в виде пищевой гранулы. Вскоре голуби, переведенные на этот случайный режим, начали исполнять сложные «танцы»: они кивали, кружились и вытягивали шеи. Трудно удержаться от того, чтобы не вложить в птичьи головы следующий внутренний монолог: «Так, посмотрим: когда я получил награду в прошлый раз, я только что крутанулся на месте и вытянул шею. Попробуем еще раз... Нет, награды нет. Наверное, я недостаточно сильно крутанулся... Нет. Может быть, стоит один раз кивнуть, прежде чем кружиться и вытягивать шею... ДА-А-А! Отлично, так что я только что сделал?..» Разумеется, обладать языком вовсе не обязательно, чтобы стать жертвой подобных заманчивых иллюзий. Этот мысленный монолог лишь наглядно иллюстрирует динамику возникновения данного эффекта, который не требует осознанного размышления — достаточно лишь подкрепления. Но у вида, которыйдействительнопредставляет себе и самого себя, и других агентов, этот эффект может многократно усиливаться. Если столь поразительно причудливое поведение можно вызвать у голубей, просто заманив их в ловушку случайного подкрепления, то нетрудно поверить, что схожие паттерны могли по счастливой случайности закрепиться и у наших предков, чья врожденная любовь к интенциональной установке подталкивала их к тому, чтобы населять мир невидимыми агентами или иными гомункулами — тайными кукловодами, стоящими за загадочными природными явлениями. Облака уж точно невыглядяткак агенты, обладающие убеждениями и желаниями, поэтому вполне естественно предположить, что они — лишь инертные и пассивные объекты, которыми манипулируют скрытые силы, которыедействительновыглядят как агенты: боги дождя, боги облаков и им подобные — если бы только мы могли их увидеть.

Эта странная, парадоксальная идея — нечтоневидимое, что при этомвыглядит какчеловек (имеет голову, глаза, руки и ноги, возможно, носит особый шлем), — отличается от других внутренне противоречивых сочетаний. Представьте себе коробку, внутри которой нет свободного пространства, чтобы складывать вещи, или жидкость, которая не мокрая. Грубо говоря, эти идеи недостаточно интересны, чтобы долго ломать над ними голову. Некоторая нелепица привлекает к себе больше внимания, чем другая. Почему? Просто потому, что наша память не безразлична ксодержаниютого, что она хранит. Одни вещи запоминаются нам лучше других, некоторые настолько интересны, что их практически невозможно забыть, а третьи — например, случайную цепочку слов «добровольцы тренер независимо суд тренировка» (выуженную мною «наугад» из первой попавшейся под руку газетной заметки) — можно удержать в памяти дольше нескольких секунд лишь в том случае, если вы либо намеренно повторите её про себя десятки раз, либо сочините какую-нибудь интересную историю, которая хоть как-то свяжет эти слова в осмысленную последовательность.

Сегодня мы все болезненно осознаем, что наше внимание — это ограниченный ресурс, за долю которого соперничает множество конкурентов. В этой информационной перегрузке, когда нас со всех сторон бомбардирует реклама, вкупе с массой других отвлекающих факторов, нет ничего нового; мы просто стали отдавать себе в этом отчет теперь, когда появились тысячи специалистов по разработке новых способов привлечения и удержания внимания. Нам — как и вообще всем живым существам — всегда требовались встроенные в нервную систему фильтры и предвзятости, позволяющие просеивать этот нескончаемый поток в поисках того, на что стоит обратить внимание, и эти фильтры отдают предпочтение определеннымтипамисключений или аномалий. Паскаль Буайе (2001) называет такие исключенияконтринтуитивными,но использует этот термин в довольно узком техническом смысле: контринтуитивные аномалии особенно заслуживают внимания и запоминаются лучше всего, если они нарушаютвсего одно или двабазовых допущения по умолчанию о какой-то фундаментальной категории, такой какчеловек,растениеилиинструмент.Измышления, которые вообще не поддаются классификации, потому что онислишкомабсурдны, не способны выдержать конкуренцию за наше внимание, а слишком пресные выдумки попросту недостаточно интересны. Невидимый топор без топорища и со сферическим обухом — это всего лишь раздражающая нелепица; топор, сделанный из сыра, — это уже слегка интригует (некоторые концептуальные художники неплохо зарабатывают, придумывая подобные курьезы), ноговорящийтопор — о, вот это уже способно удерживать внимание!

Соедините эти две идеи — сверхактивную предвзятость в поиске агентов и слабость к определенным типам запоминающихся сочетаний — и вы получите своего рода генератор вымысла. Всякий раз, когда происходит что-то загадочное, это запускает своего рода вздрог от любопытства — реакцию типа«Кто здесь?», которая начинает штамповать разного рода «гипотезы»: «Может, это Сэм, может, волк, может, падающая ветка, а может... ходячее дерево —о, а вдруг это ходячее дерево!» Можно предположить, что этот процесспочти никогдане порождает ничего жизнеспособного — возникают миллионы или миллиарды крошечных фантазий, которые почти мгновенно бесследно испаряются, пока однажды одна из них не зародится в самый подходящий момент, обладая именно той «изюминкой», которая заставит прокрутить ее в голове не раз, не два, а многократно. Так рождается линия идей — линия ходячих деревьев. Каждый раз, когда разум того, у кого она возникла, непроизвольно, а просто от праздности возвращается к этой любопытной идее, она становится немного сильнее — в том смысле, что вероятность ее повторного появления в его уме слегка возрастает. И снова. Она обретает некоторую способность к самокопированию, чутьбольшуюспособность к самокопированию, чем у других фантазий, с которыми она конкурирует за время в мозге. Это еще не мем — единица информации, которая вырывается из отдельного разума и распространяется в человеческой культуре, — но хороший протомем: слегка навязчивая, то есть часто возникающая и часто прокручиваемая в голове, излюбленная идейка.

(Эволюция целиком и полностью построена на процессах, которыепочти никогдане происходят. Каждое рождение в любой эволюционной линии — это потенциальный акт видообразования, однако видообразование почти никогда не

Новоиспеченные меметики часто упускают из виду тот факт, что часть «жизненного» цикла мема составляет его ежесекундное соперничество с другими идеями — не только с другими мемами, но и вообще с любой мыслью, которая может прийти в голову человеку, — внутри мозга-носителя. Прокручивание в голове — намеренное или невольное — и есть репликация. Мы можем попытатьсясделатьчто-то мемом — или просто воспоминанием, — осознанно повторяя это про себя (номер телефона, правило поведения), либо же, если мы предоставим всему идти «своим чередом», врожденные предвзятости нашего мозга будут автоматически заставлять нас прокручивать в голове то, что их щекочет. Собственно говоря, именно в этом, вероятно, и кроется источникэпизодической памяти,нашей способности вспоминать события собственной жизни. Что у вас было на завтрак в ваш прошлый день рождения? Вы, скорее всего, не помните. А что на вас было надето во время свадьбы? Это вы, вероятно, помните, поскольку прокручивали это в памяти множество раз: до, во время и после свадьбы. В отличие от компьютерной памяти, представляющей собой хранилище равных возможностей, способное без труда записать всё, что в него загрузят, память человеческого мозга конкурентна и предвзята. Она формировалась на протяжении эонов эволюции, чтобы запоминать одни вещи легче, чем другие. Частично это достигается за счет избирательного повторения: мозг задерживает внимание на жизненно важном и стремится отбросить пустяки после первого же ознакомления. И со своей задачей он справляется весьма неплохо, ориентируясь на признаки, которые по стечению обстоятельств соответствовали тому, что оказывалось жизненно важным в прошлом. Хороший совет для потенциального мема звучит так: если хочешь множества повторений (репликаций), постарайсявыглядеть важным!

Память человека предвзята в пользу жизненно важных сочетаний, но то же самое, по-видимому, верно и для памяти всех остальных животных. Однако память животных, вероятно, оставалась относительно невосприимчивой к фантазиям по простой причине: из-за отсутствия языка мозг животных не имел возможности наводнять себя лавиной комбинаций, не встречающихся в естественной среде. Каким образом встревоженная обезьяна могла бывыдуматьпротиворечащее интуиции сочетание ходячего дерева или невидимого банана — идеи, которые действительно могли бы увлечь разум обезьяны, будь они только ему представлены?

Знаем ли мы наверняка, что нечто подобное процессу генерации фантазий происходило у нашего вида (и только у нашего вида) на протяжении тысяч лет? Нет, но это серьезная возможность, заслуживающая дальнейшего исследования. Используя лишь тот материал, который эволюция подготовила для других целей, эта гипотеза могла бы объяснить поразительно богатое воображение, которое каким-то образом должно быть ответственным за всемирный зверинец мифических существ и демонов. Поскольку самих этих монстров никогда не существовало, их пришлось «изобрести» — либо намеренно, либо непреднамеренно (подобно тому, как были изобретены языки). Это дорогостоящие творения, и исследования и разработки (НИОКР), необходимые для решения такой задачи, должны были обеспечиваться чем-то, что могло само себя окупить. Пока что я оставил эту гипотезу весьма неопределенной, но существуют и более конкретные ее формулировки, обладающие тем огромным преимуществом, что их следствия поддаются проверке. Мы можем начать прочесывать мифологию народов мира в поисках закономерностей, которые предсказывались бы одними версиями гипотезы, но не другими.

И нам не обязательно ограничиваться человеческим видом. Эксперименты по типу тех, что ставил Скиннер, провоцируя суеверия у голубей, могли бы пролить свет на предвзятости и уязвимые места в механизмах памяти обезьян — подобно тому, как знаменитые опыты Нико Тинбергена с чайками (1948, 1959) выявили особенности их восприятия. У взрослой самки чайки на клюве есть оранжевое пятно, в которое птенцы инстинктивно клюют, побуждая самку срыгнуть пищу и покормить их. Тинберген показал, что птенцы клюют еще охотнее утрированные картонные макеты оранжевого пятна — так называемыесверхнормальные стимулы.Паскаль Буайе (2001) отмечает, что на протяжении эонов люди также обнаруживали и эксплуатировали свои собственные сверхнормальные стимулы:

Не существует человеческого общества без какой-либо музыкальной традиции. Хотя эти традиции очень разнообразны, некоторые принципы можно обнаружить повсюду. Например, музыкальные звуки всегда ближе к чистому звуку, чем к шуму… Слегка преувеличивая, можно сказать, что из музыкальных звуков вы получаете «сверхгласные» (чистые частоты в отличие от смешанных, определяющих обычные гласные) и чистые согласные (производимые ритмическими инструментами и атакой большинства инструментов). Эти свойства делают музыку интенсифицированной формой звукового опыта, благодаря которой кора головного мозга получает очищенные и потому концентрированные дозы того, что обычно ее активирует… Это явление характерно не только для музыки. Люди повсеместно наполняют свое окружение артефактами, которые избыточно стимулируют их зрительную кору, например, предлагая чистые насыщенные цвета вместо тусклых коричневых и зеленых тонов привычной им среды… Точно так же наша зрительная система чувствительна к симметрии объектов. В частности, весьма важна двусторонняя (билатеральная) симметрия; когда две стороны животного или человека выглядят одинаково, это означает, что они обращены к вам лицом — а это важный аспект взаимодействия не только с людьми, но также с добычей и хищниками. И вновь, вы не найдете ни одной человеческой группы, где люди не создавали бы визуальных штуковин с подобным симметричным устройством, начиная от простейшего макияжа или прически и заканчивая узорами на тканях и внутренним убранством жилищ [с. 132–133].

Почему у других видов нет искусства? И вновь напрашивающийся ответ — что не означает, будто он доказан, а лишь то, что его вполне можно доказать, — заключается в том, что из-за отсутствия языка у них нет инструментов для создания суррогатных комбинаций стимулов, а следовательно, нет и той перспективы, которая позволяет исследовать комбинаторику собственных органов чувств.1 Используя пристальное наблюдение и метод проб и ошибок, Тинберген искусно конструировал сверхнормальные стимулы, которые вовлекали его птиц (и других животных) в целую череду причудливых форм поведения. Без сомнения, животные порой и сами попадают в ловушку, случайно обнаружив в природе какой-нибудь сверхнормальный стимул и позволяя ему делать свое дело, но что они делают дальше? Повторяют это, если им приятно, однако генерация разнообразия, от которой зависит подлинное исследование возможностей дизайна, им, скорее всего, недоступна.

Подведем промежуточный итог: незабываемые нимфы, феи, гоблины и демоны, которыми переполнены мифологии всех народов, — это плоды воображения, порожденные нашей сверхактивной привычкой усматривать чью-то

«...вера в невидимые или духовные силы... кажется почти всеобщей... и нетрудно понять, как она возникла. Как только важные способности воображения, удивления и любопытства, вместе с некоторой способностью к рассуждению, развились хотя бы частично, человек естественным образом должен был почувствовать стремление понять происходящее вокруг него и начать смутно размышлять о собственном существовании». [1886, с. 65]

Пока все идет хорошо, но то, что мы сейчас объяснили, — это суеверие, а не религия. Поиски эльфов в саду или бабайки под кроватью — это (пока еще) не религия.

Чего же не хватает? Во-первых, веры! Ибо, хотя Дарвин и говорит оверев духовные сущности, мы пока не предложили объяснения, которое обосновывало бы нечто столь же сильное. До сих пор ничего не было сказано о необходимостиверитьв ту навязчивую идею, которая то и дело прокручивается у вас в голове; это может быть предчувствие, или изумление, или даже навязчивоотрицаемаякрупица паранойи — а то и просто увлекательный кусочек сюжета. Никто никогда не верил в Золушку или Красную Шапочку, однако их сказки вполне верно передавались (с мутациями) из поколения в поколение. Многие сказки компенсируют то, что они не являются былью, наличием морали, что придает им очевидную ценность — для рассказчиков и слушателей, — восполняющую тот факт, что они не представляют собойинформациюоб окружающем мире. У других мораль явно отсутствует — чему, спрашивается, учит наших детей «Златовласка»? Тому, что нельзя вламываться в чужие дома? — и они, должно быть, удерживаются в турнире по передаче информации по менее очевидным причинам. Как обычно бывает в эволюционном контексте, здесь есть постепенный подъем промежуточных состояний ума, который необходимо пройти: от содрогающегося сомнения (неужели в лесуи правдаживут злые ведьмы?) и нейтрального очарования (ковер-самолет — только представьте!) через терзающую неуверенность (единороги? ну, я ни одного не видел) и вплоть до твердой убежденности (Сатана так же реален, как вон та лошадь). Одного лишь очарования достаточно, чтобы запустить процесс мысленного повторения и копирования. Почти у каждого в голове есть четкий и устойчивый образ единорога, хотя мало кто в них верит; но вряд ли у кого-то есть образ пуду, хотя у них имеется явное преимущество — они реально существуют (можете проверить). Религия — это нечто гораздо большее, чем просто очарование контринтуитивными сущностями, наделенными волей.

2. Боги как заинтересованные стороны

Отчего же боги надо мной,

Которые наверняка всё знают,

Так мало думают обо мне,

Что позволяют тебе уйти...

— Коул Портер, «Every Time We Say Goodbye»

Культ предков, должно быть, кажется привлекательной идеей тем, кто сам вот-вот станет предком.— Стивен Пинкер,«Как работает разум»

В то время как другие биологические виды используют интенциональную установку весьма ограниченно — для предвосхищения действий хищников и добычи, а также для небольшого запугивания и блефа, — мы, люди, буквально одержимы своими личными отношениями с другими: переживаем за свою репутацию, невыполненные обещания и обязательства, анализируем свои привязанности и верность. В отличие от других видов, вынужденных постоянно беспокоиться о затаившихся хищниках и скудеющих источниках пищи, мы, люди, по большому счету обменяли эти насущные заботы на другие. Плата, которую наш вид внес за безопасность жизни в больших группах взаимодействующих и общающихся субъектов с различными интересами, заключается в необходимости постоянно отслеживать эти сложные планы и меняющиеся взаимоотношения. Кому я могу доверять? Кто доверяет мне? Кто мои соперники, а кто — друзья? Кому я задолжал, и чьи долги мне следует простить или взыскать? Человеческий мир кишит подобнойстратегической информацией,если использовать термин Паскаля Буайе, и самое главное в ней (как и в карточной игре) заключается в следующем: «В социальном взаимодействии мы предполагаем, что доступ других людей к стратегической информации не является ни совершенным, ни автоматическим» (2001, с. 155).Знает ли она, чтоя знаю, чтоона хочетуйти от мужа? Знает лихоть кто-нибудь, что это я украл свинью? Сюжеты всех великих саг, трагедий и романов, а также всех ситкомов и комиксов строятся на напряжении и сложностях, возникающих из-за того, что действующие лица в мире обладают неодинаковой стратегической информацией.

Как люди справляются со всей этой сложностью?2 Иногда, когда люди учатся новой карточной игре, учитель советует им выложить все карты на стол картинками вверх, чтобы каждый видел, что на руках у остальных. Это отличный способ обучения тактике игры. Он служит временным подспорьем для воображения: вы действительно видите то, что каждый человек в обычной ситуации скрывал бы, и потому можете строить свои рассуждения на фактах. Вам не приходится держать всё это в голове, ведь вы можете просто посмотреть на стол, как только понадобится подсказка. Это помогает развить навык мысленного представления того, где должны находиться карты, когда они скрыты. То, что работает за карточным столом, неосуществимо в реальной жизни. Мы не можем заставить людей раскрыть все свои секреты во время «тренировочной сессии» реальной жизни, но мы можем практиковаться «в автономном режиме», рассказывая и слушая истории, повествование в которых ведется от лица того, кто видит все карты вымышленных или исторических персонажей.

А что, если бы действительно существовали агенты, имеющие доступ ко всей стратегической информации! Какая мысль! Достаточно легко понять, что подобное существо — выражаясь термином Буайе, «агент с полным доступом» — представляло бы собой крайне привлекающий внимание вымысел, но, помимо этого, какая от него польза? Почему оно должно быть для людей важнее любой другой фантазии? Что ж, это могло бы помочь людям упростить размышления, необходимые для того, чтобы решить, как поступить дальше. Обзор мировых религий показывает, что агентами с полным доступом почти всегда оказываются предки — ушедшие, но отнюдь не забытые. По мере того как память об Отце шлифуется и приукрашивается во множестве пересказов детям, внукам и правнукам, его призрак может приобретать самые экзотические свойства, но в основе его образа лежит непревзойденное мастерство по части владения стратегической информацией.

Но почему мы, люди, столь упорно сосредоточиваем свои фантазии нанаших предках? Ницше, Фрейд и многие другие теоретики культуры формулировали изощренные гипотезы о подсознательных мотивах и воспоминаниях, возникших в результате мифических сражений в глубине нашего человеческого прошлого; возможно, из этой жилы умозрительных рассуждений можно извлечь немало чистого золота, если переосмыслить её с прицелом на проверяемые гипотезы эволюционной психологии. Однако пока мы можем с большей уверенностью определить базовую ментальную предрасположенность, которая обусловливает это предубеждение, поскольку она значительно старше нашего вида. Млекопитающие и птицы, в отличие от большинства других животных, часто уделяют значительное родительское внимание своему потомству, но здесь наблюдаются огромные различия:выводковыевиды — это те, у которых детеныши, как говорится, сразу встают на ноги, тогда как угнездовыхвидов потомство требует длительной родительской заботыи обучения.Этот период обучения открывает массу возможностей для передачи информации от родителя к потомству в обход генов.

Биологов часто обвиняют вгеноцентризме— представлении о том, будто всё в биологии объясняется действием генов. И некоторые биологи действительно перегибают палку в своем увлечении генами. Им не мешало бы напомнить, что Матушка-Природа геноцентристом не является! То есть сам процесс естественного отбора не требует, чтобы вся ценная информация передавалась исключительно «через зародышевую линию» (посредством генов). Напротив, если эту нагрузку могут надежно взять на себя неизменные факторы внешнего мира, Матушка-Природа только за — это разгружает геном. Рассмотрите различные постоянные факторы внешней среды,на которые полагаетсяестественный отбор: те, что обусловлены фундаментальными законами физики (гравитация и т. д.), и те, что обеспечиваются долгосрочной стабильностью окружающей среды, на сохранение которых можно смело «рассчитывать» (соленость океана, состав атмосферы, цвета объектов, служащих триггерами, и т. д.). Сказать, что естественный отбор полагается на эти закономерности, означает лишь следующее: он создает механизмы, настроенные на эффективную работу в условиях, где данные закономерности проявляются. Конструкция этих механизмовпредполагаетналичие этих закономерностей точно так же, как конструкция марсохода предполагает гравитацию планеты, твердость и температурный диапазон её поверхности и так далее. (Он, к примеру, не рассчитан на работу в болотах Эверглейдс.) Кроме того, существуют закономерности, которые могут передаваться из поколения в поколение посредством социального обучения. Это особый случай надежных средовых закономерностей; они приобретают еще большее значение, поскольку сами подвержены естественному отбору, прямо или косвенно. За долгие эпохи сформировались и расширилисьдвеинформационные супермагистрали.Генетическиеинформационные каналы сами подвергались непрерывному совершенствованию на протяжении миллиардов лет — оптимизировалась структура хромосом, изобретались и улучшались корректирующие ферменты и так далее, — в результате чего была достигнута высокая точность и пропускная способность передачи генетической информации.Обучающийканал между родителем и потомком также оптимизировался посредством рекурсивного или итеративного процесса совершенствования. Как отмечают Авиталь и Яблонка (2000), «Эволюция передачи самих механизмов передачи имеет центральное значение для эволюции обучения и поведения» (с. 132).

Среди адаптаций, повышающих пропускную способность и точность передачи информации от родителя к потомству, особое место занимаетимпринтинг,при котором у новорожденного возникает легко запускаемое и мощное инстинктивное стремление приблизиться к первому увиденному им крупному движущемуся объекту, оставаться рядом с ними уделять ему внимание. У млекопитающих стремление найти сосок и прильнуть к нему жестко закодировано генами, и это имеет побочный эффект, прагматично используемый последующими адаптациями: детеныши остаются там, где они могут наблюдать за матерью в перерывах между кормлением. Человеческие младенцы не являются исключением из этих правил для млекопитающих. Между тем, если посмотреть в противоположном направлении, родители генетически запрограммированы на то, чтобы уделять внимание младенцам. В то время как птенцов чайки непреодолимо привлекает оранжевое пятно, люди оказываются во власти особых пропорций «детского лица». Это вызывает реакцию в духе «Ой, какая онапрелесть!» даже у самых закоренелых ворчунов. Как утверждали Конрад Лоренц (1950) и другие исследователи, корреляция между внешним видом лица младенца и заботливой реакцией взрослого отнюдь не случайна. Дело не в том, что детские лица как-товнутренне, сами по себе очаровательны(что бы это вообще значило?), а в том, что эволюция наткнулась на пропорции лица как на сигнал, запускающий родительские реакции, и этот сигнал оттачивался и усиливался на протяжении веков во многих эволюционных линиях. Мы любим младенцев и щенков непотому, что они милые.Всё как раз наоборот: мысчитаем их милымипотому, что эволюция устроила нас так, чтобы мы любили существ, которые так выглядят. Эта корреляция настолько сильна, что измерения окаменелостей новорожденных динозавров использовались для подтверждения радикальной гипотезы о том, что некоторые виды динозавров были гнездовыми (Hopson, 1977; Horner, 1984). Классический анализ Стивена Джея Гулда (1980) постепенной инфантилизации черт Микки Мауса со временем служит элегантной демонстрацией того, как культурная эволюция может идти параллельно генетической, нацеливаясь на то, чему люди отдают инстинктивное предпочтение.

Но еще более мощной, чем предрасположенность взрослых реагировать по-родительски на детские лица, является склонность самих детенышей отвечать послушанием на родительские предписания — черта, наблюдаемая как у медвежат, так и у человеческих младенцев. Свободно плавающее обоснование нетрудно обнаружить:в генетических интересахродителей (но не обязательно других сородичей!) информировать, а не вводить в заблуждение свое потомство, поэтому эффективно (и относительно безопасно)доверятьсвоим родителям. (Стерельны, 2003, приводит особенно тонкие замечания о компромиссах между доверием и подозрением в эволюционной гонке вооружений познания.) Как только информационная супермагистраль между родителем и ребенком прокладывается генетической эволюцией, она оказывается готовой к использованию — или злоупотреблению — любыми агентами со своими собственными целямиили любыми мемами, чьи свойства позволяют извлекать выгоду из предрасположенностей, встроенных в эту магистраль.3

У родителей — или у тех, кого трудно от них отличить, — есть нечто близкое к прямой выделенной линии доверия; пусть она и не столь сильна, как гипнотическое внушение, но порой весьма к нему близка. Много лет назад моя пятилетняя дочь, пытаясь повторить выступление гимнастки Нади Команечи на перекладине, опрокинула стул у

«Естественный отбор создает мозг ребенка со склонностью верить всему, что говорят ему родители и старейшины племени» (Докинз, 2004a, с. 12). Неудивительно поэтому, что религиозные лидеры во всех уголках мира набрели на идею дополнительного авторитета, который дает им принятие обращения «Отец» — но это значит забегать вперед в нашем повествовании. Мы все еще находимся на том этапе, когда, по утверждению Буайе, наши предки невольно вызывали в воображении фантазии освоихпредках, чтобы разрешить некоторые из своих сомнений относительно того, что делать дальше. Важная особенность гипотезы Буайе заключается в том, что эти воображаемые агенты с полным доступом к информации обычнонесчитаются всеведущими; если вы потеряете нож, вы не решите автоматически, что они знают, где он находится,если только кто-то его у вас не украл или вы сами не обронили его в компрометирующем месте во время тайного свидания— то есть если только эта информация не являетсястратегической. А предки знают всю стратегическую информацию, потому что они в ней заинтересованы. То, что делаете вы и ваши родичи, волнует их по той же причине, по какой это волнует ваших родителей, и по той же причине, по какой вам не все равно, что делают ваши дети и как их воспринимают в обществе. Буайе предполагает, что идея всеведения — бога, который знает абсолютно всё обо всем, включая то, где лежат ключи от вашей машины, какое самое большое простое число меньше квадриллиона и сколько песчинок на этом пляже, — это более позднее новшество, элемент усложнения или интеллектуального наведения порядка, принятый теологами гораздо позже. Существуют экспериментальные доказательства в пользу этой гипотезы. Людей с детства учат, и потому они открыто признают, что Бог знаетвсё,но они не опираются на это представление, когда рассуждают о Боге непроизвольно. Корневая идея — та, которой люди пользуются на самом деле, когда не заботятся о «теологической правильности» (Барретт, 2000), — заключается в том, что предки или богизнают то, что имеет наибольшее значение:тайные желания, замыслы, тревоги и муки совести. Боги знают, у кого какие скелеты в шкафу, как говорится.

3 Как заставить богов говорить с нами

Нет ничего более трудного и потому более ценного, чем умение принимать решения.— Наполеон Бонапарт

Но какая нам польза от знаний богов, если мы не можем их от них получить? Как можно было общаться с богами? Наши предки (пока они были живы!) натолкнулись на чрезвычайно остроумное решение:гадание.Все мы знаем, как трудно принимать важнейшие жизненные решения: упорствовать ли в своей правоте или признать проступок, переехать или остаться на прежнем месте, идти на войну или нет, следовать ли зову сердца или разуму? Мы до сих пор так и не придумали удовлетворительного систематического способа решать подобные вопросы. Любая вещь, способная облегчить бремя раздумий о том, как сделать этот нелегкий выбор, обречена быть привлекательной. Возьмем, к примеру, подбрасывание монетки. Зачем мы это делаем? Чтобы избавить себя от необходимостиискать причину, чтобы предпочесть вариант А варианту Б. Нам нравится иметь причины для своих поступков, но иногда в голову не приходит ничего достаточно убедительного, а мы понимаем, что решать нужно быстро, поэтому и придумываем некое нехитрое приспособление — внешний объект, который примет решение за нас. Но если решение касается чего-то судьбоносного, например, идти ли на войну, жениться ли или признаться в содеянном, то подбрасывание монетки выглядело бы слишком... ну, легкомысленно. В таком случае выборбез веской на то причинывыглядел бы слишком явным признаком некомпетентности, и, кроме того, если решение действительно настолько важно, то после того, как монетка упадет, вам придется столкнуться со следующим выбором: соблюдать ли только что принятое обязательство подчиниться результату броска или все же передумать? Сталкиваясь с подобными дилеммами, мы осознаем необходимость в каком-то средстве посильнее, чем бросок монетки. В чем-то более церемонном, более впечатляющем — вроде гадания, которое не просто говорит вам, что делать, но и дает вам обоснование (если, конечно, прищуриться как следует и дать волю воображению). Ученые обнаружили комично-разнообразное изобилие древних способов перекладывания важных решений на неподконтрольные внешние факторы. Вместо подбрасывания монетки можно подбрасывать стрелы (беломантия), прутья (рабдомантия), кости или карты (сортилег), а вместо гадания на чайных листьях (тассеомантия) можно исследовать печень жертвенных животных (гепатоскопия), другие внутренности (гаруспиция) или вылитый в воду расплавленный воск (цероскопия). Существуют также молеософия (гадание по родинкам), миомантия (гадание по поведению грызунов), нефомантия (гадание по облакам) и, конечно же, старые добрые фавориты — нумерология и астрология, среди десятков других способов.4

Один из наиболее правдоподобных аргументов Джулиана Джейнса в его блестящей, но причудливой и ненадежной книге«Происхождение сознания в процессе распада двухпалатного разума»(1976) заключался в том, что этот бурный всплеск разнообразных способов перекладывания ответственности на внешнее решающее устройство был проявлением растущих трудностей людей с самоконтролем по мере того, как человеческие группы становились больше и сложнее (глава 4, «Перемена ума в Месопотамии», с. 223–254). И как недавно отметили Палмер и Стедман, «главный эффект гадания заключается в том, что оно снижает ответственность при принятии решений и тем самым уменьшает взаимное озлобление, которое может возникнуть вследствие неверных решений» (2004, с. 145). Свободно плавающее обоснование здесь достаточно очевидно: если уж вы собираетесь

Джейнс отмечал (с. 240), что сама идея случайности возникла совсем недавно: в прежние времена невозможно было дажезаподозрить, что какое-то событие является абсолютно случайным; считалось, что все имеет какой-то смысл, если бы мы только знали какой. Сознательный выбор в пользу бессмысленного варианта лишь для того, чтобы принятьхоть какое-то решениеи жить дальше, — вероятно, гораздо более позднее ухищрение, даже если именно это соображение объясняет, почему оно действительно было полезно людям. В отсутствие подобного ухищрения важно было верить, чтокто-то где-то, знающий, как правильно, подсказывает вам.Подобно волшебному перу слоненка Дамбо, некоторые костыли для души работают только тогда, когда вы в них верите.5

Но что значит сказать, что такой методработает? Лишь то, что он действительно помогает людям обдумывать свои стратегические затруднения и затем принимать своевременные решения — даже если сами эти решения благодаря этому процессу не становятся более взвешенными. А это немало. На самом деле при различных обстоятельствах это может оказать колоссальную поддержку. Представьте, что люди, стоящие перед трудным выбором, обычно располагают всей информацией, необходимой для принятия обоснованных решений, но просто не осознают этого или не доверяют собственному суждению так, как следовало бы. Все, что им нужно, чтобы выбраться из ступора и укрепить дух для решительных действий, — это... небольшая помощь друзей, их воображаемых предков, незримо парящих рядом и указывающих им, что делать. (Такой психологический ресурс, конечно, оказался бы под угрозой из-за скептиков, которые ходят вокруг и высмеивают честность гадания, и, вероятно, именно это осознание — пусть даже подсознательное и невысказанное — всегда порождало враждебность по отношению к скептикам. Тс-с. Не разрушайте чары; этим людям нужен этот костыль, чтобы держать себя в руках).

Даже если люди в целом не способны принимать верные решения на основе имеющейся у них информации, можетим казаться, что гадание помогает им обдумывать свои стратегические затруднения, и именно это может побуждать их цепляться за данную практику. По непонятным для них причинам гадание приносит облегчение и позволяет почувствовать себя лучше — совсем как табак. И заметьте, что ничего из этого не является генетической передачей. Мы говорим о культурно передаваемой практике гадания, а не об инстинкте. Нам не обязательносейчасрешать эмпирический вопрос о том, являются ли мемы гадания мутуалистическими мемами, которые действительно повышают приспособленность своих хозяев, или мемами-паразитами, без которых им было бы лучше. В конечном счете было бы неплохо получить научно обоснованный ответ на этот вопрос, но на данный момент меня интересуют сами эти вопросы. Заметьте также, что это оставляет полностью открытой возможность того, что гадание (при определенных обстоятельствах, которые еще предстоит обнаружить и подтвердить) является мутуалистическим мемом просто потому, что этоправда— потому что действительноестьБог, который знает, что на сердце у каждого, и по особым случаям указывает людям, что делать. В конце концов, причина, по которой в любой человеческой культуре вода считается необходимой для жизни, заключается в том, что она действительнонеобходимадля жизни. Пока же я хочу сказать лишь то, что гадание, которое встречается практически повсеместно в человеческой культуре (включая, разумеется, искателей астрологических прогнозов и нумерологов, которые до сих пор населяют нашу высокотехнологичную западную культуру), можно понимать как естественное явление, окупающее себя биологической монетой репликации, независимо от того, является ли оно на самом деле источником надежной информации — стратегической или какой-либо иной.

4. Шаманы как гипнотизеры

Каждому, кто ходит к психиатру, нужно проверить голову.

— Сэмюэл Голдвин

Гадание — это один из родов ритуалов, распространенных по всему миру; исцеляющие ритуалы, проводимые местными шаманами (или «знахарями»), представляют собой другой такой род. Как они возникли? В книге«Ружья, микробы и сталь»(1997) Джаред Даймонд показал, что в первом приближении в каждой культуре на каждом континенте в процессе многовековых поисков люди открыливсеместные съедобные растения и животных, включая и те, что требуют сложной обработки, чтобы стать неядовитыми. Более того, они одомашнили все местные виды, которые вообще поддавались одомашниванию. У нас было достаточно времени, ума и любопытства, чтобы провести почти исчерпывающий поиск возможностей, что теперь подтверждается высокотехнологичными методами генетического анализа одомашненных видов и их ближайших диких сородичей. Логично предположить, что мы также проделали огромную работу по выявлению большинства, если не всех, доступных в данной местности лекарственных трав, даже тех, которые требуют сложной очистки и приготовления. Эти процедуры поиска оказались настолько эффективными и надежными, что в последние годы фармацевтические компании начали инвестировать в антропологические исследования, энергично присваивая — а в некоторых случаях просто крадя — плоды этих «примитивных» исследований и разработок коренного населения во всех тропических лесах и на отдаленных островах. Это рьяное присвоение «прав интеллектуальной собственности» и «коммерческих тайн» экономически наивных народов, как бы прискорбно оно ни было, служит прекрасным примером рассуждения по принципуcui bono? (кому выгодно?)в эволюционной биологии. Исследования и разработки дороги и требуют много времени; любая информация, прошедшая испытание временем и воспроизводившаяся веками, должна былакак-то себя окупить,а значит, ее,вероятно,стоит сплагиатить! (Cui bono? (кому выгодно?)Она могла окупать себя тем, что помогала длинной веренице обманщиков дурачить своих клиентов, так что не стоит полагать, будто эта плата приносила пользувсем сторонам.)

То, что люди принимают травы для облегчения симптомов или даже излечения болезней, не вызывает недоумения или удивления, но зачем нужны все сопутствующие (и зачастую ужасающие) ритуалы? Антрополог Джеймс Маккленон (2002) изучил структуру ритуалов целителей по всему миру и обнаружил, что они убедительно подтверждают гипотезу: люди раз за разом открывали эффект плацебо, а точнее — силу гипноза, которой часто способствовало употребление или вдыхание галлюциногенов или других веществ, изменяющих сознание (см. также Schumaker, 1990). Ритуальное целительство, как утверждает Маккленон, повсеместно распространено потому, что оно действительно работает — конечно, не идеально, но гораздо лучше, чем обычно склонны признавать представители

Роды уHomo sapiens— событие особенно стрессовое, и, конечно же, время его наступления — в отличие от травм при несчастных случаях или нападениях — можно предсказать довольно точно, что делает его идеальным поводом для сложных церемоний, требующих значительного времени на подготовку. Поскольку показатели младенческой и материнской смертности при родах в дотехнологическую эпоху, по-видимому, были так же высоки, как и сегодня в нетехнологических культурах, существовали все условия для сильного давления отбора в пользу коэволюции любого метода лечения (передающегося культурным путем)и восприимчивости к лечению(передающейся генетически), способных повысить шансы на выживание. Подобно тому как переносимость лактозы развилась у народов, обладавших культурой молочного животноводства, гипнабельность могла развиться у народов, обладавших культурой ритуалов исцеления.

Я выдвигаю гипотезу, что шаманские ритуалы представляют собой гипнотическую индукцию, что шаманские действия содержат внушение, что реакции клиентов эквивалентны реакциям, вызываемым гипнозом, и что результаты шаманского лечения коррелируют с гипнабельностью пациентов. [McClenon, 2002, p. 79]

Эти гипотезы вполне поддаются проверке и, как утверждает Маккленон, правдоподобно объясняют происхождение некоторых черт (ритуалов и верований), которые можно встретить практически в любой религии. Интересно, что показатели гипнабельности сильно варьируют: около 15 процентов человеческой популяции демонстрируют высокую восприимчивость к гипнозу, и здесь, по всей видимости, присутствует генетический компонент, который (насколько мне известно) пока еще плохо изучен. Согласно многочисленным антропологическим свидетельствам, шаманство часто является семейным делом, но это, разумеется, может быть полностью обусловлено вертикальнойкультурнойпередачей (шаманских мемов от родителя к ребенку).

Но почему вообще люди восприимчивы к эффекту плацебо? Является ли это уникальной адаптацией человека (зависящей от языка и культуры) или же подобные эффекты наблюдаются и у других видов? Этот вопрос остается предметом современных исследований и споров. Одна из самых остроумных обсуждаемых гипотез принадлежит Николасу Хамфри (Humphrey, 2002) — гипотеза «экономического управления ресурсами». Организм обладает множеством ресурсов для излечения собственных недугов: болью, призванной предотвратить активность, которая может усугубить травму; лихорадкой для борьбы с инфекцией; рвотой для очищения пищеварительной системы от токсинов; и иммунным ответом, если называть самые мощные. Все они эффективны, но обходятся недешево; их чрезмерное или преждевременное использование организмом может в конечном итоге принести ему больше вреда, чем пользы. (Полномасштабные иммунные ответы обходятся особенно дорого, и только самые здоровые животные могут содержать полностью экипированную армию антител.) Когда организм долженне жалеть средствв надежде на быстрое излечение? Только тогда, когда это безопасно или когда помощь уже близко. В противном случае организму, возможно, разумнее поскупиться на дорогостоящее самолечение. Эффект плацебо, согласно этой гипотезе, является запускающим триггером, приказывающим организму задействовать все резервы, потому что естьнадежда.У других видов переменная надежды, по-видимому, настраивается на основе любой информации, которую животное может извлечь из окружающей обстановки (безопасно ли в логове или посреди стада, достаточно ли вокруг еды?); у нас же переменной надежды могут манипулировать авторитетные фигуры. Эти вопросы заслуживают дальнейшего исследования.

В главе3я кратко представил гипотезу о том, что в нашем мозге в процессе эволюции мог сформироваться «центр бога», но отметил, что пока лучше считать его центром«как-его-там», который позже был приспособлен или использован религиозными надстройками того или иного рода. Теперь у нас есть правдоподобный кандидат на заполнение этого пробела: активатор гипнабельности. Более того, в своей недавней книге«Ген бога»,нейробиолог и генетик Дин Хамер (Hamer, 2004) утверждает, что обнаружил ген, который вполне подходит на эту роль. Ген VMAT2 — один из многих генов, кодирующих белки (моноамины), выполняющие основную работу в мозге. Это белки, которые переносят сигналы, управляющие всеми нашими мыслями и поведением: нейромодуляторы и нейромедиаторы, снующие туда-сюда между нейронами, а также транспортеры внутри нейронов, которые выполняют всю «домашнюю работу», восстанавливая запасы нейромодуляторов и нейромедиаторов. Прозак и многие другие психоактивные или меняющие настроение препараты, разработанные в последние годы, работают за счет усиления или подавления активности того или иного моноамина. Ген VMAT2 у людей полиморфен, что означает наличие различных его вариантов у разных людей. Таким образом, варианты гена VMAT2 идеально подходят для того, чтобы объяснить различия в эмоциональных или когнитивных реакциях людей на одни и те же стимулы, и могли бы прояснить, почему одни люди относительно невосприимчивы к гипнотической индукции, в то время как другие легко погружаются в транс. Все это еще далеко не доказано, и изложение Хамером своей гипотезы отличается скорее энтузиазмом, нежели тонкостью — слабость, которая может оттолкнуть исследователей, готовых в противном случае отнестись к ней серьезно. Тем не менеенечто подобноеего гипотезе (но, вероятно, гораздо более сложное) имеет отличные шансы на подтверждение в ближайшем будущем, по мере дальнейшего анализа функций белков и кодирующих их генов.

Часть того, что так интригует в этом направлении исследований, заключается в том, насколько ононередукционистское! Насколько мне известно, Маккленон и Хамер работали независимо друг от друга. Во всяком случае, никто из них не упоминает другого, и ни одного из них не рассматривают Буайе, Атран или другие антропологи. В этом нет ничего удивительного. Сотрудничество между генетиками и нейробиологами, с одной стороны, и антропологами, археологами и историками — с другой, начатое Луиджи Лукой Кавалли-Сфорца и его коллегами, — тенденция недавняя и фрагментарная. На ранних этапах такой междисциплинарной работы ложные старты и разочарования неизбежно будут превосходить числом триумфы, и я ничего не обещаю относительно перспектив конкретных гипотез Маккленона или Хамера. Однако они служат ярким и доступным примером открывающихся возможностей. Вспомните мысль Докинза, процитированную в главе 3: «Если нейробиологи найдут в мозге „центр бога“, ученые-дарвинисты вроде меня захотят узнать, почему этот центр развился в ходе эволюции. Почему те из наших предков, у которых была генетическая склонность к формированию „центра бога“, выживали лучше, чем их соперники, у которых ее не было?» (2004b, p. 14). Теперь у нас есть ответ на вопрос Докинза, который со временем можно будет проверить на практике, и он опирается не только на биохимические факты, но и на весь мир культурной антропологии.6 Почему выжили те, у кого была эта генетическая склонность? Потому что у них, в отличие от тех, у кого этого гена не было, была медицинская страховка! В эпохи, предшествовавшие современной медицине, шаманское целительство было единственным спасением в случае

Это все еще не подводит нас к организованной религии, но подводит к тому, что я буду называтьнародной религией,— тем видам религии, которые не имеют ни записанных вероучений, ни богословов, ни иерархии служителей.7 До того как возникли великие организованные религии, существовали народные религии, и именно они создали ту культурную среду, из которой смогли выделиться религии организованные. У народных религий есть ритуалы, предания о богах или сверхъестественных предках, запретные и обязательные практики. Как и в случае с народными сказками, изречения народной религии имеют настолько распределенное авторство, что правильнее говорить, будто у них вообще нет авторов, а не то, что их авторы неизвестны. Подобно народной музыке,8 ритуалы и песни народной религии не имеют композиторов, а их табу и другие моральные предписания не имеют законодателей. Осознанное, преднамеренное авторство появляется позже, после того как структура базовых элементов культуры оттачивалась и шлифовалась многими поколениями — без какого-либо предвидения, без умысла, исключительно благодаря процессу дифференциальной репликации в ходе культурной передачи. Возможно ли все это? Конечно. Язык — это поразительно сложный и прекрасно устроенный культурный артефакт, и ни один конкретный создатель-человек не может приписать его заслугу себе. И точно так же, как некоторые чертыписьменныхязыков представляют собой явные рудиментарные следы их чисто устных предшественников,9 некоторые чертыорганизованнойрелигии окажутся рудиментарными следами народных религий, от которых они произошли. Под рудиментарными следами я имею в виду следующее: сохранение народной религии на протяжении многих поколений — ее саморепликация перед лицом неумолимой конкуренции — требует адаптаций, которые присущи исключительно устной традиции и которые больше не являются строго необходимыми (с точки зрения обратного проектирования), но сохраняются просто потому, что пока не стали слишком затратными, чтобы быть отсеянными отбором.

5 Приемы инженерии памяти в бесписьменных культурах

Весь объем знаний бактаманов хранится в умах 183 представителей этого племени, а поддерживают его лишь скромный набор загадочных вещественных символов (значение которых зависит от ассоциаций, сложившихся вокруг них в сознании нескольких старейшин) да ограниченное, настороженное общение с членами нескольких соседних общин.

— Фредрик Барт.«Ритуал и знание у бактаманов Новой Гвинеи»

Люди, судя по всему, являются единственными животными, которые спонтанно прибегают к творческой, ритмической координации движений тела ради расширения возможностей сотрудничества (например, поют и покачиваются в такт при совместной работе).

— Скотт Атран.«В богов веруем»

У каждой народной религии есть ритуалы. Для эволюциониста ритуалы выделяются подобно павлинам на залитой солнцем поляне. Обычно они невероятно дорого обходятся: зачастую они включают в себя намеренное уничтожение ценной пищи и другого имущества — не говоря уже о человеческих жертвоприношениях, — часто оказываются физически изнурительными или даже травмирующими для участников и, как правило, требуют внушительных затрат времени и сил на подготовку.cui bono? (кому выгодно?)Кто или что выигрывает от всех этих непомерных расходов? Мы уже видели два пути, по которым ритуалымогли быокупать себя: как психологически необходимые элементы техник гадания или как процедуры гипнотического внушения в шаманском целительстве.10 Однажды возникнув для этих целей, они могли быть впоследствии адаптированы —экзаптированы,как выразился бы покойный Стивен Джей Гулд, — для других нужд. Но существуют и другие возможности, которые стоит рассмотреть.

Антропологи и историки религии на протяжении многих поколений строили теории о значении и функциях религиозных ритуалов, как правило, с ограниченных позиций, игнорирующих эволюционный контекст. Прежде чем перейти к рассуждениям о ритуалах как о символическом выражении тех или иных глубоких потребностей или убеждений, нам следует рассмотреть аргументы в пользу того, что ритуалы — это процессы улучшения памяти, выработанные культурной эволюцией (а не какими-либо сознательными создателями!) для повышения точности копирования в самом процессе передачи мемов, который они обеспечивают. Один из самых наглядных уроков эволюционной биологии заключается в том, что любую эволюционную линию, в которой ломается или даже слегка портится механизм копирования, в будущем ждет скорое вымирание. Без высокой точности копирования любые улучшения структуры, случайно возникшие в эволюционной линии, обычно утрачиваются почти мгновенно. Трудно доставшиеся достижения, накопленные за многие поколения, могут быть утрачены в результате нескольких ошибочных репликаций, а драгоценные плоды исследований и разработок испаряются в одночасье. Поэтому мы можем быть уверены, что любые потенциальные религиозные традиции, у которых нет надежных способов сохранения своего устройства на протяжении веков, обречены на забвение.

Сегодня мы можем наблюдать рождение и быструю смерть культов, когда первые приверженцы теряют веру или интерес и разбегаются, не оставляя почти никаких следов уже через несколько лет. Даже если члены подобной группы страстно желают сохранить ее, их стремления окажутся тщетными, если они не воспользуются технологиями репликации. Сегодня письменность (не говоря уже о видеозаписях и других высокотехнологичных носителях информации) предоставляет очевидную информационную магистраль для этих целей. И с самых первых дней существования письменности люди остро осознавали необходимость не только оберегать священные документы от повреждения и разрушения, но и копировать их снова и снова, сводя к минимуму риск утраты за счет распространения множества копий. На протяжении многих веков до изобретения подвижного шрифта, который впервые сделал возможным массовое производство идентичных экземпляров, целые залы писцов, сидевших плечом к плечу за своими столами, записывали под диктовку чтеца, превращая один хрупкий и потрепанный экземпляр в десятки новых — живой копировальный аппарат из людей. Поскольку оригиналы, с которых делались копии, за это время по большей части превратились в прах, без усилий этих писцов у нас не было бы достоверных текстов античной литературы, как священной, так и светской: ни Ветхого Завета, ни Гомера, ни Платона и Аристотеля, ни«Эпоса о Гильгамеше».Например, самые ранние из дошедших до нас копий диалогов Платона были созданы спустя века после его смерти, и даже свитки Мертвого моря и евангелия из Наг-Хаммади (Pagels, 1979) представляют собой списки текстов, составленных сотнями лет ранее.

Текст, начертанный чернилами на папирусе или пергаменте, подобен твердой споре растения, которая может веками лежать невредимой в песке, прежде чем попадет в подходящие условия, сбросит свой панцирь и прорастет. В устных же традициях, напротив, носитель — произнесенный стих или спетый припев —

Если вы хотите освежить в памяти порядок воскресного богослужения в своей церкви или проверить, нужно ли стоять или сидеть во время заключительного благословения, то почти наверняка найдется текст, к которому можно обратиться. Все подробности напечатаны, возможно, в конце каждого сборника гимнов или в«Книге общих молитв», а если и не там, то, по крайней мере, в текстах, которые всегда под рукой у священника, пастора, раввина или имама. Никому не нужно заучивать наизусть каждую строчку каждого призыва, каждую молитву, каждую деталь облачения, музыки, манипуляций со священными предметами и так далее, поскольку все они зафиксированы в том или ином официальном источнике. Но ритуалы никоим образом не являются исключительным достоянием письменных культур. На самом деле религиозные ритуалы бесписьменных обществ зачастую более детальны, обычно гораздо требовательнее в физическом плане и попросту дольше по продолжительности, чем ритуалы организованных религий. Более того, шаманы не ходят в официальные шаманские семинарии, и не существует никакого Совета епископов или аятолл, которые осуществляли бы контроль качества. Как же приверженцы этих религий умудряются сохранять в памяти все детали на протяжении поколений?

Простой ответ таков: никак! Они не могут этого сделать! И доказать обратное на удивление трудно. Хотя представители бесписьменной культуры могут быть практически единодушны в своей убежденности, что их ритуалы и верования в совершенстве сохранялись на протяжении «сотен» или «тысяч» поколений (а тысяча лет — это всего лишь около пятидесяти поколений), с какой стати мы должны им верить? Существуют ли какие-либо доказательства, подтверждающие эту традиционную убежденность? Кое-какие есть.

Большой ажиотаж, сопровождавший открытие учеными ритуальной традиции намбудири, был связан с тем, что, хотя тексты с описанием ведических ритуалов существуют, намбудири ими не пользовались. Исключительно бесписьменными средствами они поддерживали эту сложную ритуальную традицию с поразительной точностью (если судить по многовековым«Шраута-сутрам»). [Lawson and McCauley, 2002, p. 153]

Таким образом, на первый взгляд кажется, что намбудири — это, возможно, уникально удачливая бесписьменная культура, обладающая хоть какими-то доказательствами в пользу своей убежденности в том, что они сохранили свои ритуалы в первозданном виде. Если бы не ведические тексты, которые, как предполагается, были им неизвестны и к которым они никогда не обращались на протяжении многих лет, не существовало бы фиксированного критерия, позволяющего оценить их уверенность в древности своих традиций. Но, увы, эта история слишком хороша, чтобы быть чистой правдой. Традиция намбудири может быть устной, но сами они не являются неграмотными (некоторые из их жрецов, к примеру, преподают инженерное дело), и трудно поверить, что они оставались полностью изолированными от ведических текстов. «Известно, что в течение шестимесячного периода инициации — во время обучения, подготовки и репетиций, предшествующих самому событию, — используются записные книжки, составленные старшими ачарьями, которые уже принимали участие в предыдущих ритуалах».12 Так что намбудири на самом деле не являются независимым эталоном того, насколько точной может быть устная передача.

Сравните эту проблему с текущими исследованиями в области эволюции языков. Используя сложные и изощренные вероятностные анализы, лингвисты могут реконструировать особенности вымершихустныхязыков, последние носители которых умерли тысячелетия назад! Как это возможно сделать без аудиозаписей и без текстов на том языке, который они экстраполируют? Лингвисты активно используют огромный корпус текстовых данных на других, более поздних языках, прослеживая языковые сдвиги от аттического греческого к эллинистическому греческому, от латыни к романским языкам и так далее. Находя общие закономерности в этих сдвигах, они смогли с определенной долей уверенности экстраполировать назад то, какими должны были быть языки до появления письменности, которая законсервировала некоторые из них в виде окаменелостей для изучения последующими поколениями. Они смогли выявить закономерности в изменении произношения и грамматики и сопоставить их с моделями стабильности, чтобы прийти к глубоко обоснованным и перекрестно подтвержденным предположениям о том, как, скажем, произносились индоевропейские слова задолго до появления письменных языков, сохранивших эти подсказки подобно ископаемым насекомым в янтаре.13

Если бы мы попытались проделать тот же фокус с экстраполяцией применительно к религиозным верованиям, нам сначала пришлось бы установить ориентиры их стабильности и изменчивости, а это до сих пор оказывалось невыполнимым. Те немногие крупицы знаний, которыми мы располагаем о ранних религиях, почти полностью зависят от уцелевших текстов. Пейджелс (Pagels, 1979), например, предлагает увлекательный взгляд на гностические Евангелия — ранних претендентов на включение в канон христианских текстов, — дошедшие до нас благодаря случайному выживанию письменных свидетельств, передававшихся в виде переводов списков со списков... с оригиналов.

Таким образом, мы не можем просто верить на слово тому, что до сих пор существующие в мире бесписьменные религиозные традиции столь же древни, как заявляется. К тому же мы уже знаем, что в некоторых подобных религияхнеттрадиции фанатичного сохранения древних верований. Фредрик Барт, к примеру, обнаружил множество свидетельств новаторства у бактаманов, и, как сухо замечают Лоусон и Макколи (Lawson and McCauley, 2002, p. 83), «абсолютная верность прошлой практике не является для бактаманов непоколебимым идеалом». Следовательно, хотя мы можем быть вполне уверены в том, что люди в устных традициях имели ту или иную религию на протяжении тысяч лет, нам не стоит игнорировать вероятность того, что религия, которую мы наблюдаем (и фиксируем) сегодня, может состоять из элементов, изобретенных или переизобретенных совсем недавно.

Люди бегают, прыгают и бросают камни практически одинаково во всем мире, и это постоянство объясняется физическими свойствами человеческих конечностей и мускулатуры, а также единообразием сопротивления воздуха на всей планете, а вовсе не традицией, каким-то образом передаваемой из поколения в поколение. С другой стороны, там, где подобные ограничения не обеспечивают повторного изобретения, элементы культуры в отсутствие механизмов точного копирования могут видоизменяться быстро, широко и до неузнаваемости. Каждому свое.14 И везде, где происходит подобная хаотичная передача, при возникновении механизмов, повышающих точность копирования, автоматически начнется их отбор,заботит это людей или нет, поскольку любые такие механизмы будут стремиться сохраняться в культурной среде дольше, чем альтернативные (и не менее затратные) механизмы, которые копируются кое-как.

Один из лучших способов обеспечить точность копирования при многочисленных воспроизведениях — это стратегия «правила большинства»,

Задолго до того, как этот Хороший Прием был сознательно изобретен или открыт, он уже воплотился как адаптация мемов. Его работу можно наблюдать в любой устной традиции, религиозной или светской, где люди действуют в унисон — например, молятся, поют или танцуют. Не все будут помнить слова, мелодию или следующий шаг, но большинство вспомнит, а те, кто сбился, быстро поправятся, чтобы слиться с толпой, сохраняя традиции гораздо надежнее, чем любой из них мог бы сделать в одиночку. Это не зависит от присутствия среди них обладателей феноменальной памяти; никому не нужно быть лучше среднего уровня. Математически доказуемо, что такие схемы «мультиплексирования» способны преодолеть феномен «слабого звена» и создать сеть, которая гораздопрочнее, чем ее самые слабые звенья. Неслучайно во всех религиях есть случаи, когда приверженцы собираются вместе для совершения публичных совместных ритуалов. Любая религия, лишенная подобных поводов, уже давно бы вымерла.15

Публичный ритуал — отличный способ сохранить содержание с высокой точностью, но почему люди вообще так стремятся участвовать в ритуалах? Поскольку мы предполагаем, что онинестремятся сохранять точность копирования мемов, образуя своего рода социальную компьютерную память, что побуждает их присоединяться? Здесь мы в настоящее время сталкиваемся с путаницей противоречащих друг другу гипотез, для разрешения которых потребуется время и исследования, — избыток богатства, нуждающийся в отсеве.16 Рассмотрим то, что мы можем назвать гипотезой шаманской рекламы. Шаманы по всему миру проводят большую часть своей лечебной практики в виде публичных церемоний, и они мастера вовлекать местных жителей не просто наблюдать за тем, как они вводят в транс себя или своих клиентов, но и соучаствовать в этом — под бой барабанов, пение, песнопения и танцы. В своей классической книге«Колдовство, оракулы и магия у азанде»(1937) антрополог Эдуард Эванс-Причард живо описывает эти процессы, отмечая, как шаман искусно привлекает толпу осведомленных зрителей, фактически превращая их в подставных зрителей, чтобы произвести впечатление на непосвященных, для которых это церемониальное действо является диковинным зрелищем.

Действительно, можно предположить, что присутствие на них оказывает важное формирующее влияние на развитие веры в колдовство в умах детей, ибо дети обязательно приходят на них и принимают в них участие в качестве зрителей и хора. Это первый случай, когда они демонстрируют свою веру, и на этих сеансах она утверждается более драматично и публично, чем в любой другой ситуации. [Эванс-Причард, 1937 (сокращенное издание 1976 года, стр. 70–71)]

Врожденное любопытство, подстегиваемое музыкой, ритмичными танцами и другими формами «сенсорного великолепия» (Лоусон и Макколи, 2002), вероятно, может объяснить первоначальную мотивацию присоединиться к хору — особенно если у нас есть эволюционно выработанное врожденное стремление к сопричастности, к объединению с другими, в особенности со старшими, как утверждают в последнее время многие исследователи. (Эта тема будет обсуждаться в следующей главе.) Кроме того, существуют феномены «массового гипноза» и «истерии толпы» — до сих пор плохо изученные, но неоспоримо мощные эффекты, наблюдаемые, когда люди собираются в толпы и получают какой-то волнующий стимул для реакции. Стоит людям оказаться в хоре, как верх могут взять другие мотивы. Сработает все, что делает цену неучастия непомерно высокой, а если членам сообщества приходит в голову поощрять других не просто участвовать, но и налагать издержки на тех, кто уклоняется от своей обязанности принимать участие, то это явление может стать самоподдерживающимся (Бойд и Ричерсон, 1992).

Разве не должен был найтиськто-то, кто запустил бы этот процесс? Как бы все это началось, если бы не было людей, каких-то агентов, которыехотелиположить начало ритуальной традиции? Как обычно, в этой догадке проявляется недостаток эволюционного воображения. Разумеется, возможно — а в некоторых случаях, несомненно,вероятноили дажедоказано, — что какой-то лидер сообщества или другой агент задался целью разработать ритуал для конкретной цели, но мы уже видели, что такой автор вовсе не является строго обязательным. Даже сложные и дорогостоящие ритуалы публичного повторения могливозникнутьиз более ранних практик и привычек без всякого сознательного замысла.17

Публичное повторение — ключевой процесс улучшения памяти, но одного его недостаточно. Нам также необходимо посмотреть на особенности того, что именно повторяется, поскольку сами эти особенности могут быть устроены так, чтобы становиться все более удобными для запоминания. Ключевое нововведение заключается в разбиении передаваемого материала на нечто вроде алфавита — относительно небольшой наборнорм воспроизведения.В приложении А я описываю, как надежность репликации самой ДНК зависит от наличия конечного кода или ансамбля элементов, своего рода алфавита, такого как А, Ц, Г, Т. Это формаоцифровки, которая позволяет поглотить или стереть в следующем раунде крошечные колебания или отклонения в исполнении. Конструктивное решение в виде оцифровки получило широкую известность в компьютерную эпоху, однако более ранние примеры его применения можно увидеть в том, как религиозные ритуалы — подобно танцам, стихам и самим словам — могут быть разбиты на легко узнаваемые элементы, пригодные для того, что Дэн Спербер (2000) называет «триггерным воспроизведением» (см. приложения А и С). Не найдется и двух людей, которые сделали бы реверанс, салют или земной поклон совершенно одинаково, но каждый такой жест будет четко распознан остальной группойкакреверанс, салют или земной поклон, за счет чего группа поглощает сиюминутный «шум» и передает в будущее только базовый скелет, точное «написание» движений. Когда дети смотрят, как старшие

Говорить об «алфавите» как о состоящем из «канонического» набора вещей для запоминания — значит допускать двойной анахронизм, используя более позднюю технологию (письменныйязык и сознательное, преднамеренное возведение в ранг закона ограниченногоканонапредписанных верований и текстов) для анализа конструктивных преимуществ более ранних инноваций в методах передачи информации, у которых не было авторов. Они были дополнительно усилены использованиемритмаирифмы— если позволить себе еще один анахронизм, поскольку эти «технические» термины наверняка были изобретены задолго до того, как эффективность данных свойств была «осознана» слепым часовщиком культурного отбора. Ритм, рифма и музыкальный тон обеспечивали дополнительную поддержку (Рубин, 1995), превращая незапоминающиеся цепочки слов всаундбайты(раз уж на то пошло, давайте предадимся анахронизмам сполна).

Несколько менее очевидным конструктивным решением было включениенепонятныхэлементов! Как это могло помочь передаче информации? Заставляя передающих прибегать к «прямому цитированию» в обстоятельствах, когда в противном случае у них мог возникнуть соблазн использовать «косвенное цитирование» и просто передатьсутьпроисходящего «своими словами», что стало бы опасным источником мутаций. Лежащая в основе этого идея всем нам хорошо знакома по (обычно презираемому, но эффективному) педагогическому методу — зубрежке. «Не пытайтесь понять эти формулы! Простозаучитеих наизусть!» Если вы попросту неспособны понять формулы или какой-то их аспект, вам не нужно это предостережение; у вас нет другого выхода, кроме заучивания, а это укрепляет опору на строгое повторение и исправляющий ошибки гений алфавитов. Впрочем, само предостережение тоже вполне может присутствовать в качестве еще одного фактора, способствующего запоминанию:«Произноси формулу в точности! От этого зависит твоя жизнь!»(Если ты не произнесешь волшебное слово в точности так, как надо, дверь не откроется. Если оговоришься, тебя заберет дьявол.) Повторим рефрен, который к этому моменту уже должен быть вам знаком: никому не требовалосьпониматьэти обоснования или дажехотетьповысить точность копирования ритуалов, в которых они участвовали; дело скорее в том, что любые ритуалы, которым просто посчастливилось обладать этими особенностями, получали мощное репликативное преимущество перед конкурирующими ритуалами, у которых их не было.

Обратите внимание, что до сих пор адаптации, которые мы выявили как вероятные факторы, способствовавшие выживанию религий, оставались нейтральными в вопросе о том, извлекаем лимыиз них пользу. Это особенности носителя, а не послания, призванные обеспечить точность передачи (требование эволюции) и при этом почти полностью нейтральные к тому, является ли передаваемое полезным (мутуалистом), вредным (паразитом) или нейтральным (комменсалом). Конечно, мы предположили, что эволюция шаманских целительских ритуалов была, вероятно, благоприятным или мутуалистическим развитием, а не простодурной привычкой, на которую купились наши предки, и весьма вероятно, что гадание действительно помогало (а не простоказалось, что помогает) нашим предкам принять решение в случае необходимости. Однако всё это по-прежнему открытые эмпирические вопросы, и при наличии соответствующих доказательств мы могли бы пересмотреть свое мнение без краха всей теории. И на данном этапе никто не должен возражать, что мы еще не начали говорить обо всем том благе, которое приносит религия. Нам пока не приходилось обращаться к этому вопросу, и это вполне естественно. Мы должны исчерпать все минималистские варианты, чтобызаложить основыдля должного рассмотрения этого вопроса.

Глава5Очевидная дороговизна народной религии — вызов для биологии — может быть объяснена гипотезами, которые пока не подтверждены, но поддаются проверке. Вероятно, избыточная популяция воображаемых агентов, порожденная HADD, предоставила кандидатов для использования, к примеру, в качестве помощников при принятии решений в гадании или пособников шамана в поддержании здоровья. Эти кооптированные или эксаптированные ментальные конструкты затем подверглись масштабной переработке конструкции под давлением отбора, направленного на репродуктивный успех.

Глава6По мере роста человеческой культуры и развития у людей способности к рефлексии народная религия трансформировалась в религию организованную; свободно парящие обоснования ранних конструкций дополнялись, а иногда и заменялись тщательно продуманными доводами по мере того, как религии подвергались одомашниванию.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. Эволюция попечительства.

1 Музыка религии

Всё это не имеет значения, если в этом нет свинга.— Дюк Эллингтон

Главный тезис этой главы состоит в том, что народная религия превратилась в организованную примерно так же, как народная музыка породила то, что мы могли бы назвать организованной музыкой: с профессиональными музыкантами и композиторами, нотной записью и правилами, концертными залами, критиками, агентами и всем остальным. В обоих случаях этот сдвиг произошел по многим причинам, но главным образом потому, что по мере того, как люди все больше задумывались как о своих практиках, так и о своих реакциях на них, они могли становиться все более и более изобретательными в исследовании пространства возможностей. И музыка, и религия постепенно становились более «искусными» или изощренными, более детально разработанными, более постановочными. Не обязательно лучшими в каком-то абсолютном смысле, но более способными отвечать на все более сложные запросы со стороны людей, которые биологически почти не отличались от своих далеких предков, но в культурном отношении выросли — стали как более оснащенными, так и более обремененными.

В замысле и исполнении религиозных обрядов присутствует элемент художественного расчета, о чем знает каждый, кому доводилось страдать во время неумело проведенной церковной службы. Заикающийся и прозаичный священник, скучная литургия, фальшивое пение хора, прихожане, забывающие, когда нужно встать и что говорить или делать, — столь неудавшееся действо способно отвратить даже самых благонамеренных верующих. Более искусно проведенные службы, напротив, могут вознести паству к вершинам экстаза. Мы можем анализировать художественные приемы в религиозных текстах и церемониях точно так же, как анализируем их в литературе, музыке, танце, архитектуре и других видах искусства. Хороший профессор теории музыки может разобрать по косточкам симфонию Моцарта или кантату Баха и показать, как те или иные

Попробуйте перенести это пытливое отношение на религию, особенно на вашу собственную. Она представляет собой тонко настроенный сплав блестящих ходов и стратегий, способный удерживать людей в восхищении и верности на протяжении всей жизни, вырывая их из эгоизма и обыденности — во многом так же, как это делает музыка, но только в гораздо большей степени. Понимание того, как это устроено, является столь же необходимым условием для того, чтобы лучше ее ценить или совершенствовать ее работу, как и для попыток ее демонтировать. И анализ, к которому я призываю, в конечном счете представляет собой лишь продолжение того рефлексивного процесса, который привел религию к ее нынешнему состоянию. Каждый священнослужитель любой веры подобен джазовому музыканту: он поддерживает жизнь традиций, исполняя любимые стандарты так, как их положено исполнять, но при этом непрестанно оценивает обстановку и принимает решения — замедляет или ускоряет темп, опускает или добавляет фразу в молитву, смешивает привычное и новое в идеальных пропорциях, чтобы увлечь умы и сердца собравшихся слушателей. Лучшие службы не простопохожи нахорошую музыку; они сами являются своего рода музыкой. Послушайте, например, записанные проповеди преподобного Си-Эл Франклина (отца Ареты Франклин, знаменитого среди госпел-проповедников еще до того, как его дочь записала свои первые хиты) или белого баптистского проповедника брата Джона Шерфи.1

Подобные исполнители-композиторы — не просто вокалисты; их инструментом является паства, и они играют на ней со страстным, но глубоко профессиональным мастерством скрипача, которому доверили скрипку Страдивари. Помимо немедленных результатов в текущий момент — улыбки, возгласа «Аминь!» или «Аллилуйя!» — и краткосрочных эффектов — возвращения в церковь в следующее воскресенье, брошенного в тарелку пожертвований лишнего доллара — существуют и долгосрочные последствия. Выбирая, какие именно отрывки из Писания будут воспроизведены на этой неделе, священник формирует не просто порядок богослужения, но и умы верующих. Если только вы не являетесь редким и выдающимся ученым, вы носите в своей личной памяти лишь малую часть священных текстов вашей веры — те, которые вы слышали снова и снова с самого детства, иногда произнося их в унисон с паствой, независимо от того, заучивали ли вы их намеренно. Подобно тому как латинский склад ума древних римлян уступил место французскому, итальянскому и испанскому, склад ума современных христиан разительно отличается от склада ума первых христиан. Современные мировые религии отличаются от своих древних версий так же сильно, как сегодняшняя музыка отличается от музыки Древней Греции и Рима. Закрепившиеся изменения отнюдь не случайны. Они следовали за неуемным любопытством и меняющимися потребностями нашего приобщившегося к культуре вида.

Человеческая способность к рефлексии дает нам возможность замечать и оценивать паттерны в собственном поведении («Почему я постоянно попадаюсь наэто?»; «Тогда это казалось отличной идеей, но почему?»...). Это расширяет нашу способность представлять будущие перспективы и возможности, что, в свою очередь, угрожает стабильности любых необоснованных социальных практик, неспособных пережить подобное скептическое внимание. Стоит людям начать «понимать, в чем дело», как система, «работавшая» на протяжении многих поколений, может рухнуть в одночасье. Традиции могут разрушаться быстрее, чем каменные стены и сланцевые крыши, и профилактическое поддержание догматов и практик какого-либо института может стать для профессионалов постоянной работой.

Однако не все институты получают такое обслуживание или нуждаются в нем.

2 Народная религия как практическое ноу-хау

Перед лицом неизбежного износа ни одна созданная вещь не способна долго просуществовать без обновления и воспроизведения. Институты и привычки человеческой культуры подчиняются этому принципу — второму началу термодинамики — в той же мере, что биологические организмы, органы и инстинкты. Однако далеко не все культурно передаваемые практики нуждаются вопеке.Языки, например, не требуют услуг языковой полиции и грамматиков — хотя в европейских языках давно уже наблюдается избыток этих самозваных защитников чистоты. Одно из главных положений предыдущей главы заключается в том, что народные религии в этом отношении подобны языкам: они вполне способны позаботиться о себе сами. Из ритуалов выживают те, которые способны ксамовоспроизводству, независимо от того, прилагает ли кто-то серьезные усилия для их поддержания. Мемы могли приобретать новые уловки — адаптации, — помогающие им обеспечивать долголетие своих линий преемственности, независимо от того, ценит ли их кто-то или нет. Таким образом, вопрос о том, приносили ли когда-либо народные религии явную пользу людям — являются ли составляющие их мемы мутуалистами, а не комменсалами или паразитами, — можно пока оставить без ответа. Полезность народной религии может казаться очевидной — столь же очевидной, как и полезность языка, — однако нам необходимо помнить, что польза длягенетической приспособленности человека— это вовсе не то же самое, что польза длячеловеческого счастьяиличеловеческого благополучия.То, что делает нас счастливыми, вовсе не обязательно делает нас более плодовитыми, а ведь генам важно только последнее.

Даже на язык следует смотреть с максимально возможным беспристрастием. Возможно, язык — это просто вредная привычка, которая случайно распространилась! Как вообще такое может быть? А вот как: когда язык вошел в моду у наших предков, те, кто не успел быстро его освоить, практически выбыли из брачной игры. Либо болтай, либо оставайся бездетным. (Это была бы теорияполового отбораприменительно к языку: красноречие как павлиний хвост уHomo sapiens.Согласно этой теории, вполне могло быть так, что, не будь у нас вообще языка, дела с потомством у всех шли бы гораздо лучше; однако как только этот дорогостоящий гандикап — язык — вошел в моду у самок, самцы без него стали обречены на бездетность, так что они просто не могли позволить себе не вкладываться в него, как бы это ни усложняло им жизнь.) В отличие от перьев хвоста, которые приходится выращивать с помощью того биологического инструментария, которым

Гипотеза эта выглядит натянутой, поскольку вклад языка вгенетическую приспособленностьболее чем очевиден. Сегодня нас на планете теснится более шести миллиардов, и мы монополизировали ее ресурсы, в то время как наши ближайшие родственники — лишенные языка бонобо, шимпанзе, орангутаны и гориллы — находятся под угрозой вымирания. Оставив в стороне гипотезы о том, что секрет нашего успеха кроется в умении бегать или в отсутствии шерсти, мы можем быть вполне уверены, что мемы языка оказались мутуалистами, повышающими приспособленность, а не паразитами. Тем не менее сама формулировка этой гипотезы напоминает нам, что генетическая эволюция не способствует счастью или благополучию напрямую; ее волнует лишь количество потомков, выживающих для того, чтобы произвести на свет внуков, и так далее. Народная религия вполне могла сыграть важную роль в распространенииHomo sapiens,но мы этого пока не знаем. Тот факт, что, насколько нам известно, у всех человеческих популяций существовала та или иная ее версия, этого еще не доказывает. У всех известных человеческих популяций также бывала простуда, которая — насколько мы знаем — мутуалистом отнюдь не является.

Как долго народная религия могла передаваться среди наших предков, прежде чем рефлексия начала ее преобразовывать? Взгляд на другие виды поможет нам лучше это представить. Очевидно, что птицам незачем понимать принципы аэродинамики, определяющие форму их крыльев. Менее очевидно — но столь же верно, — что птицы могут быть неосознанными участниками таких сложных ритуалов, кактоковища— брачные сборища, которые иногда называют «природными ночными клубами», где самки местной популяции собираются, чтобы понаблюдать за состязательными выступлениями самцов, щеголяющих во всей красе. Смысл токовищ (которые встречаются также у некоторых млекопитающих, рыб и даже насекомых) вполне понятен: ониоправдывают себякак эффективный способ выбора партнера при определенных условиях. Но животным, собирающимся на токовищах, совершенно не нужно понимать, зачем они это делают. Самцы являются туда и красуются, а самки внимательно наблюдают и позволяют своему выбору направляться «велениями сердца», которые, без их ведома, формировались естественным отбором на протяжении многих поколений.2

Может ли наша склонность к участию в религиозных ритуалах иметь подобное объяснение? Тот факт, что наши ритуалы передаются через культуру, а не через гены, ничуть не исключает такой возможности. Мы знаем, что конкретные языки передаются через культуру, а не через гены, но имела место и генетическая эволюция, которая настроила наш мозг на все более искусное усвоение и использование языка.3 Наш мозг эволюционировал, становясь более эффективным процессором для обработки слов, и он точно так же мог эволюционировать, становясь более эффективным инструментом реализации культурно передаваемых привычек народных религий. Мы уже видели, как гипнабельность могла оказаться той способностью, под которую затачивался воображаемый центр«как-его-там»из главы 3. Восприимчивость к ритуалу (и к музыке) вполне могла входить в этот комплект.

Нет абсолютно никаких оснований полагать, что животные имеют хоть какое-то представление о том, почему они делают то, что делают инстинктивно, и люди здесь не исключение; глубокий смысл наших «инстинктов» редко бывает для нас очевиден. Разница между нами и другими видами заключается в том, что мы — единственный вид, которого это невежество волнует! В отличие от других видов, мы испытываем общую потребность в понимании, так что, пусть даже никому и неприходилосьпонимать или планировать те инновации в дизайне, которые породили народные религии, нам следует признать: люди, будучи по природе любознательными и склонными к размышлению, а также обладая языком, позволяющим облекать свои сомнения в разные формы, с большой вероятностью — в отличие от птиц — должны былиспрашивать себя, в чем же смысл всех этих ритуалов. Не все, конечно. Зуд любопытства у некоторых людей, по-видимому, не столь силен. Судя по разнообразию, которое мы наблюдаем сегодня вокруг нас, можно с уверенностью утверждать, что лишь у ничтожного меньшинства наших предков когда-либо находилось время или желание подвергать сомнению действия, в которые они оказывались вовлечены вместе со своими сородичами и соседями.

Наши предки — охотники и собиратели палеолита — вполне могли вести относительно легкую жизнь, имея в изобилии пищу и свободное время (Sahlins, 1972), по сравнению с тем тяжелым трудом, который требовался для того, чтобы сводить концы с концами после изобретения земледелия более десяти тысяч лет назад, когда численность населения начала стремительно расти. С самого начала неолита и вплоть до совсем недавнего времени по биологическим меркам — последних двухсот поколений — жизнь почти всех наших предков была, по знаменитому выражению Гоббса, беспросветной, звериной и короткой, оставляя лишь редкие мгновения досуга для того, чтобы...теоретизировать.Поэтому можно с уверенностью предположить, что прагматизм сужал их горизонты. Среди жемчужин народной мудрости по всему миру встречается мысль о том, чтомалыезнания могут быть опасны. Менее замечаемое следствие из этого правила гласит, что порой безопаснее заменить неполное знание убедительным мифом. Как писал антрополог Рой Раппапорт в своей последней книге:

…в мире, где процессы, управляющие его физическими элементами, в какой-то мере неизвестны, а в еще большей степени непредсказуемы, эмпирическое знание о таких процессах не может заменить уважения к их более или менее таинственной целостности, и может оказаться более адаптивным — то есть адаптивно истинным — облечь такие процессы в сверхъестественные покровы, нежели подставить их под превратные истолкования, которые могут быть порождены эмпирически точным, но неполным натуралистическим пониманием. [1999, p. 452]

Практическая необходимость на лету связывать воедино все озадачивающие фрагменты жизни — это не то же самое, что практические требования науки, и, как отмечает Данбар (Dunbar, 2004, p. 171), «закон убывающей отдачи означает, что всегда наступает предел, за которым просто не стоит тратить больше времени и усилий на выяснение лежащей в основе реальности. В традиционных обществах годится все, что дает результат».

Поэтому мы можем ожидать, что наши предки, какими бы любознательными они ни были по своему темпераменту, поступали примерно так же, как все мы поступаем сегодня: полагались на то, «что знают все».Большую частьтого, что вы (как вам кажется) знаете, вы принимаете просто на веру. Под этим янеимею в виду религиозную веру, а нечто гораздо более простое: практическую, всегда

Эта особенность знаменует собой глубокое различие между народной религией и религией организованной: те, кто исповедует народную религию,вообще не считают, что исповедуют какую-либо религию.Их «религиозные» обряды — органичная часть практической жизни, наряду с охотой и собирательством или пахотой и сбором урожая. И один из способов понять, что они действительно верят в божеств, которым приносят жертвы, заключается в том, что они не твердят постоянно о своей вере в этих божеств — точно так же, как мы с вами не ходим повсюду, уверяя друг друга, что верим в микробов и атомы. Там, где нет витающего в воздухе сомнения, о котором имело бы смысл говорить, нет и нужды говорить о вере.

Большинство из нас знает об атомах и микробах только понаслышке и попало бы в крайне неловкое положение, если бы марсианский антрополог спросил нас, откуда мы знаем об их существовании, — ведь их нельзя ни увидеть, ни услышать, ни попробовать на вкус, ни потрогать. Если нас прижать к стене, большинство из нас, вероятно, сочинило бы какую-нибудь совершенно ошибочную небылицу об этих невидимых (но важных!) вещах. Мы не эксперты — мы просто соглашаемся с тем, «что знают все», точно так же, как и люди в племенах. Просто так вышло, что их эксперты ошиблись.5 Многие антропологи замечали: когда они расспрашивают своих местных информантов о «теологических» тонкостях — местонахождении их богов, их конкретной истории и способах их воздействия на мир, — те приходят от подобных вопросов в замешательство. С какой стати от них ждут, что они будут знать или вообще беспокоиться обэтом? Ввиду этой столь часто описываемой реакции нам не стоит сбрасывать со счетов подрывную гипотезу о том, что многие из поистине экзотических и, пожалуй, внутренне противоречивых доктрин, раскопанных антропологами за долгие годы, являются артефактами самого исследования, а не существовавшими ранее верованиями. Вполне возможно, что настойчивые расспросы антропологов породили своего рода невольный совместный вымысел: новоиспеченные и кристаллизовавшиеся догмы возникают тогда, когда вопрошающий и информант говорят на разных языках, пока не придут к взаимно согласованной истории. Информанты глубоко верят в своих богов — «Все же знают, что они есть!» — но они, возможно, никогда прежде не задумывались о подобных деталях (может быть, вообще никто в их культуре об этом не думал!), что и объясняет, почему их убеждения туманны и неопределенны. Вынужденные вдаваться в подробности, они вдаются в них, ориентируясь на подсказки в самих вопросах.6

В следующей главе мы рассмотрим некоторые поразительные следствия этих методологических проблем, как только набросаем более подробную картину, которая послужит нам испытательным полигоном. На данный момент, возможно, вам поможет попытка поставить себя на место информанта антрополога. Теперь, когда современный мир со всеми его специфическими сложностями обрушивается на племенные народы, им приходится полностью пересматривать свои представления о природе, и неудивительно, что такая перспектива их пугает. Смею утверждать: если бы прилетели марсиане с чудесными технологиями, которые показались бы нам «невозможными», и заявили, что мы должны отказаться от наших микробов и атомов и принять их программу, лишь самые гибкие умы среди наших ученых совершили бы этот переход быстро и с радостью. Остальные же цеплялись бы за свои старые добрые атомы и микробы так долго, как только могли, буднично рассказывая детям о том, что вода состоит из атомов водорода и кислорода — по крайней мере, нам всегда так говорили, — и предостерегая их от микробов, просто на всякий случай. На первом плане в жизни каждого человека всегда стоит проблема того,что делать прямо сейчас,и мало какие невзгоды вызывают больший стресс, чем тупик неведения о том, что делать или о чем думать, когда сталкиваешься с ошеломляющей новизной. В такие моменты мы все ищем прибежища в привычном. Проверенное временем может и не быть истинным, но оно хотя бы проверено, а значит, дает нам занятие, с которым мы умеем справляться. И обычно это работает довольно неплохо, во всяком случае, не хуже, чем раньше.

3. Подкрадывающаяся рефлексия и зарождение тайны в религии

Можно дурачить всех людей некоторое время, а некоторых людей — все время, но нельзя дурачить всех людей все время.

— Авраам Линкольн

Те, кому было явлено Его слово, всегда оказывались в одиночестве в каком-нибудь глухом месте, подобно Моисею. Рядом с Мухаммедом тоже никого не было, когда он получил слово. У мормона Джозефа Смита и основательницы «Христианской науки» Мэри Бейкер-Эдди были эксклюзивные аудиенции с Богом. Нам приходится верить им как репортерам — а вы же знаете, каковы репортеры. Они на всё пойдут ради сенсации.— Энди Руни,Искренне ваш, Энди Руни

Повседневная наивная физика, наивная биология и наивная психология, как правило, работают очень хорошо, равно как и народная религия, однако время от времени на поверхность всплывают сомнения. Пытливые размышления людей имеют свойство нарастать как снежный ком, превращаясь в волны сомнений, и, если они угрожают нашему душевному спокойствию, мы, скорее всего, ухватимся за любые ответы, которые помогут укрепить консенсус или ослабить вызов. Когда любопытство спотыкается о неожиданное событие, чему-то приходится уступить: у того, «что знают все», обнаруживается контрпример, и сомнение либо перерастает в открытие, ведущее к отказу от сомнительного фрагмента местных верований или к его исчезновению, либо этот сомнительный фрагмент обезопасит себя тем или иным ad hoc исправлением, либо он вступает в союз с другими представлениями, которые так или иначе вывели себя из-под удара подтачивающего скептицизма.7

Такой отбор приводит к тому, что особая подгруппа культурных элементов укрывается за завесойсистематическойнеуязвимости для опровержения — модель, встречающаяся практически во всех человеческих обществах. Как утверждали многие (см., например: Rappaport, 1979; Palmer and Steadman, 2004), это деление

Начинающим ученым знакомо искушение: всякий раз, когда твоя любимая теория дает предсказание, которое оказывается неверным, почему бы не позволить своей гипотезе слегка трансформироваться в такую, которую при данных условиях удобно сделать непроверяемой? По идее, ученые должны с подозрением относиться к подобным уловкам во избежание опровержения, но этот урок дается нелегко. Твердо держаться своей гипотезы и позволять фактам решать ее судьбу — противоестественный поступок, и, чтобы совершить его, нужно собрать волю в кулак. У шаманов другие цели: они пытаются лечить и наставлять людей в режиме реального времени и, когда происходит непредвиденное, могут с благодарностью укрыться за завесой тайны. (На карикатуре изображен шаман, уныло стоящий над телом своего покойного пациента и говорящий горюющей вдове: «Еще так многого мы не знаем!»)

Постулирование невидимых, необнаружимых явлений, которые (в отличие от атомов и микробов)систематическизащищены от подтверждения или опровержения, настолько распространено в религиях, что подобные явления порой считаются их определяющим признаком. Они есть в любой религии, а то, в чем их нет, не является настоящей религией, как бы сильно оно ни походило на нее во всех остальных отношениях. К примеру, повсеместно встречаются сложные обряды жертвоприношения богам, и, разумеется, нигде боги не выходят из своей невидимости, чтобы усесться за стол и съесть прекрасную жареную свинину или выпить вина. Вместо этого вино выливают в землю или в огонь, где боги могут наслаждаться им в невидимом уединении, а вкушение пищи происходит либо путем ее сжигания дотла, либо путем передачи ее шаманам, которые съедают ее в рамках своих официальных обязанностей как представители богов. Как воскликнула бы Церковная Леди Дэны Карви: «Как удобно!» Как обычно, нам нетнеобходимостиобвинять шаманов — по отдельности или даже как размытую группу заговорщиков — в изобретении этого обоснования, поскольку оно могло возникнуть просто в результате дифференциального воспроизведения ритуалов; однако шаманы должны были быть очень глупы, чтобы не оценить это приспособление и даже не понять необходимость отвлекать от него внимание. В некоторых культурах возникла более эгалитарная «удобность»:каждыйполучает возможность съесть пищу, которая каким-то образом также была невидимо и без ущерба для ее целостности съедена богами. Боги и пирог свой сохраняют, и нам дают его съесть. Разве очевидность этих подозрительно удобных механизмов не рискованна? Да, поэтому она почти всегда защищена второй завесой:Это непостижимые тайны! Даже не пытайтесь их понять!И в большинстве случаев предусмотрена и третья завеса:запрещенозадавать слишком много вопросов обо всех этих тайнах!

А как же сами шаманы? Притупляют ли эти табу их собственное любопытство? Очевидно, не всегда. Как и от любого добросовестного работника, от шаманов можно ожидать, что они заметят или заподозрят недостатки в собственной деятельности, а затем начнут экспериментировать с альтернативными методами: «Я теряю клиентов из-за того, другого шамана; что он делает такого, чего не делаю я? Есть ли лучший способ проведения ритуалов исцеления?» Расхожее житейское представление о гипнозе заключается в том, что гипнотизер каким-то образомвыводит из строя«часовых» субъекта — те скептические защитные механизмы (каковы бы они ни были), которые проверяют всю поступающую информацию на достоверность. (Возможно, он усыпляет стражу!) Более точная идея состоит в том, что гипнотизер не выводит часовых из строя, а, скорее,переманивает их на свою сторону, превращая в союзников и, по сути, заставляя их ручаться за него. Один из способов сделать это — подбросить им несколько незначительных фактов («Вы засыпаете, ваши веки тяжелеют...»), точность которых они могут легко проверить и подтвердить. Если для гипнотизируемого неочевидно, откуда гипнотизеру известны эти факты, это создает легкую иллюзию неожиданного авторитета («Откуда онэтознает?»), и тогда гипнотизер, заручившись благословением часовых, может развернуться вовсю.

Эта крупица более или менее секретной житейской мудрости находит определенное подтверждение в экспериментах: на успех гипнотизера существенно влияет то, сообщают ли испытуемому заранее, что гипнотизер — новичок или эксперт (Small and Kramer, 1969; Coe et al., 1970; Balaschak et al., 1972), и эту тактику шаманы открывали и использовали снова и снова. Повсюду они являются прилежными, скрытными собирателями малоизвестных фактов о людях, которые могут стать их клиентами, но на этом они не останавливаются. Существуют и другие способы продемонстрировать неожиданное мастерство. Как отмечает Маккленон (McClenon, 2002), ритуал хождения невредимым по раскаленным углям наблюдался по всему миру — например, в Индии, Китае, Японии, Сингапуре, Полинезии, Шри-Ланке, Греции и Болгарии. Двумя другими широко распространенными шаманскими практиками являются трюки с ловкостью рук, такие как сокрытие внутренностей животных, которые затем чудесным образом «извлекаются» из тела больного в ходе «психической хирургии», и трюк со связыванием по рукам и ногам, при котором шаман каким-то образом заставляет палатку шумно содрогаться. В огромном пространстве проектов эти три способа, по-видимому, являются наиболее доступными путями создания поразительных «сверхъестественных» эффектов для произведения впечатления на клиентов, поскольку их открывали вновь и вновь. «Тесное сходство между культурами кажется более чем случайным: шаманы могут использовать схожие формы фокусов без какого-либо формального обучения и без контактов с другими людьми, использующими те же стратегии», — утверждает Маккленон, поэтому любое «"диффузионное объяснение" кажется неправдоподобным» (с. 149).

Один из наиболее интересных фактов об этих очевидных актах обмана заключается в том, что сами практики, когда их расспрашивают любознательные антропологи, демонстрируют самый разный спектр реакций. Иногда мы получаем откровенное признание в том, что они сознательно используют фокусы сценической магии, чтобы дурачить своих

4. Одомашнивание религий

Когда порода растений уже достаточно хорошо установилась, семеноводы не выбирают лучшие растения, а просто обходят свои грядки и вырывают «выродков», как они называют растения, отклоняющиеся от надлежащего стандарта.— Чарльз Дарвин,«Происхождение видов»

Теперь мы начинаем понимать, что то, что мы называем христианством — и что мы определяем как христианскую традицию, — на самом деле представляет собой лишь небольшой выбор конкретных источников, отобранных среди десятков других. Кто сделал этот выбор и по каким причинам? Почему эти другие писания были исключены и запрещены как «ересь»? Что делало их столь опасными?

— Элейн Пейджелс,«Гностические евангелия»

Народные религии рождаются из повседневной жизни людей, живущих небольшими группами, и имеют общие черты по всему миру. Как и когда они превратились в организованные религии? Среди исследователей существует общее согласие в том, что главным виновником этого великого сдвига стало возникновение сельского хозяйства и более крупных поселений, появление которых оно сделало как возможным, так и необходимым. Исследователи, однако, расходятся во мнениях относительно того, на чем именно следует делать акцент в этом важнейшем переходе. Создание стационарных запасов продовольствия и вызванный этим переход к оседлому образу жизни позволили возникнуть беспрецедентному разделению труда (об этом особенно ясно пишет Сибрайт [Seabright, 2004]), а это, в свою очередь, породилорынкии возможности для все более специализированных профессий. Эти новые способы взаимодействия людей создали новые возможности и новые потребности. Когда вы обнаруживаете, что вам приходится ежедневно иметь дело с людьми,не являющимися вашими близкими родственниками,перспектива создания группой единомышленников коалиции, весьма отличающейся от большой семьи, почти всегда должна возникать сама собой и зачастую казаться весьма привлекательной. Буайе (Boyer, 2001) не одинок в утверждении, что переход от народной религии к организованной был прежде всего одним из таких рыночных явлений.

На протяжении всей истории гильдии и другие объединения ремесленников и специалистов пытались устанавливать единые цены и общие стандарты, а также не допускать лиц, не входящих в гильдию, к предоставлению аналогичных услуг. Устанавливая квазимонополию, они гарантируют, что все заказы достанутся им. Поддерживая единые цены и общие стандарты, они мешают особо умелому или расторопному члену гильдии продавать свои услуги дешевле остальных. Таким образом, большинство людей платят небольшую цену за членство в группе, гарантирующей каждому из своих участников минимальную долю рынка. [с. 275]

Первый шаг к подобной организации — самый важный, но последующие шаги, от гильдии жрецов или шаманов к тому, что, по сути, являетсяфирмами(а такжефраншизамиибрендами), представляют собой почти неизбежное следствие растущего самосознания и рыночной смекалки тех людей, которые изначально объединились в эти гильдии.Cui bono? (кому выгодно?)Когда люди начинают задаваться вопросом, как лучше укрепить и сохранить созданные ими организации, они радикально меняют фокус вопроса, порождая новое селективное давление.

Дарвин понимал это и использовал переход от того, что он называл «бессознательным» отбором, к «методическому» отбору в качестве педагогического моста для объяснения своей великой идеи естественного отбора в первой главе своего шедевра. (Кстати,«Происхождение видов»— прекрасное чтение. Подобно тому как атеисты часто читают «Библию как литературу» и остаются глубоко тронутыми ее поэзией и мудростью, не обращаясь при этом в веру, креационисты и другие люди, которые не могут заставить себя поверить в эволюцию, все же могут прийти в восторг от чтения оснополагающего документа современной эволюционной теории — независимо от того, изменит ли он их мнение об эволюции.)

В настоящее время выдающиеся заводчики пытаются путем методического отбора, имея в виду определенную цель, создать новую линию или подпороду, превосходящую все существующие в стране. Но для нашей цели более важен тот вид отбора, который можно назвать бессознательным и который вытекает из стремления каждого владельца обладать лучшими особями животных и получать от них потомство. Так, человек, намеревающийся держать пойнтеров, естественно, старается приобрести как можно более хороших собак, а затем получает потомство от лучших из собственных собак, но он вовсе не стремится и не рассчитывает изменить породу навсегда. Тем не менее я не могу сомневаться, что этот процесс, продолжающийся на протяжении веков, улучшил бы и видоизменил любую породу... Есть основания полагать, что кинг-чарльз-спаниель претерпел значительные бессознательные изменения со времен этого монарха. [с. 34–35]

Одомашнивание как растений, так и животных происходило без какого-либо дальновидного намерения или изобретения со стороны хранителей семян и племенных стад. Но какая же это была удача для тех линий, которые подверглись одомашниванию! Всё, что осталось от предков современных злаков, — это лишь небольшие разрозненные островки их дикорастущих собратьев, а всех ближайших уцелевших сородичей домашних животных можно было бы увезти на нескольких ковчегах. Как умно со стороны диких овец было обзавестись этой самой универсальной адаптацией — пастухом! Вступив в симбиотический союз сHomo sapiens,овцы смоглипередать на аутсорсингсвои главные задачи по выживанию: поиск пищи и спасение от хищников. В качестве бонуса они даже получили кров и неотложную медицинскую помощь. Цена, которую они заплатили — утрата свободы в выборе партнера для спаривания и заклание на бойне вместо гибели от зубов хищников (если это вообще можно

Теперь я хочу предположить, что параллельно с одомашниванием животных и растений шел постепенный процесс, в ходе которого дикие (самоподдерживающиеся) мемы народной религии подверглись полному одомашниванию. У них появились хранители. Мемы, которым посчастливилось обрести хранителей — людей, готовых усердно трудиться и использовать свой интеллект, чтобы способствовать их распространению и защищать от врагов, — освобождаются от большей части бремени по поддержанию собственной линии. В крайних случаях им больше не нужно быть особенно броскими или вообще взывать к нашим чувственным инстинктам. Мемы таблицы умножения, например, не говоря уже о мемах математического анализа, вряд ли пользуются успехом у широкой публики, и тем не менее они исправно распространяются трудолюбивыми учителями — пастухами мемов, — чья обязанность состоит в том, чтобы поддерживать жизнеспособность этих линий. Дикие мемы языка и народной религии, иными словами, подобны крысам и белкам, голубям и вирусам простуды — они великолепно приспособлены к тому, чтобы жить рядом с нами и эксплуатировать нас, нравится нам это или нет. Домашние мемы, напротив, зависят от помощи человеческих опекунов, чтобы продолжать свое существование.

Люди детально анализировали свои религиозные практики и институты почти так же долго, как совершенствовали свои сельскохозяйственные методы и институты, и у всех этих вдумчивых исследователей были свои цели — индивидуальные или общиепредставленияо том, что ценно и почему. Некоторые из них были мудры, другие глупы, одни — всесторонне информированы, другие — наивны, третьи — чисты и святы, а четвертые — корыстны и порочны. Гипотезу Джареда Даймонда о практически исчерпывающем поиске нашими предками видов, пригодных для одомашнивания, в их окружении (обсуждавшуюся в главе5), можно расширить. Любознательные практики наверняка обнаружили и любые Хорошие Трюки в ближайших окрестностях пространства проектов возможных религий. Даймонд видит в переходе от общин численностью менее ста человек к племенам из сотен людей, вождествам из тысяч и государствам с населением более пятидесяти тысяч человек неумолимый марш «от эгалитаризма к клептократии» — власти воров. Говоря о вождествах, он замечает:

В лучшем случае они приносят пользу, предоставляя дорогостоящие услуги, которые невозможно получить в индивидуальном порядке. В худшем — они действуют как откровенные клептократии, перераспределяя чистый доход от простых людей к высшим классам... Почему простые люди мирятся с передачей плодов своего тяжелого труда клептократам? Этот вопрос, который ставили политические теоретики от Платона до Маркса, заново ставится избирателями на каждых современных выборах. [1997, с. 276]

Существует четыре способа, с помощью которых, по его мнению, клептократы пытались удержать власть: (1) разоружить население и вооружить элиту, (2) сделать массы довольными, перераспределяя значительную часть полученной дани, (3) использовать монополию на силу для содействия благополучию путем поддержания общественного порядка и пресечения насилия или (4) создать идеологию или религию, оправдывающую клептократию (с. 277).

Как религия может поддерживать клептократию? Разумеется, через союз между политическим лидером и жрецами, при котором, прежде всего, лидер объявляется божественным, происходящим от богов или, как выражается Даймонд, по меньшей мере имеющим «прямую линию связи с богами».

Помимо оправдания передачи богатств клептократам, институционализированная религия приносит централизованным обществам еще две важные выгоды. Во-первых, общая идеология или религия помогает решить проблему того, как не связанным друг с другом родством людям жить вместе и не убивать друг друга, — связывая их узами, не основанными на кровном родстве. Во-вторых, она дает людям мотив, отличный от генетического эгоизма, жертвовать своей жизнью ради других. Ценой гибели в бою нескольких членов общества в качестве солдат все общество становится гораздо более эффективным в завоевании других обществ или отражении нападений. [с. 278]

Таким образом, мы обнаруживаем, что одни и те же приемы изобретаются снова и снова практически в каждой религии, а также во многих нерелигиозных организациях. Сегодня всё это не в новинку — как сказал лорд Актон более века назад: «Всякая власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно», — но когда-то это было в новинку, когда наши предки только начинали пробовать различные изменения в устройстве наших самых влиятельных институтов.

Например,признание своего подчиненного положения по отношению к невидимому богу— это хитрая уловка, независимо от того, осознается ли эта хитрость теми, кто случайно на нее натыкается. Те, кто полагается на нее, будут процветать, сознательно или нет. Как знает любой подчиненный, собственные распоряжения становятся гораздо действеннее, если подкрепить их угрозой пожаловаться главному боссу в случае неповиновения. (Варианты этой уловки, помимо прочего, хорошо известны подручным мафии и продавцам подержанных автомобилей: «Я лично не уполномочен делать такое предложение, поэтому мне придется уточнить у босса. Извините меня на минуту».)

Это помогает объяснить то, что в противном случае казалось бы загадкой. Любой диктатор зависит от верности своего ближайшего окружения — в том простом смысле, что любые двое или трое из них могли бы легко с ним расправиться (не может же он всю жизнь ходить с обнаженным кинжалом). Как вам, будучи диктатором, гарантировать, что ваше ближайшее окружение ставит верность вам выше любых мыслей о вашей замене, которые вполне могут у них возникнуть? Внушить им страх перед высшей силой — весьма недурной ход. Между верховным жрецом и царем, без сомнения, часто существует негласный паритет — каждый нуждается в другом для удержания власти, а вместе они нуждаются в вышних богах. Вальтер Буркерт рассуждает в духе Макиавелли, описывая то, как эта уловка влечет за собой институт ритуального восхваления, и отмечает некоторые полезные сложности этого процесса:

Силой своего словесного мастерства [жрец] не только возносится на более высокий уровень в воображении, но и умудряется перевернуть структуру внимания: именно высшего заставляют прислушиваться к хвалебной песне или речи низшего. Хвала — это

Боги покарают тебя, если ты попытаешься перейти дорогу кому-то из нас. Мы уже отмечали роль ритуалов — как индивидуальных репетиций, так и сеансов совместного исправления ошибок — в повышении точности меметической трансляции, а также упоминали, что их соблюдение обеспечивается тем, что за неучастие так или иначе приходится платить высокую цену. Более того, как предполагает Джозеф Булбулиа, «возможно, религиозные ритуалы демонстрируют естественную силу религиозной общины, являясь для потенциальных отступников грозным зрелищем того, с чем им придется столкнуться» (2004, с. 40). Но что вообще движет общинным духом в первую очередь? Сводится ли проект удержания групп в единстве главным образом к тому, что клептократы изобретают способы удержать свое стадо? Или же за этим скрывается более благородная история?

Глава 6Передача религии сопровождалась масштабным пересмотром, часто преднамеренным и дальновидным, по мере того как люди становились хранителями проникших в них идей и одомашнивали их. Секретность, обман и систематическая неуязвимость для опровержения — вот некоторые из возникших черт, и они были сформированы процессами, чутко реагировавшими на новые ответы на вопросcui bono? (кому выгодно?), когда в этот процесс включались мотивы самих хранителей.

Глава7Почему люди вступают в группы? Является ли это просто рациональным решением с их стороны или же здесь действуют относительно слепые силыгруппового отбора? Хотя в пользу обоих этих предположений можно сказать многое, они не исчерпывают собой все правдоподобные модели, пытающиеся объяснить нашу готовность хранить преданность долговечным союзам.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Изобретение командного духа.

1 Дорога, вымощенная благими намерениями

И вот здесь кроется загвоздка. Каяться нужно только плохому человеку; но лишь хороший человек способен покаяться в полной мере. Чем вы хуже, тем сильнее вы в этом нуждаетесь и тем меньше вы на это способны. Единственный, кто мог бы сделать это в совершенстве, — это совершенный человек, но ему-то как раз это и не нужно.

— К. С. Льюис,«Просто христианство»

Любая система управления — будь то нервная система животного, растительная система роста и самовосстановления или же созданное инженерами устройство вроде автопилота самолета — предназначена для защитычего-то.И это «что-то» обязательно должно включать её саму! (Если она «погибнет» преждевременно, то провалит свою миссию, в чем бы та ни заключалась). Однако этот «собственный интерес», определяющий оценочный аппарат любой системы управления, может расщепляться, когда система становится рефлексивной. Наша человеческая способность к рефлексии открывает богатейшее поле возможностей для пересмотра собственных целей, включая самые масштабные из них. Когда вы получаете возможностьразмышлять оплюсах и минусах присоединения к уже существующей коалиции в противовес отделению ради создания новой, или о том, как решать проблемы лояльности среди сородичей, или о необходимости изменить властную структуру вашей социальной среды, вы создаете пути для выхода за пределы допущений, заданных по умолчанию вашей исходной конструкцией.

Всякий раз, когда субъект действия — или интенциональная система, выражаясь моей терминологией, — принимает решение о наилучшем образе действий с учетом всех обстоятельств, мы можем спросить, с чьей точки зрения оценивается эта оптимальность. Более или менее стандартное допущение по умолчанию, по крайней мере в западном мире и особенно среди экономистов, состоит в том, чтобы рассматривать каждого человеческого субъекта как своего рода изолированный индивидуалистический центр благополучия. Что в этом дляменя? Рациональныйсобственныйинтерес. Но хотя на роль этого «я» и должно претендовать нечто, отвечающее на вопросcui bono? (кому выгодно?)применительно к исследуемому субъекту, принимающему решение, в таком трактовании по умолчанию, при всей его распространенности, нет никакой необходимости. «Я» как конечный бенефициар может, в принципе, быть бесконечно распределено в пространстве и времени. Я могу, например, заботиться о других или о более крупной социальной структуре. Ничто не ограничивает меня рамками«я»в противовес«мы».1 Я все так же могу считать своей главной задачей заботу о «Номере Один», но включать в этот «Номер Один» не только себя и свою семью, но также ислам, Оксфам или «Чикаго Буллз»! Возможность внедрения таких новых перспектив в наш мозг, открытая культурной эволюцией, — это именно то, что дает нашему виду, и только нашему виду, способность к моральному — и аморальному — мышлению.

Вот хорошо известная траектория развития: вы начинаете с искреннего желания помогать другим людям и убежденности — обоснованной или нет, — что ваша гильдия, клуб или церковь является той самой коалицией, которая лучше всего может послужить росту благосостояния окружающих. Если времена становятся особенно трудными, это условное попечительство («я делаю то, что полезно для гильдии, потому что это пойдет на пользу всем») может смениться более узкой заботой о целостности самой гильдии, и на то есть веские причины: если вы верите, что данная организация представляет собой наилучший путь к добродетели, то цель сохранить её для будущих, пока еще даже не воображаемых начинаний может оказаться самой рациональной высшей целью, которую вы только способны перед собой поставить. От этого лишь один шаг до потери из виду или даже полного забвения более широкой цели и безраздельного посвящения себя продвижению интересов организации любой ценой. Таким образом, условная или инструментальная преданность на практике может стать неотличимой от приверженности чему-то, что считается «благом само по себе». Еще один короткий шаг извращает это местечковоеsummum bonumдо более эгоистичной цели — делать все возможное, чтобы удержаться у руля этой организации («Кто, если не я, лучше всего поведет нас к триумфу над нашими противниками?»).

Все мы не раз видели, как это происходит, и, возможно, даже ловили себя на том, что забывали, почему вообще изначально стремились к лидерству. Подобные переходы заставляют подключать сознательное принятие решений к вопросам, которые ранее регулировались лишенным предвидения процессом дифференциального воспроизводства путем естественного отбора (мемов или генов), и это порождает новых соперников за право служить ответом на вопросcui bono? (кому выгодно?). То, что является благом с учетом всех обстоятельств, может не совпадать с тем, что хорошо для организации, а это, в свою очередь, может не быть тем, что максимально облегчает жизнь её руководителю; однако эти различные критерии оценки имеют

Почему люди хотят быть попечителями своих религий? Это очевидно, не так ли? Они верят, что это путь к нравственной, добродетельной жизни, и они искренне хотят быть хорошими. Правы ли они? Обратите внимание, что этоневопрос о том, повысили ли религии биологическую приспособленность человека. Биологическая приспособленность и моральная ценность — совершенно разные вещи. Я откладывал вопрос о приспособленности до тех пор, пока мы не увидим, что, хотя это хороший, эмпирический вопрос, на который нам следует попытаться ответить, ответ на него все же оставит полностью открытым вопрос о том,должны лимы быть попечителями религии. Утвердив это положение, давайте наконецрассмотрим— но не ответим на него — вопрос о том, принесли ли в конечном счете народные религии и организованные религии, в которые они превратились, пользу в плане приспособленности тем, кто их практикует. Этот вопрос веками занимал антропологов и других исследователей, часто потому, что они путали его с вопросом оконечной(моральной) ценности религии, и у нас нет недостатка в знакомых гипотезах для изучения, как только мы расчистим почву. Две из наиболее правдоподобных получат более подробное рассмотрение в последующих главах, поэтому пока я просто упомяну их. Данбар (2004) хорошо резюмирует одну из них:

Наверняка не случайно, что почти каждая религия обещает своим приверженцам, что они — и только они — являются «избранниками божьими», которым гарантировано спасение несмотря ни на что, и уверяет, что всемогущий (или какую бы форму ни принимали боги) поможет им преодолеть текущие трудности, если будут совершены правильные ритуалы и молитвы. Это, несомненно, приносит глубокое чувство утешения во времена невзгод. [с. 191]

Обратите внимание, что утешение само по себе не повышало бы приспособленность, если бы оно также не давало (как это почти наверняка происходит) практических преимуществ в виде решимости и уверенности — как при принятии решений, так и в действиях.Да пребудет с тобой Сила!Когда вы сталкиваетесь с часто пугающей неопределенностью опасного мира, вера в то, чтокто-то присматривает за вами, вполне может оказаться решающим фактором для поднятия боевого духа, способным превратить людей, которые в противном случае были бы парализованы страхом и нерешительностью, в стойких субъектов действия. Это гипотеза обиндивидуальнойэффективности во времена невзгод, и она может быть верной — а может и не быть.

Совершенно иная гипотеза состоит в том, что участие в религии (например, в мучительных обрядах инициации) создает или укрепляет узы доверия, которые позволяютгруппамлюдей действовать сообща гораздо более эффективно. Версии этой гипотезы групповой приспособленности выдвигались Буайе, Буркертом, Уилсоном и многими другими. Это может быть правдой, а может и не быть — на самом деле, обе гипотезы могут оказаться верными, и нам следует попытаться подтвердить или опровергнуть их обе, хотя бы ради того света, который они прольют — и не более того — на вопрос о моральной ценности религии.

2 Муравейник и корпорация

Религии существуют прежде всего для того, чтобы люди могли вместе достичь того, чего они не могут достичь в одиночку.— Дэвид Слоун Уилсон,«Кафедральный собор Дарвина»

Но в чем же выгоды; почему люди вообще хотят религии? Они хотят ее потому, что религия — единственный правдоподобный источник определенных наград, спрос на которые всеобщ и неиссякаем.

— Родни Старк и Роджер Финке,«Деяния веры»

Почему люди объединяются в группы? Потому что хотят этого — но почему они этого хотят? По многим причинам, включая самые очевидные: ради взаимной защиты и экономической безопасности, для повышения эффективности сбора ресурсов и других необходимых видов деятельности, для реализации масштабных проектов, которые в противном случае были бы невозможны. Но очевидная полезность таких групповых соглашений сама по себе не объясняет, как они вообще возникли, поскольку здесь необходимо преодолеть барьеры в виде взаимного страха и враждебности, а также вечно маячащей перспективы оппортунистического отступничества или предательства. Наша неспособность достичь поистине глобального сотрудничества, несмотря на убедительные аргументы, демонстрирующие связанные с этим выгоды, и несмотря на множество провалившихся кампаний, направленных на создание способствующих этому институтов, показывает, что то ограниченное сотрудничество и лояльность, которыми мы все же располагаем, — редкое достижение. Нам каким-то образом удалось в известной степени цивилизовать себя такими способами, которые, насколько мы можем судить, ни один другой вид даже не пытался освоить. Другие виды часто образуют скопления, собираясь в стада, стаи или косяки, и понятно, почему такие группировки, когда они возникают, адаптивны. Но мы, к примеру, не являемся пасущимися животными, а среди добывающих пищу (и охотящихся) человекообразных обезьян, наших ближайших родственников в животном мире, самые крупные стабильные группы обычно ограничиваются близкими родственниками — большими семьями, куда чужаков принимают только после борьбы и проверки. (У шимпанзе пришельцами всегда оказываются самки, мигрирующие из своих родных групп в поисках партнеров; любой самец, попытавшийся примкнуть к другой группе, был бы немедленно убит.) Нет никакой загадки в том, почему у нас, как и у других обезьян, в ходе эволюции выработалась тяга к обществу себе подобных, но этот инстинкт стадности имеет свои пределы.

Замечательно, что мы научились чувствовать себя комфортно в обществе незнакомцев, как выражается Сибрайт (Seabright, 2004), и неизменно убедительная идея о религии заключается в том, что она служит укреплению именно такой групповой сплоченности, превращая в противном случае беспомощные популяции не связанных родством и взаимно подозрительных людей в тесно сплоченные семьи или даже в высокоэффективные суперорганизмы, подобные муравейникам или пчелиным ульям. Впечатляющая солидарность, достигаемая многими религиозными организациями, не вызывает сомнений, но может ли этообъяснитьвозникновение и непрерывное существование религий? Многие думали именно так, но как конкретно это могло бы работать? Теоретики всех направлений согласны с тем, что исследования и разработки, необходимые для создания и поддержания такой системы, должны быть каким-то образом осуществлены, и на первый взгляд кажется, что выбирать приходится всего из двух путей: пути муравейника и пути корпорации. Естественный отбор формировал устройство муравьев на протяжении

Похожа ли жизнестойкость религии — ее способность устоять и процветать вопреки второму закону термодинамики — на жизнестойкость муравейника или корпорации? Является ли религия продуктом слепого эволюционного инстинкта или рационального выбора? Или существует какая-то другая возможность? (Может быть, это дар Божий, к примеру?) Неспособность задаться этим вопросом — не говоря уже о том, чтобы ответить на него, — вот упрек, который давно используется для дискредитациифункционалистскойсоциологической школы, основанной Эмилем Дюркгеймом. По мнению критиков, функционалисты относились к обществамтак, словноте были живыми существами, поддерживающими свое здоровье и силу за счет множества настроек в своих органах, но при этом не показывали, как осуществлялись исследования и разработки, необходимые для проектирования и настройки этих суперорганизмов. Эта критика, по сути, ничем не отличается от критики, направленной эволюционными биологами против гипотезы Геи Лавлока (1979) и других исследователей. Согласно гипотезе Геи, биосфера Земли сама по себе является своего рода суперорганизмом, поддерживающим различные виды равновесия ради сохранения жизни на Земле. Красивая идея, но, как лаконично выразился Ричард Докинз:

«Для строгой применимости этой аналогии должен был существовать набор соперничающих Гей, по-видимому, на разных планетах. Биосферы, которые не выработали эффективной гомеостатической регуляции своих планетарных атмосфер, имели тенденцию к вымиранию... Кроме того, нам пришлось бы постулировать некий вид размножения, при котором успешные планеты порождали бы копии своих форм жизни на новых планетах». [1982, 1999, с. 236]

Энтузиасты гипотезы Геи, если они хотят, чтобы их принимали всерьез, должны задаться вопросом — и ответить на него, — как именно предполагаемые гомеостатические системы были спроектированы и установлены. Функционалисты в социальных науках должны взять на себя то же бремя.

И здесь на сцену выходит Дэвид Слоан Уилсон (2002) со своей «теорией многоуровневого отбора», пытаясь спасти положение для разновидности функционализма путем обоснования процесса проектирования через те же алгоритмы исследований и разработок, которые объясняют существование остальной биосферы. Согласно Уилсону, проектные инновации, систематически работающие на сплочение человеческих групп, являются результатом дарвиновского происхождения с модификацией, направляемого дифференциальным воспроизводством наиболее приспособленных на многих уровнях,включая групповой.Короче говоря, он принимает вызов и стремится показать, что соперничество между конкурирующими группами вело к вымиранию плохо спроектированных групп, проигрывавших в борьбе более удачно спроектированным группам, которые оказывались бенефициарами «свободно плавающих обоснований» (выражаясь моим языком), понимать которые ни одному из их членов было не нужно.Cui bono? (кому выгодно?)Приспособленностьгруппыдолжна возобладать над индивидуальной приспособленностью еечленов,и если конечными бенефициарами должны стать группы, то и конкурировать должны именно они. Впрочем, отбор может идти на нескольких уровнях одновременно благодаря конкуренции на нескольких уровнях.

Критики давно насмехаются над тем, что функционалисты апеллируют к чему-то вроде мистической общественной мудрости (подобно воображаемой мудрости Геи), но Уилсон прав, настаивая на том, что в установлении эволюционными процессами благоприятных для группы дюркгеймовских функцийне должно бытьничего мистического или даже таинственного —еслион сможет продемонстрировать процессы группового отбора. Распределенная мудрость муравьиной колонии, которая действительно представляет собой своего рода суперорганизм, была глубоко и детально проанализирована эволюционными биологами, и нет никаких сомнений в том, что эволюционные процессымогутформировать групповые адаптации при особых условиях, подобных тем, что преобладают у общественных насекомых. Но люди не муравьи и не слишком на них похожи, и лишь самые жестко регламентированные религиозные ордены приближаются к фашистскому маршу в ногу, свойственному общественным насекомым. Человеческий разум — это чрезвычайно сложный исследовательский инструмент, въедливо подвергающий сомнению каждую деталь сталкивающегося с ним мира, поэтому эволюции лучше бы добавить несколько примечательных «наворотов» к своим адаптациям для склонности людей сбиваться в группы, если вообще есть шанс на успех на пути группового отбора.

Уилсон полагает, что соперничество между религиозными группами, сопровождающееся дифференциальным выживанием и воспроизводством некоторых из них, может порождать (и «оплачивать») те превосходные элементы дизайна, которые мы наблюдаем в религиях. Противоположный теоретический полюс — единственная альтернатива, как кажется на первый взгляд, — занимаюттеоретики рационального выбора,которые недавно заявили о себе, чтобы оспорить широко распространенное среди социологов предположение, будто религия представляет собой своего рода безумие. Как с презрением отмечают Родни Старк и Роджер Финке (2000): «На протяжении более чем трех столетий общепринятая социологическая мудрость гласила, что религиозное поведение должно быть иррациональным именно потому, что люди действительно приносят жертвы ради своей веры — поскольку, очевидно, ни один рациональный человек не стал бы делать ничего подобного» (с. 42). Однако сами они настаивают:

«Не нужно быть религиозным человеком, чтобы постичь глубинную рациональность религиозного поведения, точно так же как не нужно быть преступником, чтобы усматривать рациональность во многих девиантных поступках (как это делают ведущие теории преступности и девиантного поведения)... Мы утверждаем, что религиозное поведение — в той мере, в какой оно имеет место, — обычно основывается на расчете затрат и выгод и, следовательно, является рациональным поведением ровно в том же смысле, в каком рационально и другое человеческое поведение». [с. 36]

Они утверждают, что религии действительно подобны корпорациям: «Религиозные организации — это социальные предприятия, целью которых является создание, поддержание и предоставление религии определенной группе людей, а также поддержка и контроль их обменов с богом или богами» (с. 103). Спрос на блага, которые предлагает религия, неэластичен; на свободном рынке религиозного выбора (как в Соединенных Штатах, где нет государственной религии и существует множество конкурирующих деноминаций) между конфессиями идет ожесточенная борьба за доминирование на рынке — прямое применение экономики «предложения». Но, как отмечает Уилсон в полезном сравнении своей теории с их подходом, даже если допустить, чтосейчасдля членов церкви рационально принимать в основном рыночные решения о том, в какую религию инвестировать (это допущение мы вскоре рассмотрим), это не дает ответа на вопрос об исследованиях и разработках:

«Но как религия приобрела свою структуру, которая

Уилсон прав, подчеркивая альтернативу в виде процесса слепого варьирования и избирательного сохранения, но, цепляясь за свою радикальную версиюгруппового отбора, он упускает лучшую возможность: эволюционный процесс проектирования, который дал нам религии, включает дифференциальное воспроизводствомемов, а негрупп.3 Уилсон кратко упоминает об этом как об альтернативе, но отбрасывает ее почти не глядя, в основном потому, что считает ее определяющей доктриной положение, согласно которому религиозные черты обязательно должны бытьдисфункциональными.Он полагает, будто теория мемов требует, чтобы все религиозные мемы были паразитами (снижающими приспособленность), и почти никогда — нейтральными комменсалами или повышающими приспособленность мутуалистами.4 Здесь Уилсон идет на поводу у распространенного заблуждения: Ричард Докинз, который ввел терминмем,не испытывает симпатии к религии и часто сравнивал мемы — в особенности религиозные — с вирусами, подчеркивая способность мемов размножаться вопреки их вредному воздействию на человеческих хозяев. Хотя это резкое утверждение необходимо рассматривать как вполне вероятный вариант, нам не следует забывать, что подавляющее большинство мемов, как и подавляющее большинство бактериальных и вирусных симбионтов, населяющих наши тела, являются нейтральными или даже полезными (с точки зрения приспособленности хозяина). Вот мояумеренная меметическая альтернативагипотезе группового уровня Уилсона:

Мемы, способствующие солидарности человеческих групп, оказываются особенно приспособленными (как мемы) в обстоятельствах, когда выживание хозяина (а следовательно, и его приспособленность) наиболее непосредственно зависит от объединения сил хозяев в группы. Успех таких зараженных мемами групп сам по себе является мощным средством трансляции, усиливающим любопытство (и зависть) со стороны внешних групп и тем самым позволяющим легче преодолевать языковые, этнические и географические границы.

Подобно более радикальной теории группового отбора Уилсона, эта гипотеза в принципе может объяснить совершенство структуры, встречающееся в религии,без постулирования рациональных проектировщиков(путь «религия как корпорация»). И она может объяснить тот факт, что в религиях индивидуальная приспособленность,по-видимому,подчинена групповой. Согласно этой теории, нам не нужно постулировать турниры группового воспроизводства — достаточно лишь культурной среды, в которой конкурируютидеи. Идеи, побуждающие людей действовать сообща в группах (подобно тому какToxoplasma gondii (токсоплазма)заставляет крыс бесстрашно приближаться к кошкам), благодаря этой групповой сплоченности будут распространяться более эффективно, чем идеи, менее успешно объединяющие своих хозяев в армии.5

Посмотрев на вещи с точки зрения мемов, мы можем объединить два «противоположных» теоретических полюса — муравьиную колонию и корпорацию — и объяснить эволюционную разработку человеческой групповой сплоченности как смесь слепых и дальновидных процессов, включая промежуточные процессы отбора со всеми возможными оттенками осознанности. Поскольку люди не похожи на муравьев, а на самом деле вполне рациональны, вряд ли их удастся побудить вкладывать значительные средства в групповую деятельность, если они не увидят (или не подумают, что видят) выгоду, оправдывающую эти инвестиции. Следовательно, идеями, максимизирующими сплоченность, будут те, которые апеллируют — как раз по выражению Старка и Финке — к «вознаграждениям, спрос на которые является всеобщим и неиссякаемым».

Неожиданным бонусом этой единой перспективы является то, что она оставляет место для промежуточной позиции относительно статуса религии, корректирующей одну из самых тревожных черт модели рационального выбора. Старк и Финке, как и другие теоретики рационального выбора в религии, любят изображать себя защитниками верующих, говоря, по сути: «Они не безумны, они умны!» Однако этот намеренно хладнокровный рациональный анализ рынка религиозных благ глубоко оскорбляет многих религиозных людей.6 Они не хотят видеть себя расчетливо делающими выгодные инвестиции в наиболее эффективного поставщика сверхъестественных благ. Они хотят видеть себя отбросившими все подобные эгоистические соображения, вверившими контроль своего разума высшей силе.

Теория мемов объясняет это. Согласно этой теории, конечными бенефициарами религиозных адаптаций являются сами мемы, но их распространение (в конкуренции с соперничающими мемами) зависит от их способности привлекать хозяевтак или иначе.Стоит завоевать преданность хозяина, как он превращается в разумного слугу, но первоначальный захват вовсе не обязательно должен быть — и даже не должен быть — рациональным выбором хозяина. Мемы иногда нуждаются в том, чтобы их мягко внедрили в новые дома, преодолевая «рациональное» сопротивление путем поощрения определенной пассивности или восприимчивости у хозяина. Уильям Джеймс, меметик, опередивший свое время, отмечает важность этой особенности для некоторых религий и весьма кстати обращает наше внимание на светский аналог: учителя музыки, который наставляет ученика: «Перестань стараться, и оно само получится!» (1902, p. 206). Просто отпусти контроль, очисти разум и позволь этому маленькому пакету информации, этому рецепту-привычке, взять власть в свои руки!

Можно сказать, что все развитие христианства в плане внутренней жизни состояло главным образом в том, что все большее и большее значение придавалось этому кризису самоотречения [с. 210–211].… Если бы мы писали историю человеческого разума с чисто естественно-научной точки зрения, совершенно не интересуясь религией, мы все равно должны были бы зафиксировать склонность человека к внезапному и полному обращению как одну из самых любопытных его особенностей. [с. 230]

Стоит вспомнить, что арабское словоисламозначает «покорность». Идея о том, что мусульмане должны ставить распространение ислама выше собственных интересов, заложена в самой этимологии этого названия, и ислам здесь не одинок. Что для набожных христиан важнее их собственного благополучия или, если уж на то пошло, их собственных жизней? Они ответят вам: Слово. Распространение Слова Божьего — это ихsummum bonum,и если от них потребуют отказаться от рождения детей и внуков ради распространения Слова, они изо всех сил постараются подчиниться этой заповеди. Они не содрогаются от мысли, что мем подчинил их себе и притупил их репродуктивный инстинкт, — они принимают это. И они заявляют, что именно это отличает их отпростыхживотных; это дает им цель, которая выходит за рамки генетического императива, ограничивающего горизонт принятия решений у всех остальных видов. Однако в стремлении к этой цели они будут действовать настолько рационально, насколько

Ни один муравей не может поставить себя на службу Слову. У него нет языка или какой-либо мало-мальски значимой культуры. Мы же, носители языка, получаем не просто одно Слово, а множество, и эти многие слова конкурируют за наше внимание, а в сочетании друг с другом могут образовывать коалиции, соперничающие за нашу преданность. Вот тут-то теория рационального выбора и вступает в свои права. Ведь, как мы видели, как только люди превращаются в хранителей своих любимых мемов, начинается гонка вооружений из потенциальных улучшений. Любое проектирование — этов конечном счетеметод проб и ошибок, но значительная его часть происходит «офлайн», врепрезентацияхрешений в умах людей, которые тщательно взвешивают их, прежде чем принять реальное решение о том, что, по их мнению, сработает лучше всего — с учетом их ограниченной информации о жестоком мире, в котором эти проекты в конечном итоге должны пройти испытание. Продумать все заранее — быстрее и дешевле, чем проводить испытания в реальном мире и позволять природе производить отсев, но человеческое предвидение, обеспечивающее эту дополнительную скорость, подвержено ошибкам и предвзятости, поэтому мы часто ошибаемся. Меметическая инженерия, как и генетическая, может породить чудовищ, если мы не будем осторожны, и если они вырвутся из лаборатории, то могут распространиться вопреки всем нашим усилиям. Нам всегда нужно помнить Второй закон Оргела: эволюция умнее вас.

(Позвольте мне прерваться на мгновение и указать на то, что мы только что сделали. Яростные антидарвинисты в гуманитарных и социальных науках традиционно опасались, что эволюционный подход поглотит их излюбленный образ мыслей — с его героическими авторами, художниками, изобретателями и другими защитниками и ценителями идей. И потому они склонны заявлять с отчаянной убежденностью, но без каких-либо доказательств или аргументов, что человеческую культуру и человеческое общество можно только интерпретировать, но никогда нельзя объяснить причинно, используя методы и предпосылки, которыесовершенно несоизмеримы сметодами и предпосылками естественных наук илинепереводимы наих язык. «Оттуда сюда не попасть!» — мог бы звучать их девиз. «Пропасть непреодолима!» И тем не менее мы только что совершили беглую, но лишенную всякого чуда и вполне будничную прогулку — от слепой, механической, роботизированной природы до страстной защиты и детальной разработки самых возвышенных идей, известных человечеству. Пропасть оказалась лишь плодом пугливого воображения. Мы сможем гораздо лучше понять себя как поборников идей и защитников ценностей, если сначала разберемся, как мы пришли к этой столь особенной роли.)

Как только на «рынке идей» появляются альтернативы, за приверженность людей начинают конкурировать всё более крупные и сильные соперники, включая не только мутирующие религии, но — со временем — и светские институты. Среди коалиций, не основанных на генетическом родстве, которые процветали в недавней истории человечества, можно назвать политические партии, революционные группы, этнические организации, профсоюзы, спортивные команды и, что не менее важно, мафию. Динамика группового членства (условия вступления и выхода, лояльность и её обеспечение путем наказания или иными способами) в последние годы интенсивно изучается эволюционными мыслителями в самых разных дисциплинах: экономике, политологии, когнитивной психологии, биологии и, конечно же, философии.7 Результаты проливают свет на сотрудничество и альтруизм как в светском, так и в религиозном контекстах, и это помогает высветить особенности, отличающие религиозные организации от всех остальных.

3 Растущий рынок религии

Положение 75: В той мере, в какой религиозные экономики не регулируются государством и являются конкурентными, общий уровень религиозного участия будет высоким. (И наоборот, при отсутствии конкуренции доминирующая фирма [или фирмы] окажется слишком неэффективной, чтобы вести активный маркетинг, результатом чего станет низкий общий уровень религиозного участия, при котором обычный человек будет минимизировать и откладывать оплату религиозных издержек.)

— Родни Старк и Роджер Финке,Деяния веры

В каждом аспекте религиозной жизни американская вера сталкивалась с американской культурой — и американская культура восторжествовала.

— Алан Вулф,Трансформация американской религии

Наш продукт лучше, чем мыло или автомобили. У нас есть вечная жизнь.

— Преподобный Джим Баккер8

Зачем идти на огромные жертвы ради того, чтобы способствовать процветанию религиозной организации? Почему, к примеру, человек может предпочесть верность религии, будучи при этом, возможно, платящим взносы членом профсоюза, политической партии и общественного клуба? Эти вопросы «почему» изначально нейтральны по отношению к двум совершенно разным типам ответов: они могут касаться того,почему рациональновыбирать верность религии, либо того,почему естественно(по тем или иным причинам) для людей вовлекаться в религию, которая затем подчиняет себе их лояльность. (Рассмотрите вопрос:Почему так много людей боятся высоты?Один из ответов: потому что бояться высоты рационально; можно упасть и разбиться! Другой ответ: в ходе эволюции у нас выработалась инстинктивная осторожность, запускаемая ощущением того, что мы находимся на большой высоте; у некоторых людей эта тревога преувеличена сверх меры;ихстрах естественен — мы можем объяснить его существование без всяких тайн, — ноиррационален.) Если мы внимательно присмотримся к первому ответу касательно религии, предлагаемому теорией рационального выбора, это поможет нам увидеть силы и ограничения, которые формируют альтернативы.

За последние два десятилетия Родни Старк и его коллеги проделали замечательную работу, сформулировав ответ с точки зрения теории рационального выбора, и они утверждают, что благодаря их усилиям «сегодня невозможно провести заслуживающее доверия исследование религии в рамках социальных наук, исходя из предпосылки, что религиозность является признаком глупости, невроза, бедности, невежества или ложного сознания, или представляет собой бегство от современности» (Stark and Finke, 2000, p. 18). Они сосредоточивают внимание на религии в США, и их базовая модель представляет собой прямое применение экономической теории:

Действительно, имея более двух столетий для развития в условиях свободного рынка, американская религиозная экономика превосходит самые смелые мечты Адама Смита о созидательных силах свободного рынка (Moore, 1994). Существует более 1500 отдельных религиозных «деноминаций» (Melton, 1998), многие из которых весьма многочисленны — 24 из них насчитывают более 1 миллиона членов каждая. Каждая из этих организаций полностью зависит от добровольных пожертвований, и в настоящее время общая сумма религиозных пожертвований в Америке превышает 60 миллиардов долларов в год, или более 330 долларов на человека старше 18 лет. Эти суммы не включают многие взносы в фонды строительства церквей (новое церковное строительство в 1993 году составило 3 миллиарда долларов), а также большинство пожертвований в пользу религиозных школ, больниц и зарубежных миссий. В 1996 году на поддержку миссионеров было пожертвовано более

Г. Л. Менкен однажды заметил: «Единственные действительно уважаемые протестанты — это фундаменталисты. К сожалению, они к тому же и очевидные идиоты». Многие разделяют это мнение, особенно в академических кругах, но только не Старк и Финке. Они особенно стремятся развеять привычное представление о том, что чем более фундаменталистской или евангелической является деноминация, тем она менее рациональна:

Среди наиболее распространенных предположений о причинах роста евангелических церквей фигурируют подавленная сексуальность, разводы, урбанизация, расизм, сексизм, статусная тревожность и быстрые социальные изменения. Сторонники старой парадигмы даже не пытаются исследовать возможные религиозные объяснения: например, то, что людей привлекает в евангелические церкви более качественный продукт. [с. 30]

Люди несут немалые расходы в связи с членством в церкви, а церковь взамен обязуется «поддерживать и контролировать их обмены с богом или богами» (с. 103). Старк и Финке тщательно проработали этот вопрос, и их главным посылом является Положение 6: «В погоне за вознаграждением люди будут стремиться использовать сверхъестественное и манипулировать им» (с. 90). Некоторые действуют в одиночку, но большинство считает, что им нужна помощь, и именно это предоставляют церкви. (Манипулируют ли церквина самом делесверхъестественным? Обязаны ли Старк и Финке утверждать, что обмены с богом или богами реально происходят? Нет, они подчеркнуто агностичны — или, по крайней мере, заявляют об этом — в данном вопросе. Они часто указывают на то, что инвестировать в акции, которые в итоге окажутся грошовыми, в конце концов, может быть совершенно рационально.)

В более поздней книге «Единый истинный Бог: исторические последствия монотеизма» (2001) Старк берет на себя роль меметического инженера, анализируя плюсы и минусы доктрины так, словно он консультант по рекламе. «Какого рода боги наиболее привлекательны?» (с. 2). Здесь он выделяет две стратегии:Бог как сущность(такой как Бог Тиллиха как Основа всего сущего, полностью неантропоморфный, вне времени и пространства, абстрактный) иБог как сознательное сверхъестественное существо(например, Бог, который слушает молитвы и отвечает на них в режиме реального времени). «Нет более глубокого религиозного различия, чем различие между верованиями, предполагающими божественные существа, и теми, что ограничиваются божественными сущностями», — говорит он, и последние считает безнадежными, поскольку «только божественные существа вообще что-тоделают» (с. 10). Сверхъестественные сознательные существа «продаются» гораздо лучше, поскольку «сверхъестественное — единственный правдоподобный источник многих благ, которых мы так сильно желаем» (с. 12).

Людям не все равно, есть ли боги, потому что, если они существуют, они являются потенциальными партнерами по обмену, обладающими огромными ресурсами. Более того, неисчислимые миллиарды людей уверены в существовании богов именно потому, что они верят, будто имеют долгий и приносящий удовлетворение опыт отношений обмена с ними [с. 13]... Поскольку боги являются сознательными существами, они представляют собой потенциальных партнеров по обмену, ибо предполагается, что любое существо чего-то хочет, и ради этого его можно склонить отдать что-то ценное [с. 15].9

Он добавляет, что отзывчивый, отеческий Бог «оказывается крайне привлекательным партнером по обмену, на которого можно рассчитывать в плане максимизации человеческих благ» (с. 21), и даже предполагает, что Бог без уравновешивающего его Сатаны — концепция нестабильная, «иррациональнаяипротивоестественная». Почему? Потому что «единый Бог бесконечного масштаба должен нести ответственность завсё,как за зло, так и за добро, и, следовательно, должен быть опасно капризным, меняя свои намерения непредсказуемо и беспричинно» (с. 24). Это почти тот же самыйсмысл существования, который осознавали Джерри Сигел и Джо Шустер, создателиСупермена,когда придумали криптонит как средство противодействия Человеку из стали: никакая драма невозможна — никаких поражений, которые нужно преодолеть, никаких моментов, когда всё висит на волоске, — если ваш герой слишком силен! Но, в отличие от концепта криптонита, эти представления о Боге и Сатане обладают свободно плавающим обоснованием и не являются детищем каких-либо конкретных авторов:

«Я вовсе не хочу сказать, будто этот образ богов является продуктом сознательного человеческого „творчества“. Никто не садился и не решал: а давайте уверуем в верховного Бога, окружим его/ее подчиненными существами и постулируем существование низшего злого существа, на которое можно будет сваливать всё зло. Скорее, это представление имеет тенденцию развиваться со временем, поскольку оно является наиболее разумным и удовлетворительным выводом из доступной религиозной культуры» [с. 25–26].

Нельзя упустить из виду сноску Старка к этому пассажу: «И я не готов отрицать, что эта эволюция отражает постепенное открытие человеком истины». Ах, вот оно что! История не просто становится лучше — онаоказываетсяближе к истине. Удачное совпадение? Возможно, и нет. Разве по-настоящему хороший Бог не устроил бы все именно так? Возможно, но тот факт, что соображения драматургии столь удобно диктуют детали истории, предлагает вполне конкурентоспособное — по сравнению с традиционным предположением о том, что всё это просто «святая правда», — объяснение того, почему эти детали именно таковы.

4. Бог, с которым можно поговорить

Папа Римский традиционно молится о мире каждую Пасху, и тот факт, что это ни разу не возымело ни малейшего эффекта в плане предотвращения или прекращения войн, его совершенно не смущает. Что творится в голове у Папы по поводу того, что ему постоянно отказывают? Может, Бог затаил на него обиду?

— Энди Руни,«Искренне ваш, Энди Руни»

Что бы мы ни думали о декларируемом агностицизме Старка по этому поводу, он, безусловно, прав в отношении главного недостатка крайне абстрактных концепций Бога: «Поскольку божественные сущности не способны к обмену, они могут являть собой тайны, но не ставят тактических вопросов и, следовательно, не побуждают к попыткам выяснить условия обмена» (с. 16). Кто может быть предан Богу, у которого нельзя ничего попросить? И это не обязательно должна быть манна небесная. Как сказал однажды комик Эмо Филлипс: «В детстве я молил Бога о велосипеде. Но потом понял, что Бог работает по-другому, поэтому я украл велик и стал молиться о прощении!» И, как отмечает Старк, «вознаграждения всегда находятся вограниченном количестве, а некоторые и вовсесовершенно недоступны— по крайней мере, недоступны здесь и сейчас обычными средствами» (с. 17). Таким образом, ключевая маркетинговая проблема для религий заключается в том, как убедить клиента подождать.

«Излечение от рака — довольно незначительная вещь по сравнению с вечной жизнью. Но, пожалуй, наиболее существенный аспект потусторонних наград заключается в том, что их обретение откладывается (часто на период после смерти). Следовательно, в погоне за потусторонними наградами люди соглашаются надолгосрочные отношения обменас богами. То

Что можно сделать, чтобы люди продолжали вносить платежи? Чудесные исцеления и вымоленные перемены судьбы к лучшему, конечно, очень помогают, предоставляя доказательства благ, полученных в этом мире самим верующим или другими людьми, но даже в их отсутствие существуют конструктивные особенности, которые с лихвой окупают себя. Наиболее интересным является эффект инверсии цены, описанный Старком и Финке (2000).

«Ответ можно найти в элементарной экономике. Цена — лишь один из факторов любого обмена, качество — другой, и в сочетании они дают оценкуценности.В этом и кроется секрет силы религиозных групп с высоким уровнем напряжения: несмотря на свою дороговизну, они предлагают бóльшую ценность; более того, они способны делать этоименно потому, что они дороги» [с. 145].

«Под напряжением понимается степень своеобразия, обособленности и враждебности между религиозной группой и „внешним“ миром» (с. 143). Таким образом, в спектре от низкого к высокому уровню крупные традиционные церкви обладают низким уровнем напряжения, тогда как секты и культы — высоким. «Дорогая» религия — это религия с высокими «материальными, социальными и психологическими издержками принадлежности». Она требует не просто времени, затрачиваемого на религиозные обязанности, и денег на тарелке для пожертвований; принадлежность к ней может повлечь за собой утрату социального статуса и фактически усугубить — а не облегчить — тревогу и страдания человека. Но вы получаете то, за что платите: в отличие от язычников, вы спасаетесь для вечности.

В той мере, в какой человек руководствуется религиозной ценностью, он должен предпочесть поставщика с более высокой ценой. Более дорогие религиозные группы не только предлагают более ценный продукт, но и за счет этого обеспечивают уровень приверженности, необходимый для достижения максимальной уверенности человека в религии — в истинности фундаментальных доктрин, эффективности ее практик и непреложности ее потусторонних обещаний [с. 146–147].

Чем больше вы вложили в свою религию, тем сильнее вы будете мотивированы защищать эти вложения. Старк и Финке не одиноки в своем мнении, что высокая цена порой имеет глубокий экономический смысл. Например, эволюционные экономисты Сэмюэл Боулз и Герберт Джинтис (1998, 2001) разработали формальные модели сообществ, способствующих развитиюпросоциальных норм— «культурных особенностей, определяющих действия, которые влияют на благополучие других людей, но не могут регулироваться контрактами, чье принудительное исполнение не требует затрат» (2001, с. 345). Их модели показывают, что эти просоциальные эффекты зависят от «низкой стоимости доступа к информации о других членах сообщества», а также от склонности отдавать предпочтение взаимодействию с членами своей группы и ограничивать миграцию внутрь и вовне — на эти же моменты указывают Старк и Финке.10

Высокие издержки входа и выхода столь же важны для выживания подобных структур, как клеточная мембрана: самоподдержание требует затрат и становится более эффективным благодаря строгому разграничению между«я»иостальным миром(в случае клетки) или между«мы»и«они»(в случае общины). Работа Боулза и Джинтиса не просто обеспечивает формальную поддержку некоторых тезисов, отстаиваемых Старком и Финке; она показывает, что прискорбная ксенофобия, обнаруживаемая в религиозных общинах с высоким уровнем напряжения, не является специфически религиозной чертой. Ксенофобия, по их мнению, — это цена, которую вынуждена платитьлюбаяобщина или группа за высокий уровень внутреннего доверия и согласия, и, кроме того, это цена, которую мы в конечном счете можем счесть необходимой и быть готовыми платить: «Мы считаем, что общины вовсе не являются рудиментарными анахронизмами; напротив, в последующие годы их роль в системе структур управления, скорее всего, возрастет, поскольку они могут похвастаться определенными успехами в решении проблем управления, не поддающихся рыночному или государственному регулированию» (Боулз и Джинтис, 2001, с. 364).

Применение Старком и Финке теории рационального выбора ко многим тенденциям и различиям, наблюдаемым в американских религиозных конфессиях, еще не доказано и имеет ярых противников, но, безусловно, заслуживает дальнейшего изучения. А выводы из некоторых их положений действительно провокационны. Например:

Положение 76. Даже там, где конкуренция ограничена, религиозные фирмы способны обеспечивать высокий уровень участия в той мере, в какой они служат основными организационными инструментами социального конфликта. (И наоборот: если религиозные фирмы станут значительно менее важными в качестве проводников социального конфликта, они будут соответственно менее способны обеспечивать приверженность.) [с. 202]

Иными словами, следует ожидать, что религиозные «фирмы» будут при любой возможности использовать и усугублять социальные конфликты, поскольку для них это способ расширять свое дело. Это может быть хорошо (сопротивление польских католиков коммунизму) или плохо (бесконечный конфликт в Ирландии). Критики скажут, что мы и так знали это о религиях, но утверждение, что этосистемнаячерта, которая вытекает из других особенностей и взаимодействует с третьими вполне предсказуемым образом, — это, если оно верно, именно тот факт, который нам необходимо глубоко понять, когда мы будем иметь дело с социальными конфликтами в будущем. Когда религиозные лидеры и их критики — как внутри религий, так и за их пределами — задумываются о возможных реформах и улучшениях, они, хотят они того или нет, примеряют на себя роль меметических инженеров, подправляющих доставшиеся им по наследству от традиции конструкции ради изменения наблюдаемых результатов. И одними из самых показательных наблюдений в книге Старка и Финке являются их едкие критические замечания в адрес благих реформ, которые привели к обратным результатам. Правы ли они в определении главной причины резкого сокращения числа католиков, стремящихся к духовному служению после Второго Ватиканского собора?

Раньше католическая церковь учила, что священники и монашествующие [монахини и монахи] пребывают в состоянии высшей святости. Теперь же, несмотря на свои обеты, они стали такими же, как все остальные [с. 177]... Миряне получили некоторые привилегии священства, не взваливая на себя бремя целибата или прямой подотчетности церковной иерархии. Для многих после реформаторских усилий Второго Ватиканского собора священство перестало быть выгодной сделкой [с. 185].

Или же они неправы? Единственный способ выяснить это — провести исследование. Непривлекательность — ненадежный признак ложности, а благочестивые поучения, которыми часто руководствовались прежние реформаторы, необходимо подтвердить, опровергнуть — или же попросту проигнорировать. Ставки слишком высоки для дилетантских ошибок из лучших побуждений. Как и ранее, в моих обсуждениях работ Бойера, Уилсона и других, я не выношу вердикт относительно обоснованности или убедительности любого из этих трудов, а лишь привожу примеры исследований, к которым отныне необходимо относиться со всей серьезностью, и либо решительно и непредвзято их опровергать, либо — пусть даже с неохотой — признавать их подлинный вклад в наше понимание. Что касается освежающе откровенной концепции Старка,

Но почему религия без Бога должна иметь будущее? Рецепт Кьюпитта, на наш взгляд, сродни ожиданию того, что люди будут и дальше покупать билеты на футбол и собираться на трибунах, чтобы смотреть на игроков, которые из-за отсутствия мяча просто топчутся на поле. Если нет сверхъестественных существ, то нет и чудес, нет спасения, молитва бессмысленна, заповеди — не более чем древняя мудрость, а смерть — это конец. В таком случае разумному человеку нечего делать в церкви. Или, точнее, разумному человеку нечего делать в церквитакого рода.[с. 146]

Сильные слова, но они должны признать, что Кьюпитт и другие, кто отвернулся от их видения Бога как партнера по сделке, прекрасно осознавали его привлекательность и, должно быть, имели свои причины (сформулированные или нет), чтобы столь искусно и долго сопротивляться ей. Что можно сказать в пользу пути«Бога как сущности»— или, вернее, путей, поскольку существовало множество различных способов осмыслить Бога в менее антропоморфных терминах? Думаю, ключ к разгадке можно найти в некоторых собственных наблюдениях Старка и Финке:

Учитывая тот факт, что религия представляет собой рискованный товар и люди зачастую могут увеличить приток непосредственных выгод за счет религиозной пассивности, представляется маловероятным, что какой бы то ни было плюрализм и активный маркетинг смогут когда-либо обеспечить сколько-нибудь полное проникновение на рынок. Доля американцев, действительно принадлежащих к конкретному церковному приходу (в отличие от тех, кто просто указывает религиозные предпочтения при опросе), на протяжении многих десятилетий держится на уровне около 65 процентов, не выказывая никакой тенденции реагировать даже на крупные экономические циклы. [с. 257]

Интересно было бы узнать больше о тех 35 процентах, которые просто не созданы для церкви, а также о доле тех прихожан, которые не созданы для высоконапряженных, затратных религий того типа, который импонирует Старку. Они существуют по всему миру; по словам Старка и Финке, «существуют "безбожные" религии, но число их последователей ограничено узким кругом элит — как в случае с элитарными формами буддизма, даосизма и конфуцианства» (с. 29cm). Притягательность унитарианства, епископализма и реформированного иудаизма не ограничивается авраамическими традициями, и если «элиты» обнаруживают, что просто не могут заставить себя «поверить в то, что они имели долгие и приносящие удовлетворение отношения обмена с» Богом, почему они вообще продолжают придерживаться (чего-то, что они называют) религии?

Глава7Склонность человека к объединению в группы носит менее расчетливый и прагматичный характер, чем это представляется в некоторых экономических моделях, но в то же время она сложнее, чем эволюционировавший стадный инстинкт некоторых животных. Картину усложняют человеческий язык и культура, а перспектива мемов позволяет нам понять, как на феномены человеческой приверженности влияет смесь свободно плавающих и прочно закрепленных обоснований. Мы сможем продвинуться вперед, признав, что подчинение религии не обязательно представлять как осознанное экономическое решение, и в то же время оценив аналитическую и прогностическую силу подхода, рассматривающего религии как спроектированные системы, конкурирующие на динамичном рынке за приверженцев с различными потребностями и вкусами.

Глава 8Попечительство над религиозными идеями порождает мощный феномен: веру в веру, которая радикально трансформирует содержание лежащих в ее основе верований, делая их рациональное исследование затруднительным, если не невозможным.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Вера в веру.

1 Уж поверьте

Думаю, Бог ценит то, что яхочуверить в Него, уверен я в этом или нет.

— Анонимный информант, процитированный Аланом Вулфом в книге«Трансформация американской религии»

Доказательство того, что Дьявол существует, действует и преуспевает, как раз и заключается в том, что мы больше в него не верим. — Дени де Ружмон,«Доля дьявола»

В конце первой главы я обещал вернуться к вопросу, поставленному Юмом в его«Диалогах о естественной религии», — вопросу о том, есть ли у насвеские основанияверить в Бога, и в этой главе я сдержу свое обещание. Предыдущие главы заложили некоторые новые основы для этого исследования, но также вскрыли и сопутствующие ему проблемы, которые необходимо решить, прежде чем станет возможным какое-либо эффективное противостояние между теизмом и атеизмом.

Как только наши предки обрели способность к рефлексии (и гиперрефлексии) в отношении собственных убеждений и тем самым назначили себя хранителями верований, которые считали наиболее важными, феноменверы в верустал заметной самостоятельной общественной силой, порой затмевающей феномены более низкого порядка, служившие его объектом. Рассмотрим несколько примеров, актуальных и сегодня. Поскольку многие из нас верят в демократию и понимают, что безопасность демократии в будущем критически зависит отподдержания верыв нее, мы охотно цитируем (и цитируем, и цитируем) знаменитые слова Уинстона Черчилля: «Демократия — наихудшая форма правления, за исключением всех остальных, которые пробовали до сих пор». Как хранители демократии, мы часто испытываем внутренний конфликт: мы рвемся указать на недостатки, которые необходимо исправить, но при этом столь же сильно стремимся убедить людей, что эти недостатки не так уж страшны, что демократия способна сама контролировать себя, а значит, их вера в нее не напрасна.

То же самое можно сказать и о науке. Поскольку вера в честность научных процедур почти столь же важна, как и сама эта честность, между разоблачителем и руководством всегда возникает напряжение, даже когда последнее понимает, что ошибочно наделило научной респектабельностью полученный обманным путем результат. Стоит ли им по-тихому отвергнуть сомнительную работу и незаметно избавиться от виновника, или же поднять большой шум?1

И, несомненно, огромный общественный интерес к судебным процессам над знаменитостями отчасти объясняется тем, что вера в верховенство закона считается жизненно важным компонентом нашего общества; если же всем видно, что знаменитости стоят выше закона, это подрывает общее доверие к правопорядку. Следовательно, нас интересует не только сам судебный процесс, но и реакция общественности на него, а также реакция на эту реакцию, что порождает лавинообразный рост освещения в СМИ. Мы, живущие в демократических странах, стали в некоторой степени одержимы замерами общественного мнения по самым разным вопросам, и на то есть веские причины: в условиях демократии действительно важно, во что верят люди. Если общественность не удается мобилизовать на длительное возмущение, например, сообщениями о коррупции или

Еще более важными, чем политические убеждения, в глазах многих являются те, которые мы могли бы назвать метафизическими. Нигилизм — вера в ничто — по понятным причинам многими рассматривается как крайне опасный вирус. Когда Фридриху Ницше пришла в голову мысль о Вечном Возвращении — он полагал, что доказал, будто мы проживаем свои жизни бесконечное число раз, — его первым побуждением (согласно некоторым преданиям) было покончить с собой, не раскрывая доказательства, дабы уберечь других от этого разрушительного для жизни убеждения.2 Вера вубеждение, что что-то имеет значение, по вполне понятным причинам сильна и широко распространена. Вера в свободу воли — еще одно яростно защищаемое воззрение по тем же самым причинам, а те, чьи исследования, как кажется другим, ставят ее под угрозу, порой намеренно выставляются в ложном свете, дабы дискредитировать направление мысли, которое видится опасным (Dennett, 2003c). Физик Пол Дэвис (2004) недавно высказал мнение, что вера в свободу воли настолько важна, что может быть «вымыслом, который стоит поддерживать». Любопытно, что сам он, судя по всему, не считает, что его собственное открытие ужасной правды (того, что он считает ужасной правдой) парализует его в моральном отношении, но полагает, что другие, более хрупкие люди, должны быть от нее защищены.

Быть невольным или равнодушным вестником хороших либо плохих новостей — это одно; быть самозваным поборником мема — совсем другое. Как только люди начинают связывать себя (публично или просто «в глубине души») обязательствами по отношению к тем или иным идеям, запускается странный динамический процесс, в котором первоначальное обязательство оказывается погребено под перламутровыми слоями защитных реакций и метареакций. «Личные правила — эторекурсивныймеханизм; они постоянно прощупывают собственный пульс, и если чувствуют, что он слабеет, то один этот факт вызывает еще большее ослабление», — замечает психиатр Джордж Эйнсли в своей замечательной книге«Упадок воли»(2001, с. 88). Он описывает динамику этих процессов на примере конкурирующих стратегических обязательств, которые могут бороться за контроль в организации — или в отдельном человеке. Как только вы начинаете жить по своду четких правил, ставки возрастают: когда вы оступаетесь, что вам делать? Наказать себя? Простить себя? Сделать вид, что ничего не заметили?

После того как произошел срыв, долгосрочный интерес оказывается в неловком положении государства, которое грозило начать войну при определенных обстоятельствах, и вот эти обстоятельства наступили. Это государство хочет избежать войны, не подорвав при этом убедительность своей угрозы, и поэтому может искать способы сделать вид, будто оно не заметило наступления этих обстоятельств. Ваши долгосрочные интересы пострадают, если вы поймаете себя на игнорировании собственного срыва, но, возможно, этого не произойдет, если вам удастся проигнорировать его так, чтобы не поймать себя на этом. Эта уловка тоже должна остаться незамеченной, а значит, успешный процесс игнорирования должен входить в число тех многочисленных ментальных ухищрений, которые возникают методом проб и ошибок — тех, которые вы сохраняете просто потому, что они улучшают ваше самочувствие, хотя вы и сами не понимаете почему. [с. 150]

Идея о том, что существуют мифы, которыми мы живем, мифы, которые нельзя тревожить ни при каких обстоятельствах, всегда вступает в конфликт с нашим идеалом поиска и провозглашения истины, подчас с плачевными результатами. Например, расизм в конце концов был признан великим общественным злом, поэтому многие мыслящие люди пришли к убеждению второго порядка, согласно которому необходимо решительно поощрятьверу в равенство всех людей независимо от их расы. Насколько решительно? Здесь мнения людей доброй воли резко расходятся. Кое-кто полагает, что вера в расовые различия столь пагубна, чтодаже когда она истинна, ее следует подавлять. Это привело к поистине прискорбным перегибам. Например, существуют очевидные клинические данные о том, что люди разной этнической принадлежности по-разному предрасположены к заболеваниям или по-разному реагируют на те или иные лекарства, однако некоторые исследователи и спонсоры научных изысканий считают подобные данные запретными. Это приводит к парадоксальному эффекту: перспективные и явно показанные направления исследований намеренно игнорируются, что наносит немалый вред здоровью тех самых этнических групп.3

Эйнсли обнаруживает стратегическое поддержание убеждений в самых разных укоренившихся человеческих практиках:

Деятельность, которая теряет свою ценность, если вести ей счет или слишком на нее рассчитывать, должна осуществляться окольными путями, чтобы оставаться значимой. Например, романтические отношения, завязанные ради секса или даже ради того, чтобы «быть любимым», считаются грубыми, равно как и некоторые из самых прибыльных профессий, если ими занимаются только ради денег, или перформанс, если он исполняется ради эффекта. Слишком отчетливое осознание мотивационной обусловленности секса, привязанности, денег или аплодисментов сводит на нет все усилия, и не только потому, что это открывает глаза остальным участникам процесса. Убеждения в самоценности этих занятий ценятся независимо от того, насколько они соответствуют действительности, поскольку они способствуют необходимой опосредованности. [В печати]

Хотя вера в веру отнюдь не ограничивается религией, нигде более она не служит столь плодотворным двигателем теоретизирования. Эйнсли предполагает, что этим объясняются некоторые в ином случае необъяснимыеэпистемическиетабу, встречающиеся в религиях:

От священнослужения до гадания — контакт с интуитивным, судя по всему, нуждается в своего рода прорицании. Это тем более справедливо для подходов, которые культивируют чувство сопричастности божеству. Некоторые религии запрещают попытки сделать свое божество более осязаемым, изображая его, а ортодоксальный иудаизм запрещает даже называть его по имени. Ощущение присутствия Бога должно возникать благодаря своего рода приглашению, которое он может принять, а может и отклонить, а не путем призывания. [2001, с. 192]

Что делают люди, когда обнаруживают, что больше не верят в Бога? Некоторые из них не делают ничего; они не перестают ходить в церковь и даже не рассказывают об этом своим близким. Они просто тихо продолжают жить своей жизнью, живя столь же добродетельно (или безнравственно), как и прежде. Другие же — как, например, Дон Кьюпитт, автор книги«После Бога: Будущее религии», — чувствуют необходимость искать такое религиозное кредо, которое они могли бы исповедовать с серьезным лицом. У них есть

На протяжении веков было много написано об исторических процессах, в ходе которых политеизм превратился в монотеизм — вера в богов сменилась верой в Бога. Гораздо реже подчеркивается то, как эта вера в Бога объединилась сверой в веру вБога, чтобы подтолкнуть эволюцию концепции Бога в авраамических религиях (иудаизме, христианстве и исламе) в направлении ухода от конкретного антропоморфизма к еще более абстрактным и деперсонализированным понятиям. То примечательное, что в этом есть, можно проиллюстрировать путем сопоставления с другими концептуальными сдвигами, произошедшими за тот же период. Фундаментальные понятия, безусловно, могут меняться со временем. Наше представление о материи претерпело радикальные изменения со времен древнегреческих атомистов. Наши сегодняшние научные представления о времени и пространстве, благодаря часам, телескопам, Эйнштейну и другим, тоже отличаются от их представлений. Некоторые историки и философы утверждали, что эти сдвиги не столь постепенны, как может показаться на первый взгляд, но представляют собой скорее резкие скачки (сальтации), столь радикальные, что понятия «до» и «после» оказываются в каком-то смысле «несоизмеримыми».4

Действительно ли какие-то из этих концептуальных пересмотров столь революционны, что делают невозможным общение сквозь века, как утверждают некоторые? Доказать это трудно, поскольку мы, очевидно, можем точно и детально проследить эти изменения, понимая каждое из них по мере продвижения. В частности, нет никаких оснований полагать, что нашиповседневныепредставления о пространстве и времени были бы хотьсколько-нибудьчужды, скажем, Александру Македонскому или Аристофану. Нам не составило бы особого труда поговорить с любым из них о сегодняшнем или завтрашнем дне, о прошлом годе или о тысячах ярдов либо шагов между Афинами и Багдадом. Но если бы мы попытались поговорить с древними о Боге, мы бы обнаружили разделяющую нас куда более глубокую пропасть. Я не могу вспомнить ни одного другого понятия, которое претерпело бы столь драматическую деформацию. Это какесли бы ихпонятие о молоке превратилось внашепонятие о здоровье, или как если быихпонятие об огне превратилось внашепонятие об энергии. Нельзябуквальновыпить здоровье илибуквальнопотушить энергию, и (сегодня, по мнению многих, хотя и не всех верующих) нельзябуквальнослушать Бога илибуквальносидеть рядом с Ним, но для первых монотеистов подобные утверждения показались бы крайне странными. Ветхозаветный Иегова, или Яхве, совершенно определенно был сверхчеловеком (мужчиной, а не женщиной), который мог принимать чью-либо сторону в битвах, а также быть ревнивым и гневным. Новозаветный Господь изначально более всепрощающий и любящий, но все же Отец, а не Мать или бесполая Сила, и, разумеется, активно действующий в мире через Своего творящего чудеса Сына. Бесполая Личность без тела, которая тем не менее отвечает на молитвы в реальном времени (сознательное сверхъестественное существо Старка), все еще кажется слишком антропоморфной для некоторых людей, предпочитающих говорить о Высшей Силе (сущностиСтарка), чьи характеристики непостижимы — помимо того факта, что они каким-то непостижимым образом являются добрыми, а не злыми.5 Обладает ли Высшая Сила (созидательным) разумом? Каким образом? Заботится ли Оно (неОн или Она) о нас? О чем бы то ни было? Туман таинственности весьма кстати окутал все те антропоморфные черты, от которых не отказались полностью.

И к этому привилась еще одна адаптация: спрашивать о таких вещах неприлично. Если вы проявите настойчивость, то, скорее всего, получите ответ в таком духе: «Бог видит тебя, когда ты творишь зло в темноте, но у Негонетвек, и Он никогда не моргает, глупый ты, невоспитанный человек; и, конечно, Он может читать твои мысли, даже когда ты стараешься не говорить сам с собой, но все же Он предпочитает, чтобы ты молился Ему словами, и не спрашивай меня, как и почему. Это тайны, которые нам, конечным смертным, никогда не постичь». Людей всех вероисповеданий учили, что подобные вопросы в некотором роде оскорбительны или унизительны для их веры и непременно представляют собой попытку высмеять их взгляды. Какую прекрасную защитную ширму создает этот вирус, позволяя ему без малейших усилий сбрасывать антитела скептицизма!

Но это работает не всегда, и когда скептицизм становится более угрожающим, могут быть задействованы более сильные меры. Одна из самых эффективных и в то же время самых очевидных — это стараядьявольская ложь(этот термин принадлежит де Ружмону [1944], который пишет о «предполагаемой склонности „Отца лжи“ представать в виде собственной противоположности»). Это, почти буквально, фокус с зеркалами, и, как многие хорошие фокусы, он настолько прост, что трудно поверить, будто он вообще может сработать. (Начинающим иллюзионистам часто приходится переламывать себя, чтобы впервые показать фокус на публике: им кажется невероятным, что зрители на это купятся, однако те покупаются.) Если бы я создавал фальшивую религию, я бы наверняка включил в нее версию этого маленького шедевра — хотя мне было бы трудно произнести это с серьезным видом:

Если кто-то задает вопросы или выдвигает возражения против нашей религии, на которые вы не можете ответить, этот человек почти наверняка Сатана. Более того, чем разумнее этот человек, чем охотнее он вовлекает вас в непредвзятую и дружескую дискуссию, тем тверже вы можете быть уверены, что разговариваете с замаскированным Сатаной! Отвернитесь! Не слушайте! Это ловушка!

Что особенно прелестно в этой уловке, так это то, что она представляет собой идеальный «джокер», настолько лишенный содержания, чтолюбаясекта, вероучение или заговор могут эффективно его использовать. Коммунистические ячейки можно предупредить, что любая критика, с которой они сталкиваются, почти наверняка является делом рук переодетых агентов ФБР, а дискуссионные группы радикальных феминисток могут пресечь любую безответную критику, объявив ее фаллоцентрической пропагандой, которую невольно распространяет оболваненная жертва зловещего патриархата, и так далее. Это универсальное средство обеспечения лояльности — сущая паранойя в таблетке, гарантированно

(Более мягкой и конструктивной реакцией на неослабевающий скептицизм является активная академическая индустрия богословских дискуссий и исследований, весьма уважительно изучающая возможные интерпретации различных символов веры. Это серьезное интеллектуальное упражнение унимает скептический зуд тех немногих людей, которые чувствуют себя неловко из-за догматов, внушенных им в детстве, и игнорируется всеми остальными. Большинство людей не испытывают потребности вникать в детали религиозных положений, которые они исповедуют.)

Считается, что различные концепции Бога окутаны тайной, однако в самом процессе трансформации нет ничего таинственного: он очевиден для всех и давно описан (а зачастую и осужден) поколениями потенциальных хранителей этой важной идеи. Почему бы этим хранителям просто не придумать новые термины для обновленных концепций и не отказаться от традиционных терминов вместе с отвергнутыми представлениями? В конце концов, мы ведь не цепляемся за устаревшую медицинскую терминологиюгуморовиапоплексиии не настаиваем на том, чтобы найти в современной физике или химии нечто, что можно было бы отождествить сфлогистоном. Никто не предлагает считать, что мы раскрыли сущностьélan vital(жизненной силы — тайного ингредиента, отличающего живое от неживой материи), заявив, что это ДНК (мол, у виталистов просто не было верного представления о ней, но они знали, что там должно что-то быть). Почему же люди упорно называют Высшую Силу, в которую они верят, «Богом»? Ответ ясен: сторонники веры в веру в Бога осознали, что непрерывностьисповеданиятребует непрерывности номенклатуры, и чтоверность бренду— это настолько ценное свойство, что было бы глупо пытаться его изменить. Поэтому, какие бы еще реформы вы ни желали провести, не пытайтесь заменитьслово«Бог» («Иегова», «Теос», «Деус», «Всевышний», «Господь наш», «Аллах»), когда подправляете свою религию.6 В начале было Слово.

Надо признать, в каком-то смысле это сработало довольно неплохо. На протяжении примерно тысячи лет мы лелеяли сонм разнообразных деантропоморфизированных, интеллектуализированных концепций Бога, более или менее мирно сосуществующих в умах «верующих». Поскольку каждый называет свою версию «Богом», возникает нечто, в чем «мы все можем согласиться»: мы все верим в Бога, мы не атеисты! Но, конечно, на самом деле все работает нетакуж хорошо. Если Люси считает, что ради Рока (Хадсона) стоит умереть, а Дези считает, что ради рока (музыки) стоит умереть, они ведь ни в чем друг с другом не согласны, не так ли? Эта проблема не нова. Еще в XVIII веке Юм пришел к выводу, что «наша идея божества» изменилась настолько сильно, что античныебогипопросту не идут в счет, будучи слишком антропоморфными:

Для каждого, кто судит об этом предмете беспристрастно, станет очевидным, что боги всех политеистов ничем не лучше эльфов и фей наших предков и столь же мало заслуживают благочестивого поклонения или почитания. Эти мнимые приверженцы религии в действительности представляют собой разновидность суеверных атеистов и не признают никакого существа, которое соответствовало бы нашей идее божества. Никакого первоначала ума или мысли, никакого верховного правления и руководства, никакого божественного замысла или намерения в устройстве мира. [1777, с. 33]

Совсем недавно, упрекая в противоположном направлении, Старк и Финке (2000) выразили тревогу по поводу «атеистических» взглядов Джона Шелби Спонга, епископа Епископальной церкви в Ньюарке, чей Бог недостаточно антропоморфен. В своей книге 1998 года«Почему христианство должно измениться или умереть»Спонг отвергает божественность Иисуса, объявляет распятие «варварством» и высказывает мнение, что Бог большинства традиционных христиан — это чудовище. Другой видный священник Епископальной церкви однажды признался мне: когда он узнал, во что верят некоторые мормоны, говоря, что верят в Бога, он поймал себя на мысли, что лучше бы они в Бога вообще не верили! Почему же он не скажет об этом с кафедры? Да потому, что не хочет подводить своих. Ведь вокруг полно злых, «безбожных» людей, и никак нельзя разрушать хрупкую иллюзию того, что «мы не атеисты» (упаси Господь!).

2 Бог как интенциональный объект

Сказал безумец в сердце своем: «нет Бога»— Псалом 13:1 (также 52:1)

Вера в веру в Бога заставляет людей неохотно признавать очевидное: что большая часть традиционных преданий о Боге заслуживаетверыне больше, чем истории о Санта-Клаусе или Чудо-женщине. Любопытно, что смеяться над этим вполне позволительно. Вспомните хотя бы карикатуры, изображающие Бога суровым бородатым старцем на облаке со связкой молний под рукой, не говоря уже о всевозможных анекдотах, как приличных, так и соленых, о людях, попавших в рай и переживающих там те или иные приключения. Эта сокровищница юмора вызывает искренний смех у всех, кроме самых чопорных пуритан, однако мало кто готов признать, как далеко мы ушли от Бога из Книги Бытия (2:21), Который буквально вынимает у Адама ребро и закрывает это место плотью (надо полагать, пальцами), прежде чем тут же вылепить Еву. В книге«Капеллан дьявола»Ричард Докинз (2003a) дает дельный совет, хотя заранее знает, что к нему никто не прислушается, поскольку люди предвидят финальную остроту:

…современные теисты могли бы признать, что, когда речь заходит о Ваале и Золотом тельце, Торе и Вотане, Посейдоне и Аполлоне, Митре и Амоне-Ра, они, собственно говоря, являются атеистами. Все мы — атеисты по отношению к большинству богов, в которых когда-либо верило человечество. Некоторые из нас просто идут на одного бога дальше. [с. 150]

Беда в том, что, поскольку этому совету никто не следует, дискуссии о существовании Boga обычно проходят в благочестивом тумане с размытыми границами. Если бы теисты были столь любезны и, прежде чем двигаться дальше, составили краткий список всех концепций Бога, которые они отвергают как сущую чушь, мы, атеисты, точно знали бы, какие темы еще подлежат обсуждению; однако из смеси осторожности, лояльности и нежелания обидеть кого-либо «со своей стороны» теисты обычно отказываются это делать.7 Полагаю, по принципу «не клади все яйца в одну корзину». Этот двойной стандарт подкрепляется, если вообще не узаконивается, логической путаницей, которую до сих пор не могут разрешить философы, работающие над проблемойинтенциональных объектов.8 Если выразиться кратко (хотя это определение окажется неудовлетворительным, как мы вскоре увидим), интенциональные объекты — этовещи, о которых кто-либо может думать.

Верю ли я в ведьм? Все зависит

Примерно сорок лет назад в Англии я смотрел новостную передачу Би-би-си, в которой у детсадовцев брали интервью о королеве Елизавете II. Что они знали о ней? Ответы были очаровательны: королева носила корону, когда «пылесосила» Букингемский дворец, сидела на троне, когда смотрела телик, и вообще вела себя как нечто среднее между мамой и Червонной Королевой.ЭтаЕлизавета II,интенциональный объект, вызванный к жизни (как абстракция) общими убеждениями этих детей, была гораздо более интересной и занимательной, чем реальная женщина. И куда более мощной политической силой! Существуют ли тогда две отдельные сущности — реальная женщина и воображаемая королева, — и если да, то не существует ли миллионов или миллиардов отдельных сущностей: королева Елизавета II, в которую верят шотландские подростки, королева Елизавета II, в которую верят служащие Виндзорского замка,моякоролева Елизавета II и так далее? Философы без малого век яростно спорят о том, как вписать подобные интенциональные объекты в свои онтологии — каталогитого, что существует, — так и не придя к единому мнению. Другой выдающийся британец — Шерлок Холмс, о котором часто думают, хотя он никогда не существовал. Втом или ином смыслев отношении подобных (всего лишь) интенциональных объектов существуют как истинные, так и ложные утверждения: истинно, что Шерлок Холмс (интенциональный объект, созданный сэром Артуром Конан Дойлом) жил на Бейкер-стрит и курил, и ложно, что у него был ярко-зеленый нос. Истинно, что у Пегаса, помимо четырех обычных лошадиных ног, были крылья, и ложно, что президент Трумэн когда-то владел им и приехал на нем в Белый дом из Миссури. Но, разумеется, ни Шерлок Холмс, ни Пегас не являются и никогда не были реальными.

Некоторые люди могут находиться под ошибочным впечатлением, будто Шерлок Холмс действительно существовал, а рассказы Конан Дойла — не вымысел. Эти люди верят в Шерлока Холмса (скажем так) в сильном смысле. Другие, известные как «шерлокианцы», посвящают свое свободное время тому, чтобы стать исследователями Шерлока Холмса, и могут развлекать друг друга своим энциклопедическим знанием канона Конан Дойла, ни разу не совершив ошибки, перепутав факт с вымыслом. Самое известное общество таких исследователей — «Нерегулярные части с Бейкер-стрит», названное в честь шайки уличных беспризорников, которых Холмс на протяжении многих лет привлекал для различных целей. Члены этих обществ (а подобных «шерлокианских» обществ по всему миру множество) находят удовольствие в знании того, на каком поезде Холмс уехал с Паддингтона 12 мая, но прекрасно понимают, что невозможно выяснить факт о том, сидел ли он в поезде лицом или спиной по ходу движения, поскольку Конан Дойл этого не указал и не оставил никаких намеков, позволяющих сделать вывод. Они знают, что Холмс — вымышленный персонаж, но тем не менее посвящают значительную часть своей жизни его изучению и готовы объяснить, почему их любовь к Холмсу более оправдана, чем любовь какого-нибудь другого фаната к Перри Мейсону или Бэтмену. Они верят в Шерлока Холмса (скажем так) в слабом смысле. Они ведут себя точь-в-точь как исследователи-любители, которые тратят свободное время на попытки выяснить, кем был Джек-потрошитель, и сторонний наблюдатель, не знающий, что истории о Холмсе — это вымысел, в то время как Джек-потрошитель был реальным убийцей, мог бы вполне естественно предположить, что «Нерегулярные части с Бейкер-стрит» расследуют дело исторической личности.

Вполне возможно, чтовсего лишьинтенциональный объект вроде Шерлока Холмса может завладеть умами людей, даже если они прекрасно знают, что он не реален. Поэтому неудивительно, что подобная вещь (если вообще правильно называть это своего родавещью) может подчинить себе жизни людей, когда они верят в нее в сильном смысле, — как это происходит с теми, кто тратит целые состояния на поиски Лох-Несского чудовища или снежного человека. И когда бы реальный человек, такой как королева Елизавета II, ни подчинял себе жизни людей, это господствообычноосуществляется косвенно — посредством формирования множества убеждений, создающих у людей интенциональный объект, который фигурирует в их мыслях и принимаемых ими решениях. Я не могу ненавидеть своего соперника или любить своего ближнего, не имея достаточно четкого и в значительной степени точного набора убеждений, которые позволяют выделить этого человека из толпы, чтобы я мог распознавать его, отслеживать его действия и эффективно с ним взаимодействовать.

В большинстве случаев то, во что мы верим, абсолютно реально, а то, что реально, — это то, во что мы верим, так что мы обычно можем игнорировать логическое различие между интенциональным объектом (объектом веры) и тем объектом в реальном мире, который вдохновил, вызвал, обосновал или заякорил это верование. Но не всегда. Утренняя звезда оказывается не чем иным, как Вечерней звездой. «Они» — не звезды; «они» — одно и то же, а именно планета Венера. Одна планета, два интенциональных объекта? Обычно вещи, которые важны для нас, надежно заявляют о себе самыми разными способами, позволяющими нам отслеживать их траектории, но случаются и иные сценарии. Ямог бытайком вредить вашим замыслам или, напротив, приносить вам «удачу», так или иначе подчиняя себе вашу жизнь, так что вы никогда бы даже не заподозрили, что я существую какличность,вещьили хотя бысилав вашей жизни, но подобная вероятность крайне мала. В основном же все, что играет роль в жизни человека, так или иначе фигурирует в ней в качестве интенциональных объектов, пусть даже неверно опознанных

Предположим вместо этого, что я был убежден, будто у меня действительно есть тайный помощник, но это не вы, а Кэмерон Диас. Когда я строчил ей благодарственные записки, с нежностью думал о ней и восхищался ее щедростью по отношению ко мне, было бы явным введением в заблуждение утверждать, чтовыбыли объектом моей признательности, пусть даже на самом деле именно вы совершали те поступки, за которые я так благодарен. А затем предположим, что я постепенно начал подозревать собственное неведение и ошибку и со временем пришел к правильному пониманию того, что истинным адресатом моей благодарности являетесь именно вы. Разве не странно прозвучало бы с моей стороны такое заявление: «Теперь я понимаю: вы — Кэмерон Диас!»? Это действительно было бы странно; более того, это было бы ложью — если только за прошедшее время не случилось чего-то еще. Предположим, мои знакомые настолько привыкли к моим славословиям в адрес Кэмерон Диас и ее щедрых даров, что это имя — и для них, и для меня — стало обозначатьтого, кто бы это ни был, кто стоял за моей радостью. В таком случае эти слоги утратили бы свое первоначальное употребление или значение. Слоги «Кэмерон Диас», якобы служившие именем собственным реального человека, постепенно и незаметно превратились бы в своего рода универсальное отсылочное выражение, «имя» кого угодно (или чего угодно), кто (или что) отвечает за... за то, за что я благодарен. Но тогда, если бы это выражение действительно обрело столь неопределенный характер, то, благодаря «свои счастливые звезды», я благодарил бы ровно то же самое, что и благодаря «Кэмерон Диас», — и вы действительно оказались бы моей Кэмерон Диас. Утренняя звезда оказывается Вечерней звездой. (Вот как можно превратить атеиста в теиста, просто жонглируя словами: если бы «Бог» был всего лишь именемчего бы то ни было, что создало всех тварей, больших и малых, тогда Бог мог быоказатьсяпроцессом эволюции путем естественного отбора.)

Эту двусмысленность эксплуатируют с тех самых пор, как псалмопевец спел о безумце. Безумец не понимает, о чем говорит, когда произносит в сердце своем: «Нет Бога», — а значит, он пребывает в таком же невежестве, как и тот, кто полагает, будто Шекспир на самом деле не писал«Гамлета». (Кто-то ведь его написал; если Шекспирпо определениюявляется автором«Гамлета», то, возможно, Марло и был Шекспиром и т. д.) Когда люди пишут книги об «истории Бога» (недавние примеры — Армстронг, 1993; Старк, 2001; Дебре, 2004), они, разумеется, на самом деле пишут об историипонятияБога, прослеживая сквозь века моду на те или иные воззрения и споры о Боге как об интенциональном объекте. Подобный исторический обзор может быть нейтральным вдвухотношениях: он может быть нейтральным касательно того, какое представление о Боге являетсяверным(Шекспир ли написал«Гамлета»или Марло написал«Гамлета»?), и нейтральным касательно того, идет ли во всем этом исследовании речь о фактах или о вымысле (являемся ли мы «Нерегулярными частями с Бейкер-стрит» или же пытаемся установить личность настоящего убийцы?). Родни Старк открывает свой труд«Единый истинный Бог: исторические последствия монотеизма»пассажем, в котором выставляется напоказ эта двусмысленность:

Все великие монотеистические религии утверждают, что их Бог действует через историю, и я планирую показать, что, по крайней мере с социологической точки зрения, они совершенно правы: огромная часть истории — как триумфы, так и катастрофы — вершилась во имя Единого Истинного Бога. Что может быть очевиднее? [2001, с. 1]

Сам заголовок его книги указывает на то, что он не нейтрален — ЕдиныйистинныйБог, — однако вся книга написана с «социологических» позиций, а это означает, что речь в ней идет не о Боге, а об интенциональных объектах, которые и производят все эти политические и психологические расколы: о Боге католиков, Боге иудеев, возможно, о Боге подростков, живущих в Шотландии. Действительно очевидно, что Бог как интенциональный объект сыграл мощную роль, но это ничего не говорит о том, существует ли Бог на самом деле, и со стороны Старка лукавством будет прятаться за этой двусмысленностью. В конце концов, история разногласий не была сплошь безобидным развлечением вроде соперничества «Нерегулярных частей с Бейкер-стрит» и клуба поклонников Перри Мейсона. Люди умирали за свои теории. Старк, возможно, и нейтрален, а вот комик Рич Джени — нет; с его точки зрения, религиозные войны жалки: «Вы, по сути, убиваете друг друга, чтобы выяснить, у кого воображаемый друг лучше». Каково мнение Старка на этот счет? И каково ваше? Может быть, сражаться запонятие— это нормально или даже обязательно, независимо от того, отсылает ли оно к чему-то реальному? В конце концов, можно добавить, разве эта борьба в ходе гонки вооружений по взаимному прославлению не принесла нам богатейшие плоды в виде великого искусства и литературы?

Я нахожу, что некоторые люди, считающие себя верующими, на самом деле верят всего лишь впонятиеБога. Я и сам верю, что это понятие существует, — как говорит Старк, что может быть очевиднее? Более того, эти люди полагают, что за данное понятие стоит бороться. Заметьте, что ониневерят вверув Бога! Они слишком для этого искушены; они подобны «Нерегулярным частям с Бейкер-стрит», которые верят не вверу вШерлока Холмса, а просто в изучение и превознесение канона о нем. Они действительно считают свое представление о Боге настолько превосходящим иные представления, что им надлежит посвятить себя несению Слова. Но они не верят в Бога в сильном смысле слова.

По определению, казалось бы, теисты верят в Бога. (В конце концов,атеизм— это отрицаниетеизма.) Однако мало надежды провести эффективное исследование вопроса о существовании Бога, когда находятся называющие себя теистами люди, которые «полагают, что создание удовлетворительной теистической этики требует отказа от представления о Боге как о некоей сверхъестественной сущности» (Эллис, 2004). Если Бог

3 Разделение доксастического труда

Притворяйся, пока не получится.— Общество анонимных алкоголиков

Таким образом, перед нами странное явление, в существовании которого уверяет нас Кант: разум со всей силой убеждения верит в реальное присутствие целого ряда вещей, о которых он не может составить себе абсолютно никакого представления.

— Уильям Джеймс,Многообразие религиозного опыта

Язык преподносит нам множество даров, включая способность запоминать, передавать, лелеять и вообщеоберегатьформулы, которых мы не понимаем. Вот предложение, в истинности которого я твердо убежден:

(1)Her insan doğar, yaşar, ve ölür.

Я не имею ни малейшего представления о том, что означает (1), но знаю, что оно истинно, поскольку попросил надежного коллегу-турка снабдить меня истинным предложением как раз для этой цели. Я бы поставил крупную сумму денег на истинность этого предложения — вот насколько я уверен в том, что оно верно. Но, как я уже сказал, я не знаю, о чем идет речь в (1) — о деревьях, людях, истории, химии... или о Боге. В таком моем душевном состоянии нет ничего метафизически странного, трудного, неподобающего или неловкого. Я просто не знаю, какое суждение выражает это предложение, поскольку я не «эксперт» в турецком языке. В главе7я отмечал методологические проблемы, с которыми сталкиваются антропологи, стремящиеся понять другие культуры, и предположил, что часть проблемы заключается в том, что отдельные информанты могут не считать себя экспертами в тех доктринах, которые их просят разъяснить. Проблемы, возникающие в связи с подобными «полупонятными идеями», усугубляются в случае религиозных догм, однако в науке они встречаются столь же часто, как и в религии.

Здесь перед нами, можно сказать, предельное разделение труда — разделениедоксастическоготруда, ставшее возможным благодаря языку: мы, неспециалисты, веруем — подписываемся поддоксологией— и перепоручаем понимание этихдогматовэкспертам!

Взгляните на главную талисманоподобную формулу науки:

(2)e=mc2

Разница для меня между (1) и (2) состоит в том, что я знаю довольно много — хотя и недостаточно! — о том, о чем говорит формула (2). В бесконечном пространстве всех возможных суждений я могу сузить ее смысл до весьма тесной группы почти идентичных вариантов. Физик, вероятно, мог бы подловить меня, заставив одобритьпочти правильныйперефраз, который выдал бы мое невежество (именно так работают по-настоящему сложные тесты с выбором вариантов ответа, отделяя студентов, действительно понимающих материал, от тех, кто понимает его лишь поверхностно). В случае же с (1) всё, что я знаю, — это то, что данное высказывание выражает некое истинное суждение; тем самым бесконечное пространство суждений урезается наполовину, но для меня по-прежнему остается бесконечно много неразличимых вариантов его наилучшего толкования. (Я могу догадаться, что речь в нем, скорее всего, идет не о том, как «Ред Сокс» четыре раза подряд обыграли «Янкиз» и выиграли чемпионат Американской лиги в октябре 2004 года, но подобное отсекание лишнего мало продвигает нас вперед.)

Я привел пример из науки, чтобы показать, что это не какая-то постыдная слабость, присущая одному лишь религиозному верованию. Даже ученые ежедневно полагаются на формулы, в правильности которых они уверены, но в интерпретации которых сами экспертами не являются. И подчас они даже поощряют такое разделение между пониманием и заучиванием. Яркий пример можно найти в классических вводных лекциях Ричарда Фейнмана по квантовой электродинамике«КЭД — странная теория света и вещества»(1985), где он с юмором убеждает своих слушателей ослабить хватку и не пытаться понять метод, которому он их обучает:

Итак, теперь вы знаете, о чем я собираюсь говорить. Следующий вопрос:пойметели вы то, что я вам расскажу?.. Нет, понять этого вы не сможете. Зачем же я тогда стану утруждать вас всем этим? Зачем вы будете сидеть здесь всё это время, если не сможете понять то, о чем я буду говорить? Моя задача — убедить васнеотворачиваться только оттого, что вы этого не понимаете. Видите ли, мои студенты-физики тоже этого не понимают. И всё потому, чтояэтого не понимаю. Никто не понимает... Физики научились справляться с этой проблемой: они поняли, что нравится им теория или нет — этонесамый главный вопрос. Важно другое: дает ли теория предсказания, согласующиеся с экспериментом. Дело не в том, восхитительна ли теория с философской точки зрения, легка ли для понимания или абсолютно логична с позиций здравого смысла... Пожалуйста, не отключайте внимания только потому, что не можете поверить, будто Природа столь странна. Просто выслушайте меня до конца, и, надеюсь, когда мы закончим, вы будете в таком же восторге, как и я [с. 9–10].

Далее он описывает методы расчета амплитуд вероятности в выражениях, которые намеренно отбивают охоту вникать в суть: «Вам придется приготовиться к худшему — не потому, что это трудно понять, а потому, что это абсолютно нелепо: всё, что мы делаем, — это рисуем маленькие стрелочки на листе бумаги, и больше ничего!» (с. 24). Однако он защищает этот подход тем, что результаты, получаемые с помощью этих методов, поразительно точны: «Чтобы дать вам представление о точности этих цифр, приведу такое сравнение: если бы вы измерили расстояние от Лос-Анджелеса до Нью-Йорка с подобной точностью, погрешность не превысила бы толщины человеческого волоса. Вот насколько тонко квантовая электродинамика за последние пятьдесят лет была проверена — как теоретически, так и экспериментально» (с. 7).

И вэтомзаключается самое важное различие между разделением труда в религии и в науке: вопреки нетипичному для Фейнмана гиперскромному отрицанию, экспертыдействительнопонимают методы, которые используют, — пусть не всё о них, но достаточно для того, чтобы объяснить друг другу и самим себе, почему они дают столь поразительно точные результаты. Только благодаря моей уверенности в том, что эксперты действительно понимают эти формулы, я могу честно и без смущения переложить на

Многие люди верят в Бога. Многие верят вверу в Бога. В чем разница? Люди, верящие в Бога, убеждены, что Бог существует, и они рады этому, поскольку считают Бога самым чудесным из всего сущего. Люди, которые к тому же верят в веру в Бога, уверены, чтовера в Богасуществует (а кто станет в этом сомневаться?), и полагают, что это благо, которое следует всячески поощрять и поддерживать везде, где только возможно: «Если бы тольковера в Богабыла более распространенной!» Человекдолженверить в Бога. Человек долженстремитьсяверить в Бога. Человеку должно быть не по себе, он должен оправдываться, испытывать духовную опустошенность и даже чувство вины, если обнаружит, что просто-напросто не верит в Бога. Это изъян, но такое случается.

Вполне возможно быть атеистом и при этом верить в веру в Бога. Такой человек не верит в Бога, но тем не менее считает, что вера в Бога была бы прекрасным состоянием ума, если бы только удалось его в себе вызвать. Люди, верящие в веру в Бога, пытаются побудить других верить в Бога и, когда замечают, что их собственная вера в Бога ослабевает, делают всё возможное, чтобы ее восстановить.

Редко, но всё же бывает так, что люди верят во что-то, в глубине души сожалея о своей вере. Они не верят в собственную веру! (Если бы я обнаружил, что верю в полтергейст или Лох-Несское чудовище, я бы, ну... смутился. Я бы считал это одним из тех постыдных маленьких секретов о себе, которых лучше бы не было, и радовался бы, что никто больше об этом не знает! Возможно, я бы предпринял шаги, чтобы излечить себя от этого нелепого нароста на моей в остальном безупречно трезвой и рациональной онтологии.) Иногда люди внезапно осознают, что они расисты, сексисты или что они утратили любовь к демократии. Никто из нас не хочет открывать в себе подобные вещи. У всех нас есть идеалы, с которыми мы соизмеряем обнаруживаемые в себе убеждения, и вера в Бога на протяжении долгого времени была для многих людей одним из самых значимых идеалов.

Как правило, если вы верите в какое-то суждение, вы также считаете, что любой, кто в него не верит, заблуждается. И в общем и целом, очень жаль, когда люди заблуждаются, плохо информированы или невежественны. В целом мир стал бы лучше, если бы люди разделяли больше истин и верили в меньшее количество заблуждений. Вот почему у нас есть образование, общественные информационные кампании, газеты и тому подобное. Существуют исключения — например, стратегические секреты, когда я верю во что-то и благодарен за то, что больше никто моей веры не разделяет. Некоторые религиозные верования могут представлять собой закрытые тайны, но в общем случае люди склонны не просто делиться своими религиозными убеждениями, но и пытаться убедить в них других, особенно собственных детей.

4 Наименьший общий знаменатель?

Бог столь велик, что величие исключает существование.

— Раймундо Паниккар,«Молчание Бога»

Окончательное доказательство всемогущества Бога состоит в том, что ему нет необходимости существовать, чтобы спасти нас.

— Из проповеди гиперлиберального преподобного Маккерела, героя книги«Маккерел-Плаза»,

Питера де Фриза

Церковь воинствующая и Церковь торжествующая превратились в Церковь светскую и Церковь причудливую.

— Роберт Бенсон, личное сообщение, 1960 г.

Многие люди верят в Бога. Намногобольшелюдей верят в веру в Бога! (Мы можем быть совершенно уверены, что поскольку практически каждый, кто верит в Бога, также верит и в веру в Бога, в мире действительно больше людей, верящих в веру в Бога, чем тех, кто верит в Бога.) Мировая литература — включая бесчисленные проповеди и поучения — пестрит историями о людях, терзаемых сомнениями и надеющихся вернуть свою веру в Бога. Мы только что убедились, что наше понимание веры допускает четкое эмпирическое различие между этими двумя состояниями ума, но вот интригующий вопрос: какой процент (хотя бы приблизительно!) среди всех людей, верящих в веру в Бога, на самом деле верит в Бога? Исследование этого эмпирического вопроса оказывается делом чрезвычайно трудным.

Почему? На первый взгляд кажется, что мы могли бы просто раздать людям анкету с вопросом с множественным выбором вариантов:

Я верю в Бога:_____Да_____Нет_____Не знаю

Или вопрос должен звучать так:

Бог существует:_____Да_____Нет_____ Яне знаю

Повлияет ли как-то формулировка вопроса на результат? (Я начал проводить исследования как раз по таким вопросам, и результаты интригуют, но пока недостаточно подтверждены для публикации.) Главная проблема столь простого подхода очевидна. Учитывая то, как выстроены религиозные концепции и практики, те самые действия, которые служили бы явным доказательством веры в Бога, одновременно служат и явным доказательством (всего лишь) веры в веру в Бога. Если тем, кто сомневается, церковь предписывает заявлять о своей вере вопреки сомнениям,произносить словасо всей убежденностью, какую они только могут из себя выжать, снова и снова, в надежде разжечь эту убежденность, браться за руки и читать символ веры, молиться несколько раз в день прилюдно, делать всё то, что делает верующий, — тогда они с готовностью поставят галочку в поле «Да», даже если на самом деле не верят в Бога; они неистово верят в веру в Бога. Этот факт мешает понять, кто — если вообще кто-нибудь! — действительно верит в Бога помимо того, что верит в веру в Бога.

Из-за разделения труда всё обстоит даже хуже, как вы, возможно, уже догадались. Заглянув в собственное сердце, вы можете обнаружить, что попросту не знаете, верите ли высамив Бога. О каком Боге идет речь?

Или же вы можете сами стать для себя авторитетом: «Я знаю, чтояимею в виду, когда произношу символ веры, и мне этого достаточно!» И этого достаточно — в наши дни — для удивительно большого числа организованных религий. Их лидеры пришли к осознанию того, что прочность института религии вовсе не зависит от единообразияверы; она зависит от единообразияисповедания. Это издавна было характерно для некоторых направлений иудаизма: притворяйся, иневажно, получится ли у тебя на самом деле (как однажды образно выразился мой студент Уриэль Мешулам). Понимая, что сама идея приказывать кому-товеритьво что-то изначально внутренне противоречива и лишь подталкивает к неискренности или самообману, многие иудейские общины отвергают требованиеортодоксии, то есть правильнойверы, и довольствуютсяортопраксией, то есть правильнымповедением. Вместо того чтобы плодить тайные очаги гноящегося, сопряженного с чувством вины скептицизма, они возводят в добродетель искреннее сомнение, выраженное в уважительной форме.

Пока эти формулы передаются из века в век,мемы будут выживать и процветать. Очень похожую позицию в последнее время заняли многие христианские евангелические деноминации, особенно в рамках бурно развивающегося феномена «мегацерквей», которые, как подробно описывает Вулф, из кожи вон лезут, чтобы предоставить своим прихожанам широкую свободу для личной интерпретации слов, провозглашаемых ими священными. Вулф проводит четкое различие между евангелизмом и фундаментализмом, который «склонен в большей степени концентрироваться на вопросах теологической сути». Его вывод призван успокоить:

Но те, кто опасается последствий возвращения к сильной религиозной вере для Соединенных Штатов, не должны обманываться быстрым ростом евангелизма. Напротив, популярность евангелизма обусловлена его популистскими и демократическими устремлениями — стремлением выяснить, чего именно хотят верующие, и предложить им это, — в той же степени, что и непреложными истинами веры. [2003, с. 36]

Вулф показывает, что откровенно маркетинговый подход Старка и Финке вовсе не чужд и самим религиозным лидерам. Он без иронии отмечает уступки, на которые они готовы идти ради современной светской культуры, — уступки, выходящие далеко за рамки создания веб-сайтов, многомиллионных телепрограмм или использования электрогитар, барабанов и презентаций в PowerPoint на богослужениях. Например, одна церковь избегает термина «святилище» (sanctuary) «из-за его сильных религиозных коннотаций» (с. 28), а обеспечению достаточного количества бесплатных парковочных мест и присмотра за детьми уделяется больше внимания, чем правильному толкованию фрагментов Писания. Вулф провел множество детальных интервью со своими информантами, и они показывают, чтопересмотртрадиций зачастую трудно отличить от их прямогоотвержения.Эти меметические инженеры даже придумали пренебрежительный термин для обозначения того образа, от которого они изо всех сил пытаются избавиться: «церковщина» (churchianity) (с. 50).

Действительно, Ларс и Энн, как и многие евангелисты по всей стране, утверждают, что вера для них настолько важна, что «религии» — которую они связывают с разногласиями и спорами и, следовательно (пусть зачастую и неожиданным образом), с догматами, — нельзя позволять мешать ее проявлению. [с. 73]

Результаты этого маркетингового мастерства невозможно отрицать. «Часовня на Голгофе» (Calvary Chapel) пастора Чака Смита насчитывает более шестисот церквей, причем некоторые из них еженедельно посещают по десять тысяч прихожан (Wolfe, 2003, p. 75). Церковь «Преобразователи мира» (World Changers Church) доктора Крефло Доллара насчитывает двадцать пять тысяч членов, «но лишь тридцать процентов из них регулярно платили десятину» (Sanneh, 2004, p. 48). По словам Вулфа, «перед всеми религиями Америки стоит один и тот же императив: персонализируй или умри. Каждая делает это по-своему» (с. 35). Возможно, он и прав, но его аргументация в пользу столь широкого вывода поверхностна и построена на отдельных примерах; и хотя нет никаких сомнений в существовании описанных им явлений, вопрос о том, станут ли они отныне постоянными чертами религии или же окажутся мимолетной модой, требует проверяемой теории, а не просто набора наблюдений, какими бы тонкими они ни были. Какова бы ни была жизнеспособность подобнойлиберальной«внедогматической» религии и ее причины, она представляет собой яркий контраст неизменному доктринальному упору Римско-католической церкви.

5. Верования, предназначенные для исповедания

Альпинист, опрометчиво отправившийся в горы в одиночку, срывается с обрыва и повисает на страховочной веревке в тысяче футов над ущельем. Не в силах подняться по веревке или раскачаться, чтобы зацепиться за безопасное место, он в отчаянии кричит: «Эй! Есть кто-нибудь? Помогите мне!» К его изумлению, облака расходятся, сквозь них проливается прекрасный свет, и могучий голос отвечает: «Да, сын мой, я могу помочь тебе. Возьми нож и перережь веревку!» Альпинист достает нож, затем останавливается, думает и думает. А потом кричит: «Кто-нибудьещеможет мне помочь?»

Согласно старой максиме, дела говорят громче слов, но на самом деле в ней говорится не совсем то, что имеется в виду. Речевые акты — это тоже действия, и человек, который, к примеру,говорит, что неверные заслуживают смерти, совершает поступок с потенциально смертоносными последствиями, а это настолько «громко», насколько дела вообще могут говорить. При ближайшем рассмотрении смысл этой максимы в том, что действия, отличные от речевых актов, обычно служат лучшим доказательством того, во что деятель верит на самом деле, нежели любые

И вот интересный факт: переход от народной религии к организованной знаменуется сдвигом в верованиях — от тех, что имеют весьма ясные, конкретные последствия, к тем, чьи последствия систематически неуловимы, так что заверения на словах оказываются чуть ли не единственным способом, каким выможетепоступать в соответствии с ними. Если вы действительно верите, что бог дождя не пошлет дождь, пока вы не принесете в жертву быка, вы приносите в жертву быка, если хотите, чтобы пошел дождь. Если вы действительно верите, что бог вашего племени сделал вас неуязвимым для стрел, вы без колебаний бежите сломя голову навстречу туче смертоносных стрел, чтобы добраться до врага. Если вы действительно верите, что ваш Бог спасет вас, вы перерезаете веревку. Если вы действительно верите, что ваш Бог наблюдает за вами и не хочет, чтобы вы мастурбировали, вы не мастурбируете. (Вы бы не стали мастурбировать на глазах у собственной матери! Как, черт возьми, вы можете мастурбировать, когда за вами наблюдает Бог? Выдействительноверите, что Бог наблюдает за вами? Пожалуй, нет.)

Но что вы могли бы сделать, чтобы показать, что действительно верите, будто вино в чаше превратилось в кровь Христову? Вы могли бы поставить на это крупную сумму денег, а затем отправить вино в биологическую лабораторию, чтобы проверить, есть ли там гемоглобин (и вдобавок воссоздать геном Иисуса по ДНК!) — вот только вероучение было искусно ограждено от подобных конкретных проверок. Вынос вина за рамки церемонии был бы кощунством, и, кроме того, изъятие вина из священного контекста наверняка обратило бы его пресуществление вспять, превратив обратно в обычное вино. На самом деле есть только одно действие, которое вы можете предпринять, чтобы продемонстрировать эту веру: вы можетеговорить, что верите в это, снова и снова, настолько пылко, насколько того требует ситуация.

Эта тема весьма красноречиво затрагивается в декларации «Dominus Iesus: О единственности и спасительной всеобщности Иисуса Христа и Церкви», написанной кардиналом Ратцингером (который позже был избран Папой Бенедиктом XVI) и утвержденной Папой Иоанном Павлом II на пленарном заседании 16 июня 2000 года. В этом документе снова и снова указывается, во что верующие католики должны«твердо верить»(курсив оригинала), но в нескольких местах декларация меняет оборот речи и говорит о том, что «католикиобязаны исповедовать»(курсив оригинала). Будучи сам профессором, я нахожу употребление этого глагола неотразимым. То, что обычно называют «религиозной верой» или «религиозным убеждением», с меньшей долей заблуждения можно было бы назватьрелигиозным исповеданием. В отличие от академических профессоров, религиозные «профессора» (не только священники, но и все верующие) могут не понимать и не верить в то, что они исповедуют. Онипростоисповедуют, потому что это лучшее, что они могут сделать, и от нихтребуетсяисповедовать. Кардинал Ратцингер цитирует Послание Павла к Коринфянам: «Ибо если я благовествую, нет мне в том похвалы, потому что это необходимая обязанность моя, и горе мне, если не благовествую!» (1 Коринфянам 9:16).

Хотя, таким образом, заверения на словах требуются, их недостаточно: вы должнытвердо веритьв то, что обязаны говорить. Как же возможно повиноваться этому предписанию? Исповедание добровольно, а вера — нет. Вера — если отличать ее от убеждения в том, что некое предложение выражает истину, — требует понимания, которое нелегко дается даже экспертам в этих вопросах. Вы не можете просто заставить себя поверить во что-то одним лишь усилием воли, так что же вам делать? Декларация кардинала Ратцингера предлагает некоторую помощь на сей счет: «Вера есть принятие в благодати открывшейся истины, которая „позволяет проникнуть в тайну так, чтобы мы могли осмыслить ее связно“ [цитата по энциклике Иоанна Павла IIFides et Ratio, с. 13]». Значит, вы должны верить вэто. И если у вас получается, вера в это должна помочь вам поверить, что выдействительнопонимаете тайну (даже если вам кажется, что нет), а следовательно, действительно твердо верите во всё то, что, по вашим собственным словам, вы исповедуете. Но как поверить вэто? Для этого нужна вера.

Зачем вообще пытаться? Что если вы лично не разделяете веру в веру в обсуждаемое учение? Вот здесь-то взгляд с точки зрения мемов и может предложить кое-какое объяснение. В своем первоначальном обсуждении мемов Докинз отметил эту проблему и ее традиционное решение: «Многие дети и даже некоторые взрослые верят, что после смерти их ждут ужасные муки, если они не будут подчиняться правилам, установленным священниками... Идея адского пламени попростусамоподдерживаетсяблагодаря своему глубокому психологическому воздействию» (Докинз, 1976, с. 212). Если вы когда-нибудь получали «письмо счастья» с предупреждением об ужасных вещах, которые произойдут с вами, если вы не перешлете его дальше, вы сможете оценить эту стратегию, даже если сами на нее не попались. Заверения священника, которому доверяют, могут быть гораздо более убедительными.

Если адское пламя — это кнут, то тайна — это пряник. Утверждения, в которые надлежит верить, должны сбивать с толку! Как хлестко заметил Раппапорт, «для того чтобы постулаты были неоспоримыми, важно, чтобы они были непостижимыми» (1979, с. 165). Не простоконтринтуитивными— в техническом смысле Буайе, то есть противоречащими лишь одному или двум исходным допущениям базовой категории, — а совершенно невразумительными. Прозаические утверждения лишены остроты, и к тому же их слишком легко проверить на достоверность. Для создания поистине благоговейного и дразнящего разум утверждения нет ничего лучше, чем с готовностью признаваемый парадокс. В более позднем эссе Докинз обратил внимание на то, что мы могли бы назвать инфляцией«атлетизма веры»— хвастовство тем, что моя вера настолько сильна, что я могу мысленно принять еще более грандиозный парадокс, чем вы.

Легко и не составляет тайны верить в то, что в некоем символическом или метафорическом смысле евхаристическое вино превращается в кровь Христову. Однако римско-католический догмат о пресуществлении утверждает гораздо большее. «Вся субстанция» вина превращается в кровь Христову; остающийся же вид вина является «лишь акциденцией», «не присущей никакой субстанции». В обиходе пресуществление преподносится как означающее, что вино превращается в кровь Христову

Есть несколько причин, почему подобное раздувание до непостижимости может быть адаптацией, повышающей приспособленность мема. Во-первых, как только что было отмечено, оно склонно вызывать благоговение и привлекать к себе внимание. Это настоящий павлиний хвост экстравагантного самопредъявления, и меметика предсказывает, что нечто вроде гонки вооружений в парадоксологии должно начаться тогда, когда религии сталкиваются с ослаблением преданности прихожан. Размеры павлиньих хвостов в конечном счете ограничены элементарной физической неспособностью павлинов таскать за собой еще более огромные хвосты, и парадоксология тоже неизбежно упирается в стену. Дискомфорт людей от чистой бессмыслицы силен, поэтому в повествовании всегда присутствуют интригующие, осмысленные элементы, перемежающиеся по-настоящему сбивающими с толку крупицами непостижимости. Аномалии дают мозгу хозяина пищу для размышлений — словно неразрешенный музыкальный каданс, — а значит, повод прокручивать их в голове снова и снова и сладостно недоумевать по их поводу.12 Во-вторых, как отмечалось в главе5, непостижимость препятствует пересказу своими словами — что может стать гибелью для идентичности мема, — не оставляя хозяину иного реального выбора, кромедословнойпередачи. («Я толком не знаю, чтоимел в видупапа Иоанн Павел II, но могу сказать вам, что онпроизнес: „Иисус есть Воплощенное Слово — единая и неделимая личность“».)

Докинз отметил расширение или усовершенствование этой адаптации: «Мем слепой веры обеспечивает собственное выживание простым бессознательным приемом: он препятствует рациональному исследованию» (1976, с. 212–213). В то время как «инициативы на основе веры» и другие подобные употребления этого термина сделали слово «вера» в сознании многих почти синонимом слова «религия» (как во фразе «люди всех вер»), важно напомнить себе, что далеко не во всех религиях есть место для этого понятия или чего-то даже близко на него похожего. Мем верыдемонстрирует частотно-зависимую приспособленность:он особенно процветает в окружении рационалистических мемов. Там, где скептиков мало, мем веры не привлекает особого внимания, а потому имеет тенденцию впадать в спячку в умах и редко заново запускается в мемосферу (Деннет, 1995b, с. 349). В самом деле, это преимущественно христианская черта, и, как мы недавно отмечали, иудаизм на самом деле поощрял активные интеллектуальные дебаты по поводу значения и даже истинности многих своих священных текстов. Тем не менее, подобный «атлетизм» почитается и в иудейской практике, как объясняет один раввин:

То, что большинство законов кашрута [кошерности] являются божественными предписаниями, для которых не дается никаких разумных обоснований, на все 100 процентов бьет в цель. Очень легко не убивать людей. Очень легко. Чуть труднее не красть, потому что время от времени возникает соблазн. Так что это не слишком убедительное доказательство того, что я верю в Бога или исполняю Его волю. Но если Он говорит мне не пить в обед кофе с молоком после мясного фарша с горохом, это испытание. Единственная причина, по которой я это делаю, заключается в том, что мне так велели. Это совершение чего-то трудного. [Guardian, 29 июля 1991, цит. по: Докинз, 1993, с. 22]

Ислам, между тем, обязывает правоверных пять раз в день прерывать любые свои дела ради молитвы, независимо от того, насколько неудобным или даже опасным оказывается этот акт лояльности. Идея о том, что мы доказываем свою веру тем или иным экстравагантным поступком — например, предпочитая смерть отречению от догмата, которого мы даже не понимаем, — позволяет нам провести чёткое различие между религиозной верой и той верой, которую я, к примеру, испытываю к науке. Моя вера в компетентность таких физиков, как Ричард Фейнман, например, позволяет мне одобрять — и, если до этого дойдет, делать крупные ставки на истинность — утверждения, которых я не понимаю. До этого момента моя вера мало чем отличается от религиозной, но у меня нет ни малейшего желания идти на смерть, лишь бы не отрекаться от формул физики. Смотрите:

Eнеравно mc2,не равно,не равно! Я соврал, вот так-то!

Я не чувствую никакой вины, позволяя себе эту маленькую шутку, в отличие от людей, для которых было бы мучительно трудно произнести кощунственные слова или отречься от своего символа веры. Но разве моя вера в истинность положений квантовой механики, которую — я признаю это — я не понимаю, не является в каком-то смысле все жерелигиознойверой? Позвольте мне выдумать глубоко религиозного человека, профессора Фейта,13 чтобы он произнес небольшую речь, формулирующую это обвинение. Профессор Фейт хочет научить меня новому слову — «апофатический»:

Бог — это Нечто Прекрасное. Он — подобающий адресат для молитв, и это примерно всё, что мы можем о Нем сказать. Мое представление о Боге —апофатическое! Что это значит, спросите вы? Это значит, что яопределяюБога как невыразимого, непознаваемого, находящегося за пределами всякого человеческого понимания. Послушайте, что пишет Саймон Оливер о недавней книге Дениса Тернера«Faith Seeking»(2003):

...Бог, отвергаемый современным атеизмом, — это не Бог ортодоксального, досовременного христианства. Бог не является каким-то объектом, чье существование можно было бы отрицать так же, как отрицают существование Санта-Клауса. Бог Тернера — во многом обязанный своим образом средневековым мистикам — глубоко апофатичен, совершенно иной и, в конечном счете, есть непознаваемая тьма. Мы начинаем наше путешествие в эту инаковость с осознания того, что наше бытие — это благодатный дар. [с. 32]

А вот что пишет о буддизме Раймундо Паниккар:

Термин «апофатический» обычно используется применительно к эпистемологическому апофатизму, утверждающему лишь то, что высшая реальностьневыразима— то есть человеческий разум неспособен постичь, охватить ее, — хотя сама эта высшая реальность может представлятьсяпостижимой,даже в высшей степени постижимойin se.Таким образом, гносеологический апофатизм предполагает невыразимость высшей реальности лишьquoad nos.Буддийский же апофатизм стремится перенести эту невыразимость в самое сердце самой высшей реальности, провозглашая, что эта реальность — поскольку еелогос(ее выражение и передача) относится уже не к порядку высшей реальности, а именно к проявлению этого порядка, — невыразима не просто по отношению к нам, но и как таковая,quoad se.Таким образом, буддийский апофатизм — это онтический апофатизм. [1989, с. 14]

Я утверждаю, что эти заявления на самом деле не так уж отличаются от слов ваших ученых. Физики пришли к пониманию, что материя не состоит из скоплений твердых маленьких шариков (атомов). Материя устроена гораздо более странно, признают они, но все равно продолжают называть ее материей, хотя знают в основном то, чем материяне является, а не то, что она есть. Они по-прежнему называют их атомами, но больше не

Надеюсь, профессор Фейт отдал должное этой теме, с которой я часто сталкиваюсь в дискуссиях. Меня она совершенно не убеждает. Между религиозной верой и научной верой есть огромная разница: изменения в физических концепциях были вызваны не просто растущим скептицизмом со стороны все более прагматичной и искушенной аудитории, а лавиной исключительно детальных положительных результатов — тех самых подтвердившихся предсказаний, на которые указывал Фейнман, защищая свою область науки. И это имеет колоссальное значение, поскольку дает убеждениям в истинности физики точку соприкосновения с реальностью, где можно сделать нечто большее, чем просто декларировать веру. Например, вы можете построить аппарат,безопасность полета на котором напрямую зависит от истинности этих утверждений, и рискнуть жизнью, попытавшись долететь на нем до Луны. Подобно верованиям приверженцев народных религий в то, что нужно принести в жертву козу или что они неуязвимы для стрел, это убеждения, на основании которых можно действовать так, что поступки скажут громче слов. Люди, которые раздают все свое имущество и взбираются на вершину горы в ожидании скорого конца света, не просто верят в веру в Бога, — но они представляют собой исключение, а не правило, когда речь заходит о религиозных убеждениях.

6. Уроки Ливана: странные случаи с Друзами и Кимом Филби

В феномене, который людиназываютрелигиозной верой, но который лучше было бы назвать религиознымдекларированием, есть еще одна деталь, вызывающая глубокий и систематический интерес. Эта особенность давно меня завораживала, попутно убеждая в том, что проект естественной религии Юма (оценка аргументов за и против существования Бога) по большому счету является пустой тратой сил. Мой интерес к этой теме вырос из двух жизненных эпизодов, связанных с событиями, которые произошли в Ливане более сорока лет назад (хотя, насколько мне известно, это чистое совпадение). Свои самые ранние детские годы я провел в Бейруте, где мой отец, историк ислама, служил культурным атташе (и по совместительству шпионом УСС). Равномерный ритм призывов муэдзинов, созывавших верующих на молитву с соседнего минарета, был частью моей повседневности наряду с плюшевым мишкой и игрушечными грузовиками, и этот прекрасный, щемящий душу зов по сей день неизменно вызывает у меня дрожь, когда я его слышу. Но я покинул Бейрут, когда мне было всего пять лет, и вернулся туда только в 1964 году, приехав навестить мать и сестру, которые жили там в то время. Мы провели некоторое время в горах близ Бейрута, в деревне, большинство жителей которой составляли Друзы, хотя встречались также христиане и мусульмане. Я попросил некоторых жителей деревни, не принадлежавших к Друзам, рассказать мне о религии Друзов, и вот что они мне поведали:

— О, Друзы — несчастный народ. Первый принцип религии Друзов — лгать чужакам о своих верованиях: никогда не говорить правды неверному! Так что не стоит принимать за истину ничего из того, что скажет вам Друз. Некоторые из нас вообще считают, что когда-то у Друзов была священная книга, их собственное писание, но они его потеряли и теперь настолько этим смущены, что выдумывают всякую торжественную чепуху, лишь бы никто об этом не узнал. Вы заметите, что женщины вообще не участвуют в религиозных церемониях Друзов; это потому, что они просто не смогли бы сохранить подобную тайну!

Я слышал эту историю от нескольких человек, утверждавших, что знают это наверняка, и, разумеется, слышал опровержения от нескольких Друзов. Но если бы это было правдой, перед любым антропологом встала бы неразрешимая дилемма: обычный метод опроса информантов превратился бы в безнадежную погоню за призраками, а если бы он принес величайшую жертву и сам принял веру Друзов, чтобы проникнуть в их святая святых, ему пришлось бы признать, что нам, оставшимся вовне, не стоит верить его научному труду«Во что на самом деле верят Друзы», ведь он написан истовым Друзом (а все знают, что Друзы лгут). Меня как молодого философа завораживала эта реальная версия парадокса лжеца (критянин Эпименид утверждает, что все критяне — лжецы; говорит ли он правду?), а также очевидные отголоски другого знаменитого философского примера — «жука в коробке» Людвига Витгенштейна. В«Философских исследованиях»(1953) Витгенштейн пишет:

Предположим, у каждого была бы коробка с чем-то внутри: мы называем это «жуком». Никто не может заглянуть в чужую коробку, и каждый говорит, что знает, что такое жук, только глядя насвоегожука. — Здесь вполне могло бы оказаться, что у каждого в коробке лежит нечто совершенно разное. Можно было бы даже вообразить, что эта вещь непрерывно меняется. — Но предположим, что слово «жук» имеет употребление в языке этих людей? — Если так, то оно использовалось бы не в качестве названия какой-то вещи. Вещи в коробке вообще нет места в языковой игре; даже в качестве«нечто»:ведь коробка могла бы оказаться и пустой. — Нет, на вещь в коробке можно «сократить»; она взаимно уничтожается, какова бы она ни была. [Раздел 293]

О витгенштейновской коробке с жуком написано немало, но я не знаю, предлагал ли кто-нибудь применить этот пример к религиозной вере. В любом случае, поначалу кажется невероятным, что Друзы могут служить реальным примером этого феномена. Не раздуваю ли я обычную злобную клевету соседей на Друзов ради того, чтобы доказать сомнительную философскую мысль? Возможно, но посмотрите, что пишет Скотт Атран о своих антропологических попытках описать верования Друзов:

Почти три десятилетия назад, будучи аспирантом, я провел несколько лет среди Друзов на Ближнем Востоке. Я хотел изучить их религиозные верования, в которых интригующим образом переплетались идеи всех великих монотеистических религий. Изучение религии Друзов — это постепенный процесс в сократической традиции, включающий в себя истолкование притч в формате вопросов и ответов. Хотя я, как не-Друз, никогда не мог быть официально посвящен в их религию, старейшины, казалось, искренне радовались моим попыткам понять мир таким, каким они его себе представляли. Но каждый раз, когда я достигал определенного уровня понимания той или иной проблемы, старейшины Друзов напоминали мне, что все сказанное или узнанное за этим пределом не подлежит обсуждению с непосвященными, включая других Друзов. В итоге я так и не написал работу о

Похоже, мы до сих пор не знаем, во что на самом деле верят Друзы. Нам может прийти в голову вопрос: знают ли они это сами? И нам также может прийти в голову вопрос: так ли это важно? И это подводит меня ко второму ливанскому уроку.

В 1951 году Ким Филби, высокопоставленный сотрудник британской секретной службы (СИС), попал под подозрение в том, что он является двойным агентом — высокопоставленным предателем, работающим на советский КГБ. СИС провела секретный трибунал, но на основании представленных улик Филби был признан невиновным. Хотя СИС не смогла доказать его вину, они вполне разумно отказались вернуть его на наиболее конфиденциальную должность, поэтому он ушел в отставку и уехал в Ливан, где стал работать журналистом. В 1963 году советский перебежчик в Лондоне подтвердил, что Филби был двойным агентом, и когда сотрудники СИС отправились в Бейрут, чтобы предъявить ему обвинения, он бежал в Москву, где и провел остаток жизни, работая на КГБ.

Или нет? Когда Филби впервые появился в Москве, КГБ (по всей видимости) заподозрил в нем британского засланца — если угодно,тройногоагента. Был ли он им на самом деле? В разведывательных кругах годами ходила подобная история. Суть ее сводилась к тому, что, когда СИС «оправдала» Филби в 1951 году, они нашли блестящий способ справиться с деликатной проблемой доверия:

«Поздравляем, Ким, старина! Мы всегда знали, что ты предан нашему делу. И для следующего задания мы хотели бы, чтобы тыпритворился, будто уходишь из СИС — понимаешь, затаив обиду из-за того, что мы не восстановили тебя в прежней должности, — и перебрался в Бейрут, где устроился бы журналистом в изгнании. В надлежащее время мы дадим тебе повод «бежать» в Москву, где твои товарищи в конце концов тебя оценят, ведь ты сможешь выдать им кучу относительно безобидной инсайдерской информации, которой уже владеешь. Мы же будем снабжать тебя тщательно дозированными порциями разведданных — и дезинформации, — которые русские с удовольствием примут, даже если у них возникнут сомнения. Как только ты войдешь к ним в доверие, мы бы хотели, чтобы ты начал сообщать нам обо всем, что они замышляют, какие вопросы тебе задают и тому подобном».

Как только СИС дала Филби это новое задание, все их тревоги рассеялись. Было попростуневажно, был ли он искренним британским патриотом, притворяющимся обиженным агентом, или же преданным советским агентом, притворяющимся лояльным британским агентом (который притворяется обиженным агентом...). В обоих случаях он вел бы себя абсолютно одинаково; его действия можно было бы истолковать и предсказать с помощью любого из двух зеркальных профилей интенциональной установки. В одном случае он глубоко убежден, что ради британского дела стоит рисковать жизнью; в другом — глубоко убежден, что перед ним открывается прекрасная возможность стать героем Советского Союза, притворяясь, будто он глубоко убежден, что ради британского дела стоит рисковать жизнью, и так далее. Советская сторона тем временем, без сомнения, пришла бы к аналогичному выводу и не стала бы ломать голову над тем, кем на самом деле был Филби — двойным, тройным или четверным агентом. Согласно этой истории, Филби был ловко превращен в своего рода живой телефон, простой канал передачи информации, который обе стороны могли использовать в любых угодных им целях, рассчитывая на высокую точность трансляции передаваемых через него сведений и не заботясь о том, кому на самом деле принадлежит его преданность.

В 1980 году, когда положение Филби в глазах его московских кураторов (по-видимому) улучшалось, я был приглашенным исследователем в Колледже Всех Душ в Оксфорде, а еще одним приглашенным исследователем в то время оказался сэр Морис Олдфилд, ушедший в отставку глава МИ-6 — ведомства, отвечающего за контршпионаж за пределами Великобритании, и один из руководителей спецслужб, направлявших траекторию Филби. (Сэр Морис послужил для Яна Флеминга прототипом «М» в романах о Джеймсе Бонде.) Как-то вечером, после обеда, я спросил его, правда ли то, что я слышал об этой истории, на что он довольно раздраженно ответил, что все это полная чепуха. Он выразил пожелание, чтобы люди просто оставили бедного Филби в покое и дали ему спокойно дожить свои дни в Москве. Я ответил, что рад услышать его ответ, но нам обоим приходится признать: именно так он и ответил бы мне, окажись эта история правдой! Сэр Морис сердито взглянул на меня и промолчал.14

Эти две истории в крайней форме иллюстрируют фундаментальную проблему, с которой сталкивается любой, кто намерен изучать религиозные верования. Многие комментаторы отмечали, что типичные, канонические религиозные верования невозможно проверить на истинность. Как я уже предполагал ранее, это едва ли не определяющая характеристика религиозных вероучений. Их нужно «принимать на веру», и они не подлежат (научному или историческому) подтверждению. Но более того, по этой и другим причинамвыражениярелигиозной веры нельзя принимать за чистую монету. Антропологи Крейг Палмер и Лайл Стедман (2004, с. 141) цитируют сетования своего выдающегося предшественника, антрополога Родни Нидема, который испытывал разочарование во время работы с племенем пенан во внутренних районах Борнео:

«Я понял, что не могу с уверенностью описать их отношение к Богу, было ли это верой или чем-то иным... По сути, как мне пришлось угрюмо заключить, я просто не знал, каков был их психический настрой по отношению к персонажу, в которого, как я предполагал, они верили... Очевидно, одно дело — сообщать о принятых представлениях, разделяемых тем или иным народом, и совсем другое — утверждать, каково было их внутреннее состояние (например, вера), когда они выражали или вынашивали подобные идеи. Если же этнограф утверждает, будто люди во что-то верили, в то время как он на самом деле не знает, что происходило у них внутри, то его описание, как мне подумалось, безусловно, должно быть крайне ущербным в самых фундаментальных аспектах». [Needham, 1972, pp. 1-2]

Палмер и Стедман усматривают в этом признании Нидема сигнал о необходимости перестроить антропологические теории, сделав их описанием религиозного поведения, а не религиозной веры: «В то время как религиозные убеждения не поддаются идентификации, религиозное поведение поддается, и этот аспект человеческого опыта может быть осмыслен. Нам необходимо объяснение этого наблюдаемого религиозного поведения, ограниченное лишь тем, что поддается наблюдению» [с. 141]. Далее они пишут, что Нидем практически одинок в осознании глубоких последствий этого факта непостижимости религиозных признаний, однако сами они упускают из виду еще более глубокое следствие: аборигены находятся в той же лодке,

Когда дело доходит до истолкования чужих религиозных признаний,каждый оказывается чужаком. Почему? Потому что религиозные признания касаются вопросов, лежащих за пределами наблюдения и осмысленной проверки, так что единственное, на чтокто-либоможет опираться, — это религиозное поведение, а конкретнее — поведениеисповедания. Ребенок, растущий в определенной культуре, подобен антропологу: он окружен информантами, чьи признания нуждаются в интерпретации. Тот факт, что вашими информантами выступают отец и мать, говорящие на вашем родном языке, дает вам лишь незначительное ситуативное преимущество перед взрослым антропологом, которому для опроса информантов приходится полагаться на целую цепочку двуязычных переводчиков.15 (И вспомните свой собственный случай: неужели вы никогда не испытывали недоумения или замешательства относительно того, во что именно вы должны верить? Вы прекрасно знаете, чтовыне обладаете привилегированным доступом к догматам веры, в которой вас воспитали. Я просто прошу вас обобщить этот вывод и признать, что другие находятся в ничуть не лучшем положении.)

7 Существует ли Бог?

Если бы Бога не существовало, Его следовало бы выдумать.

— Вольтер

Наконец-то я перехожу к обещанному рассмотрению доказательств существования Бога. И, обозрев препятствия — дипломатические, логические, психологические и тактические, — с которыми сталкивается любой, кто хочет подойти к этому конструктивно, я представлю лишь краткий обзор этой области исследования с высоты птичьего полета, высказав собственные вердикты, но не приводя стоящих за ними рассуждений, и дав ссылки на несколько работ, которые могут быть мало кому знакомы. Нам предстоит рассмотреть целый спектр интенциональных объектов, располагающихся на шкале антропоморфизма от Парня на небесах до той или иной Вневременной Благой Силы. Существует также спектр аргументов, которые лишь отчасти соотносятся со спектром Богов. Мы можем начать с антропоморфных Богов и аргументов, основанных на предполагаемых исторических свидетельствах, например: согласно Библии, представляющей собой буквальную истину, Бог существует, существовал всегда и создал Вселенную за семь дней несколько тысяч лет назад. Исторические аргументы, по-видимому, вполне удовлетворяют тех, кто их принимает, но их попросту невозможно использовать в серьезном исследовании, поскольку они явно предвосхищают ответ. (Если это для вас не очевидно, спросите себя, следует ли приниматьКнигу Мормона[1829] или основополагающий труд саентологии, книгу Л. Рона Хаббарда«Дианетика»[1950], в качестве неопровержимого доказательства содержащихся в них утверждений. Ни за одним текстом нельзя признать статус «истины в последней инстанции», не поставив крест на любом рациональном исследовании.)

В остатке у нас имеются традиционные аргументы, которые на протяжении веков подробно обсуждались философами и теологами: как эмпирические — например, аргумент от замысла, — так и чистоаприорныеили логические — такие как онтологический аргумент и космологический аргумент о необходимости Первопричины.

Многие мыслители, включая философов, которые годами тщательно их изучали, считают логические аргументы скорее интеллектуальными фокусами или головоломками, нежели серьезными научными гипотезами. Рассмотрим Онтологический аргумент, впервые сформулированный святым Ансельмом в XI веке как прямой ответ на слова из Псалма 13 (14):1 о том, что сказал безумец в сердце своем. Если безумец понимает саму концепцию Бога, заявляет Ансельм, он должен понимать, что Бог по определению являетсявеличайшим из всех мыслимыхсуществ — или, согласно знаменитой, ломающей мозг формулировке,существом, больше которого невозможно ничего помыслить. Но среди совершенств, которыми должно обладать такое величайшее из всех мыслимых существ, должно быть и существование, ведь если бы Бог не существовал, можно было бы помыслить еще более великое существо — а именно Бога со всеми Его совершенствами плюс существование! Несуществующий Бог не был бы существом, больше которого невозможно ничего помыслить, но ведь именно в этом и заключается определение Бога, следовательно, Богобязансуществовать. Находите ли вы это убедительным? Или подозреваете здесь некий логический «фокус с зеркалами»? (Можно ли использовать ту же схему рассуждений, чтобы доказать существование самого совершенного из всех мыслимых сливочных пломбиров — ведь если бы он не существовал, то можно было бы помыслить еще более совершенный: а именно тот, которыйсуществуетна самом деле?) Если у вас возникли подозрения, вы в хорошей компании. Со времен Иммануила Канта в XVIII веке укоренилось широкое — хотя и отнюдь не единогласное — убеждение в том, что невозможно доказать существованиечего бы то ни было(помимо абстракций) с помощью одной лишь логики. Можно доказать, чтосуществуетпростое число больше триллиона, чтосуществуетточка пересечения биссектрис трех углов любого треугольника и чтосуществует«гёделевское предложение» для любой непротиворечивой машины Тьюринга, способной выразить истины арифметики, но доказать существование чего-то, что производит физические следствия в реальном мире, можно только методами, которые хотя бы отчасти являются эмпирическими.16 Кое-кто с этим не согласен и продолжает защищать обновленные версии онтологического аргумента Ансельма, но цена, которую они платят (очевидно, вполне добровольно) за доступ к чисто логическому доказательству, — это на удивление блеклый и лишенный каких-либо свойств интенциональный объект. Даже еслисущество, больше которого невозможно ничего помыслитьдействительно обязано существовать, как настаивают их аргументы, от такого определения еще очень далеко до Существа милосердного, справедливого или любящего — если только вы предусмотрительно не заложите эти свойства в определение с самого начала, протащив антропоморфизм с помощью уловки, которая, разумеется, ни за что не убедит скептиков. Да и верующих — насколько я могу судить по своему опыту — это тоже не особо обнадеживает.

Космологический аргумент, который в своей простейшей форме гласит, что, поскольку у всего должна быть причина, она должна быть и у Вселенной — а именно Бог, — очень быстро перестает быть простым. Одни отрицают саму эту посылку, поскольку квантовая физика учит нас (не так ли?), что далеко не у каждого события обязана быть причина. Другие предпочитают принять посылку, а затем спросить: а что же послужило причиной Бога? Ответ, что Бог (каким-то образом) является причиной самого себя, тут же вызывает возражение: если что-то может быть причиной самого себя, то почему бы Вселенной в целом не быть этой самой самопричиной? С одной стороны, это уводит в сложнейшие дебри — в загадочные области теории струн, вероятностных флуктуаций и тому подобного, а с другой — выливается в изощренное крючкотворство вокруг самого понятия «причина». Если у вас нет вкуса к математике и теоретической физике, с одной стороны, или к тонкостям схоластической логики — с другой, вы вряд ли найдете все это убедительным или хотя бы постижимым.

Тем не менее у людей может возникнуть желание

Мы начали с несколько детского представления об антропоморфном Боге-Ремесленнике и признали, что эта идея, если понимать ее буквально, находится на верном пути к вымиранию. Когда мы взглянули глазами Дарвина на реальные процессы конструирования, продуктом которых к настоящему моменту являемся мы сами и все чудеса природы, мы обнаружили, что Пейли был прав, видя в них результат колоссальной работы по проектированию. Однако мы нашли этому иное, не связанное с чудесами объяснение: как процессу массово-параллельного и потому невероятно расточительного, слепого, алгоритмического перебора вариантов дизайна, в котором, тем не менее, малейшие приращения удачных решений бережно сохранялись, копировались и использовались вновь на протяжении миллиардов лет. Изумительноесвоеобразиеилииндивидуальностьтворения были следствием вовсе не шекспировского изобретательского гения, а непрерывного вмешательства случая — разрастающейся последовательности того, что Крик (1968) назвал «застывшими случайностями».

Такое видение творческого процесса, по-видимому, все еще оставляло за Богом роль Законодателя, но она, в свою очередь, уступила место ньютоновской роли Законоискателя, которая, как мы недавно убедились, тоже испарилась, вообще не оставив в этом процессе никакого Разумного Начала. Остается лишь то, что этот процесс, слепо перебирая варианты на протяжении вечности, ненамеренно находит (когда вообще что-то находит), — вневременная платоническая возможность порядка. Это и вправду нечто прекрасное, как без конца восклицают математики, однако само по себе оно не является чем-то разумным, но — о чудо из чудес! — является чем-то умопостигаемым. Будучи абстрактной и находясь вне времени, эта возможность не имеет ниначала, нипроисхождения, требующего объяснения.18 А вот что действительно требует объяснения своего происхождения, так это сама конкретная Вселенная, и, как давно спросил Филон Юма: почему бы не остановиться на материальном мире?Она, как мы видели, действительно совершает своего рода абсолютный трюк по вытягиванию себя за волосы; она создает себя exnihilo, или, во всяком случае, из чего-то почти неотличимого от полного ничто. В отличие от озадачивающе таинственного, вневременного самосотворения Бога, это самосотворение — лишенный всякого чуда трюк, оставивший множество следов. И, будучи не просто конкретной, но и продуктом изысканно индивидуального исторического процесса, она представляет собой творение абсолютной уникальности — охватывающее и заставляющее померкнуть все романы, картины и симфонии всех когда-либо живших художников, — занимающее в гиперпространстве возможностей уникальное, отличное от всех остальных положение.

Бенедикт Спиноза в XVII векеотождествилБога и Природу, утверждая, что научные исследования — это и есть истинный путь теологии. За эту ересь он подвергся преследованиям. В еретическом видении СпинозыDeus sive Natura(Бог, или Природа) есть некая тревожная (а для кого-то — заманчивая) двуликость Януса: предлагая свое научное упрощение, олицетворял ли он Природу или деперсонализировал Бога? Более продуктивный дарвиновский взгляд дает нам структуру, в которой мы можем увидеть разум Матери-Природы (или это всего лишь видимость разума?) как не чудотворное и не таинственное — а потому еще более удивительное — свойство этой самосозидающей сущности. [Деннет, 1995b, с. 184–185]

Кем следует считать Спинозу — атеистом или пантеистом? Он узрел величие природы, а затем нашел способ избавиться от посредника! Как я писал в конце своей предыдущей книги:

Древо Жизни не является ни совершенным, ни бесконечным в пространстве или времени, но оно реально, и если оно не представляет собой ансельмово «Бытие, больше которого невозможно помыслить», то это уж точно бытие, которое превосходит все, что любой из нас когда-либо сможет помыслить во всей его детальной полноте. Священно ли что-нибудь? Да, скажу я вслед за Ницше. Я не мог бы молиться ему, но я готов засвидетельствовать его великолепие. Мир священен. [1995b, с. 520]

Делает ли это меня атеистом? Безусловно, в очевидном смысле. Если то, что вы считаете священным, не является Личностью, которой вы могли бы молиться или которую считали бы подходящим адресатом для благодарности (или гнева, когда бессмысленно погибает близкий человек), то в моем понимании вы атеист. Если из верности традиции, соображений дипломатии или ради защитной маскировки (что сегодня крайне важно, особенно для политиков) вы хотите отрицать то, кем являетесь, это ваше личное дело, но не обманывайте себя. Возможно, в будущем, если больше из нас, Брайтов, открыто выступят и спокойно заявят, что мы, конечно же, больше не верим ни в одного из этих богов, станет возможным избрать атеиста на какую-нибудь должность повыше сенатора. Сегодня среди наших сенаторов есть иудеи и женщины, а в Конгрессе заседают гомосексуалы, так что будущее кажется многообещающим.

Итак, с верой в Бога мы разобрались. А как насчет веры в веру в Бога? Мы все еще не исследовали все основания для этой веры в веру. Разве это не правда? То есть разве не правда, чтовне зависимости от того, существует Бог или нет, религиозная вера важна как минимум в той же мере, что и вера в демократию, верховенство закона или свободу воли? Весьма распространенное (хотя далеко не всеобщее) мнение гласит, что религия является оплотом морали и смысла. Без религии мы бы скатились в анархию и хаос, в мир, где «всё дозволено».

В предыдущих пяти главах мы вскрыли целый ряд знакомых уловок, которые открывались вновь и вновь и служили для того, чтобы защитить религиозные практики от исчезновения или неузнаваемого размывания. Если мрачной стороной этого процесса является создание клептократий и других откровенно пагубных организаций, способных наживаться на невинных людях, то его отрадная сторона

Глава 8Убеждение, что вера в Бога настолько важна, что ее нельзя подвергать риску опровержения или серьезной критики, заставило верующих «спасать» свои убеждения, делая их непостижимыми даже для них самих. В результате даже профессора толком не знают, что именно они исповедуют. Это превращает попытки доказать или опровергнуть существование Бога в донкихотство — но именно поэтому делает их не столь уж важными.

Глава 9Важнейший вопрос заключается в том, заслуживают ли религии дальнейшей защиты со стороны своих приверженцев. Многие люди любят свои религии больше всего на свете. Заслуживают ли их религии такого обожания?

ЧАСТЬ III. РЕЛИГИЯ СЕГОДНЯ. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. К созданию руководства для покупателя религий.

1. Из любви к Богу

Существует душевное состояние, знакомое религиозным людям и никому более, в котором стремление заявить о себе и отстоять себя уступает место готовности умолкнуть и обратиться в ничто перед лицом божественных потоков и вихрей. В этом состоянии духа то, чего мы больше всего страшились, становится обителью нашей безопасности, а час нашей нравственной смерти превращается в день нашего духовного рождения. Время душевного напряжения миновало; настал час счастливой расслабленности, спокойного глубокого дыхания, вечного настоящего, не омраченного заботами о дисгармоничном будущем.

— Уильям Джеймс,Многообразие религиозного опыта

Большинство людей верят в веру в Бога, даже те, кому не удается верить в Бога (постоянно). Почему они в это верят? Очевидный ответ заключается в том, что они хотят быть хорошими. То есть они хотят вести достойную и осмысленную жизнь и желают того же другим, а лучшего способа достичь этого, чем посвятить себя служению Богу, они не видят. Этот ответ может быть верным, ионимогут быть правы, но прежде чем мы сможем рассмотреть этот ответ со всей заслуживающей его тщательностью, нам нужно ответить на одно возражение. Некоторые люди — и вы, возможно, один из них — находят саму такую постановку вопроса неприемлемой. Я позволю профессору Вере попытаться справедливо изложить эту точку зрения:

Вы настаиваете на том, чтобы подходить к вопросу религии так, словно речь идет о смене работы, покупке автомобиля или проведении операции, — то есть о деле, которое надлежит улаживать путем спокойного и объективного взвешивания всех «за» и «против», а затем делать вывод о наилучшем пути «с учетом всех обстоятельств». Мы видим это совершенно иначе. Дело не в том, что вера в веру в Бога — это наше твердое убеждение, результат выбора наилучшей жизненной стратегии из всех, что нам удалось найти. Это нечто неизмеримо большее! В предыдущей главе вы говорили о принципе «притворяйся, пока не получится», но так и не собрались описать чудесное состояние тех, у когодействительнополучается, чьи искренние попытки проникнуться духом Божьим увенчиваются ослепительным триумфом. Те из нас, кому знаком этот опыт, знают, что он не похож ни на какой другой; это радость более теплая, чем радость материнства, более глубокая, чем радость спортивной победы, более экстатическая, чем радость от игры или пения великой музыки. Когда мыпрозреваем,это не просто переживание типа «Ага!», подобное разгадке головоломки, внезапному обнаружению скрытой фигуры на рисунке, пониманию шутки или убеждению под воздействием аргумента. Это вообще не обретениеубеждения. Тогда мызнаем,что Бог — это величайшее, что только могло войти в нашу жизнь. Это не похоже на принятие вывода; это похоже на влюбленность.

Да, я вас понимаю. Я намеренно дал этой главе провокационное название, чтобы актуализировать эту проблему и выдвинуть данное возражение на передний план. Я узнаю описываемое вами состояние и хотел бы предложить дружескую поправку: это не простопохожена влюбленность, это иесть разновидностьвлюбленности. Дискомфорт или даже возмущение, которые вы испытываете, сталкиваясь с моим спокойным предложением взвесить все «за» и «против» вашей религии, — это та же реакция, которую человек испытывает, когда его просят искренне оценить свою истинную любовь: «Моя любимаянравитсямне не просто потому, что после долгих размышлений я пришел к выводу, что все ее замечательные качества перевешивают немногие недостатки. Язнаю,что она — моя единственная, и всегда будулюбитьее всей душой и всем сердцем». Фермеры Новой Англии, по общему мнению, так же прижимисты на эмоции, как на слова и на собственный кошелек. Вот старый анекдот из штата Мэн:

— Как поживает твоя жена, Джеб?

— По сравнению с чем?

Похоже, Джеб больше не любит свою жену. И если вы готовы хотя бызадуматься осравнении своей религии с другими или с полным отсутствием религии, значит, вы, должно быть, не любите свою религию. Это очень личная любовь (не похожая на любовь к джазу, бейсболу или горным пейзажам), но объектом этой любви не является какой-то конкретный человек — будь то священник, раввин или имам — или даже группа людей, скажем, община верующих. Вечная преданность человека обращена не к ним, по отдельности или вместе, а ксистеме идей, которая их объединяет. Конечно, люди иногда влюбляются — романтической любовью — в своего священника или в собрата по приходу, и им бывает трудно отличить это от любви к своей религии, но я не утверждаю, что именно такова природа любви, которую испытывает большинство боголюбивых людей. Я, однако, утверждаю, что их безоговорочная преданность, их нежелание даже сопоставлять достоинства и недостаткии естьразновидность любви, причем больше похожая на романтическую любовь, нежели на любовь братскую или интеллектуальную.

Конечно же, не случайно, что язык романтической любви и язык религиозного поклонения практически неразличимы, и точно так же не случайно, что почти все религии (за редкими суровыми исключениями вроде пуритан, шейкеров и талибов) осыпали своих возлюбленных рогом изобилия красоты, чтобы пленить их чувства: устремленной ввысь архитектурой, где украшена каждая поверхность, музыкой, свечами и благовониями. Список великих мировых произведений искусства увенчан религиозными шедеврами. Благодаря исламу мы имеем Альгамбру и изысканные мечети Исфахана и Стамбула. Благодаря христианству у нас есть собор Святой Софии и

Когда основатель хасидского иудаизма, великий раввин Исраэль Шем Тов, видел, что евреям грозит беда, он по обыкновению уходил в определенное место в лесу, чтобы предаться размышлениям. Там он разжигал огонь, произносил особую молитву, и совершалось чудо, а беда отступала. Позже, когда его ученику, знаменитому Маггиду из Межирича, приходилось по той же причине взывать к небесам, он шел в то же самое место в лесу и говорил: «Владыка Вселенной, внемли! Я не умею разжигать огонь, но я все еще могу сотворить молитву», — и чудо снова совершалось. Еще позже раввин Моше-Лейб из Сасова, чтобы вновь спасти свой народ, отправлялся в лес и говорил: «Я не умею разжигать огонь. Я не знаю молитвы, но я знаю это место, и этого должно быть достаточно». Этого было достаточно, и чудо совершалось. Затем настал черед раввина Исраэля из Ружина бороться с бедой. Сидя в своем кресле и обхватив голову руками, он говорил с Богом: «Я не могу разжечь огонь, я не знаю молитвы и даже не могу найти то место в лесу. Все, что я могу, — это рассказать эту историю, и этого должно быть достаточно». И этого было достаточно. Ибо Бог создал человека, потому что Он любит истории. [1966, предисловие (а неВизель, 1972, как утверждается на многих интернет-сайтах)]

Нам дано любить очень многое, и дело не только в поразительно красивом искусстве, историях и обрядах. Повседневные поступки верующих на протяжении истории воплощались в бесчисленные добрые дела, облегчая страдания, кормя голодных, заботясь о больных. Религии даровали утешение причастности и дружеского тепла многим из тех, кто иначе прошел бы этот жизненный путь в полном одиночестве, без славы и приключений. Они не просто оказывали людям, попавшим в беду, своего рода первую помощь — они давали средства для изменения мира так, чтобы эти беды вообще исчезли. Как пишет Алан Вулф, «религия способна вывести людей из круговорота нищеты и зависимости точно так же, как она вывела Моисея из Египта» (2003, с. 139). Приверженцам религии есть чем гордиться в своих традициях, а всем нам — за что быть благодарными.

Тот факт, что очень многие люди любят свою религию так же сильно, как и все остальное в своей жизни, или даже сильнее, — действительно весомый факт. Я склонен думать, чтонет ничего важнеетого, что люди любят. Во всяком случае, я не могу представить ценности, которую поставил бы выше. Я бы не хотел жить в мире без любви. Был бы мир, в котором царит согласие, но нет любви, лучшим миром? Нет, если бы этот мир достигался вытравливанием из нас любви (и ненависти) с помощью лекарств или подавлением. Был бы мир, в котором есть справедливость и свобода, но нет любви, лучшим миром? Нет, если бы это достигалось превращением всех нас в не способных любить законопослушных граждан, лишенных каких-либо страстей, зависти или ненависти, которые как раз и служат источниками несправедливости и порабощения. Трудно рассуждать о подобных гипотетических сценариях, и я сомневаюсь, что нам стоит доверять своей первой интуиции на этот счет, но, как бы то ни было, я полагаю, что почти все мы хотим такого мира, где любовь, справедливость, свобода и мир присутствуют в максимально возможной степени, но если бы нам пришлось отказаться от чего-то одного, это не была бы — и не должна была бы быть — любовь. Но, как ни печально, даже если действительно нет ничего важнее любви, из этого вовсе не следует, будто у нас нет причин подвергать сомнению то, что любим мы сами и другие люди. Любовь слепа, как говорится, и из-за этой слепоты она часто ведет к трагедии: к конфликтам, в которых одна любовь противостоит другой любви, и кому-то приходится уступить, при этом страдания неизбежны при любом исходе.

Предположим, я люблю музыку больше самой жизни. В таком случае, при прочих равных условиях, я должен иметь свободу посвятить свою жизнь возвеличению музыки — того, что я люблю больше всего, всей душой и сердцем. Но это все же не дает мне права заставлять своих детей упражняться на инструментах день и ночь, или права навязывать музыкальное образование каждому жителю страны, в которой я был бы диктатором, или угрожать жизни тех, кто не испытывает к музыке никакой любви. Если моя любовь к музыке настолько велика, что я попросту неспособен объективно оценить ее последствия, то это прискорбный недуг, и другие люди могут с полным основанием заявить о своем праве выступить в роли моих опекунов, добросовестно решая, что лучше для всех, поскольку моя любовь лишила меня рассудка и я не могу рационально участвовать в оценке собственного поведения и его последствий. Возможно, нет ничего прекраснее любви, но одной любви недостаточно. Мир, в котором любовь бейсбольных болельщиков к своим командам заставляла бы их настолько ненавидеть чужие команды и их фанатов, что игры плей-офф сопровождались бы кровопролитными войнами, был бы миром, где конкретная любовь, сама по себе чистая и невинная, приводила бы к аморальным и нетерпимым последствиям.

Поэтому, хотя я понимаю и сочувствую тем, кого оскорбляет мое предложение взвесить все за и против религии, я настаиваю на том, что они не имеют права потакать себе, декларируя свою любовь, а затем прячась за завесой праведного негодования или задетых чувств. Одной любви недостаточно. Приходилось ли вам когда-нибудь сталкиваться с душераздирающей проблемой, когда близкая подруга по уши влюблялась в кого-то, кто совершенно не заслуживал ее любви? Если вы намекнете ей на это, то рискуете потерять подругу и

Поскольку поиск обходится дорого, разумно остановиться на каком-то партнере до того, как будут изучены все потенциальные кандидаты. Однако после того, как партнер выбран, соответствующие обстоятельства часто меняются... Возникающая в результате неопределенность делает неблагоразумным осуществление совместных инвестиций, которые в противном случае были бы крайне выгодны для каждой из сторон. Чтобы способствовать этим инвестициям, каждая сторона хочет взять на себя связывающее обязательство оставаться в отношениях... Объективные личные характеристики могут по-прежнему играть определенную роль в определении того, какие люди изначально наиболее привлекательны друг для друга, на что указывают многочисленные свидетельства. Но поэты, безусловно, правы в том, что связь, которую мы называем любовью, не состоит из рациональных размышлений об этих характеристиках. Вместо этого она представляет собой внутреннюю связь, при которой человек ценится сам по себе. И именно в этом заключается ее ценность как решения проблемы обязательств. [1988, с. 195–196]

Как пишет Стивен Пинкер, «если вы прошепчете своей возлюбленной, что ее внешность, потенциальный доход и уровень IQ соответствуют вашим минимальным стандартам, это, скорее всего, убьет всякий романтический настрой, даже если ваше утверждение статистически верно. Путь к сердцу человека лежит через заявление прямо противоположного — что вы влюблены, потому что ничего не можете с собой поделать» (1997, с. 418). Эта продемонстрированная (или, по крайней мере, страстно задекларированная) беспомощность — лучшее, что вы можете предоставить в качестве гарантии того, что вы больше не продолжаете поиски. Однако, как и любой коммуникативный сигнал, если его можно без особых затрат подделать, ваш сигнал о верности обязательствам будет неэффективным, и результатом, как это часто бывает в мире сигнализации у животных, станет инфляционная спираль дорогостоящих сигналов (Zahavi, 1987). И дело не только в безумно влюбленных юношах, которые осыпают своих избранниц подарками, которые им едва по карману; шалаши птиц-шалашников — это дорогостоящее вложение, равно как и «брачные дары» в виде пищи и других благ, преподносимые самцами мотыльков, жуков, сверчков и многих других существ.

Не была ли наша эволюционировавшая способность к романтической любви использована религиозными мемами? Это, безусловно, был бы «Хороший Трюк». Это заставило бы людей думать, будто на самом деле благороднооскорбляться,яростно нападать на всех скептиков, наносить неистовые удары направо и налево, не заботясь о собственной безопасности — не говоря уже о безопасности того, на кого они нападают. Их возлюбленный объект заслуживает никак не меньше этого, думают они: полной решимости искоренить богохульника. Из такого материала и создаются фетвы, но этот мем отнюдь не ограничивается исламом. Есть множество заблуждающихся христиан, которые, например, с упоением будут лелеять мысль о том, чтобы продемонстрировать всю глубину своей преданности, осыпая меня оскорблениями за то, что я посмел подвергнуть сомнению их любовь к Иисусу. Прежде чем они начнут действовать под влиянием фантазий, тешащих их самолюбие, я надеюсь, они остановятся и подумают, что любое подобное действие на самом деле навлечет бесчестье на их веру.

Одним из самых печальных зрелищ прошлого века стало то, как фанатики всех вероисповеданий и этнических групп оскверняли собственные святыни и священные места, навлекая позор и бесчестье на свое дело своими актами фанатичной преданности. Косово, возможно, и было священным местом для сербов со времен битвы 1389 года, но трудно представить, как сербы могут продолжать дорожить памятью о нем после событий недавней истории. Разрушив «идолопоклоннические» буддийские памятники в Афганистане, талибы опозорили себя и свою традицию так, что на искупление этого потребуются века добрых дел. Убийство сотен мусульман в отместку за убийство десятков индуистов в храме Акшардхам в Гуджарате пятнает репутацию обеих религий, чьим фанатичным приверженцам следовало бы напомнить, что остальной мир не просто равнодушен к их демонстрациям преданности, но уже сыт ими по горло. Чтодействительнопроизвело бы впечатление на нас, неверных, так это заявление — одностороннее или совместное, — что оспариваемая территория отныне должна считаться Залом позора, более не священным, а, напротив, служащим напоминанием всем и каждому о пагубности фанатизма.

После 11 сентября 2001 года я часто думал, что миру, возможно, повезло, что нападавшие выбрали своей целью Всемирный торговый центр, а не статую Свободы, ведь если бы они разрушили наш священный символ демократии, боюсь, мы, американцы, не смогли бы удержаться от того, чтобы предаться пароксизмам мести, подобных которым мир еще не видел. Случись такое, это осквернило бы значение статуи Свободы без всякой надежды на последующее искупление — если бы вообще остались люди, которых бы это волновало. От своих студентов я узнал, что эта моя тревожная мысль подвержена нескольким досадным превратным толкованиям, поэтому позвольте мне развить ее, чтобы их упредить. Убийство тысяч невинных людей во Всемирном торговом центре было гнусным преступлением, гораздо более страшным злом, чем было бы разрушение статуи Свободы. И да, Всемирный торговый центр был гораздо более подходящим символом для гнева «Аль-Каиды», чем была бы статуя Свободы, но именно по этой причине он, как символ, не значил так многодля нас.То был Мамона, Плутократы и Глобализация, а не Леди Свобода. Подозреваю, что ярость, с которой многие американцы отреагировали бы на неописуемое осквернение нашего заветного национального символа, чистейшего воплощения наших демократических устремлений, сделала бы разумный и взвешенный ответ чрезвычайно трудным. В этом и заключается великая опасность символов — они могут статьслишком«священными». Важной задачей для религиозных людей всех вероисповеданий в XXI веке станет распространение убеждения, что нет поступков более бесчестных, чем причинение вреда «неверным» того или иного толка за «неуважение» к флагу, кресту или священному тексту.

Призывая к учету всех плюсов и минусов религии, я рискую получить по носу или кое-что похуже, и все же я не отступаю. Почему? Потому что считаю крайне важным разрушитьэтозаклятие и заставить всех нас внимательно взглянуть на вопрос, с которого я начал этот раздел:правы

Я вовсе не любитель беспорядка и сомнений самих по себе. Скорее я боюсь утерять истину вследствие притязания обладать ею целиком. В то, что мы можем овладевать ею все более и более, двигаясь постоянно в надлежащем направлении, я верю столь же твердо, как и всякий другой, и надеюсь до окончания этих чтений склонить и вас к моему взгляду. А до тех пор прошу вас не вооружаться бесповоротно против того эмпиризма, который я исповедую. [1902, с. 334]

2. Академическая дымовая завеса

СловоБоготсылает к «глубине» и «целостности»,не похожим ни на что из того, что мы, люди, знаем или можем знать.Оно, безусловно, превосходит нашу способность различать и классифицировать.

— Джеймс Б. Эшбрук и Кэрол Рауш Олбрайт,«Очеловечивающий мозг»

Тайна есть тайна. Если же, с другой стороны, мы сочтем важным изучить, как люди общаютсяпо поводуидеи о том, что нечто является тайной, то нет никаких априорных причин, почему это должно находиться вне досягаемости научного метода.— Илкка Пююсиайнен,«Как работает религия»

Противопоставлять потоку схоластической религии столь слабые правила, как то, чтоодно и то же не может одновременно быть и не быть,чтоцелое больше части,чтодва и три составляют пять, —значит пытаться остановить океан тростинкой. Неужели вы станете противопоставлять мирской разум священной тайне? Никакое наказание не будет слишком суровым за ваше нечестие. И те же костры, которые зажигались для еретиков, послужат также для уничтожения философов.

— Давид Юм,Естественная история религии

Джеймс пытался упредить пренебрежительное отвержение со стороны верующих, но они не единственные, кто прибегает к протекционизму. Более тонкий, менее прямолинейный, но столь же досадный барьер на пути к прямому исследованию природы религии был воздвигнут и поддерживается академическими друзьями религии, многие из которых являются атеистическими или агностическими ценителями, а не поборниками какого-либо вероучения. Они действительно хотят изучать религию, но толькопо-своему,а не так, как предлагаю я, что, на их взгляд, является «сциентистским», «редукционистским» и, конечно же, обывательским. Я упоминал об этом противостоянии во 2-й главе, когда обсуждал легендарную пропасть, которую многие хотят видеть между естественными и интерпретативными науками,NaturwissenschaftenиGeisteswissenschaften.Любой, кто пытается применить эволюционную перспективу к какому бы то ни было элементу человеческой культуры, а не только к религии, может ожидать отпора — от воплей возмущения до высокомерного пренебрежения со стороны литературоведов, историков и культурологов в гуманитарных и социальных науках.

Когда речь заходит о религии как культурном феномене, самым популярным приемом становится упреждающая дисквалификация, хорошо известная еще с XVIII века, когда её использовали для дискредитации первых атеистов и деистов (таких как Давид Юм и барон Гольбах, а также некоторых великих американских героев — Бенджамина Франклина и Томаса Пейна). Вот версия начала XX века от Эмиля Дюркгейма: «Тот, кто не привносит в изучение религии некое религиозное чувство, не может о ней говорить! Он подобен слепому, пытающемуся рассуждать о цвете» (1915, с. xvii). А вот, полвека спустя, часто цитируемый вариант от великого религиоведа Мирчи Элиаде:

Религиозный феномен будет признан таковым лишь в том случае, если он будет понят на своем собственном уровне, то есть если он будет изучатьсякакнечто религиозное. Попытка постичь сущность такого феномена с помощью физиологии, психологии, социологии, экономики, лингвистики, искусства или любого другого исследования ошибочна; она упускает единственный уникальный и несводимый элемент в нем — элемент священного. [1963, с. iii]

Подобные заявления об упреждающей дисквалификации, защищающие другие темы, можно встретить повсеместно. Только женщины имеют право исследовать женщин (согласно некоторым радикальным феминисткам), потому что только они способны преодолетьфаллоцентризм, делающий мужчин ограниченными и предвзятыми так, как они сами никогда не смогут признать и нейтрализовать. Некоторые мультикультуралисты утверждают, что европейцы (включая американцев) никогда не смогут по-настоящему преодолеть свой парализующий евроцентризм и понять субъективность жителей третьего мира. «Нужно самому быть таким же, чтобы понять другого» — такова суть этой идеи во всех её вариациях. Что ж, неужели нам всем тогда стоит просто запереться в своих изоляционистских анклавах и ждать, пока нас не настигнет смерть, раз уж мы всё равно никогда не сможем понять друг друга? А еще есть разновидность пораженчества в моей собственной дисциплине, философии сознания, —мистерианскаядоктрина, утверждающая, что человеческий мозг попросту неспособен понять человеческий мозг, что сознание — это не головоломка, а неразрешимая загадка (а потому и пытаться объяснить его не стоит). Очевидно, что во всех этих заявлениях кроется не столько пораженчество, сколько протекционизм: даже не пытайтесь, ведь мы боимся, что у вас получится! «Вы никогда не поймете индийскую уличную магию, если вы сами не индиец, рожденный в касте фокусников. Это невозможно». Но, конечно же, это возможно (Siegel, 1991). «Вы никогда не поймете музыку, если не родитесь с великолепным музыкальным слухом — и абсолютным слухом в придачу». Чушь. На самом деле люди, с трудом поддающиеся музыкальному обучению, порой тяжелым трудом приходят к таким прозрениям о природе музыки и о том, как её исполнять, которые оказываются недоступны тем, кто без усилий достигает музыкального мастерства. Точно так же Темпл Грандин (1996), страдающая аутизмом и потому совершенно нечувствительная к интенциональной установке и обыденной психологии, сформулировала поразительные наблюдения о том, как люди преподносят себя и взаимодействуют друг с другом, — наблюдения, которые ускользнули от всех нас,нормальныхлюдей.

Мы никогда не позволили бы бизнес-магнатам уйти от ответа, заяви они, что, раз мы сами не плутократы, нам нечего и надеяться понять мир высоких финансов, а потому мы лишены права расследовать их сделки. Генералы не могут избежать гражданского контроля, заявляя, будто только люди в форме способны оценить то, что они делают, а врачам пришлось открыть свои методы и практику для контроля со стороны экспертов, не имеющих докторской степени по медицине. Было бы преступным пренебрежением долгом с нашей стороны позволить педофилам настаивать, будто только те, кто разделяет их склонность к педофилии, способны по-настоящему их понять. Поэтому тем, кто настаивает, будто исследование религиозных феноменов можно доверить только верующим, только тем, кто глубоко ценит священное, мы можем сказать, что они просто неправы — как в фактах, так и в принципах. Они ошибаются относительно воображения и исследовательских способностей тех,

Схожей дымовой завесой является более общее заявление о том, что методы естественных наук в принципе не способны продвинуть нас в изучении человеческой культуры, поскольку здесь требуется «семиотика» или «герменевтика», а не эксперименты. Излюбленным выразителем этой позиции является антрополог Клиффорд Гирц, сформулировавший её следующим образом:

Разделяя мнение Макса Вебера о том, что человек — это животное, висящее в паутине смыслов, которую оно само же и сплело, я принимаю культуру за эту паутину, а её анализ,следовательно[курсив автора], вижу не как экспериментальную науку в поисках законов, а как науку интерпретативную, занятую поисками смыслов. [1973, с. 5]

«Следовательно»? В далеком 1973 году это, возможно, еще могло сойти за убедительный довод, но сегодня этот аргумент безнадежно устарел. То, что мы, человеческие существа, плетем паутину смыслов, не подлежит сомнению, однако эту паутинуможноанализировать с помощью методов, которые существенным образом включают в себя эксперименты и строгую методологию естественных наук. Интерпретация в естественных науках не противопоставляется эксперименту, да и наука вовсе не сводится к подведению всего под некий охватывающий закон. Вся когнитивная наука и вся эволюционная биология, к примеру, носят интерпретативный характер, тесно перекликаясь с некоторыми интерпретативными стратегиями гуманитарных наук и антропологии (Dennett, 1983, 1995b).

На самом деле одно из немногих серьезных различий между естественными и гуманитарными науками состоит в том, что слишком многие мыслители-гуманитарии решили, будто постмодернисты правы: все это лишь истории, а всякая истина относительна. Один культурный антрополог, чье имя мы называть не будем, недавно заявил своим студентам, что одна из замечательных особенностей его области науки заключается в том, что при наличии одного и того же набора данных ни один антрополог не придет к той же интерпретации, что и другой. И точка. У ученых-естественников тоже часто возникают подобные разногласия по поводу интерпретации общего массива неоспоримых данных, но для них это лишь начало работы по их разрешению: кто из них неправ? Затем планируются эксперименты, дополнительный статистический анализ и тому подобное, призванныеответитьна этот вопрос — путем поискаистины(не Истины с заглавной «И» обо всем на свете, а самой заурядной истины касательно конкретного мелкого фактического разногласия). Именно этот последующий процесс (который может занимать годы) объявляется невозможным или ненужным упомянутыми идеологами, которые глумятся над самой мыслью о том, что в подобных вопросах можно открыть какие-то объективные истины. Разумеется, они не могут претендовать на то, чтобыдоказатьотсутствие объективной истины, ведь это было бы вопиющим самопротиворечием, и хотя бынастолькоони уважают логику. Поэтому они довольствуются тем, что кудахчут над самонадеянностью и наивностью всякого, кто все еще верит в истину. Трудно передать, насколько скучен этот непрекращающийся шквал защитных насмешек, поэтому неудивительно, что некоторые исследователи перестали пытаться опровергать его и вместо этого предпочитают над ним подтрунивать:

«Например, прямо сейчас я стучу по клавиатуре с намерением создать связный рассказ о логике постмодернизма. Если бы кто-то стал изучать меня, он мог бы заглянуть глубже этого поверхностного намерения, которое я только что озвучил, и вместо этого сделать вывод, что на самом деле я выдумываю историю из своего личного опыта с целью продвижения своей академической карьеры. Чтобы достичь этого, как они могли бы утверждать, я конструирую дискурс, который отличает меня от других людей и тем самым повышает мою ценность как автора. (Чем сильнее я вас запутаю, тем умнее буду казаться!) Зачем я это делаю? Потому что я корыстолюбивый белый гетеросексуальный привилегированный мужчина-протестант, использующий знание ради власти (стратегия не смекалки, а манипуляции и эксплуатации). Для постмодернистов то, что преподносится как истина (например, эта книга), — это вымысел, всего лишь субъективный взгляд на реальность, маскирующий то, чем я занимаюсь на самом деле, — одурачиванием всех вокруг ради обретения и сохранения власти.» [Slone, 2004, с. 39–40]

Первопроходцам, чьи научные труды о религии я представлял ранее, — Атрану, Бойеру, Даймонду, Данбару, Лоусону, Макколи, Маккленону, Сперберу, Уилсону и остальным, — всем им приходится иметь с этим дело. В конечном счете забавно наблюдать за тем, как все они собираются с силами перед лицом этого натиска и, следуя по стопам Уильяма Джеймса, умоляют аудиторию о непредвзятости. Сколько мольбы! Ирония заключается в том, что эти бесстрашные чужаки проявили гораздо больше добросовестности в своих попытках благожелательно и со знанием дела взглянуть на религию, нежели самопровозглашенные защитники религии — в попытках понять точку зрения и методы тех, кому они противостоят. Когда защитники-гуманитарии изучат эволюционную биологию и когнитивную нейробиологию (а также статистику и все прочее) с той же энергией и воображением, которые ученые посвятили изучению истории, обрядов и вероучений различных религий, они станут достойными критиками трудов, которые внушают им страх.

Когда цюрихский специалист по античности Вальтер Буркерт в своих Гиффордских лекциях 1989 года отважился познакомить коллег-гуманитариев с биологическим подходом к происхождению религии, он стал по сути первым гуманитарием, попытавшимся преодолеть пропасть, двигаясь в противоположном направлении. Буркерт — выдающийся историк древней религии, прекрасно начитанный в антропологии, лингвистике и социологии, и он начал самостоятельно осваивать эволюционную биологию, которая, как он ясно осознает, должна лежать в основе его собственных теоретических изысканий. Одно удовольствие при чтении его книги«Создание священного: биологические следы в ранних религиях»(1996) — наблюдать, насколько ценной оказывается его сокровищница исторических прозрений, будучи помещенной в контекст биологических вопросов. И в то же время вызывает уныние то, насколько осторожно — буквально на цыпочках — ему, как он считает, приходится обходить болезненную сверхчувствительность своих коллег-гуманитариев, когда он привносит в их мир эти пугающие биологические концепции (Dennett, 1997, 1998b).

Ученым есть чему поучиться у историков и культурных антропологов. Инфраструктура для конструктивного сотрудничества уже существует в виде междисциплинарных журналов, таких какJournal for the Scientific Study of ReligionиMethod & Theory in the Study of Religion, а также Journal of Cognition and Culture,профессиональных сообществ и веб-сайтов. Одна из моих целей в этой книге — облегчить последующим исследователям проникновение в эти запретные зоны и поиск дружелюбных аборигенов для сотрудничества, чтобы им не приходилось прорубать себе путь сквозь джунгли враждебных защитников. Они обнаружат, что антропологи и историки уже додумались до большинства их

3 Почему важно, во что вы верите?

Сегодня мы должны перейти от описания к оценке; мы должны спросить себя, могут ли данные плоды помочь нам судить об абсолютной ценности того, что религия привносит в человеческую жизнь.

— Уильям Джеймс,Многообразие религиозного опыта

Дело не просто в том, что я не верю в Бога и, естественно, надеюсь, что Бога нет! Я не хочу, чтобы Бог существовал; я не хочу, чтобы Вселенная была устроена таким образом.— Томас Нагель,Последнее слово

Прежде чем мы сможем спокойно перейти к главному вопросу, нам нужно убрать еще один, последний, защитный экран. Зачем верить в веру в Бога? Многие ответят: просто потому, что Бог существует! Они верят в деревья и горы, столы и стулья, людей и места, ветер и воду — и в Бога. Это действительно объяснило бы их веру в Бога, но никак не то, почему они придают вере в Бога такое огромное значение. В частности, почему людей так сильно волнует, во что верят о Богедругиелюди? Я верю, что центр Земли состоит в основном из расплавленного железа и никеля. По сравнению с другими вещами, в которые я верю, это довольно масштабный и захватывающий факт. Только представьте: совсем рядом находится шар из расплавленного железа и никеля; размером он примерно с Луну, но гораздо ближе — фактически он находится прямо между мной и Австралией! Множество людей этого не знают, и тем хуже для них — ведь это совершенно потрясающий факт. Но меня совершенно небеспокоитто, что они не разделяют мою веру или мой восторг. Почему же тогда так важно, разделяют ли другие вашу веру в Бога?

Волнует ли это Бога? Я могу понять, что Иегова мог бы нешуточно рассердиться, обнаружив, что множество людей не замечают Его силы и величия. Иегова во многом потому и является столь захватывающим персонажем ветхозаветных сюжетов, что обладает царственной ревностью и гордостью, а также неуемным аппетитом к хвалебным песнопениям и жертвоприношениям. Но ведь мы уже переросли такого Бога (не так ли?). Творческий Разум, который, по мнению многих, проделал всю ту работу по проектированию, которую мы, эволюционисты, приписываем естественному отбору, едва ли может быть ревнивым Существом, верно? Я знаю профессоров, которые страшно раздражаются, если вы делаете вид, будто не слышали об их опубликованных трудах, но трудно понять, почему Творческому Разуму, создавшему ДНК, метаболический цикл, мангровые деревья и кашалотов, должно быть дело до того, признаёт ли какое-либо из Его творений Его авторство. Второму закону термодинамики нет дела до того, верит ли в него кто-нибудь, и, как мне кажется, Первооснова Всего Сущего должна быть столь же неподвижным перводвигателем.

Один антрополог как-то рассказал мне об африканском племени (не помню его названия), чьи дела с соседями велись в весьма неторопливом темпе. Гонец, отправленный пешком в селение соседнего племени, после прибытия целый день отдыхал, прежде чем приступить к официальным делам, поскольку ему нужно было дождаться, пока его догонит душа. Души в этой культуре, судя по всему, передвигаются неспешно. Похожее временное отставание мы можем наблюдать и в переходе, который совершили многие верующие от крайне антропоморфного Бога к Богу более абстрактному и трудновообразимому. Они по-прежнему используют антропоморфный язык, говоря о Боге, который (sic) вовсе не является сверхъестественнымсуществом, а представляет собой лишьсущность(говоря полезным, хотя и философски несостоятельным термином Старка). Вполне очевидно, зачем они это делают: это позволяет им сохранить все те коннотации, без которых невозможно придать какой-либо смыслличнойлюбви к Богу. Полагаю, можно испытывать определеннуюпривязанностьилиблагодарностьк закону природы — «Старая добрая гравитация, никогда тебя не подведет!» — но истинным объектом поклонения обязательно должна быть некаяличность,пусть и невообразимо непохожая на нас, говорящих бесперых двуногих. Только личность может по-настоящему в вас разочароваться, если вы ведете себя плохо, или ответить на ваши молитвы, или простить вас, так что «теологическая некорректность», выражающаяся в упорном представлении Бога в виде Мудрого Старца на Небесах, не только терпимо воспринимается специалистами, но и деликатно поощряется.

На рубеже двадцатого века Уильям Джеймс высказал мнение: «Сегодня божество, требующее кровавых жертв ради своего умилостивления, показалось бы слишком кровожадным, чтобы воспринимать его всерьез» (1902, с. 328), однако век спустя мало кто публично согласится с Томасом Нагелем, когда тот откровенно заявляет, что не хотел бы существования такого Бога. (Сомневаюсь, что Нагелю претит спинозовскоеDeus sive Natura— Бог, или Природа, — и вполне возможно, что он так же безразличен к Первооснове Всего Сущего, чем бы она ни была, как и я.) Под давлением аргументов многие настаивают на том, что антропоморфный язык, используемый для описания Бога, носит метафорический, а не буквальный характер. Можно было бы предположить, что в силу этого странное прилагательное «богобоязненный» со временем выйдет из употребления, оставись ископаемым следом довольно неловкого, инфантильного периода в нашем религиозном прошлом, однако ничего подобного не произошло. Люди хотят Бога, которого можно любить и бояться так же, как любят или боятся другого человека. «Одним словом, религия — это монументальная глава в истории человеческого эгоизма. Боги, в которых верят — будь то грубые дикари или люди, дисциплинированные интеллектуально, — сходятся друг с другом в том, что признают личные призывы», — отмечал Джеймс. «Сегодня, в такой же мере, как и в любую прошлую эпоху, религиозный человек скажет вам, что божественное обращается к нему исходя из его личных забот» (1902, с. 491).

Для многих верующих, разумеется, все это очевидно. Бог — конечно же — это личность, которая говорит с ними напрямую, если не каждый день, то по крайней мере в откровении, случающемся раз в жизни. Но, как указывал Джеймс, самим верующим не стоит придавать слишком большого значения подобному опыту:

Сверхнормальные явления, такие как голоса и видения, непреодолимое впечатление от смысла внезапно открывшихся текстов Писания, умиление чувств и бурные порывы, связанные с кризисом душевного перелома, — все это может иметь вполне естественное происхождение или, что еще хуже, быть подстроено Сатаной. [1902, с. 238]

Таким образом, как бы ни были некоторые люди убеждены своим сильным личным опытом, подобные откровения плохо приживаются на чужой почве. Их нельзя использовать в качестве аргументов

Я тоже хочу сделать мир лучше. Именно поэтому я хочу, чтобы люди понимали и принимали эволюционную теорию: я верю, что от этого может зависеть их спасение! Как так? Открыв им глаза на угрозы пандемий, деградации окружающей среды и утраты биоразнообразия, а также просветив их относительно некоторых слабостей человеческой природы. Но разве мое убеждение в том, что вера в эволюцию — это путь к спасению, не является религией? Нет; здесь есть существенное различие. Мы, любящие эволюцию, не почитаем тех, чья любовь к ней мешает им мыслить о ней ясно и рационально! Напротив, мы особенно критически относимся к тем, чье недопонимание и романтические искажения этих великих идей вводят в заблуждение их самих и окружающих. В нашем представлении для тайны или непостижимости не существует надежного убежища. Да, величие эволюционного ландшафта вызывает смирение, благоговение и чистый восторг, но это не сопровождается добровольным (и тем более упоительным) отказом от разума и не служит ему. Поэтому я ощущаю моральный императив нести весть об эволюции, но эволюция — не моя религия. У меня нет религии.

Итак, принося извинения тем, чье душевное спокойствие нарушается самой постановкой столь фундаментального вопроса: в чем жезаключаютсяплюсы и минусы религии?Достойнали она той горячей преданности, которую внушила большинству людей в мире? Уильям Джеймс и здесь указал нам путь, и я воспользуюсь его словами, чтобы очертить круг наших вопросов, поскольку эти слова прекрасны сами по себе, а также потому, что они показывают прогресс, достигнутый нами за последний век в прояснении и оттачивании нашего мышления во многих отношениях. Задолго до того, как кто-либо заговорил о мемах или меметике, Джеймс заметил, что религии действительно эволюционировали, несмотря на все их притязания на «вечные» и «неизменные» принципы, и он отмечал, что эта эволюция всегда чутко реагировала на человеческие ценностные суждения:

«Таким образом, я предлагаю, выражаясь кратко, проверить святость здравым смыслом, применить чисто человеческие мерки, которые помогли бы нам решить, насколько религиозная жизнь заслуживает того, чтобы считаться идеальным видом человеческой деятельности… Это не что иное, как устранение неприспособленного с человеческой точки зрения и выживание наиболее приспособленного, примененное к религиозным верованиям; и если мы взглянем на историю непредвзято и открыто, нам придется признать, что ни одна религия в долгосрочной перспективе никогда не утверждала и не доказывала свою жизнеспособность иным путем» [1902, с. 331].

Когда Джеймс говорит о «неприспособленном с человеческой точки зрения», он имеет в виду скорее что-то вроде «непригодного для человеческого использования», а не биологически или генетически неприспособленное, и этот выбор слов затуманивает его видение. Вопреки его стремлению смотреть на историю без предубеждения, его формулировка склоняет его суждение к оптимизму: мемы, которые сопротивлялись вымиранию на протяжении веков, — это лишь те мемы, которые действительно каким-то образом приносят пользу человечеству. Что именно они улучшают: генетическую приспособленность человека? человеческое счастье? благополучие людей? Джеймс предлагает нам весьма викторианскую версию дарвинизма: то, что выживает,должнобыть хорошим, поскольку эволюция — это всегдапрогресс в направлении лучшего.Способствует ли эволюция благу? Все зависит, как мы уже видели, от того, как мы задаем вопросcui bono? (кому выгодно?)и как на него отвечаем.

Но теперь, впервые в этой книге, мы отступаем от объяснения и описания и переходим, по выражению Джеймса, к оценке, спрашивая о том, чтодолжнобыть, а не просто о том, чтоесть(и как оно стало таким):

Еслижизненные плодысостояния обращения хороши, мы должны идеализировать и чтить его, даже если оно представляет собой явление естественной психологии; если нет, мы должны безжалостно с ним покончить, какое бы сверхъестественное существо его ни внушило. [1902, с. 237]

Делает ли религиянас лучше? Джеймс выделил два основных пути, по которым это может происходить. Она может делать людейболее эффективнымив их повседневной жизни, более здоровыми — как физически, так и душевно, — более стойкими и собранными, более волевыми перед лицом искушений, менее измученными отчаянием, способными лучше переносить невзгоды, не опуская рук. Он называет это «движением исцеления разумом». Или же она может делать людейнравственнолучше. Те пути, которыми религия якобы достигает этого, он называет «святостью». Либо она может служить обеим целям в разной степени при различных обстоятельствах. По поводу каждой из них можно сказать многое, и остальная часть этой главы будет посвящена первому утверждению, в то время как чрезвычайно важный вопрос о роли религии в морали мы отложим до другой главы.

4 Что ваша религия может для вас сделать?

Религия в форме исцеления разума дает некоторым из нас безмятежность, нравственное равновесие и счастье и предотвращает определенные формы болезней так же хорошо, как наука, или у определенного круга людей даже лучше.

— Уильям Джеймс,Многообразие религиозного опыта

Никто не осмеливается предположить, что мигающие неоновые вывески с надписью «Иисус спасает» могут быть ложной рекламой.— Р. Лоуренс Мур,«Продавая Бога»

Молиться. Просить о том, чтобы законы вселенной были отменены ради одного-единственного просителя, по его собственному признанию, недостойного.— Амброз Бирс,«Словарь Дьявола»

В опасном мире всегда будет больше тех людей, чьи молитвы о собственной безопасности были услышаны, чем тех, чьи молитвы остались без ответа.

— Закон эффективности молитвы Николаса Хамфри (2004)2

Джеймс предполагал, что могут существовать два совершенно разных типа людей — здоровые духом и больные духом, которые требуют от религии разного, и отмечал, что церкви сталкиваются с «вечной внутренней борьбой

Слышно о «Евангелии расслабления», о «Движении против беспокойства», о людях, которые, одеваясь по утрам, повторяют про себя в качестве девиза дня: «Молодость, здоровье, бодрость!» [с. 95]

Джеймс задавался вопросом, дают ли религии столь же надежную опору, как их светские аналоги (или даже лучшую), и отмечал, что, как бы они ни заявляли о своей отдаленности от науки, на деле религии на каждом шагу полагаются на «опыт и проверку»: «Живи так, как если бы я была истиной, — говорит [религия], — и каждый день на практике будет доказывать твою правоту» (с. 119). Иными словами: вы сами увидите результаты; попробуйте — вам понравится. «И вот, в самый расцвет авторитета науки, религия ведет агрессивную войну против научной философии и преуспевает в этом, используя собственные методы и оружие науки» (с. 120).

Лучшие продавцы — это довольные клиенты, и даже если не в этом заключается суть членства в церкви, нет ничего плохого в том, чтобы уделить пристальное внимание любым факторам, которые могут улучшить здоровье — как духовное, так и физическое — ее верных и активных прихожан. Если бы я, к примеру, пытался создать светскую организацию для содействия миру во всем мире, я бы непременно обращал внимание на любые особенности, которые приносили бы побочную пользу в виде укрепления здоровья или благосостояния ее членов, поскольку я понимаю, что такая организация всегда конкурировала бы со всеми остальными способами, которыми люди могут тратить свое время и силы. Даже если я ожидаю жертв от тех, кто вступает в нее, и поощряю их, мне следует тщательно взвесить эти жертвы и устранить любые неоправданные недостатки — заменив их, по возможности, преимуществами, — чтобы придать больший вес тем жертвам, которые действительно необходимы.3

Так полезна ли религия для здоровья? Появляется все больше свидетельств того, что многие религии превосходно преуспели на этом поприще, укрепляя как физическое здоровье, так и душевное состояние своих приверженцев, совершенно независимо от тех добрых дел, которые они, возможно, совершают на благо других. Например, расстройства пищевого поведения, такие как нервная анорексия и булимия, гораздо реже встречаются среди женщин в мусульманских странах, где физическая привлекательность женщин играет менее заметную роль по сравнению с вестернизированными странами (Abed, 1998). Нынешний всплеск интереса заставляет применить весь статистический аппарат эпидемиологии и общественного здравоохранения к таким вопросам, как: живут ли дольше люди, регулярно посещающие церковь, реже ли у них случаются инфаркты и тому подобное; и в большинстве исследований результаты оказываются положительными, часто весьма убедительно. (Для подробного ознакомления с темой — обзор, правда, уже стремительно устаревает, — см.: Koenig et al., 2000.) Первые результаты оказались достаточно впечатляющими, чтобы вызвать рефлекторное скептическое отторжение у некоторых атеистов, которые не потрудились задуматься, насколько эти вопросы не связаны с тем, являются ли религиозные убежденияистинными.Из исследований различных видов деятельности мы уже знаем: если случайным образом сказать половине испытуемых, что они справляются с предложенным заданием «выше среднего», они покажут лучший результат. Таким образом, способность ложного убеждения повышать человеческие возможности уже доказана. Существуют исследования, демонстрирующие, по мнению некоторых авторов (например, Taylor and Brown, 1988), что позитивные иллюзии улучшают психическое здоровье, однако критики утверждают, что этот вывод еще не окончателен (Colvin and Block, 1994).

Вполне может быть, что вера в Бога (и соблюдение всех связанных с ней практик) улучшает душевное состояние и тем самым укрепляет здоровье, скажем, на 10 процентов. Нам следует провести исследования, чтобы выяснить это наверняка, помня, что точно так же может оказаться правдой, будто вера в то, что Землю захватывают космические пришельцы, планирующие забрать нас на свою планету и научить летать (и поведение, соответствующееэтомуубеждению), улучшает душевное состояние и здоровье на 20 процентов! Мы не узнаем этого, пока не проведем эксперименты, но поскольку мировая литература переполнена историями о людях, которые извлекли огромную пользу из того, что их ввели в заблуждение благожелательные знакомые, нам не стоит удивляться положительному эффекту от удачно подобранной лжи. И если бы подобные вымыслы оказались эффективнее любого известного религиозного учения, нам пришлось бы столкнуться с этическим вопросом: может ликакой угодно объемпользы для здоровья оправдать столь преднамеренное введение в заблуждение?

Полученные на сегодня результаты убедительны, но требуют дальнейшего изучения.4 Поскольку благотворный эффект, который религии, по-видимому, оказывают, вероятно, пошел бы на убыль в случае укоренения скептицизма — независимо от того, оправдан он или нет, — здесь требуется осторожность. Многие эффекты, изучаемые психологами, зависят от«наивных испытуемых», которые сравнительно мало осведомлены о механизмах и условиях протекания этих феноменов. Эти эффекты уменьшаются или полностью исчезают, когда испытуемые получают больше информации. Нам следует учитывать вероятность того, что положительные эффекты, если они подтвердятся при дальнейшей проверке,могутоказаться под угрозой из-за всего, что прольет на них слишком яркий свет общественного внимания. С другой стороны, эти эффекты могут оказаться устойчивыми и под шквалом скептического внимания. Что ж, поживем — увидим. И конечно, если по мере более глубокого изучения результаты будут таять, мы можем ожидать, что те, кто уверен в реальности этих эффектов, станут утверждать, будто «атмосфера скептицизма» враждебна им и заставляет абсолютно реальные феномены исчезать под суровым светом науки. И они могут оказаться правы. И могут оказаться неправы. Это тоже можно проверить косвенным путем.

Здесь, как ни в какой другой области столкновения науки и религии, тем, кто сомневается в авторитете науки или боится его, придется заглянуть в собственную душу. Признают ли они способность правильно проводимого научного исследования разрешать подобные спорные вопросы факта, или же они воздерживаются от суждений, выжидая, каким окажется вердикт? Если окажется, что, вопреки единичным свидетельствам и горам отзывов, религия ничуть не лучше альтернативных источников благополучия, будут ли они готовы принять этот результат исвернуть рекламу? Некоторые крупные фармацевтические компании в настоящее время подвергаются резкой критике за

Потенциальные выгоды от присоединения к научному сообществу в этих вопросах огромны: вы получаете авторитет науки в поддержку того, во что, по вашим словам, верите всем сердцем и душой. Недаром новые религии последнего века или двух получали такие названия, как «Христианская наука» (Christian Science) и саентология (Scientology). Даже Римско-католическая церковь с ее печальным наследием преследования собственных ученых в последнее время охотно идет на поиск научных подтверждений — и соглашается на риск опровержения — своих традиционных утверждений, например, о Туринской плащанице.5

Одно из направлений в современной волне исследований религии поднимает гораздо более фундаментальный вопрос, причем в совершенно недвусмысленной форме. В настоящее время ведутся исследования эффективности заступнической молитвы — «молитвы с искренней надеждой и искренним намерением, что Бог вмешается и подействует во благо какого-то конкретного другого человека (или людей) либо иной сущности» (Longman, 2000). По своему значению они совершенно не похожи на упомянутые выше исследования. Как мы только что отметили, в распоряжении ученых уже имеется множество вполне достаточных инструментов, способных объяснить общую пользу для здоровья тех, кто молится, практикует и платит десятину; для объяснения таких сопутствующих оздоровительных эффектов нет необходимости призывать на помощь сверхъестественные силы. Но если бы правильно проведенный, двойной слепой, строго контролируемый эксперимент на достаточно большой выборке испытуемых продемонстрировал, что люди, за которых молятся, выздоравливают со значительно большей вероятностью, чем те, кто получает точно такое же медицинское лечение, но за кого никто не молится, науке было бы практически невозможно объяснить это без радикальной революции.

Многие атеисты и другие скептики настолько уверены в невозможности подобных эффектов, что с нетерпением ждут проведения этих испытаний. Те же, кто верит в эффективность заступнической молитвы, напротив, оказываются перед непростым выбором. Ставки высоки, поскольку, если исследования будут проведены должным образоми не покажут положительного эффекта,религии, практикующие заступническую молитву, будут обязаны — в соответствии с принципами честной рекламы — отказаться от любых заявлений о ее эффективности, прямо как фармацевтические компании. С другой стороны, положительный результат поставил бы науку в тупик. После пятисот лет неуклонного отступления перед лицом наступающей науки религия смогла бы доказать — на языке, который ученым пришлось бы уважать, — что ее притязания на истину отнюдь не были пустым звуком.

В октябре 2001 года газетаNew York Timesсообщила об удивительном исследовании Колумбийского университета, которое якобы показало, что бесплодные женщины, за которых молились, беременели в два раза чаще тех, за кого не молились. Опубликованные в авторитетном научном журналеJournal of Reproductive Medicine,эти результаты стоили газетных заголовков, поскольку Колумбийский университет — это не какой-нибудь колледж из «Библейского пояса», который во многих кругах сразу же попал бы под подозрение. Его медицинская школа, оплот медицинского истеблишмента, поддержала эти результаты в пресс-релизе, описывающем защитные меры, которые были приняты, чтобы гарантировать строгость контроля в данном исследовании. Но, если вкратце пересказать эту долгую и неприглядную историю, впоследствии выяснилось, что речь шла о научном мошенничестве. Из трех авторов исследования двое покинули свои должности в Колумбийском университете, а третий, Дэниел Вирт, не имевший отношения к Колумбии, недавно признал себя виновным по другому делу — в сговоре с целью мошенничества с использованием почты и сговоре с целью банковского мошенничества — и, как оказалось, вообще не имеет медицинского образования (Flamm, 2004). Одно исследование дискредитировано, другие подверглись суровой критике, но сейчас ведутся и другие, включая крупное исследование доктора Герберта Бенсона и его коллег из Гарвардской медицинской школы, финансируемое Фондом Темплтона, так что окончательного вердикта по гипотезе о том, что заступническая молитва действительно работает, пока нет (см., например, Dusek et al., 2002). Даже если исследования в итоге покажут, что она не работает, все равно останется масса доказательств менее чудесной пользы от активного членства в церковной общине, а ведь это все, на чем многие церкви всегда и настаивали. Преподобный Рэймонд Дж. Лоуренс-младший, директор службы пастырского попечения в Пресвитерианском госпитале Нью-Йорка / Медицинском центре Колумбийского университета, выражает либеральную точку зрения:

«Бога невозможно подвергнуть испытанию, а именно этим вы и занимаетесь, когда планируете исследование, чтобы проверить, отвечает ли Бог на ваши молитвы. Вся эта затея обесценивает религию и насаждает инфантильное богословие, будто Бог где-то там только и ждет, чтобы чудесным образом нарушить законы природы в ответ на молитву». [Carey, 2004, p. 32]

Длительное вдыхание дыма благовоний и горящих свечей может наносить определенный вред здоровью, как заключили авторы одного недавнего исследования (Лунг и соавт. [я не шучу, его фамилия переводится как «Легкое»], 2003), однако существует масса других свидетельств того, что активное участие в религиозных организациях может повысить моральный дух, а следовательно, и здоровье участников. Более того, защитники религии могут справедливо указать на менее осязаемые, но гораздо более существенные блага для верующих — например, на то, что их жизнь обретает смысл! Страдающие люди, даже если их душевное состояние не улучшается измеримым образом, вполне могут почерпнуть утешение из одного лишь знания о том, что их признают, замечают, о них думают. Было бы ошибкой полагать, что этим «духовным» благословениям нет места в реестре причин, которые мы, скептики, пытаемся взвесить, точно так же как было бы ошибкой думать, будто отсутствие эффекта от заступнической молитвы доказывает бесполезность молитвы как таковой. Существуют и более тонкие преимущества, которые необходимо оценить, — но сначала их нужно выявить.

Глава9Прежде чем задаться вопросом, является ли религия, с учетом всех обстоятельств, благом, мы должны сначала преодолеть несколько защитных барьеров, таких как барьер любви, барьер академической обособленности и барьер верности Богу. Только тогда мы сможем спокойно взвесить все за и против религиозной приверженности, обратившись сначала к вопросу: полезна ли религия людям? И имеющиеся на сегодняшний день свидетельства по этому вопросу неоднозначны. Она действительно, судя по всему, приносит некоторую пользу здоровью, однако пока рано говорить о том,

Глава 10Наконец, более важный вопрос заключается в том, является ли религия основой морали. Получаем ли мы содержание морали из религии, является ли она незаменимой инфраструктурой для организации морального действия или же дает нам моральную либо духовную силу? Многие считают ответы очевидными и утвердительными, но это вопросы, которые необходимо пересмотреть в свете того, что мы узнали.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Мораль и религия.

1 Делает ли религия нас нравственными?

Иисус, взглянув на него, полюбил его и сказал ему: одного тебе недостает: пойди, всё, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи, последуй за Мною, взяв крест.— От Марка 10:21

Господь испытывает праведного, а беззаконного и любящего насилие ненавидит душа Его. Дождем прольет Он на нечестивых горящие угли, огонь и серу; и палящий ветер — их доля из чаши.

— Псалмы 11:5–6

Поскольку я верю, что в далеком будущем человек станет гораздо более совершенным существом, чем теперь, мысль о том, что он и все остальные чувствующие существа обречены на полное уничтожение после столь длительного и медленного прогресса, кажется мне невыносимой. Для тех, кто полностью признает бессмертие человеческой души, гибель нашего мира не покажется столь ужасной.

— Чарльз Дарвин,«Жизнь и письма»

Немусульмане слишком любят свою жизнь, они не умеют сражаться и они трусы. Они не понимают, что после смерти есть жизнь. Нельзя жить вечно, вы все равно умрете. Жизнь после смерти — вечна. Если бы жизнь после смерти была океаном, то земная жизнь — всего лишь капля в этом океане. Поэтому очень важно жить ради Аллаха, чтобы получить награду после смерти.

— Молодой муджахид из Пакистана, цитируется по книге Джессики Стерн«Террор во имя Бога»

Хорошие люди будут делать добро, а плохие — зло. Но чтобы хорошие люди начали делать зло — для этого нужна религия.

— Стивен Вайнберг, 1999

По мнению многих, важнейшая роль религии в поддержании морали заключается в том, что она дает людям неоспоримый стимул делать добро: обещание бесконечной награды на небесах и (в зависимости от вкусов) угрозу бесконечной кары в аду, если они этого не сделают. Без божественного кнута и пряника, согласно этому рассуждению, люди бы бесцельно слонялись без дела или потакали своим самым низменным желаниям, нарушали обещания, изменяли супругам, пренебрегали обязанностями и так далее. С этим рассуждением связаны две общеизвестные проблемы: (1) оно, по-видимому, не соответствует действительности, и это хорошая новость, поскольку (2) это крайне унизительный взгляд на человеческую природу.

Я не обнаружил никаких доказательств в поддержку утверждения, будто люди — религиозные или нет, — которыеневерят в награду на небесах и/или наказание в аду, с большей вероятностью склонны убивать, насиловать, грабить или нарушать обещания, чем те, кто в них верит.1 Статистика тюремного населения в США показывает, что католики, протестанты, иудеи, мусульмане и прочие — включая людей без религиозной принадлежности, — представлены в тюрьмах примерно в той же пропорции, что и среди населения в целом. Брайты и другие лица без религиозной принадлежности демонстрируют тот же спектр нравственных добродетелей и пороков, что и «рожденные свыше» христиане, но, что еще более важно, то же самое относится и к приверженцам религий, которые не придают особого значения или активно отрицают какую-либо связь между моральным поведением «на земле» и последующими посмертными наградой и наказанием. И когда дело доходит до «семейных ценностей», имеющиеся на сегодняшний день данные подтверждают гипотезу о том, что у Брайтов в США самый низкий уровень разводов, а у «рожденных свыше» христиан — самый высокий (Barna, 1999). Излишне говорить, что эти результаты наносят столь сильный удар по привычным утверждениям о более высокой добродетельности верующих, что это вызвало волну дополнительных исследований, инициированных религиозными организациями в попытке их опровергнуть. На данный момент ничего особенно удивительного обнаружено не было, и никакого устойчивого консенсуса среди исследователей достигнуто не было, но в одном мы можем быть уверены: если и существует значимая положительная связь между нравственным поведением и религиозной принадлежностью, практикой или верой, она вскоре будет обнаружена, поскольку очень многие религиозные организации стремятся научно подтвердить свои традиционные представления на этот счет. (Их весьма впечатляет способность науки находить истину, когда она подтверждает то, во что они и так верят.) Каждый месяц, проходящий без подобных доказательств, лишь усиливает подозрение, что это просто-напросто не так.

Вполне понятно, почему верующие хотят найти доказательства того, что вера в рай и ад оказывает благотворное влияние. Всем уже известны свидетельства в пользу противоположной гипотезы — о том, что вера в награду на небесах порой способна толкать на чудовищные злодеяния. Тем не менее в религиозной среде есть немало тех, кто не обрадовался бы доказательствам того, что вера в Божью награду на небесах или наказание в аду имеет существенное значение, поскольку они изначально считают это инфантильной концепцией Бога, потакающей незрелости вместо того, чтобы поощрять искреннюю приверженность нравственным принципам. Как отмечает Митчелл Силвер, Бог, вознаграждающий за добродетель на небесах, поразительно похож на героя популярной песенки «Санта-Клаус едет в город».

Как и Санта, Бог «знает, спишь ли ты, знает, бодрствуешь ли ты, знает, вел ли ты себя плохо или хорошо»... Далее в песне поется: «так что будь хорошим ради самого добра». Звучит броско, но это логическая несообразность. По логике вещей песня должна была бы продолжаться так: «так что будь хорошим ради электроники, кукол, спортивного снаряжения и других подарков, которые ты надеешься получить, но получишь лишь в том случае, если всеведущий и справедливый Санта сочтет тебя достойным их получить». Если бы вы были хорошими ради самого добра, всевидящий Санта был бы совершенно не нужен в качестве стимула для вашей добродетели. [В печати]

Философы-моралисты, которые мало в чем соглашались друг с другом со времен Юма и Канта через Ницше и до наших дней, рассматривали это сулящее небесные блага видение морали как своего рода ловушку,reductio ad absurdum, в которую может угодить лишь самый неосмотрительный моралист. Многие религиозные мыслители согласны с этим: доктрина, подменяющая добрые намерения человека расчетливыми желаниями рационального максимизатора, выискивающего вечное блаженство, может одержать несколько дешевых побед, заставив несколько эгоистичных и лишенных воображения душ на время вести себя прилично, но лишь ценой принижения самой их борьбы

Мы можем отвергать эту тему в качестве основы нашей моралисегодня, но при этом все же ценить ее за ту основополагающую роль, которую она сыграла в прошлом — как лестницу, которую, поднявшись, можно отбросить. Как это могло работать? Экономист Томас Шеллинг указывал, что «вера в божество, которое вознаградит за добродетель и покарает за зло, превращает многие ситуации из субъективных в защищенные, по крайней мере в сознании верующего» (цит. по: Nesse, ed., 2001, p. 16). Представьте себе ситуацию, в которой две стороны сталкиваются друг с другом, имея перспективу сотрудничества в чем-то, чего хотят обе стороны, но при этом каждая боится, что другая нарушит любую заключенную сделку, а рядом нет никаких органов власти или более сильных сторон, способных обеспечить ее соблюдение. Обещания можно давать и нарушать, но иногда их можногарантировать.Обязательство может быть гарантировано тем, что оно выполняется автоматически (самоисполняется); например, вы можете сжечь за собой мосты, чтобы не иметь возможности сбежать, даже если передумаете. Или же оно может быть обеспечено вашим сильным желанием сохранить репутацию. У вас могут быть веские причины выполнить свою часть контракта, даже если первоначальная причина для его подписания отпала, просто потому, что на кону стоит и ваша репутация — поистине ценный социальный товар. Или — и в этом заключается мысль Шеллинга — обещание, данное «перед лицом Бога», вполне может убедить тех, кто верит в этого Бога, в том, что создан своего рода виртуальный эскроу-счет, защищающий обе стороны и дающий каждой из них уверенность двигаться вперед без страха, что другая сторона нарушит соглашение.

Рассмотрим нынешнюю ситуацию в Ираке, где силы безопасности должны служить временными лесами для построения жизнеспособного общества в постсаддамовском Ираке. На самом деле это могло бы сработать с самого начала, если бы эти силы были достаточно многочисленными, хорошо обученными и развернутыми, чтобы успокоить людей, не сделав ни единого выстрела. Однако при недостаточной численности сил кредит доверия к миротворцам был подорван, и запустился самоподдерживающийся цикл насилия, разрушивший уверенность в безопасности. Как можно вырваться из такой нисходящей спирали? Трудно сказать. Несовершенная и хрупкая демократия, которая была установлена, все же может преодолеть свое коррумпированное и раздираемое насилием начало, если миру повезет, каким бы безнадежным это ни казалось сегодня. Несостоявшиеся государства имеют свойство воспроизводить себя, увековечивая как страдания своих жителей, так и незащищенность своих соседей. В далеком прошломсама идеявсевидящего Бога зачастую могла позволить в остальном хаотичному и неуправляемому населению самостоятельно встать на ноги и превратиться в нормально функционирующее государство с достаточным правопорядком, чтобы закрепилась практика надежныхобещаний. Только в таком климате доверия могут процветать инвестиции, торговля, свобода передвижения и все то, что мы принимаем как должное в дееспособном обществе. Подобный мем был бы уязвим для краха, если бы его авторитет оказался под угрозой, точно так же, как оккупационные силы в Ираке зависят от своей (весьма сомнительной) авторитетности для собственной эффективности. Обоснование для внедрения любых возможных механизмов подавления сомнений было бы очевидным (для слепых сил культурного отбора и, вероятно, для самих властей).

Сегодня, когда модели взаимного доверия вполне надежно утвердились в современных демократических государствах независимо от какой-либо общей религиозной веры, ощетинившаяся защита религий от разъедающих сомнений начинает выглядеть рудиментарной, подобно ископаемым остаткам ушедшей эпохи. Нам больше не нужен Бог-полицейский для создания климата, в котором мы можем давать обещания и вести на их основе человеческие дела, но Он продолжает жить в судебных клятвах — и в воображении многих людей, панически боящихся перспективы отказа от религии.

Однако награда на небесах — не единственная и уж точно не лучшая вдохновляющая тема в религиозной доктрине. На Бога, который наблюдает за вами, не обязательно смотреть как на составляющего списки Санту или оруэлловского Старшего Брата; его можно воспринимать как героя или «пример для подражания», как мы говорим сегодня, — как того, кому хочется подражать, а не кого нужно бояться. Если Бог справедлив, милосерден, всепрощающ, любящ и является самым прекрасным Существом, какое только можно вообразить, тогда любой, кто любит Бога, должен стремиться быть справедливым, милосердным, всепрощающим и любящимради самого добра.Слияние этих двух совершенно разных взглядов на мотивирующую роль Бога в единое целое — еще одна жертва марлевых занавесок мягко сфокусированного благоговения, сквозь которые мы традиционно рассматриваем религию.

И все же могут существовать самые веские (свободно плавающие) причины для того, чтобы не вглядываться слишком пристально в эти тонкие различия между доктринами. Зачем сеять раздоры там, где в них нет необходимости? Не раскачивайте лодку. Общепризнано, что все религии обеспечивают социальную инфраструктуру для создания и поддержания нравственного сотрудничества. Возможно, их ценность как организаторов и усилителей добрых намерений намного перевешивает любой ущерб, наносимый предполагаемой несогласованностью, возникающей из-за противоречий между (некоторыми) их догматами. Возможно, со стороны было бы глупым перфекционизмом и проявлением моральной несостоятельности отвлекаться на мелкие догматические конфликты, когда предстоит проделать так много работы, чтобы сделать мир лучше.

Это убедительное утверждение, но оно имеет тот недостаток, что до некоторой степени подрывает само себя на публике, поскольку равносильно признанию: «пусть мы и хороши, но не идеальны, однако у нас есть дела поважнее, чем латать свой фундамент» — скромное признание, которое диссонирует с традиционными притязаниями на чистоту, перед которыми религиям так трудно устоять. Более того, любые подобные отступления от абсолютизма грозят подорвать главный психологический источник той самой организационной силы, о которой идет речь. Современные религиозные воины, возможно, слишком искушены, чтобы ожидать, что их Бог станет останавливать пули в воздухе по их велению, но их вера вабсолютнуюправоту своего дела вполне может быть важнейшим слагаемым того спокойствия, с которым действительно эффективные солдаты идут в бой. Как выразился Уильям Джеймс:

«Тот, кто не только произносит, но ичувствует: "Да исполнится воля Божья", — облачен в броню против любой слабости; и вся исторический сонм мучеников, миссионеров и религиозных реформаторов служит доказательством того душевного спокойствия в естественно волнующих или тягостных обстоятельствах, которое приносит самоотречение. [1902, с. 285]»

Такое героическое состояние духа плохо вяжется со светской скромностью, и хотя многие считают верным, что из религиозных фанатиков получаются самые надежные солдаты, мы вполне можем задаться вопросом: прав ли, в конечном счете, Джеймс, когда далее отмечает (цитируя «здравомыслящего

Для фанатика существует и другое искушение, и оно, вероятно — кто знает? — служит более сильным мотиватором, чем перспектива небесной награды:лицензия на убийство(если адаптировать столь притягательную фантазию Яна Флеминга об официальном статусе Джеймса Бонда). Некоторые люди, судя по всему — кто знает? — просто кровожадны или ищут острых ощущений, и по мере того как наши нравы становятся все более цивилизованными и не приемлющими насилия, у таких людей появляется сильнейший стимул найти дело, которое обеспечит им «моральное» оправдание для их агрессивного авантюризма, будь то «освобождение» лабораторных животных (чье дальнейшее благополучие, похоже, не слишком заботит активистов), месть за Руби-Ридж путем взрыва в Оклахома-Сити, убийство врачей, делающих аборты, рассылка сибирской язвы «порочным» федеральным служащим, убийство ни в чем не повинного человека под прикрытием фетвы, принятие мученической смерти в джихаде или превращение в вооруженного до зубов «поселенца» на Западном берегу реки Иордан. Религия вполне может и не быть первопричиной этой опасной тяги; навеянное Голливудом желание вести полную приключений и потому «осмысленную» жизнь может играть куда большую роль в увеличении числа молодых людей, решающих строить свою жизнь в подобных категориях. Но религии, безусловно, служат самым неиссякаемым источником той «моральной уверенности» и тех «абсолютов», от которых зависит подобный фанатизм. И хотя люди, способные видеть оттенки серого, менее склонны находить оправдания для совершения преступлений самими собой, они же сегодня слишком часто склонны рассматривать искреннюю религиозную убежденность как существенно смягчающее обстоятельство при вынесении наказания. (Будем надеяться, что это быстро изменится, если привлечь к вопросу достаточное общественное внимание. Раньше мы считали пьяных в какой-то мере менее ответственными за свои поступки — в конце концов, они были слишком пьяны, чтобы соображать, что делают, — но теперь мы признаем их, а также наливавших им барменов, полностью ответственными. Нам нужно распространить понимание того, что религиозное опьянение тоже не может служить оправданием.)

2 Дает ли религия смысл вашей жизни?

Марионетка богов — фигура трагическая, марионетка, подвешенная на собственных хромосомах, — всего лишь гротескна.— Артур Кёстлер,«Лунатики»

О, Мактавиш мертв, а брат его и не знает;

Брат его мертв, а Мактавиш и не знает.

Оба мертвы и лежат в постели одной,

И ни один не знает, что мертв другой!

— Текст джиги «Ирландская прачка»

Согласно опросам,большинство людей в миреутверждают, что религия играет очень важную роль в их жизни. (См., например, сайт Исследовательского центра Пью: http://people-press.org/.) Многие из этих людей скажут, что без религии их жизнь была бы бессмысленной. Возникает искушение просто поверить им на слово, заявить, что в таком случае говорить больше не о чем, и на цыпочках удалиться. Кому захочется посягать на то, что придает их жизни смысл? Но если мы так поступим, то сознательно проигнорируем несколько серьезных вопросов. Может ли совершеннолюбаярелигия придавать жизни смысл таким образом, чтобы мы были обязаны чтить и уважать его? Как быть с людьми, попавшими в лапы лидеров культов или обманом лишившимися своих жизненных сбережений ради религиозных мошенников? Имеет ли их жизнь по-прежнему смысл, даже если конкретная «религия» является обманом?

В документальном фильме 1972 года«Марджо»,посвященном фальшивому евангелисту Марджо Гортнеру, о котором говорилось в главе 6, мы видим, как бедняки опустошают свои кошельки и бумажники в корзину для пожертвований, их глаза блестят от слез радости, и они счастливы получить «спасение» от этого харизматичного мошенника. Вопрос, который не дает мне покоя с тех самых пор, как я впервые увидел этот фильм сразу после его выхода, звучит так: кто совершает более предосудительный поступок — Марджо Гортнер, который лжет этим людям, чтобы забрать их деньги, или создатели фильма, которые разоблачают эту ложь (при восторженном соучастии самого Гортнера), тем самым лишая этих славных людей того смысла, который они, как имдумалось, обрели в жизни? Разве они не получали за свои деньги все сполна — и даже больше, — пока не появились кинематографисты? Взгляните на их жизнь (я выдумываю эти подробности, их нет в документальном фильме): Сэм бросил школу, заправляет машины на бензоколонке у перекрестка и надеется когда-нибудь купить мотоцикл; он болеет за «Даллас Ковбойс» и любит выпить пива перед телевизором во время матчей. Люсиль, так и не вышедшая замуж, руководит ночной сменой раскладчиков товаров на полках в местном супермаркете и живет в скромном доме, где провела всю жизнь, ухаживая за престарелой матерью; они вместе смотрят мыльные оперы. Никакие манящие перспективы и приключения не ждут в будущем ни Сэма, ни Люсиль, ни большинство других прихожан этой блаженной общины,но теперь они обрели прямую связь с Иисусоми спасены для вечности, став любимыми и полноправными членами общины рожденных свыше. Они начали жизнь с чистого листа в ходе невероятно драматичной церемонии и теперь смотрят на свои в остальном ничем не примечательные будни обновленными и окрыленными. Теперь их жизнь — это целая история, глава из «Величайшей из когда-либо рассказанных историй». Можете ли вы представить себе что-тоиное, что они могли бы купить на те двадцатидолларовые купюры, которые опускают в корзину для пожертвований, и что имело бы для них хотя бы отдаленно сопоставимую ценность?

«Разумеется», — ответят нам. Они могли бы жертвовать деньги честной религии, которая действительно направляла бы их пожертвования на помощь тем, кто нуждается еще сильнее. Или они могли бы вступить в любую светскую организацию, которая нашла бы эффективное

Подобные дилеммы, конечно, слишком хорошо знакомы нам и в других контекстах. Нужно ли говорить милой старушке в доме престарелых, что ее сына только что посадили в тюрьму? Стоит ли рассказывать неуклюжему двенадцатилетнему мальчику, которого оставили в бейсбольной команде, о том, как родители дружно выкручивали руки тренеру, чтобы тот не исключал его из состава? Вопреки яростным разногласиям по другим моральным вопросам, здесь, похоже, намечается некое подобие консенсуса: разрушать чужие иллюзии, которые скрашивают жизнь, — жестоко и злонамеренно, если только эти иллюзии сами по себе не становятся причиной еще большего зла. Разногласия возникают по поводу того, в чем именно может заключаться это большее зло, — и это рушит всю логику рассуждений. Скрывать от людей правду ради их собственного блага часто бывает разумно, но достаточно одного человека, чтобы выдать тайну. А поскольку согласия относительно того, в каких случаях уместна деликатность, нет, результатом становятся отталкивающие миазмы лицемерия, лжи и отчаянных, но тщетных попыток отвлечь внимание.

Что, если бы Марджо Гортнер обманом заставил целую группуискреннихевангелических проповедников делать за него грязную работу? Изменила бы их личная невиновность это уравнение и наполнила бы подлинным смыслом жизнь тех, чьи пожертвования они собирали и поощряли? Да и вообще, развевсеевангелические проповедники не столь же фальшивы, как Марджо Гортнер? Мусульмане, безусловно, думают именно так, хотя обычно ведут себя слишком деликатно, чтобы заявлять об этом вслух. И католики считают, что иудеи столь же глубоко заблуждаются, и протестанты думают, что католики тратят время и силы на в корне ложную религию, и так далее.Всемусульмане?Всекатолики?Всепротестанты?Всеиудеи? Конечно, нет. В любой вере есть громкое меньшинство, которое высказывает это напрямую — как, например, католическая кинозвезда Мэл Гибсон, у которого Питер Бойер (2003) брал интервью для очерка вThe New Yorker.Бойер спросил его, лишены ли протестанты вечного спасения.

— Вне Церкви нет спасения, — ответил Гибсон. — Я в это верю. — Он пояснил: — Скажем так. Моя жена — святая. Она гораздо лучше меня, честное слово. Она типа из епископальной церкви, Англиканской. Она молится, верит в Бога, знает Иисуса, верит во все это. И это просто несправедливо, если она не спасется, ведь она лучше меня. Но это суждение ex cathedra. И я его принимаю.

Подобные замечания ставят в крайне неловкое положение две группы католиков: тех, кто верит в это, но считает, что об этом лучше помалкивать, и тех, кто не верит в это вовсе — независимо от того, что изрекает «кафедра». А какая из этих групп католиков многочисленнее или влиятельнее? Это абсолютно неизвестно и на данный момент не поддается выяснению — еще одна часть этих отталкивающих миазм.

Точно так же неизвестно, сколько мусульман искренне верит, что все неверные, и особенно кафиры (вероотступники от ислама), заслуживают смерти — а ведь именно об этом, бесспорно, гласит Коран (5:44). Йоханнес Янсен (1997, с. 23) указывает, что в прежние времена иудаизм (см. Второзаконие 18:20) и христианство (см. Деяния 3:23) также рассматривали отступничество как преступление, караемое смертью, но среди авраамических религий ислам стоит особняком в своей неспособности убедительно отречься от этой варварской доктрины. В Коране напрямую не предписывается убивать вероотступников, но в хадисах (преданиях о жизни Пророка) это определенно делается. Большинство мусульман, смеюпредположить,искренни в своем утверждении, что предписание хадисов казнить вероотступников следует игнорировать, но, мягко говоря, обескураживает тот факт, что страх прослыть вероотступником, по всей видимости, служит мощным стимулом в исламском мире. Как пишет Янсен: «В Мекке или Каире не может быть никаких кришнаитов, последователей Бхагвана, саентологии, мормонизма или трансцендентальной медитации. В исламском мире любое религиозное обновление должно держаться подальше от всего, что подразумевает или предполагает вероотступничество» (с. 88–89). Так что гадать приходится не только нам, посторонним. Даже мусульмане «изнутри» на самом деле не знают, что думают другие мусульмане о вероотступничестве — они по большей части не готовы ставить на это свою жизнь, а ведь это самый надежный признак веры, как мы видели в главе 8.

Здесь перед нами предстает иная сторона гносеологической проблемы, с которой мы столкнулись в главе 8, посвященной вере в веру. Там мы обнаружили, что практически невозможно отличить тех, кто искренне верит, от тех, кто (всего лишь) верит в веру, поскольку рассматриваемые убеждения удобно изолированы от мира практических действий. Теперь мы видим, что одна из причин (будь она осознанной или нет) существования таких систематически маскируемых вероучений заключается в том, чтобы избежать — или хотя бы отложить — столкновение между противоречащими друг другу догматами, которое в противном случае вынудило бы верующих вести себя гораздо более нетерпимо, чем большинство людейсегодняготовы себе позволить. (Всегда полезно напоминать себе, что еще не так давно в самых «цивилизованных» уголках христианской Европы людей изгоняли, пытали и даже казнили за ересь и вероотступничество.)

Каково жена самом делегосподствующее сегодня отношение среди тех, кто называет себя верующим, но при этом активно выступает за терпимость? Существуют три основных варианта, начиная от неискреннего, макиавеллиевского:

1. С точки зрения политической стратегии, время для откровенных заявлений о религиозном превосходстве еще не пришло, поэтому нам следует тянуть время и не будить лихо, в надежде, что за несколько веков иноверцев удастся мягко склонить к своей вере.

— через искренне терпимый, в духе Эйзенхауэра («Наше правительство не имеет смысла, если оно не основано на глубокой религиозной вере — и мне все равно, какая она»):

2. На самом деле неважно, какой именно религии вы присягаете на верность, лишь бы

— и вплоть до еще более мягкого мойнихеновского «благожелательного пренебрежения»:

3. Религия слишком дорога слишком многим, чтобы помышлять о том, чтобы от нее избавиться, даже если она не приносит никакой реальной пользы и представляет собой лишь пустое историческое наследие, которое мы можем себе позволить поддерживать, пока оно само собой тихо не угаснет когда-нибудь в далеком и необозримом будущем.

Бесполезно спрашивать людей, какой вариант они выбирают, поскольку обе крайности настолько недипломатичны, что можно заранее предсказать: большинство выберет ту или иную версию экуменической терпимости, верят они в нее или нет. (Это очень похоже на предсказуемое опровержение сэром Морисом Олдфилдом моей подрывной гипотезы о Киме Филби.)

Мы оказались в ловушке лицемерия, и очевидного выхода из нее нет. Не уподобляемся ли мы семьям, где взрослые изо всех сил делают вид, будто верят в Санта-Клауса ради детей, а дети притворяются, будто все еще верят в него, чтобы не портить взрослым праздник? Если бы наше нынешнее затруднительное положение было столь же безобидным и даже забавным! В мире взрослых и их религий люди гибнут и убивают, умеренные запуганы до молчания непримиримостью радикалов собственной веры, а многие боятся признаться в том, во что они верят на самом деле, из страха разбить сердце бабушке или обидеть соседей до такой степени, что их выживут из города, а то и чего похуже.

Еслиэтои есть тот драгоценный смысл, который даруется нашей жизни благодаря приверженности той или иной религии, то это, на мой взгляд, не слишком выгодная сделка. Неужели это лучшее, на что мы способны? Разве не трагично, что столь многие люди по всему миру оказываются против своей воли вовлечены в заговор молчания — либо потому, что втайне считают, будто большая часть населения Земли впустую растрачивает свои жизни на заблуждения (но они слишком мягкосердечны — или лукавы, — чтобы сказать об этом прямо), либо потому, что втайне считают таким же заблуждением собственную традицию (но боятся за свою безопасность, если признаются в этом)?

Какие есть альтернативы? Есть умеренные, которые чтут традицию, в которой они выросли, просто потому, что этоихтрадиция, и готовы осторожно выступать в защиту её деталей просто потому, что на рынке идей кто-то должен заступаться за каждую традицию, пока мы не сумеем отделить хорошее от лучшего и выбрать самое лучшее из того, что сможем найти,с учётом всех обстоятельств.Это похоже на преданность спортивной команде, и такое отношение тоже может придать жизни смысл — если не относиться к нему слишком серьёзно. Я болельщик «Ред Сокс» просто потому, что вырос в окрестностях Бостона и сохранил счастливые воспоминания о Теде Уильямсе, Джимми Пирсолле, Джеки Дженсене, Карле Ястржемском, Уэйде Боггсе, Луисе Тианте и Падже Фиске, помимо прочих. Моя преданность «Ред Сокс» исполнена энтузиазма, но при этом весело произвольна и лишена иллюзий. «Ред Сокс» — моя команда не потому, что они на самом деле Лучшие; они «Лучшие» (в моих глазах) потому, что они моя команда. Я купаюсь в лучах славы их победы в 2004 году (которая, разумеется, стала Самой потрясающей и вдохновляющей сагой об отыгрыше за всю историю), и если бы команда когда-нибудь опозорилась, я бы почувствовал себя не просто глубоко огорчённым, но иличнопристыженным — словно я имел к этому какое-то отношение. И, конечно же, ядействительно имеюк этому отношение: мой крошечный личный вклад в океан местного энтузиазма и гордости действительно поддерживает боевой дух игроков (как они сами всегда утверждают).

Это разновидность любви, но не та неистовая любовь, которая толкает людей на ложь, пытки и убийства. Те, кто испытывает чувство вины, помышляя о «предательстве» любимой традиции из-за признания своего неодобрения некоторых её элементов, должны задуматься о том, что сама традиция, которой они так верны — «вечная» традиция, с которой их познакомили в юности, — на самом деле является эволюционировавшим продуктом множества корректировок, твёрдо, но деликатно внесённых прежними почитателями этой же традиции.

3 Что можно сказать о священных ценностях?

Мы здесь, на Земле, чтобы делать добро другим. Для чего здесь другие — я не знаю.— У. Х. Оден

Вот уже много лет на нас с вами шикают, как на детей, и твердят, будто для сложных проблем, превосходящих наше понимание, не существует простых ответов. Что ж, правда в том, что простые ответы есть. Просто они не даются легко.

— Рональд Рейган, инаугурационная речь на посту губернатора Калифорнии, январь 1977 года

Если нашему трайбализму когда-либо суждено уступить место более широкой моральной идентичности, наши религиозные верования больше не должны укрываться от волн подлинного исследования и подлинной критики. Пора осознать, что выдавать за знание то, что является лишь благочестивой надеждой, — это разновидность зла. Везде, где убеждённость растёт обратно пропорционально её обоснованности, мы теряем саму основу человеческого сотрудничества.— Сэм Харрис,«Конец веры»

Чтобы принять такую умеренную позицию, однако, придётся ослабить хватку на абсолютах, которые, по-видимому, и составляют одну из главных притягательных сторон многих религиозных вероучений. Быть нравственным непросто, и в наши дни это, кажется, становится всё труднее и труднее. Раньше большинство мировых бед — болезни, голод, войны — были совершенно неподвластны возможностям обычных людей как-то их облегчить. Они ничего не могли с этим поделать, а поскольку принцип «„должен“ подразумевает „можешь“» освобождал их от ответственности, люди могли со спокойной совестью игнорировать катастрофы на другого конце земного шара — если вообще знали о них, — поскольку были бессильны хоть как-то их предотвратить. Жизнь по нескольким простым, применимым на местном уровне правилам могла более или менее гарантировать, что человек проживёт настолько достойную жизнь, насколько это было возможно в то время. Но не теперь.

Благодаря технологиям возможности того, что почти каждыйможетсделать, возросли в тысячу раз, а наше нравственное понимание того, что мыдолжныделать, не успевает за этим процессом (Деннет, 1986, 1988). Выможетеродить ребенка из пробирки или принять таблетку экстренной контрацепции, чтобы не забеременеть; выможетеудовлетворять свои сексуальные потребности в уединении своей комнаты, скачивая порнографию из интернета, и выможетебесплатно копировать любимую музыку вместо того, чтобы покупать её; выможетедержать деньги на секретных офшорных банковских счетах и покупать акции табачных компаний, эксплуатирующих нищие страны третьего мира; и выможетеустанавливать минные поля, тайно перевозить ядерное оружие в чемоданах, производить нервно-паралитический газ и сбрасывать «умные бомбы» с высочайшей точностью. А ещё выможете

Перед лицом этих поистине неразрешимых вопросов вполне разумно искать краткий свод простых ответов. Г. Л. Менкен цинично заметил: «Для каждой сложной проблемы существует простой ответ… и он неверен». Но, возможно, он ошибался! Возможно, одно Золотое правило, Десять заповедей или какой-то иной краткий перечень абсолютно непреложных «надо» и «нельзя» прекрасно разрешают все затруднения, стоит лишь понять, как их применять. Никто, однако, не станет отрицать, что далеко не очевидно, как именно следует интерпретировать любое из излюбленных правил или принципов, чтобы они подходили ко всем нашим дилеммам. Как указывает Скотт Атран, на заповедь «Не убий» ссылаются как религиозные противники смертной казни, так и её религиозные сторонники (2002, с. 253). Принцип священности человеческой жизни звучит бодряще ясно и абсолютно: каждая человеческая жизнь одинаково священна, одинаково неприкосновенна; как и в случае с королем в шахматах, ей невозможно назначить цену — кроме «бесконечности», поскольку потерять её означает потерять всё. Но на самом деле мы все знаем, что жизнь не похожа и не может быть похожа на шахматы. Одновременно идет множество мешающих друг другу «игр». Что нам делать, когда на кону стоит более одной человеческой жизни? Если каждая жизньбесконечноценна и ни одна не ценнее другой, как нам, к примеру, распределять тенемногиепочки для трансплантации, которые имеются в наличии? Современные технологии лишь обостряют эти проблемы, которые сами по себе уходят корнями в древность. Соломон сталкивался с трудным выбором, демонстрируя выдающуюся мудрость, а каждой матери, у которой когда-либо не хватало еды для собственных детей (не говоря уже о соседских), приходилось сталкиваться с непрактичностью применения принципа священности человеческой жизни.

Наверняка почти каждый человек сталкивался с моральной дилеммой и втайне желал: «Если бы только кто-то — кто-то, кому я доверяю, — мог простосказатьмне, что делать!» Но не было бы это этически неискренним? Разве мы не несем ответственности за принятие нашихсобственныхнравственных решений? Да, но достоинства моральных рассуждений в духе «сделай сам» имеют свои пределы, и если вы после добросовестного размышления решите, что ваше моральное решение состоит в том, чтобы делегировать дальнейшие моральные решения в своей жизни доверенному эксперту, то выдействительноприняли собственное моральное решение. Вы решили воспользоваться разделением труда, которое делает возможным цивилизация, и прибегнуть к помощи опытных специалистов.

Мы приветствуем мудрость такого подхода во всех других важных областях принятия решений (не пытайтесь быть самому себе врачом; у адвоката, который защищает самого себя в суде, клиент — дурак, и так далее). Даже в случае политических решений, например, за кого голосовать, политику делегирования можно защитить. Когда мы с женой ходим на городское собрание, я знаю, что она изучила проблемы, стоящие перед нашим городом, гораздо усерднее, чем я, поэтому я регулярно следую её примеру, голосуя так, как она мне велит, даже если не вполне уверен почему. У меня есть масса доказательств в пользу моей убеждённости в том, что, если бы мы потратили время и силы на то, чтобы во всем досконально разобраться, она убедила бы меня, что с учётом всех обстоятельств её мнение было верным. Является ли это неисполнением моих гражданских обязанностей? Я так не думаю, но это действительно зависит от того, есть ли у меня веские основания доверять её суждению. Одной любви недостаточно. Вот почему те, кто питаетбезоговорочнуюверу в правильность нравственных учений своей религии, представляют собой проблему: если они сами добросовестно и самостоятельно не обдумали, достойны ли их пасторы, священники, раввины или имамы этой делегированной им власти над их собственными жизнями, то на самом деле они занимают личнобезнравственнуюпозицию.

Пожалуй, это самый шокирующий вывод моего исследования, и я не отступаю перед ним, хотя он может оскорбить многих из тех, кто считает себя глубоко нравственными людьми. Обычно считается в высшей степени достойным подражания принимать нравственные учения собственной религиибезоговорочно,поскольку — проще говоря — это слово Божье (в интерпретации, разумеется, тех специалистов, которым делегировали власть). Я же, напротив, утверждаю, что любой, кто заявляет, будто то или иное нравственное убеждение не подлежит обсуждению, спорам или пересмотру просто потому, что это слово Божье, или потому, что так написано в Библии, или потому, что «так верят все мусульмане [индуисты, сикхи…], а я мусульманин [индуист, сикх…]», должен рассматриваться как человек, делающий невозможным для всех остальных серьезно относиться к его взглядам. Он исключает себя из нравственного диалога, невольно признавая, что его собственные взглядынеявляются результатом добросовестных размышлений и не заслуживают дальнейшего внимания.

Аргумент в пользу этого прост. Предположим, у меня есть друг Фред, который (по моему тщательно взвешенному мнению)всегда прав.Если я скажу вам, что выступаю против исследований стволовых клеток, потому что «мой друг Фред говорит, что это неправильно, и точка», вы просто посмотрите на меня так, будто я вообще упускаю суть дискуссии. Смысл обсуждения как раз в рассмотрении доводов, а я не привёл вам довода, признания которого мог бы добросовестно от вас ожидать. Предположим, вы считаете, что исследования стволовых клеток — это неправильно, потому что так вам сказал Бог.Даже если вы правы— то есть даже если Бог действительно существует и лично сказал вам, что исследования стволовых клеток — это неправильно, — вы не можете разумно ожидать, что другие, не разделяющие вашу веру или ваш опыт, примут это в качестве довода. Занимая такую позицию, вы ведёте себя неразумно. Тот факт, что ваша вера настолько сильна, что вы не можете поступать иначе, лишь показывает (если выдействительноне можете), что вынеспособнык нравственному убеждению, что вы своего рода робот-раб мема, который вы не в состоянии оценить. И если вы ответите, чтоможете, ноне желаетерассматривать доводы за и против вашего убеждения (поскольку это слово Божье, и было бы кощунством даже допускать возможность ошибки), вы открыто признаёте свой сознательный отказ соблюдать минимальные условия рационального обсуждения. В любом случае заявления о ваших глубоких убеждениях — это неуместное позёрство, они часть проблемы, а

Заметьте, что эта позиция не содержит в себе неуважения и никак не предрешает вопрос о том, действительно ли Бог говорил с вами. Если Бог говорил с вами, то частьвашейзадачи состоит в том, чтобы убедить других, с кем Бог (пока) не говорил, что именно в это мы и должны верить. Если вы отказываетесь или неспособны это сделать, вы на самом деле подводите своего Бога, пусть и под видом демонстрации своей беспомощной любви. Вы можете выйти из дискуссии, если вам так необходимо, — это ваше право, — но тогда не ждите, что мы придадим вашему мнению какой-то особый вес, который мы не можем обнаружить иными путями, и не вините нас, если до нас «не доходит».

Многие глубоко религиозные люди всегда стремились защищать свои убеждения перед лицом разумного обсуждения и убеждения. У них вообще не возникнет трудностей с этими замечаниями — разве что им придётся принять дипломатическое решение о том, стоит ли присоединиться ко мне в попытках убедить их менее разумных единоверцев, что своей непримиримостью они только вредят собственной религии. И здесь кроется одна из самых трудноразрешимых нравственных проблем, стоящих перед современным миром. В любой религии — за вычетом ничтожной горстки по-настоящему токсичных культов — есть здоровая доля людей с экуменическим складом ума, которые готовы идти навстречу людям других верований (или вообще неверующим) и на рациональной основе рассматривать стоящие перед миром нравственные дилеммы. В июле 2004 года в Барселоне прошёл четвёртый Парламент религий мира,3 который объединил тысячи людей самых разных вероисповеданий на неделю семинаров, симпозиумов, пленарных заседаний, выступлений и богослужений, причём каждого призвали следовать одним и тем же принципам:

слушать и быть услышанными, чтобы каждый говорящий мог быть услышан

говорить и выслушивать обращения к себе в уважительной манере

развивать или углублять взаимопонимание

знакомиться с точкой зрения других людей и размышлять о собственных взглядах,

и

обретать новое понимание. [«Пути к миру»,программа Парламента]

Пестрые стайки священников и гуру в самых разных облачениях, монахинь и монахов, хоров и танцоров, держащихся за руки и уважительно слушающих друг друга, — всё это было очень трогательно, однако эти благонамеренные и деятельные люди удивительно неэффективны, когда дело доходит до противостояния более радикальным представителям их собственных вероучений. Во многих случаях они — и вполне оправданно — до смерти их боятся. Умеренные мусульмане до сих пор оказались совершенно неспособны переломить ход исламского общественного мнения против ваххабитов и других экстремистов, но умеренные христиане, иудеи и индуисты столь же беспомощны в противодействии возмутительным требованиям и действиям своих собственных радикальных элементов.

Разумным приверженцам всех вероисповеданий пора найти в себе мужество и стойкость, чтобы сломать традицию, превозносящую беспомощную любовь к Богу — в любой традиции. Это вовсе не заслуживает почтения, этому даже нет оправдания. Это постыдно. И постыднее всего ведут себя священники, раввины, имамы и прочие знатоки, которые на искренние просьбы своей паствы о нравственном руководстве отвечают тем, что скрывают собственную неспособность обосновать свои взгляды на сложные вопросы, прячась за неким «непогрешимым» (читай: «стоящим выше всякой критики») толкованием священных текстов. Одно дело, когда благонамеренный мирянин, глубоко преданный религиозной традиции, делегирует полномочия своим духовным лидерам, но совсем другое — когда эти лидерыделают вид,будто обнаруживают (благодаря своим экспертным знаниям) правильные ответы в своей традиции в ходе процесса, который приходится принимать исключительно на веру и который закрыт даже для самой благонамеренной критики.

Как и прежде, мы должны признать вполне возможным, что это уклончивое, уходящее от ответов обоснование существует совершенно «свободно плавающим» образом. Иными словами, люди, безусловно, могутсовершенно искренне верить,будто любовь к Богу освобождает их от обязанности подыскивать разумные доводы в пользу этих труднопостижимых повелений их возлюбленного Господа. Нам нет нужды обвинять их в неискренности или лукавстве, однако уважение к чьему-то простодушию не обязывает нас уважать его веру. Вот что нам следует сказать такому человеку: есть только один способ отнестись с уважением ксутилюбого якобы данного Богом нравственного предписания — добросовестно рассмотреть его при полном свете разума, используя все имеющиеся в нашем распоряжении доказательства. Ни один Бог, которому угодны проявления нерассуждающей любви, не был бы достоин поклонения.

Вот вам загадка: чем ваша религия похожа на плавательный бассейн? И вот ответ: в праве она относится к категории, известной как«притягательная опасность».Доктрина притягательной опасности — это юридический принцип, согласно которому лица, содержащие на своей территории потенциально опасный объект, способный привлечь детей, обязаны разместить предупреждение или принять более решительные меры для защиты детей от угроз, исходящих от этого соблазна. Это исключение из общего правила, гласящего, что собственники имущества не обязаны как-то по-особенному заботиться о безопасности нарушителей границ владения. Самый известный пример — неогороженные бассейны, однако старые холодильники с неснятыми дверцами, промышленное оборудование, штабели строительных материалов или любые другие объекты, на которые так и хочется взобраться и которые могут стать непреодолимым соблазном для маленьких детей, также признаются притягательными опасностями. Собственники несут ответственность за вред, причиненный в результате того, что на их территории находилось нечто, способное завлечь невинных людей в опасную ситуацию.

Те, кто поддерживает существование религий и делает шаги к тому, чтобы сделать их более привлекательными, должны нести аналогичную ответственность за вред, причиняемый некоторыми из тех, кого они привлекают и кого они наделяют покровом респектабельности. Защитники религии спешат указать на то, что террористы обычно преследуют политические, а не религиозные цели, что вполне может быть правдой во многих, большинстве или даже во всех случаях, однако этим дело не исчерпывается. Политическая повестка воинствующих фанатиков часто побуждает их принимать религиозное обличье и использовать организационную инфраструктуру и традиции беспрекословного подчинения любой религии, которая окажется под рукой. И действительно, эти фанатики редко, если вообще когда-либо, вдохновляются или руководствуются глубочайшими и лучшими догматами этих религиозных традиций. Ну и что с того? Терроризм «Аль-Каиды» и ХАМАС — это по-прежнему ответственность ислама, взрывы клиник, где делают аборты, — это по-прежнему ответственность христианства, а смертоносная деятельность индуистских экстремистов — это по-прежнему ответственность индуизма.

Как утверждает Сэм Харрис в своей смелой книге«Конец веры»(2004), в достойных похвалы усилиях умеренных верующих и экуменистов всех конфессий кроется жестокая «уловка-22»: своими добрыми делами они создают покровительственную окраску для своих фанатичных единоверцев, которые втайне осуждают их широту взглядов и готовность к переменам, но при

Если когда-либо и удастся достичь прочного мира между исламом и Западом, ислам должен претерпеть радикальную трансформацию. Чтобы эта трансформация была приемлемой для мусульман, должно казаться, что она исходит от них самих. Вряд ли будет большим преувеличением сказать, что судьба цивилизации во многом находится в руках «умеренных» мусульман. [Харрис, 2004, с. 154]

Мы должны возложить на этих умеренных мусульман ответственность за реформирование их собственной религии — но это означает, что мы должны в равной степени возложить на умеренных христиан, иудеев и прочих ответственность за все крайности в их собственных традициях. И, как отметил Джордж Лакофф, нам нужно доказать этим исламским лидерам, что мы слышим их нравственные голоса, а не только свой собственный:

Мы зависим от доброй воли и мужества умеренных исламских лидеров. Чтобы завоевать их, мы должны проявить собственную добрую волю, всерьез занявшись изменением тех социальных и политических условий, которые ведут к отчаянию. [2004, с. 61]

Каквсе мыможем помешать тому, чтобы покров религиозной респектабельности использовался для укрывательства безумных крайностей? Частью решения было бы сделать так, чтобы религияв целомвоспринималась в меньшей степени как «священная корова» и в большей — как «достойная альтернатива». Этому курсу, пусть и несколько безуспешно, следуют некоторые из нас, Брайтов, — атеистов, агностиков, вольнодумцев, светских гуманистов и других людей, освободившихся от сугубо религиозных привязанностей. Мы, Брайты, прекрасно понимаем, сколько добра приносят религии, но предпочитаем направлять свою благотворительность и добрые дела через светские организации именно потому, что не хотим быть причастными к созданию доброго имени для религии! Так мы сохраняем свои руки чистыми, но этого недостаточно — точно так же, как для умеренных христиан недостаточно просто не давать денег антисемитским организациям внутри христианства, а для умеренных иудеев — ограничивать свою благотворительность организациями, работающими над обеспечением мирного сосуществования палестинцев и израильтян. Это лишь начало, но впереди еще много работы, и это неприятная и даже опасная работа по десакрализации крайностей в каждой традицииизнутри.Любой верующий человек, который активно и публично не участвует в этих усилиях, уклоняется от своего долга — и тот факт, что вы не принадлежите к совершающей насилие общине или конфессии, вас не оправдывает: именно христианство, ислам, иудаизм и индуизм (к примеру) являются притягательными опасностями, а не только их отпочковавшиеся секты.

Любой пагубный культ, использующий христианские образы или тексты в качестве покровительственной окраски, должен, к примеру, лежать тяжким грузом на совести всех, кто называет себя христианами. До тех пор, пока священники, раввины, имамы и их паства прямо не осудятпоименноопасных людей и общины в своих рядах,все ониостаются соучастниками. Я знаю многих христиан, которые в душе содрогаются от многих слов и дел, творимых «во имя Иисуса», но выражения тревоги в кругу близких друзей недостаточно. В«Опасной идее Дарвина»я писал о мужественных мусульманах, которые осмелились публично выступить против чудовищного фарса — смертного приговора в виде фетвы, вынесенной Салману Рушди, автору«Сатанинских стихов»,за его ересь, и призывал: «Давайте же разделим эту опасность, взявшись с ними за руки» (с. 517, прим.). Но вот в чем заключается поистине удручающая «уловка-22»: если мы, немусульмане, протянем им руку, мы тем самым заклеймим их как «марионеток врагов ислама» в глазах многих мусульман. Только люди внутри самого религиозного сообщества могут эффективно начать разрушать эту глубоко аморальную установку, а мультикультуралисты, призывающие нас проявлять к ним снисходительность, лишь усугубляют проблему.

4 Благослови мою душу: духовность и эгоизм

Побеждает тот, у кого к моменту смерти окажется больше всего игрушек.

— Известный материалистический лозунг

Да, у нас есть душа, но она состоит из множества крошечных роботов.

— Мой материалистический лозунг4

Обратите внимание на два совершенно разных значения слова «материалистический». В наиболее распространенном обыденном смысле оно относится к человеку, которого волнуют лишь «материальные» блага, богатство и все сопутствующие ему атрибуты. В научном же или философском смысле оно относится к теории, которая стремится объяснить все явления без обращения к чему-либо нематериальному — например, к картезианской душе, «эктоплазме» или Богу. Стандартным отрицаниемматериалистическогов научном понимании являетсядуалистическое,утверждающее, что существуют два совершенно разных типа субстанции: материя и... то, из чего якобы состоит разум.Кажущийсямостик, связывающий эти два значения, вполне очевиден: если вы не верите, что у вас есть бессмертная душа, то вы не верите и в то, что получите награду на небесах, а значит... с тем же успехом можно стремиться урвать все, что только возможно, в этом материальном мире. Если спросить людей, какое понятие служит отрицаниемматериалистическогов обыденном смысле, они вполне могут сойтись на слове«духовный».

В ходе работы над этой книгой я столкнулся с одним мнением, которое в той или иной форме высказывали люди самых разных религиозных убеждений: у «человека» есть «глубокая потребность» в «духовности» — потребность, которую одни удовлетворяют с помощью традиционных организованных религий, другие — через культы, движения или увлечения в духе Нью-Эйдж, а третьи — посвящая себя искусству, музыке, гончарному делу, экологическому активизму или футболу! В этой восхитительно многогранной тяге к «духовности» меня больше всего поражает то, что люди искренне верят, будто понимают, о чем говорят, хотя никто — а возможно, именно поэтому — не утруждает себя объяснением, что конкретно имеется в виду. Полагаю, это должно быть само собой разумеющимся. Но это вовсе не так. Когда я просил людей пояснить свои слова, они обычно увиливали от ответа, ссылаясь на знаменитую фразу Луи Армстронга, которую тот бросил в ответ на вопрос, что такое джаз: «Если вам нужно спрашивать, то вам этого никогда не понять». Так дело не пойдет. Чтобы убедиться, насколько трудно сформулировать, что такое духовность, попробуйте улучшить следующую пародию, составленную по итогам множества безрезультатных бесед: «Духовность — это, ну, знаете, типа, как бы внимание к своей душе или глубокие мысли, которые тебя реально трогают, а не просто размышления о том, у кого одежда лучше, не купить ли новую тачку, что там на ужин и всё в таком духе. Духовность — это когда тебедействительно не всё равно, а не когда ты просто, ну, понимаете,материалистичен». С этим распространенным и

Теперь я попробую вложить в их уста более точные слова. То, что осознали эти люди, — один из главных секретов жизни: отпустите свое«я».Если вы сможете подходить к сложностям этого мира, ко всем его триумфам и ужасам, со смиренным любопытством, признавая, что, как бы глубоко вы ни заглянули, вы лишь скользнули по поверхности, вы откроете для себя миры внутри миров, красоты, о которых прежде и не помышляли, а ваши собственные повседневные заботы сожмутся донадлежащихразмеров и покажутся не столь уж важными в масштабе мироздания. Сохранять это благоговейное видение мира под рукой, справляясь с требованиями повседневной жизни, — задача не из легких, но она определенно стоит затраченных усилий, ведь если вы сможете оставатьсясосредоточеннымивовлеченным,вам будет легче делать трудный выбор, нужные слова сами придут в нужный момент, и вы действительно станете лучше. В этом, на мой взгляд, и заключается секрет духовности, и он не имеет ничего общего ни с верой в бессмертную душу, ни с чем-либо сверхъестественным.

Психолог Николас Хамфри подробно исследовал связь между верой в «паранормальные силы» и обыденным чувством морали. Он отмечает, что почти все истории о паранормальном — об экстрасенсорном восприятии, ясновидении и общении с умершими друзьями и родственниками на спиритических сеансах — несут в себе «некую ауру благочестия: налет святости, некое ощущение в духе «не прикасайся ко мне»» (1995, с. 186). И хотя отчасти это может быть связано с тем, что подобные истории зачастую затрагивают самые эмоционально чувствительные сферы человеческой жизни, у него есть и другое объяснение:

…он берет начало в том, что, пожалуй, можно назвать одним из самых поразительных обманов на доверии, которые устроила нам наша культура. Она убедила людей, будто существует глубокая связь между верой в возможность паранормальных сил и тем, чтобы быть любезным, честным, порядочным и заслуживающим доверия членом общества…

Он ловко формулирует это витающее в воздухе обоснование:

Получили ли люди явное религиозное воспитание или нет, все они сталкивались с идеей о том, что некая сверхъестественная фигура родителя наблюдает за ними и заботится о них. Отсюда легко может следовать, что присущее людям чувство справедливости и приличия убеждает их: если такая фигура действительно существует, тоне верить в неебыло бы верхом неблагодарности — а столь неблагодарными могут быть только скверные дети. Но если неверующие в массе своей скверные, вполне естественно (хотя едва ли логично) предположить, что верующие в массе своей хорошие. Таким образом, верит человек в этого сверхъестественного родителя или нет, само по себе становится мерой его нравственной добродетели… Абсурдным, но весьма широко признанным результатом этого стало то, что любая история о паранормальном, которую мы слышим, автоматически считается достойной внимания и уважения. [с. 186–187]

Я смирился с тем, что это отождествление нравственного добра с «духовностью», а нравственного зла с «материализмом» — просто досадный факт жизни, настолько глубоко укоренившийся в нашей современной понятийной системе, что он подобен встречному ветру, против которого материалистической науке приходится пробиваться с трудом. Мы, материалисты, — плохие парни, а те, кто верит во что-то сверхъестественное, какой бынелепойи наивной ни была эта конкретная вера, имеют как минимум одно преимущество: они «на стороне ангелов».

Эта знакомая фраза родилась, к слову, в Оксфордском союзе — дискуссионном обществе Оксфордского университета — в речи Бенджамина Дизраэли в 1864 году в ответ на вызов дарвинизма: «Какой вопрос ставится ныне перед обществом с поразительной и развязной уверенностью? Этот вопрос таков: человек — обезьяна или ангел? Милорд, я на стороне ангелов». Ложное отождествление добродетели с отрицанием научного материализма имеет долгую историю, но этоименноошибка.5 Нетабсолютно никаких причин, по которым неверие в нематериальность или бессмертие души должно делать человека менее заботливым, менее нравственным или менее преданным делу благополучия всех людей на Земле, чем того, кто верит в «дух». Но разве такого материалиста не будет волновать исключительноматериальноеблагополучие людей? Если под этим понимать только их жилье, автомобиль, еду, их «физическое» здоровье в противовес «психическому» — то нет. В конце концов, последовательный научный материалист убежден, что психическое здоровье — или, если хотите, духовное здоровье — столь же физично, столь же материально, как и здоровье «физическое». Последовательный научный материалист может быть столь же озабочен тем, достаточно ли в мире справедливости, любви, радости, красоты, политической свободы и, да, даже свободы вероисповедания, как и тем, достаточно ли, например, еды и одежды, посколькувсеэто материальные блага, пусть некоторые из них и важнее других. (Но, ради всего святого, давайте постараемся как можно скорее обеспечить едой и одеждой всех нуждающихся, ведь без них справедливость, искусство, музыка, гражданские права и все прочее превращаются в какое-то издевательство.)

Это должно устранить понятную логическую путаницу. Но нужно исправить и фактическое заблуждение: множество «глубоко духовных» людей — и это всем известно — жестоки, высокомерны, эгоистичны и совершенно равнодушны к моральным проблемам мира. Действительно, один из поистине тошнотворных побочных эффектов распространенного смешения нравственной добродетели с «духовностью» заключается в том, что оно позволяет бесчисленному количеству людей отлынивать от самопожертвования и добрых дел, прячась за своей невыразимо священной (и непроницаемой) маской благочестия и моральной глубины. И дело не только в лицемерах, хотя их всегда предостаточно. Есть много людей, которые вполне невинно и искренне верят, что если они ревностно пекутся о своих личных «духовных» потребностях, то этого достаточно для ведения нравственной жизни. Я знаю многих активистов, как религиозных, так и светских, которые согласны со мной: эти люди заблуждаются. Сардоническая колкость Одена может пошатнуть нашу веру в очевидность императива помощи другим, но она уж точно никак не доказывает, что забота исключительно о собственной «душе» — это что-либо иное, кроме эгоизма. Посмотрите, например, на монахов-созерцателей, в основном в христианской и буддийской традициях, которые, в отличие от трудящихся в школах и больницах монахинь, посвящают большую часть своего времени бодрствования очищению собственных душ, а остальное — поддержанию того созерцательного образа жизни, к которому они привыкли. В чем же именно они превосходят в моральном отношении людей, которые посвящают жизнь пополнению коллекций марок или оттачиванию удара в гольфе? Мне кажется, лучшее, что можно о них сказать, — это то, что им

У меня нет иллюзий относительно того, как трудно будет разрушить укоренившуюся веками презумпцию, которая стремится слить воедино «дух» и «добродетель». Раз «командный дух» — это очевидно хорошо, то как отрицание «духа» может быть чем-то иным, кроме плохого? Даже глубоко в окопах когнитивной нейробиологии я нахожу раздражающие отголоски и тени этого предрассудка: мы, «трезвомыслящие» материалисты, вечно вынуждены обороняться от ныне практически вымершего вида «мягкосердечных» дуалистов, которые (по крайней мере, в глазах обывателей) как будто стоят на более высокой моральной ступени просто потому, что все еще верят в нематериальность души. Это нелегкая борьба, но, возможно, дела у нас пойдут лучше, когда она будет вестись при ясном свете дня.

Но как быть с той жаждой духовности, которую многие из моих собеседников считают главной движущей силой религиозной приверженности? Хорошая новость в том, что люди действительно хотят быть хорошими. И верующие, и Брайты одинаково осуждают грубый материализм (в бытовом смысле) массовой культуры и жаждут не просто наслаждаться красотой искренней любви, но и нести эту радость другим. Возможно, в прошлом для большинства людей действительно единственный доступный путь к обретению этой полноты жизни лежал через веру в сверхъестественное, а точнее, через приверженность конкретной институциональной версии сверхъестественного, но сегодня мы видим, что перед нами открыто множество альтернативных магистралей и тропинок, заслуживающих внимания.

Глава 10Широко распространенное мнение о том, что религия является оплотом морали, в лучшем случае проблематично. Представление о том, что хорошими людьми движет надежда на небесную награду, унизительно и избыточно; идея о том, что религия в своих лучших проявлениях придает жизни смысл, подрывается ловушкой лицемерия, в которую мы попали; мысль о том, что религиозный авторитет служит фундаментом для наших моральных суждений, бесполезна в рамках подлинного экуменического поиска; а предполагаемая связь между духовностью и нравственной добродетелью является иллюзией.

Глава 11Исследования, описанные в этой книге, — лишь начало. Необходимы дальнейшие изыскания как в области эволюционной истории религии, так и в отношении ее современных феноменов, какими они предстают перед различными научными дисциплинами. Наиболее насущные вопросы касаются того, как нам справляться с крайностями религиозного воспитания и вербовкой террористов, но их можно осмыслить только на фоне более широких теорий религиозных убеждений и практик. Нам необходимо защитить наше демократическое общество — исходную базу для этих исследований — от подрывной деятельности тех, кто хотел бы использовать демократию как лестницу к теократии, чтобы затем отбросить ее, и нам нужно распространять знание, являющееся плодом свободного поиска.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Что же нам теперь делать?

1 Всего лишь теория

Вы, философы, — счастливые люди. Вы пишете на бумаге, а мне, бедной императрице, приходится писать на чувствительной человеческой коже.

— Екатерина Великая — Дидро (который давал ей советы по поводу земельной реформы)

С 2002 года школы в округе Кобб, штат Джорджия, наклеивали на некоторые учебники по биологии стикеры с надписью: «Эволюция — это теория, а не факт», однако недавно судья постановил удалить их, поскольку они могут восприниматься как одобрение религии «в нарушение Первой поправки об отделении церкви от государства и запрета Конституции штата Джорджия на использование государственных средств для поддержки религии» (New York Times,14 января 2005 года). Это вполне логично, поскольку единственные мотивы выделять эволюцию подобным образом — религиозные. Никто ведь не наклеивает на учебники по химии или геологии стикеры, предупреждающие, что изложенные там теории — это лишь теории, а не факты. В химии и геологии по-прежнему хватает спорных вопросов, но эти соперничающие теории обсуждаются в рамках надежно обоснованных базовых теорий соответствующих областей науки, которые являются не просто теориями, а установленными фактами. В биологии тоже немало спорных теорий, но базовая теория, которая не оспаривается, — это эволюция. Существуют соперничающие теории полета позвоночных, роли миграции в видообразовании и, если говорить о более близких человеку вещах, теории эволюции языка, прямохождения, скрытой овуляции и шизофрении — и это лишь несколько примеров наиболее оживленных дискуссий. В конце концов все эти вопросы прояснятся, и некоторые теории окажутся не просто теориями, а фактами.

Мое описание эволюции различных сторон религии в главах 4–8 — это, безусловно, «всего лишь теория», точнее, семейство прототеорий, нуждающихся в дальнейшей разработке. Если вкратце, суть сводится к следующему: религия возникла в процессе эволюции, но ей вовсе не обязательно быть полезной для нас, чтобы эволюционировать. (Табак не приносит нам пользы, но прекрасно выживает.) Мы учимся языку вовсе не потому, что считаем его полезным для себя; мы все овладеваем языком просто потому, что не можем иначе (если у нас здоровая нервная система). В случае с религией гораздо больше обучения и муштры, гораздо больше осознанного социального давления, чем при усвоении языка. В этом отношении религия больше похожа на чтение, чем на устную речь. Умение читать приносит огромную пользу, и, возможно, религиозность дает схожие или даже большие преимущества. Однако люди вполне могут любить религию безотносительно какой-либо пользы, которую она им приносит. (Я рад узнать, что красное вино в умеренных количествах полезно для здоровья, поскольку,независимо от того,полезно оно для меня или нет, оно мне нравится, и я хочу продолжать его пить. С религией может быть так же.) Нет ничего удивительного в том, что религия выживает. Ее обрезали, перерабатывали и редактировали на протяжении тысяч лет, и в этом процессе канули в небытие миллионы вариантов; поэтому сейчас она обладает множеством притягательных для людей черт, а также множеством механизмов сохранения структуры «рецептов» этих самых черт — механизмов, которые отваживают или сбивают с толку врагов и конкурентов и обеспечивают верность последователей. Лишь постепенно люди начали приходить к пониманию причин — дотоле «свободно парящих обоснований» — этих свойств. Религия для разных людей означает разное. Для одних религиозные мемы выступают в роли мутуалистов, принося неоспоримую пользу такого рода, какую больше нигде не найти. Сама жизнь этих людей может зависеть от религии так же, как жизнь каждого из нас зависит от бактерий в кишечнике, помогающих переваривать пищу. Кому-то религия дает мотивированную организацию для совершения великих дел — борьбы за социальную справедливость, просвещение, политическую активность, экономические реформы и так далее. Для других же мемы религии более токсичны: они эксплуатируют менее привлекательные стороны их психологии, играя на чувстве вины, одиночестве, жажде самоуважения и собственной значимости. Только тогда, когда мы сможем составить

Некоторые аспекты этого наброска теории обоснованы достаточно хорошо, но переход к конкретике и выдвижение новых проверяемых гипотез — это задача на будущее. Я хотел дать читателям ясное представление о том, как могла бы выглядеть проверяемая теория, какие вопросы она могла бы поставить и какие объяснительные принципы задействовать. Мой набросок теории вполне может оказаться ошибочным во многих отношениях, но если так, то это будет доказано подтверждением какой-то альтернативной теории того же рода. В науке принято выдвигать гипотезу, которую можно либо доработать, либо опровергнуть с помощью чего-то лучшего. Век назад возможность управляемого полета на аппарате с неподвижным крылом, оснащенном двигателем, была всего лишь теорией; сегодня это факт. Еще несколько десятилетий назад предположение, что причиной СПИДа является вирус, было всего лишь теорией, но сегодня реальность существования ВИЧ — далеко не просто теория.

Поскольку моя прототеория еще не подтверждена и может оказаться ошибочной, ее пока не следует использовать в качестве руководства для наших практических решений. Настаивая с самого начала на том, что нам необходимо провести гораздо больше исследований, дабы принимать обоснованные решения, я бы противоречил сам себе, если бы прямо сейчас принялся предписывать конкретные действия на основе своей первой вылазки на эту территорию. Вспомните вывод, который Таубс сделал в главе 3, описывая историю недальновидного активизма, приведшего к крестовому походу против жиров: «Это история о том, что происходит, когда требования политики в области общественного здравоохранения — и требования общественности, жаждущей простых советов, — сталкиваются с обескураживающей неоднозначностью реальной науки». На всех нас сегодня оказывается давление, побуждающее действовать решительно на основе тех крох, которые мы (как нам кажется) уже знаем, но я призываю к терпению. Нынешняя ситуация действительно пугает — в конце концов, то или иное проявление религиозного фанатизма способно спровоцировать глобальную катастрофу, — однако нам следует воздерживаться от опрометчивых «средств спасения» и прочих чрезмерных реакций. Тем не менее, сегодня вполне можно обсуждатьвариантыи размышлятьгипотетическио том, какойбыла быразумная политика, если мое описание религии хотя бы в общих чертах верно. Подобное рассмотрение возможных направлений политики может послужить стимулом для дальнейших исследований, давая нам веские причины выяснить, какие из гипотез действительно верны.

Если кто-то захочет наклеить на эту книгу стикер с надписью, что в ней представлена теория, а не факт, я с радостью соглашусь. «Осторожно!— должно быть написано на нем. —Принятие этих положений за истину без дальнейших исследований может привести к катастрофическим последствиям.» Но я буду настаивать на том, чтобы мы также наклеивали такие стикеры на любые книги или статьи, в которых утверждается или предполагается, будто религия — это спасательная шлюпка для всего мира, которую мы ни в коем случае не смеем опрокинуть. Утверждение о существовании Бога — этодаже нетеория, как мы видели в главе 8. Это заявление настолько невероятно двусмысленно, что выражает в лучшем случае беспорядочный набор из десятков, сотен или миллиардов совершенноразныхвозможных теорий, большинство из которых в любом случае не могут считаться теориями, поскольку они систематически защищены от подтверждения или опровержения. Опровержимые версии утверждения о существовании Бога имеют жизненный цикл поденок: они рождаются и умирают в течение нескольких недель, если не минут, по мере того как их предсказания не сбываются. (Каждый спортсмен, который молится Богу о победе в важном матче и побеждает, рад благодарить Бога за то, что Тот принял его сторону, и записывает это как «доказательство» в пользу своей теории Бога, — но без лишнего шума пересматривает свою теорию Бога всякий раз, когда проигрывает вопреки своим молитвам.) Даже светское и непредвзятое утверждение о том, что религияв целомприносит больше пользы, чем вреда — будь то для отдельного верующего или для общества в целом, — едва ли вообще начинали проверять должным образом, как мы видели в главах 9 и 10.

Поэтому вот единственное предписание, которое я сделаю категорично и безо всяких оговорок: проводите больше исследований. Существует альтернатива, и я уверен, что она по-прежнему чрезвычайно привлекательна для многих: давайте просто закроем глаза, доверимся традиции и будем действовать на авось. Давайте простопримем на веру, что религия — это ключ (или один из ключей) к нашему спасению. Но как я могу спорить с верой (ради всего святого)?Слепаявера? Ну помилуйте. Подумайте сами. С этого мы и начинали. Моя задача состояла в том, чтобы показать: существует достаточно причин подвергнуть сомнению традицию веры, так что с чистой совестью отвернуться от имеющихся или доступных для открытия фактов уже невозможно. Я вполне готов засучить рукава и приняться за изучение доказательств и рассмотрение альтернативных научных теорий религии, но мне кажется, я уже доказал, что было бы непростительным безрассудствомнепроводить этих исследований.

Мой обзор осветил лишь малую часть уже проделанной работы; на ее основе я изложил один из возможных вариантов того, как религия стала тем, чем она является сегодня, оставив другие версии без внимания. Я изложил то, что считаю лучшей на сегодняшний день версией, но, возможно, упустил из виду чьи-то труды, которые со временем — при взгляде в прошлое — будут признаны более важными. Таков риск подобных проектов: если, привлекая внимание к одному направлению исследований, я тем самым поспособствую преданию забвению какого-то более перспективного пути, то окажу медвежью услугу. Я прекрасно осознаю эту опасность, поэтому делился черновиками этой книги с исследователями, у которых есть свое видение того, как двигаться вперед в этой области. Однако круг моих информаторов неизбежно имеет свои предубеждения, и я больше всего хотел бы, чтобы эта книга спровоцировала вызов — аргументированный и опирающийся на богатую доказательную базу научный вызов со стороны исследователей с противоположными взглядами.1

Я предвижу, что одно из возражений последует со стороны тех представителей академической среды, на которых не произвело впечатления мое обсуждение «академической дымовой завесы» в главе 9, и которые твердо убеждены: единственные ученые, способные заниматься этой темой, — это те, кто приступает к изучению религии с «должным почтением» к священному, с глубоким стремлением свято чтить традиции, если не принимать саму веру. Они станут утверждать, что те эмпирические, основанные на биологии исследования, которые я защищаю, со всеми их математическими моделями, использованием статистики и прочим, неизбежно окажутся прискорбно поверхностными, нечуткими и лишенными подлинного понимания.

Недавняя история показывает, что к этому опасению стоит отнестись серьезно. Несколько десятилетий

Специалистам по исследованиям науки пришлось изрядно потрудиться, чтобы преодолеть дурную репутацию, которую эта область снискала на первых порах, и до сих пор многие ученые не дают себе труда скрывать презрение к ней. Однако ошибочные работы к настоящему времени с лихвой компенсированы глубокими и осмысленными исследованиями, авторы которых действительно сумели открыть ученым глаза на закономерности и слабости в их собственной практике. Секрет этого недавнего успеха прост: делайте домашнее задание. Любому, кто надеется разобраться в какой-то высокотехнологичной и сложной сфере человеческой деятельности, необходимо стать в ней почти экспертомвдобавокк профессиональной подготовке в своей собственной области. В применении к изучению религии это предписание предельно ясно: ученым, намеревающимся объяснить религиозные феномены, придется глубоко и добросовестно погрузиться в предания и практики, тексты и контексты, повседневную жизнь и проблемы людей, которых они изучают.

Как можно было бы это гарантировать? Религиозные эксперты — священники, имамы, раввины, пасторы, теологи, историки религии, — которые скептически относятся к квалификации ученых, собирающихся их изучать, могли бы разработать и проводить вступительный экзамен! Любой, кто не сможет сдать придуманный ими вступительный экзамен, будет вполне справедливо признан недостаточно компетентным, чтобы понять исследуемые явления, и ему может быть отказано в доступе и сотрудничестве. Пусть эксперты сделают этот экзамен настолько требовательным, насколько им угодно, и получат полное право его оценивать, но при условии, что некоторые из их собственных экспертов тоже сдадут этот экзамен, а его проверка будет «слепой», чтобы проверяющие не знали имен кандидатов. Это дало бы религиозным экспертам способ подтвердить взаимное уважение, одновременно отсеивая невежд из собственных рядов и сертифицируя квалифицированных исследователей.2

2 Некоторые направления для исследования: как нам подступиться к религиозным убеждениям?

Анкет вовек не заполняй

И тестов про дела Земли,

И с послушаньем

Проверок не терпи. Не смей

Со статистиками сесть, не совершай

Наук общественных греха.

— У. Х. Оден, «Реакционный памфлет на злобу дня»

Какое же исследование необходимо? Рассмотрим некоторые из оставшихся без ответа эмпирических вопросов, которые я уже поднимал в этой книге:

Глава 4:Какими были наши предки до того, как появилось нечто похожее на религию? Походили ли они на стада шимпанзе? О чем они вообще разговаривали, если разговаривали, помимо еды, хищников и брачных игр? Доказывают ли погребальные обряды неандертальцев, что у них обязательно должна была быть полноценная членораздельная речь?

Глава 5:Могла ли обезьяна (не владеющая языком)выдуматьтакое противоречащее интуиции сочетание, как ходячее дерево или невидимый банан? Почему у других видов нет искусства? Почему мы, люди, так упорно фокусируем свои фантазии на предках? Работает ли импровизированный гипноз столь же эффективно, если гипнотизер не является родителем? Насколько хорошо бесписьменные культуры сохраняли свои ритуалы и верования из поколения в поколение? Как возникли исцеляющие ритуалы? Обязательно ли должен быть кто-то, кто запустит этот процесс? (Какова роль харизматичных новаторов в возникновении религиозных групп?)

Глава 6:Как долго народная религия могла сохраняться у наших предков, прежде чем рефлексия начала ее трансформировать? Как и почему народные религии превратились в религии организованные?

Глава 7:Почему люди объединяются в группы? Похожа ли жизнеспособность религии на жизнеспособность муравейника или корпорации? Является ли религия продуктом слепого эволюционного инстинкта или рационального выбора? Или существует какая-то другая возможность? Правы ли Старк и Финке относительно главной причины резкого сокращения числа католиков, ищущих церковного призвания после Второго Ватиканского собора?

Глава 8:Какой процент (приблизительно) среди всех тех, кто верит в веру в Бога, также действительно верит в Бога? На первый взгляд кажется, что мы могли бы просто предложить людям опросный лист с вопросом множественного выбора:

Я верю в Бога: _____Да _____Нет _____Не знаю

Или вопрос должен звучать так:

Бог существует: _____Да _____Нет _____Не знаю

Изменилось бы что-нибудь от того, как именно мы сформулируем эти вопросы?

Вы, вероятно, заметили, что почти ни один из этих вопросов даже косвенно не касается ни мозга, ни генов. Почему так? Да потому, что наличие религиозных убеждений мало похоже как на эпилептические припадки, так и на голубые глаза. Мы уже сейчас можем быть вполне уверены, что никакого «гена Бога» или даже гена «духовности» не обнаружится, равно как не обнаружится в мозге католиков центра католицизма или хотя бы центра «религиозного опыта». Да, разумеется, всякий раз, когда вы думаете обИисусе, одни участки вашего мозга будут более активны, чем другие, но это справедливо и тогда, когда вы думаете очем угодно. Прежде чем мы начнем раскрашивать вашу индивидуальную карту мозга для мыслей обиграх, ипподромах и изумрудах(ииудеях), следует принять во внимание свидетельства того, что подобные «горячие точки» подвижны и многочисленны, сильно зависят от контекста — и, разумеется, вовсе не выстроены в коре головного мозга по алфавиту! На самом деле вероятность того, что участки, которые загораютсясегодня, когда вы думаете об Иисусе, окажутся теми же самыми, что загорятсяна следующей неделе, когда вы будете думать о нем, не очень высока. Всё еще возможно, что мы обнаружим специализированные нейронные механизмы для некоторых аспектов религиозного опыта и убеждений, но первые шаги в подобных исследованиях не выглядят убедительными.3

Пока мы не разработаем более совершенныеобщиетеории когнитивной архитектуры для репрезентации содержания в мозге, использование нейровизуализации для изучения религиозных верований будет почти столь же безнадежным занятием, как использование вольтметра для изучения шахматного компьютера. Со временем мы, вероятно, сможем связать все наши открытия, сделанные иными путями, с тем, что происходит среди миллиардов нейронов в нашем мозге, но сейчас более плодотворные

Что касается генов, сравните историю, которую я рассказал в предыдущих главах, со следующей упрощенной версией из недавней статьи с обложки журналаTimeпод заголовком «Есть ли Бог в наших генах?»:

Люди, у которых развилось духовное чувство, процветали и передавали это свойство своему потомству. Те же, у кого его не было, рисковали погибнуть в хаосе и междоусобицах. Эволюционное уравнение простое, но мощное. [Kluger, 2004, p. 65]

Мысль, скрывающаяся за этим смелым пассажем, состоит в том, что религия «полезна для вас», поскольку ее одобрила эволюция. Это как раз тот тип недалекого дарвинизма, от которого у серьезных ученых и теоретиков религии справедливо мурашки бегут по коже. На самом же деле, как мы убедились, все не так просто, и существуют более мощные эволюционные «уравнения». Гипотеза о существовании (генетически) наследуемого «духовного чувства», повышающего генетическую приспособленность человека, — одна из наименее вероятных и наименее интересных эволюционных возможностей. Вместо единого духовного чувства мы рассмотрели конвергенцию нескольких различных сверхактивных склонностей, восприимчивостей и других кооптированных адаптаций, не имеющих никакого отношения ни к Богу, ни к религии. Мы действительно рассмотрели одну из относительно простых генетических возможностей — ген повышенной гипнабельности. В прежние времена это могло приносить существенную пользу для здоровья и могло бы стать одним из способов серьезно отнестись к гипотезе Хамера о «гене Бога». Или же мы можем объединить это со старым предположением Уильяма Джеймса о том, что люди делятся на два типа: тех, кто нуждается в «острой» религии, и тех, чьи потребности носят «хронический» и более мягкий характер. Мы можем попытаться выяснить, действительно ли существуют существенные органические различия между глубоко религиозными людьми и теми, чей энтузиазм по отношению к религии умерен или вовсе отсутствует.

Предположим, нам улыбнулась удача и мы действительно обнаружили подобную закономерность. Каковы будут последствия — если они вообще будут — для общественной политики? Мы могли бы провести параллель с генетическими различиями, помогающими объяснить проблемы с алкоголем у некоторых азиатов и коренных американцев. Как и в случае с переносимостью лактозы, способность расщеплять алкоголь варьируется на генетическом уровне из-за разного присутствия ферментов, главным образом алкогольдегидрогеназы и альдегиддегидрогеназы.5 Разумеется, поскольку не по их собственной вине алкоголь для людей с такими генами ядовит — или превращает их в алкоголиков, — им настоятельно рекомендуется отказаться от алкоголя. Другую параллель можно провести с генетически обусловленным отвращением к брокколи, цветной капусте и кинзе, которое обнаруживают у себя многие люди; у них нет трудностей с усвоением этих продуктов, но они кажутся им неприятными на вкус из-за выявляемых различий во множестве генов, кодирующих обонятельные рецепторы. Им не нужно советовать избегать этой еды. Может ли существовать либо «непереносимость духовного опыта», либо «отвращение к духовному опыту»? Вполне возможно. Могут существовать психологические особенности на генетической основе, которые проявляются в различной реакции людей на религиозные стимулы (как бы мы ни сочли полезным их классифицировать). Уильям Джеймс приводит неформальные наблюдения, дающие нам определенные основания это подозревать. Некоторые люди кажутся невосприимчивыми к религиозным ритуалам и любым другим проявлениям религии, тогда как другие — например, я — глубоко тронуты церемониями, музыкой и искусством, но совершенно не убеждены догматами. Возможно, третьи жаждут этих стимулов и испытывают глубокую потребность интегрировать их в свою жизнь, но им было бы разумно держаться от них подальше, поскольку они не могут «усваивать» их так, как другие. (Они впадают в маниакальное состояние и теряют самоконтроль, либо погружаются в депрессию, впадают в истерику, приходят в замешательство или приобретают зависимость.)

Эти гипотезы определенно заслуживают детальной формулировки и проверки, если нам удастся выявить паттерны индивидуальных различий, независимо от того, являются ли они генетическими (в конце концов, они могут передаваться культурным путем). Если взять фантастический пример, то могло бы оказаться, что людям, чьим родным языком является финский (каково бы ни было их генетическое наследие), настоятельно рекомендуется умерить свое потребление религии!

«Духовное чувство» (что бы это ни означало) может оказаться генетической адаптацией в самом простом смысле, но более конкретные гипотезы о паттернах человеческой склонности реагировать на религию, по всей видимости, окажутся более правдоподобными, легче проверяемыми и с большей вероятностью принесут пользу в распутывании некоторых досадных вопросов общественной политики, с которыми нам приходится сталкиваться. Например, было бы особенно полезно узнать больше о том, чем секулярные верования отличаются от религиозных (и, как мы видели в главе 8, «верование» здесь — не вполне точное слово; чтобы обозначить разницу, лучше назвать их религиознымиубеждениями). Чем религиозные убеждения отличаются от секулярных верований по способу их приобретения, устойчивости и угасания, а также по той роли, которую они играют в мотивации и поведении людей? Сложилась целая исследовательская индустрия, занимающаяся проведением опросов по всем аспектам отношения к религии.6 Мы регулярно видим основные результаты новейших опросов в СМИ, однако теоретические основы и базовые допущения методологии этих исследований нуждаются в тщательном анализе. Алан Вулф (Wolfe 2003, p. 152), к примеру, считает, что подобные опросы ненадежны: «Результаты противоречивы и загадочны, завися, как это часто бывает в подобных исследованиях, от формулировки вопросов в анкетах или от выборок, отобранных для анализа». Но прав ли Вулф? Это не должно оставаться лишь вопросом личного мнения. Нам необходимо это выяснить.

Рассмотрим один из наиболее поразительных недавних отчетов. Согласно опросу ARIS (American Religious Identification Survey — «Опрос об американской религиозной идентичности») 2001 года, тремя категориями снаибольшим приростомчисла последователей со времени предыдущего опроса 1990 года были: евангелические христиане / «рожденные свыше» (42 процента), внеконфессиональные верующие (37 процентов) и нерелигиозные люди (23 процента). Эти данные подтверждают мнение о том, что в США растет влияние евангелизма, но они также подтверждают и то, что на подъеме находится секуляризм. По всей видимости, мы становимся более поляризованными, как утверждали в последнее время многие неформальные наблюдатели. Почему? Происходит ли это потому, что, как считают сторонники теории предложения вроде Старка и Финке, на рынке нашего времени и ресурсов только самые «затратные» религии могут конкурировать с полным отсутствием религии? Или же дело в том, что чем больше мы узнаем о природе, тем сильнее многим людям кажется, что наука упускает из виду нечто такое, что, по-видимому, способна предложить лишь антинаучная перспектива? Или же существует какое-то другое объяснение?

Прежде чем бросаться объяснять эти данные, нам следовало бы спросить себя, насколько мы уверены в допущениях, использованных при их сборе. Насчет того, насколько вообще надежны эти данные и

В процессе написания книги«Как мы верим: наука, скептицизм и поиски Бога»(2-е изд., 2003) Майкл Шермер, директор Общества скептиков, провел масштабный опрос о религиозных верованиях. Результаты оказались интригующими — отчасти потому, что они столь поразительно отличались от результатов других аналогичных опросов. Большинство недавних опросов показывают, что около 90 процентов американцев верят в Бога, причем не просто в некую «сущность», а в Бога, который отвечает на молитвы. В опросе Шермера лишь 64 процента ответили, что верят в Бога, а 25 процентов заявили, что не верят (с. 79). Это колоссальное расхождение, и оно не обусловлено какой-топростойошибкой выборки (например, отправкой анкет заведомым скептикам!).8 Шермер предполагает, что ключевым фактором здесь является образование. В его опросе людям предлагалось своими словами ответить на «открытый вопрос в форме эссе», объяснив, почему они верят в Бога:

«Как выяснилось, люди, заполнившие нашу анкету, были значительно более образованными, чем среднестатистический американец, а высшее образование ассоциируется с более низким уровнем религиозности. Согласно данным Бюро переписи населения США за 1998 год, четверть американцев старше двадцати пяти лет имеют степень бакалавра, тогда как в нашей выборке этот показатель составил почти две трети. (Трудно сказать, почему так произошло, но одно из возможных объяснений состоит в том, что образованные люди с большей вероятностью заполняют умеренно сложные анкеты.)» [с. 79]

Однако (как указал мой студент Дэвид Полк), раз уж мы признаем самоотбор серьезным фактором, нам следует задаться следующим вопросом: кто вообще станет тратить время на заполнение подобной анкеты? Вероятно, только те, у кого самые твердые убеждения. Люди, которые попросту не считают религию важной, вряд ли станут заполнять анкету, требующую самостоятельного формулирования ответов на вопросы. Лишь один из десяти человек, получивших анкету по почте, вернул ее обратно — это относительно низкий процент отклика, поэтому мы не можем сделать никаких интересных выводов из его цифры в 64 процента, что признает и сам автор (Shermer and Sulloway, в печати).9

3 Что мы скажем детям?

Один школьник сказал: «Вера — это когда веришь тому, о чем заведомо знаешь, что это неправда».

— Марк Твен

Тема исследований, обладающая особой актуальностью, но вместе с тем и особой этической и политической деликатностью, — это влияние религиозного воспитания и образования на маленьких детей. Существует целое море исследований — как хороших, так и плохих — посвященных развитию в раннем детстве, усвоению языка, питанию, поведению родителей, влиянию сверстников и практически любой другой мыслимой переменной, которую можно измерить в первые двенадцать лет жизни человека, но почти все они — насколько я могу судить — аккуратно обходят стороной религию, которая до сих пор остается по большей частиterra incognita.Иногда для этого есть очень веские — действительно, безупречные — этические причины. Все тщательно выстроенные и оберегаемые барьеры, препятствующие причинению вреда людям в ходе медицинских исследований, в равной мере применимы к любым исследованиям, какие мы только могли бы вообразить в отношении различных вариантов религиозного воспитания. Мы не станем проводить плацебо-контролируемые исследования, в которых группа А заучивает один катехизис, группа Б — другой катехизис, а группа В — бессмысленные слоги. Мы не станем проводить исследования методом перекрестного воспитания, в которых младенцев мусульманских родителей меняют местами с младенцами родителей-католиков. Это явно за гранью дозволенного, и так должно быть и впредь. Но каковыжеэти границы? Этот вопрос важен, потому что, пытаясь разработать косвенные и неинвазивные способы получения искомых доказательств, мы столкнемся с компромиссами того же рода, с какими регулярно сталкиваются исследователи, ищущие лекарства. Совершенно безрисковые исследования на эти темы, вероятно, невозможны. Что считать информированным согласием и насколько большой риск позволительно допускать даже для тех, кто дает такое согласие? И чье согласие? Родителей или детей?

Все эти вопросы практической политики лежат неисследованными в тени, отбрасываемой первым заклятием, гласящим, что религия неприкосновенна — и точка. Нам не следует притворяться, будто с нашей стороны это лишь благодушное невмешательство, поскольку мы прекрасно знаем, что под защитным зонтиком неприкосновенности частной жизни и свободы вероисповедания процветают практики, при которых родители подвергают собственных детей такому обращению, за которое любой исследователь — клинический или какой-либо еще — загремел бы в тюрьму. Каковы права родителей в подобных обстоятельствах и «где мы проводим черту»? Это политический вопрос, который можно решить неоткрытием«правильного» ответа, а выработкойнекоегоответа, который будет приемлем для как можно большего числа информированных людей.

Он не понравится всем и каждому — точно так же, как наши нынешние законы и обычаи, касающиеся употребления алкогольных напитков, устраивают далеко не всех. Сухой закон уже пробовали вводить, и по общему мнению — отнюдь не единогласному — этот опыт был признан провальным. Нынешний консенсус весьма стабилен; мы вряд ли в обозримом будущем вернемся к сухому закону. Но по-прежнему существуют законы, запрещающие продажу алкоголя несовершеннолетним (причем возрастные ограничения в разных странах различаются). И здесь полно серых зон: как нам поступать, если выяснится, что родители дают алкоголь своим детям? На матче у родителей могут возникнуть неприятности, но как быть с тем, что происходит за закрытыми дверями их собственного дома? И есть разница между бокалом шампанского на свадьбе старшей сестры и шестью банками пива каждый вечер во время подготовки домашнего задания. В какой момент власти получают

Кое-кто поглумится над самой мыслью о том, что религиозное воспитаниеможетнанести вред ребенку, — пока не задумается о некоторых наиболее суровых религиозных режимах в мире и не признает, что в Соединенных Штатах мы уже запрещаем религиозные практики, широко распространенные в других частях света. Ричард Докинз идет еще дальше. Он предложил вообще никогда не называть детей «детьми-католиками», «детьми-мусульманами» (или «детьми-атеистами»), поскольку такое определение само по себе предрешает выбор, который еще только предстоит сделать осознанно.

Мы пришли бы в ужас, услышав о «ребенке-ленинце», «ребенке-неоконсерваторе» или «ребенке — хайековском монетаристе». Так не является ли разновидностью жестокого обращения с детьми разговор о «ребенке-католике» или «ребенке-протестанте»? Особенно в Северной Ирландии и Глазго, где подобные ярлыки, передающиеся из поколения в поколение, веками раскалывали городские кварталы и могут даже послужить смертным приговором? [2003b]

Или представьте, что мы с рождения клеймили бы детей как юныхкурильщиковилипьющихдетей только потому, что их родители курят или пьют. В этом отношении (и ни в каком другом) Докинз напоминает мне моего деда, врача, который еще в 1950-х годах намного опередил свое время: он писал страстные письма в редакции бостонских газет, протестуя против пассивного курения, угрожавшего здоровью детей, чьи родители курили дома, — а мы все лишь смеялись над ним и продолжали курить. Ну какой вред может причинить кому-то эта малость дыма? Теперь мы это выяснили.

Все цитируют (или перевирают) иезуитов: «Дайте мне ребенка до семи лет, и я покажу вам человека», но никто — ни иезуиты, ни кто-либо еще — толком не знает, насколько жизнестойки дети. Существует множество житейских свидетельств о том, как молодые люди, проведя годы в религиозной среде, поворачиваются спиной к своим религиозным традициям и уходят, пожимая плечами, улыбаясь и не испытывая никаких видимых пагубных последствий. С другой стороны, некоторых детей воспитывают в такой идеологической тюрьме, что они по собственной воле становятся собственными же тюремщиками, как выразился Николас Хамфри (1999), запрещая себе любой контакт с освобождающими идеями, которые вполне могли бы заставить их изменить свое мнение. В своем глубоком эссе «Что мы скажем детям?» Хамфри одним из первых обращается к рассмотрению этических вопросов, связанных с решением о том, как именно определять, «когда преподавание системы верований детям оправдано с моральной точки зрения и оправдано ли вообще» (с. 68). Он предлагает общий критерий, основанный на принципе информированного согласия, но применяемый — как и должно быть — гипотетически: чтовыбрали быэти дети, если бы позже, в более зрелом возрасте, им каким-то образом предоставили информацию, необходимую для осознанного выбора? Возражая тем, кто утверждает, будто мы не можем отвечать на подобные гипотетические вопросы, он доказывает, что на самом деле существует масса эмпирических данных и общих принципов, на основании которых можно добросовестно сделать вполне определенные выводы. Мы считаем, что иногда имеем право и даже обязаны принимать подобные ответственные решения от имени людей, которые по той или иной причине не могут сделать осознанный выбор самостоятельно, и этот круг проблем можно решать на основе того понимания, которое мы уже выработали в мастерской политического консенсуса по другим подобным темам.

Разрешение этих дилемм, мягко говоря, пока не очевидно. Сравните это с тесно связанным вопросом о том, что нам, людям из внешнего мира, следует делать с сентинельцами, джарава и другими народами, которые до сих пор ведут образ жизни каменного века в поразительной изоляции на Андаманских и Никобарских островах, затерянных далеко в Индийском океане. Этим людям веками удавалось держать на расстоянии даже самых бесстрашных исследователей и торговцев, яростно защищая территории своих островов с помощью луков и стрел, поэтому о них мало что известно; и вот уже некоторое время правительство Индии, отдаленной частью которой являются эти острова, запрещает любые контакты с ними. Теперь, когда после великого цунами в декабре 2004 года они привлекли к себе внимание всего мира, трудно представить, что эту изоляцию удастся сохранить, но даже если бы и удалось — стоит ли это делать? Кто имеет право решать этот вопрос? Конечно же, не антропологи, хотя они десятилетиями усердно трудились, чтобы защитить этих людей от любых контактов — даже с ними самими. Кто они такие, чтобы «защищать» этих людей? Антропологи не владеют ими как лабораторными образцами, бережно собранными и огражденными от внешнего влияния, а сама мысль о том, что к этим островам следует относиться как к человеческому зоопарку или заповеднику, оскорбительна — даже когда мы думаем о еще более оскорбительной альтернативе: открыть двери для миссионеров всех вероисповеданий, которые, без сомнения, рьяно ринутся туда спасать их души.

Заманчиво, но иллюзорно полагать, что они сами решили за нас эту этическую проблемусвоимрешением взрослых людей гнать прочь любых чужаков, не интересуясь, кто они — защитники, эксплуататоры, исследователи или спасители душ. Они явно хотят, чтобы их оставили в покое, значит, нужно оставить их в покое! С этим удобным предложением связаны две проблемы. Во-первых, их решение настолько очевидно неосведомленно, что если мы позволим ему перевесить все остальные соображения, то не станем ли мы столь же виновны, как тот, кто позволяет человеку выпить отравленный коктейль «по собственной воле», даже не соизволив его предупредить? И в любом случае, хотя взрослые, возможно, и достигли возраста согласия, разве их дети не становятся жертвами невежества своих родителей? Мы никогда не позволили бы, чтобы соседского ребенка держали в таком заблуждении, так не следует ли нам пересечь океан и вмешаться, чтобы спасти этих детей, каким бы болезненным ни был этот шок?

Чувствуете ли вы в этот момент легкий прилив адреналина? Я нахожу, что мало какой вопрос может сравниться с противостоянием прав родителей и прав детей по способности вызывать чисто эмоциональную реакцию вместо разумных доводов, и подозреваю, что это как раз та область, где генетический фактор играет самую прямую роль. У млекопитающих и птиц, которые должны заботиться о своем потомстве, инстинкт защиты детенышей от любого внешнего вмешательства универсален и чрезвычайно силен; мы, не колеблясь и не задумываясь, рискуем жизнью, чтобы отразить угрозы — реальные или воображаемые. Это похоже на рефлекс. И

Между якобы священными принципами, к которым апеллируют в данный момент, существует очевидное (но редко обсуждаемое) противоречие. С одной стороны, заявляют многие, существует священное и нерушимое право на жизнь: каждый нерожденный ребенок имеет право на жизнь, и ни один будущий родитель не имеет права прерывать беременность (за исключением, возможно, случаев, когда жизнь самой матери находится под угрозой). С другой стороны, многие из тех же людей утверждают, что после рождения ребенок теряет право на то, чтобы его не подвергали индоктринации, «промывке мозгов» или иному психологическому насилию со стороны родителей, которые имеют право воспитывать ребенка как им угодно, если только это не доходит до физических пыток. Давайте распространять ценность свободы по всему миру — но, по всей видимости, не на детей. Ни один ребенок не имеет права на свободу от индоктринации. Разве мы не должны это изменить? Как, и позволитьпостороннимрешать, как мне воспитыватьмоих детей}? (Чувствуете теперь прилив адреналина?)

Пока мы бьемся над вопросами об андаманцах, мы можем заметить, что закладываем политические основы для аналогичных вопросов о религиозном воспитании в целом. Не стоит думать — беспокоясь о возможных последствиях, — что соблазны западной культуры автоматически поглотят все хрупкие сокровища других культур. Стоит отметить, что многие мусульманские женщины, выросшие в условиях, которые многие немусульманки сочли бы невыносимыми, получив осознанную возможность отказаться от хиджаба и многих других своих традиций, предпочитают их сохранить.

Возможно, людям повсюду можно доверять и, следовательно, позволить им делать собственный осознанный выбор. Осознанный выбор! Какая поразительная и революционная идея! Возможно, людям следует доверять делать выбор — не обязательно тот выбор, который порекомендовали бы иммы, а тот, который с наибольшей вероятностью будет отвечатьихсобственным обдуманным целям. Но чему мы должны учить их до тех пор, пока они не станут достаточно осведомленными и зрелыми, чтобы решать самостоятельно? Мы должны рассказывать им обовсехмировых религиях — беспристрастно, с опорой на исторические и биологические факты, точно так же, как мы учим их географии, истории и арифметике. Давайте давать в школахбольшезнаний о религии, а не меньше. Нам следует знакомить детей с вероучениями и обычаями, запретами и ритуалами, текстами и музыкой, а при изучении истории религии освещать как положительные стороны — например, роль церквей в движении за гражданские права в 1960-х годах, расцвет науки и искусств в раннем исламе или роль организации «Нация ислама» в возвращении надежды, достоинства и самоуважения в разрушенные жизни многих заключенных в наших тюрьмах, — так и отрицательные: инквизицию, многовековой антисемитизм, роль католической церкви в распространении СПИДа в Африке из-за ее неприятия презервативов. Ни одной религии не должно отдаваться предпочтение, и ни одна не должна игнорироваться. И по мере того как мы открываем все больше биологических и психологических основ религиозных практик и отношений, эти открытия должны добавляться в учебную программу точно так же, как мы обновляем школьные курсы по естественным наукам, здоровью и текущим мировым событиям. Все это должно стать частью обязательной учебной программы как для государственных школ, так и для домашнего обучения.

Вот мое предложение: до тех пор, пока родители не учат своих детей ничему, что способно сделать их разум закрытым

1. через страх или ненависть, или

2. путем лишения их способности к познанию (например, лишая их образования или держа в полной изоляции от мира), —

тогда они вольны обучать своих детей любым религиозным доктринам, каким пожелают. Это всего лишь идея, и, возможно, найдутся варианты получше, но она должна прийтись по душе сторонникам свободы во всем мире: мысль о том, чтобы потребовать от верующих всех конфессий принять вызов и доказать, что их вероучение достаточно ценно, привлекательно, правдоподобно и значимо, чтобы устоять перед соблазнами конкурентов. Если вам приходится обманывать своих детей — или завязывать им глаза, — чтобы гарантировать, что они подтвердят свою веру, став взрослыми, ваша верадолжнаисчезнуть.

4. Токсичные мемы

Любое созидательное столкновение со злом требует, чтобы мы не отстранялись от него, просто демонизируя тех, кто совершает злые поступки. Чтобы писать о зле, писатель должен попытаться постичь его изнутри; понять преступников, вовсе не обязательно сочувствуя им. Но американцам, похоже, крайне трудно признать разницу между пониманием и сочувствием. Почему-то мы считаем, что попытка узнать о том, что ведет к злу, — это попытка его оправдать. Я считаю, что все обстоит с точностью до наоборот, и когда речь заходит о борьбе со злом, невежество — наш худший враг.— Кэтлин Норрис, «Врожденное зло»10

Написание этой книги помогло мне понять, что религия — это своего рода технология. Она ужасно соблазнительна в своей способности утешать и объяснять, но при этом и опасна.

— Джессика Стерн,«Террор во имя Бога: почему убивают религиозные экстремисты»

Слышали ли вы о яхуузах — народе, который считает то, что мы называем детской порнографией, просто невинной забавой? Они ежедневно курят марихуану, устраивают публичную церемонию дефекации (с уморительным соревнованием за право совершить ритуальное подтирание), а когда старейшине исполняется восемьдесят лет, устраивают особый праздник, во время которого этот человек торжественно совершает самоубийство — после чего его съедают все остальные. Испытываете отвращение? Тогда вы понимаете, что чувствуют многие мусульмане по отношению к нашей современной культуре с ее алкоголем, вызывающей одеждой и легкомысленным отношением к авторитету семьи. Часть моих усилий в этой книге направлена на то, чтобы заставить васдумать, а не просточувствовать.В данном случае вам необходимо понять, что ваше отвращение, каким бы сильным оно ни

А возможно, и нет. Бремя доказательства должно лежать на нас — мы должны показатьяхуузам, что их образ жизни включает традиции, которых им следует стыдиться и от которых нужно отказаться. Возможно, если бы мы подошли к этой задаче добросовестно, то обнаружили бы, чтокакая-то частьнашего отвращения к их обычаям была провинциальной и необоснованной. Они бы чему-то научили нас. А мы бы чему-то научили их. И, быть может, пропасть между нами никогда не была бы преодолена, но нам не следует заранее исходить из этого худшего сценария.

Тем временем лучший способ подготовиться к этому утопическому глобальному диалогу — как можно более сочувственно и беспристрастно изучить и их, и наши собственные обычаи. Обратите внимание на смелое самонаблюдение Раджи Шехаде, пишущего о тисках современной Палестины: «Большая часть твоей энергии уходит на то, чтобы выпускать щупальца и улавливать, как общество воспринимает твои действия, потому что твое выживание напрямую зависит от того, остаешься ли ты в хороших отношениях со своим окружением».11 Когда мы сможем поделиться подобными наблюдениями о проблемах нашего собственного общества, мы окажемся на верном пути к взаимопониманию. Палестинское общество, если Шехаде прав, поражено агрессивной формой мема «накажи тех, кто не наказывает», для которого существуют модели (начиная с работы Бойда и Ричерсона 1992 года), предсказывающие и другие свойства, которые нам стоит поискать. Не исключено, что именно эта особенность сведет на нет благие проекты, которые успешно сработали бы в обществах, лишенных ее. В частности, мы не должны полагать, будто меры, доброкачественные в нашей собственной культуре, не окажутся злокачественными в других. Как пишет Джессика Стерн:

Я пришла к пониманию терроризма как своего рода вируса, который распространяется под воздействием факторов риска на различных уровнях: глобальном, межгосударственном, национальном и личном. Но точно определить эти факторы трудно. Те же самые переменные (политические, религиозные, социальные или все вместе), которые, по всей видимости, заставили одного человека стать террористом, могут побудить другого стать святым. [2003, с. 283]

По мере того как коммуникационные технологии все больше мешают лидерам ограждать свои народы от внешней информации, а экономические реалии XXI века все яснее показывают, что образование — это самая важная инвестиция, которую родители могут сделать в своего ребенка, по всему миру откроются шлюзы, что приведет к бурным последствиям. Весь наносной мусор популярной культуры, вся грязь и пена, скапливающиеся по углам свободного общества, хлынут в эти относительно нетронутые регионы наряду с сокровищами современного образования, равноправием женщин, лучшим здравоохранением, правами рабочих, демократическими идеалами и открытостью к чужим культурам. Как слишком отчетливо показывает опыт бывшего Советского Союза, худшие черты капитализма и высоких технологий оказываются одними из самых живучих репликаторов в этом популяционном взрыве мемов, и возникнет масса поводов для ксенофобии, луддизма и соблазнительной «гигиены» обращенного в прошлое фундаментализма. В то же время нам не следует спешить оправдываться за американскую поп-культуру. У нее есть свои крайности, но во многих случаях возмущение вызывают не эти крайности, а ее эгалитаризм и толерантность. Ненависть к этому мощному продукту американского экспорта часто подпитывается расизмом — из-за сильного афроамериканского присутствия в американской поп-культуре — и сексизмом — из-за прославляемого нами статуса женщин и нашего (относительно) благожелательного отношения к гомосексуальности. (См., например: Stern, 2003, p. 99.)

Как показывает Джаред Даймонд в книге«Ружья, микробы и сталь»,именно европейские микробы поставили население Западного полушария на грань вымирания в XVI веке, поскольку у этих людей не было исторического опыта выработки устойчивости к ним. В нынешнем веке именно наши мемы, как целительные, так и токсичные, посеют хаос в неподготовленном мире. Нельзя предполагать, что наша способность переносить токсичные излишества свободы присуща и другим, или просто экспортировать ее как еще один товар. Практически безграничная обучаемость любого человека дает нам надежду на успех, однако разработка и внедрение культурных прививок, необходимых для предотвращения катастрофы, при соблюдении прав тех, кто в них нуждается, станет неотложной задачей огромной сложности. Для этого потребуются не только более развитые общественные науки, но также чуткость, воображение и мужество. Сфера общественного здравоохранения, расширенная за счет включения в нее культурного здоровья, станет величайшим вызовом следующего столетия.12

Джессика Стерн, бесстрашный первопроходец в этом начинании, отмечает, что подобные единичные наблюдения — лишь начало:

Строгое, статистически непредвзятое исследование первопричин терроризма на индивидуальном уровне потребовало бы выявления контрольных групп — молодых людей, находившихся в той же среде, испытывавших те же унижения, нарушения прав человека и относительную депривацию, но выбравших ненасильственные способы выражения своего недовольства или решивших вообще его не выражать. Команда исследователей, в которую вошли бы психиатры, врачи и самые разные социологи, разработала бы опросник и список медицинских тестов для проведения на случайной выборке исполнителей и их семей. [2003, с. xxx]

В десятой главе я утверждал, что исследователям не обязательно быть верующими, чтобы быть понимающими, и нам лучше надеяться, что я был прав, поскольку мы хотим, чтобы наши исследователи понимали исламский терроризм изнутри, не становясь при этом мусульманами — и уж точно не террористами.13 Но мы также не поймем исламский терроризм, если не увидим, чем он похож и чем отличается от других видов терроризма, включая индуистский и христианский терроризм, экотерроризм и антиглобалистский терроризм, если перечислить обычных подозреваемых. И мы не поймем исламский, индуистский и христианский терроризм без понимания динамики переходов, ведущих от безобидной секты к деструктивному культу и далее — к тому катастрофическому феномену, который мы наблюдали в Джонстауне (Гайана), в Уэйко (Техас) и в секте «Аум Синрикё» в Японии.

Одна из самых заманчивых гипотез заключается в том, что эти особенно токсичные мутации имеют тенденцию возникать тогда, когда харизматичные лидеры просчитываются в своих попытках выступить в роли меметических инженеров, высвобождая меметические адаптации, которые они, подобно Ученику чародея, больше не в силах контролировать. Впав

Здесь так много сложностей, так много переменных — можем ли мы вообще надеяться сделать прогнозы, на основе которых можно действовать? Да, на самом деле можем. Вот лишь один из них: везде, где расцветал терроризм, привлекал он почти исключительно молодых людей, которые узнали о мире достаточно, чтобы понять, что в противном случае их будущее выглядит мрачным и безрадостным (как и будущее тех, кто становился добычей Марджо Гортнера).

Что кажется наиболее привлекательным в воинствующих религиозных группах — какую бы совокупность причин ни приводил отдельный человек для вступления в них, — так это предельное упрощение жизни. Добро и зло предстают в предельно резком контрасте. Жизнь преображается через действие. Мученичество — высший акт героизма и поклонения — дает окончательное избавление от жизненных дилемм, особенно для людей, которые чувствуют себя глубоко отчужденными и растерянными, униженными или отчаявшимися. [Стерн, 2003, с. 5–6]

Где в самом ближайшем будущем мы столкнемся с избытком таких молодых людей? Во многих странах, но особенно в Китае, где драконовские меры «одна семья — один ребенок», столь резко замедлившие демографический взрыв (и превратившие Китай в процветающую экономическую силу тревожащих масштабов), привели к побочному эффекту в виде огромного дисбаланса между детьми мужского и женского пола. Все хотели иметь сына (устаревший мем, сформировавшийся для выживания в прежних экономических условиях), поэтому от дочерей избавлялись с помощью абортов (или убивали при рождении) в огромных количествах, и теперь жен на всех даже близко не хватит. Чем займут себя все эти молодые люди? У нас есть всего несколько лет, чтобы найти мирные русла, в которые можно будет направить их бурлящую гормонами энергию.

5. Терпение и политика

Конгресс не должен издавать законов, устанавливающих какую-либо религию или запрещающих свободное ее вероисповедание, либо ограничивающих свободу слова или печати, либо право народа мирно собираться и обращаться к правительству с петициями об удовлетворении жалоб.

— Первая поправка к Конституции Соединенных Штатов Америки

Традиции заслуживают уважения лишь в той мере, в какой они сами достойны уважения, — то есть ровно в той мере, в какой они сами уважают основные права мужчин и женщин.

— Амин Маалуф,«Убийственные идентичности. Насилие и потребность в принадлежности»

Хвала Аллаху за интернет. Благодаря тому что Сеть лишает самоцензуру смысла — кто-то другой обязательно скажет то, о чем вы смолчите, — она стала местом, где люди, готовые к интеллектуальному риску, наконец-то вздохнули с облегчением.

— Иршад Манджи,«Проблема с исламом»14

Вечная бдительность — цена свободы.

— Томас Джефферсон (дата неизвестна) либо Уэнделл Филлипс (1852)

Бывает так, что взросление происходит слишком быстро. Всем нам приходится совершать неловкий переход от детства через отрочество к зрелости, и порой важнейшие перемены наступают слишком рано, приводя к плачевным результатам. Но мы не можем вечно сохранять детскую невинность. Нам всем пора повзрослеть. Мы должны помогать друг другу и запастись терпением. Именно чрезмерная реакция раз за разом заставляла нас сдавать позиции. Дайте взрослению время, поощряйте его, и оно произойдет. Мы должны верить в наше открытое общество, в знание, в непрекращающееся стремление сделать мир более пригодным для жизни людей, и мы должны признать, что людям необходимо видеть смысл в своей жизни. Жажда поиска, цели, смысла неутолима, и если мы не предложим для нее благотворные или хотя бы безвредные пути, мы всегда будем сталкиваться с токсичными религиями.

Вместо того чтобы пытаться уничтожить медресе, закрывающие разум тысяч молодых мусульманских мальчиков, нам следует создать альтернативные школы — для мусульманских мальчикови девочек15, — которые будут лучше отвечать их реальным и насущным потребностям, и позволить этим школам открыто конкурировать с медресе за учеников. И как мы можем надеяться конкурировать с обещанием спасения и величием мученичества? Мы могли бы лгать и давать собственные обещания, которые никогда не исполнятся ни в этой жизни, ни где-либо еще, или же мы могли бы попробовать нечто более честное: предложить им подумать о том, что к утверждениямлюбойрелигии следует, разумеется, относиться со здоровой долей скепсиса. Мы могли бы начать менять общественный климат, в котором считается, что религия стоит выше обсуждения, выше критики, выше сомнений. Недобросовестная реклама остается недобросовестной рекламой, и если мы начнем призывать религиозные организации к ответу за их заявления — не путем обращения в суд, а просто указывая, часто и обыденным тоном, что эти заявления, разумеется, нелепы, — возможно, мы сможем постепенно развеять эту культуру легковерия. Мы в совершенстве овладели технологиями сеяния сомнений через средства массовой информации («Уверены ли вы, что у вас свежее дыхание?», «Достаточно ли железа вы получаете?», «Что ваша страховая компания сделала для вас за последнее время?»), и теперь мы можем подумать о том, чтобы мягко, но настойчиво применить их к темам, которые до сих пор были под запретом. Пусть честные религии процветают благодаря тому, что их приверженцы получают то, чего хотят, делая осознанный выбор.

Но мы также можем начать кампании по изменению отдельных аспектов ландшафта, на котором происходит это соперничество. Бездонная яма на этом ландшафте, которую, как мне кажется, особенно стоит закатать в асфальт, — это традиция «священной земли». Вот слова Йоэля Лернера, израильтянина и бывшего террориста, приводимые Штерн:

«В Торе содержится шестьсот тринадцать заповедей. Храмовая служба составляет около двухсот сорока из них. Почти два тысячелетия, со времени разрушения Храма, еврейский народ, вопреки своей воле, не имел возможности совершать храмовую службу. Они не могли соблюдать эти заповеди. Храм представлял собой своего рода телефонную линию с Богом, — резюмирует Лернер. — Эта связь была разрушена. Мы хотим ее восстановить» [2003,

Чепуха, скажу я вам. Вот воображаемый случай: представьте себе, что остров Свободы (бывший остров Бедлоу, на котором стоит статуя Свободы) когда-то был местом захоронения могавков — скажем, племени матинекок с соседнего Лонг-Айленда. И представьте, что могавки выступили бы с требованием вернуть ему первозданную чистоту (никаких казино, но и никакой статуи Свободы — просто одно большое священное кладбище). Чушь. И позор тем могавкам, у которых достало бы наглости (!) подстрекать своих собратьев-воинов по этому поводу. Это было бы древней историей — кудаменеедревней, чем история Храма, — и ей следовало бы позволить достойно уйти в прошлое.

Мы не позволяем религиям заявлять, будто их священные традиции требуют порабощения левшей или убийства жителей Норвегии. Точно так же мы не можем позволить религиям заявлять, будто ни в чем не повинные «неверные», поколениями живущие на их «священной» территории, не имеют права там находиться. Разумеется, сквозит предосудительное лицемерие и в политике преднамеренного строительства новых поселений с цельюсозданиякак раз таких «ни в чем не повинных» жителей и сведения на нет притязаний прежних обитателей этой земли. Это практика с многовековой историей; испанцы, завоевавшие большую часть Западного полушария, часто усердно строили свои христианские церкви на разрушенных фундаментах храмов коренного населения. С глаз долой — из сердца вон. Ни одна из сторон в этих спорах не стоит выше критики. Если бы мы только могли обесценить саму традицию «священной земли» и ее оккупации, мы могли бы подойти к разрешению оставшихся несправедливостей с более ясной головой.

Возможно, вы со мной не согласны. Что ж, отлично. Давайте обсудим это спокойно и открыто, без этих неопровержимых апелляций к священному, которым нет места в подобной дискуссии. Если мы и дальше будем признавать притязания на священную землю, то лишь потому, что, всесторонне взвесив обстоятельства, мы сочтем этот образ действий справедливым, жизнеутверждающим и представляющим собой лучший путь к миру из всех, что мы можем найти. Любая политика, которая не выдерживает этой проверки, не заслуживает уважения.

Подобные открытые дискуссии обеспечиваются безопасностью свободного общества, и если мы хотим, чтобы они продолжались беспрепятственно, мы должны проявлять бдительность, защищая институты и принципы демократии от подрывной деятельности. Помните марксизм? Бывало, находишь какое-то язвительное удовольствие в том, чтобы дразнить марксистов противоречиями в некоторых из их любимых идей. Революция пролетариата неизбежна — так верили правоверные марксисты, но если так, то почему они так стремились завербовать нас в свои ряды? Если это все равно должно было случиться, то случилось бы и без нашей помощи. Но, разумеется, неизбежность, в которую верили марксисты, зависела от роста движения и всей его политической активности. Многие марксисты не жалели сил, чтобы приблизить революцию, и им было утешительно верить, что в долгосрочной перспективе успех им гарантирован. А некоторые из них — единственные, кто представлял реальную опасность, — настолько твердо верили в правоту своего дела, что считали допустимым лгать и обманывать ради его продвижения. Они учили этому даже своих детей, с младенчества. Это «краснопеленочники», дети ортодоксальных членов Коммунистической партии США, и некоторых из них до сих пор можно встретить отравляющими атмосферу политической деятельности в левых кругах — к крайнему разочарованию и раздражению честных социалистов и других представителей левого крыла.

Сегодня подобное явление назревает среди религиозных правых: вера в неизбежность Конца времен, или Восхищения, — грядущего Армагеддона, который отделит благословенных от проклятых в последний Судный день. Культы и пророки, предвещающие скорый конец света, существуют уже несколько тысячелетий, и высмеивать их на следующее утро — когда они обнаруживают, что их расчеты слегка подкачали, — было еще одним видом язвительного удовольствия. Однако, как и в случае с марксистами, среди них есть те, кто усердно трудится над тем, чтобы «ускорить неизбежное», не просто с радостью в сердце ожидая Конца времен, но предпринимая политические действия для создания условий, которые они считают необходимыми предпосылками для этого события. И в этих людях нет ничего смешного. Они опасны по той же причине, по какой опасны «краснопеленочники»: свою верность догме они ставят выше преданности демократии, миру, (земной) справедливости — и истине. Если дело примет крутой оборот, некоторые из них готовы лгать и даже убивать, делать все возможное, чтобы обрушить то, что они считают небесным правосудием, на тех, кого они считают грешниками. Являются ли они кучкой безумных фанатиков? Они, безусловно, опасно оторваны от реальности, но трудно сказать, сколько их.16 Растет ли их число? Судя по всему, да. Пытаются ли они занять властные и влиятельные посты в правительствах стран мира? По всей видимости, да. Должны ли мы знать об этом явлении всё? Безусловно, должны.

Сотни веб-сайтов якобы освещают это явление, но я не могу ручаться за точность ни одного из них, а потому не стану приводить список. Само по себе это вызывает тревогу и дает прекрасный повод провести объективное исследование всего движения сторонников Конца времен, и в особенности — возможного присутствия его фанатичных приверженцев на властных постах в правительстве и вооруженных силах. Что мы можем с этим сделать? Я полагаю, что политические лидеры, которые находятся в наилучшем положении для того, чтобы потребовать полного разоблачения этой тревожной тенденции, — это те, чья репутация вряд ли может быть оспорена людьми, испытывающими страх перед атеистами или Брайтами: одиннадцать сенаторов и конгрессменов, являющихся членами «Семьи» (или «Фонда содружества»), законспирированной христианской организации, которая на протяжении десятилетий имеет влияние в Вашингтоне: сенаторы Чарльз Грассли (респ., Айова), Пит Доменичи (респ., Нью-Мексико), Джон Энсайн (респ., Невада), Джеймс Инхоф (респ., Оклахома), Билл Нельсон (дем., Флорида), Конрад Бернс (респ., Монтана), а также члены Палаты представителей Джим Деминт (респ., Южная Каролина), Фрэнк Вулф (респ., Виргиния), Джозеф Питтс (респ., Пенсильвания), Зак Уэмп (респ., Теннесси) и Барт Ступак (дем., Мичиган).17 Подобно нефанатичным мусульманским лидерам в исламском мире, на которых рассчитывает мир в деле очищения ислама от токсичных крайностей, эти нефанатичные христиане обладают влиянием, знаниями и ответственностью, чтобы помочь нации защитить себя от тех, кто готов предать нашу демократию ради продвижения собственной религиозной повестки. Поскольку мы, безусловно, не хотим пережить возвращение маккартизма в XXI веке, нам следует подойти к этой задаче в духе максимальной общественной подотчетности и гласности, на двухпартийной основе и под пристальным вниманием общественности. Но это, конечно, потребует от нас нарушить традиционное табу на столь открытые и глубокие расспросы о религиозной принадлежности и убеждениях.

Итак, в конечном счете моя главная рекомендация в области общественной политики заключается в том,

ПРИЛОЖЕНИЕ А. Новые репликаторы.

[Для контекста см. с. 81. Перепечатано с разрешения из«Энциклопедии эволюции»(Oxford: Oxford University Press, 2002).]

Уже давно стало ясно, что в принципе процесс естественного отборасубстратно-нейтрален— эволюция будет происходить всегда и везде, где выполняются три условия:

1. репликация

2. вариация (мутация)

3. дифференциальная приспособленность (конкуренция)

Если использовать терминологию самого Дарвина, то при наличии «происхождения [1] с изменениями [2]» и «упорной борьбы за жизнь» [3] более приспособленные потомки будут процветать за счет конкурентов. Мы знаем, что один-единственный материальный субстрат — ДНК (с ее системами экспрессии генов и развития) — обеспечивает первые два условия для жизни на Земле, а третье обеспечивается конечностью планеты, а также, более непосредственно, бесчисленными вызовами внешней среды. Но мы также знаем, что ДНК одержала верх над ранними эволюционными вариантами, которые оставили свои следы и ныне существующие образцы, такие как РНК-вирусы и прионы. Возникли ли на нашей планете какие-либо другие, совершенно иные эволюционные субстраты? Лучшими кандидатами на эту роль являются детища — запланированные или непреднамеренные — одного конкретного вида,Homo sapiens.

Сам Дарвин предложил в качестве примераслова: «Выживание или сохранение определенных благоприятствуемых слов в борьбе за существование представляет собой естественный отбор» («Происхождение человека», 1871, с. 61). Каждый день произносятся (или записываются) миллиарды слов, и почти все они являются копиями — в том смысле, который будет обсуждаться ниже, — более ранних слов, воспринятых теми, кто их произносит. Репликация несовершенна, и существует множество возможностей для вариаций или мутаций в произношении, флексии или значении (или написании, в случае письменных слов). Более того, слова грубо разделены на генеалогические линии цепочек репликации; например, мы можем проследить потомков слова от латыни до французского и каджунского диалекта. Слова конкурируют за эфирное время и место в печати во множестве медиа, при этом одни слова устаревают и вымываются из общего лексикона, в то время как другие возникают и расцветают. Мы замечаем, что вариантCONtroversyзакрепляется в одних регионах, аconTROversy— в других, в то время как первоначальное значение выражения «begs the question» в некоторых кругах вытесняется иным вариантом. Прослеживаемые исторические изменения в языках изучались с той или иной дарвиновской точки зрения еще со времен самого Дарвина, и сегодня нам очень многое известно о паттернах репликации, вариации и конкуренции в процессах, породивших все многообразие современных языков. Действительно, некоторые методы исследований в современной эволюционной биологии — например, в биоинформатике — сами по себе восходят к предарвиновским изысканиям палеографов и других ранних исследователей исторической лингвистики. Как отмечал Дарвин, «образование разных языков и различных видов, а также доказательства того, что и те и другие развивались путем постепенного процесса, удивительно схожи» (1871, с. 59).

Однако слова и языки, которые они населяют, — далеко не единственные предлагавшиеся варианты культурно передаваемых единиц. Другие человеческие действия и практики, распространяющиеся путем подражания, также классифицируются как потенциальные репликаторы, равно как и некоторые повадки животных. Физические субстраты этих носителей действительно разнообразны: они включают звуки и всевозможные видимые и осязаемые паттерны в поведении организмов-переносчиков. Более того, поведение часто порождает артефакты (тропы, убежища, орудия труда, оружие... знаки или символы), которые могут служить лучшими образцами для репликации, чем породившее их поведение, поскольку они относительно стабильны во времени (и, следовательно, в некотором отношении их легче копировать), а также могут независимо перемещаться и храниться — подобно семенам в этом отношении. Один из человеческих артефактов — компьютер, обладающий колоссальной способностью к копированию, — недавно предоставил совершенно новый субстрат. В нем сейчас бурно развиваются как намеренные, так и непреднамеренные эксперименты по искусственной эволюции, чему особенно способствует появление гигантских сетей связанных друг с другом компьютеров, позволяющих быстро распространять пропагулы, состоящие исключительно из битов информации. Этикомпьютерные вирусы— просто последовательности двоичных цифр, способные влиять на собственную репликацию. Подобно макромолекулярным вирусам, они путешествуют налегке, представляя собой не более чем информационные пакеты, снабженные фенотипической «оболочкой», которая облегчает им доступ к механизмам репликации везде, где они их встречают. И, наконец, исследователи в новой области искусственной жизни стремятся создать как виртуальных (моделируемых, абстрактных), так и реальных (роботизированных) самовоспроизводящихся агентов, способных использовать эволюционные алгоритмы для исследования адаптивного ландшафта, в котором они находятся. Это позволяет создавать улучшенные конструкции в ходе процессов, которые удовлетворяют трем определяющим условиям, но при этом разительно отличаются от углеродных форм жизни. Хотя на первый взгляд эти явления могут показаться всего лишьмоделямиэволюционирующих сущностей, процветающих в смоделированных средах, граница между абстрактной демонстрацией и практическим применением в реальном мире преодолевается этими эволюционными феноменами легче, чем какими-либо другими, именно в силу субстратной нейтральности лежащих в их основе эволюционных алгоритмов. Искусственные саморепликаторы способны вырываться из своей первоначальной среды на компьютерах исследователей и обретать собственную «жизнь» в новой богатой среде Интернета.

Простая таксономия новых репликаторов

Можно заметить, что все эти категории новых репликаторов, подобно вирусам, зависят от репликативного механизма, созданного и поддерживаемого прямо или косвенно родительским процессом биологической эволюции. Если бы все формы жизни на основе ДНК вымерли, все их привычки и метапривычки, их артефакты и метаартефакты вскоре погибли бы вместе с ними, лишившись средств (как самого механизма, так и энергии для его работы) для самостоятельного воспроизводства. Возможно, это не постоянная черта нашей планеты. На данный момент наши компьютерные сети, а также предприятия по производству и ремонту роботов требуют от нас масштабного надзора и обслуживания, но робототехник Ганс Моравек (1988) высказал предположение, что кремниевые электронные (или фотонные) артефакты могут стать полностью самодостаточными и самореплицирующимися, постепенно преодолевая зависимость от своих углеродных создателей. Однако эта маловероятная

Как и во многих классификациях в эволюционной теории, здесь существуют споры и загадки относительно того, как проводить разветвления и как их называть. Некоторые из этих загадок содержательны, другие же представляют собой лишь разногласия по поводу используемых терминов. Зоолог Ричард Докинз ввел термин «мем» в одной из глав своей книги 1976 года«Эгоистичный ген», и этот термин прижился. Он начал обсуждение этих «новых репликаторов» с рассмотрения птичьего пения, но другие исследователи, перенявшие этот термин, захотели ограничить мемы сферой человеческой культуры. Следует ли также называть мемами такие эволюционирующие традиции животных, как сигналы тревоги, способы строительства гнезд и орудия труда шимпанзе? Исследователи, специализирующиеся на культурной передаче у животных, такие как Джон Тайлер Боннер (1980), а также Эйтан Авиталь и Ева Яблонка (2000), воспротивились этому термину; другие же авторы, пишущие об эволюции человеческой культуры, — например, Луиджи Лука Кавалли-Сфорца и Маркус Фельдман (1981), Роберт Бойд и Питер Ричерсон (1985), — также предпочли использовать альтернативные термины. Но поскольку слово «мем» прочно закрепилось в английском языке, появившись в последнем изданииОксфордского словаря английского языкас определением «элемент культуры, который может считаться передающимся негенетическим путем», мы можем для удобства остановиться на нем как на общем термине для любого репликатора на культурной основе — если таковые вообще существуют. Тем, кто брезгливо относится к использованию термина, критерии идентификации которого до сих пор вызывают столько споров, стоит напомнить себе, что аналогичные споры продолжают бушевать и вокруг определения его аналога — «гена», термина, от которого мало кто порекомендовал бы полностью отказаться.

Таким образом, мемы включают в себя не только традиции животных, но и компьютерные репликаторы, и тому есть две причины: во-первых, сами компьютеры, их обслуживание и работа зависят от человеческой культуры; во-вторых, границы между компьютерными вирусами и более традиционными человеческими мемами к настоящему времени уже стерлись. Простые компьютерные вирусы фактически несут в себе команду«скопируй меня», которая адресована компьютеру на машинном языке и совершенно невидима для его пользователя. Подобно токсинам, которые невольно поглощают люди, вылавливающие и употребляющие в пищу пресноводную рыбу, такой компьютерный вирус, будучи элементом среды обитания пользователя, по всей видимости, не является частью егокультурнойсреды. Однако не менее распространенными и вредоносными, чем подобные «настоящие» компьютерные вирусы, являются ложные предупреждения о компьютерных вирусах, адресованные пользователю на естественном языке. Эти предупреждения, напрямую зависящие от понимающего (но введенного в заблуждение) человеческого переносчика для своего размножения в Интернете, определенно подпадают под классическое понимание мемов. Промежуточными же случаями являются компьютерные вирусы, которые полагаются на заманивание пользователей с целью заставить их открыть вложения (что запускает невидимую инструкцию копирования), обещая забавный или пикантный контент. Они тоже зависят от человеческого понимания: вирус, написанный на немецком языке, не распространится с легкостью на компьютеры тех, кто говорит только по-английски. (Эта закономерность может измениться, если пользователи будут регулярно прибегать к услугам онлайн-переводчиков.) В гонке вооружений между вирусами и антивирусами следует ожидать все более изощренной эксплуатации человеческих интересов, поэтому кажется наиболее разумным включить все эти репликаторы в категорию мемов, отмечая при этом, что некоторые из них используют человеческих переносчиков лишь косвенно и, следовательно, являются элементами человеческой культуры лишь опосредованно. Мы начинаем наблюдать, как эта проницаемая граница пересекается и в обратном направлении. Раньше дифференциальная репликация классических мемов вроде песен, стихов и кулинарных рецептов зависела от того, насколько успешно они побеждали в конкуренции за место в человеческом мозге. Но теперь, когда множество поисковых систем в Интернете вклинились между авторами и их (человеческой) аудиторией, соревнуясь друг с другом за репутацию качественных источников культурных объектов, значительные различия в приспособленности мемов могут накапливаться вообще независимо от какого-либо человеческого признания или осознания. Возможно, скоро настанет день, когда удачный оборот в какой-нибудь книге будет проиндексирован множеством поисковых систем и после этого войдет в язык как новое клише, притом что ни один человек так и не прочитает саму книгу.

Проблемы классификации и индивидуации

Некоторые проблемы классификации носят содержательный характер, отчасти завися от недостаточно твердо установленных исторических фактов, другие же представляют собой тактические задачи для теоретика: какое именно разделение явлений окажется наиболее ясным? Происходят ли все компьютерные вирусы в строгом смысле от первых опытов в области Искусственной Жизни, или по крайней мере некоторые из них следует рассматривать как возникшие независимо от этого интеллектуального течения? Не все компьютерные хакеры — это хакеры в области Искусственной Жизни (A-Life), но существует также нерешенный тактический вопрос о том, как охарактеризовать то, что копируется. Если хакер перенимаетобщую идеюкомпьютерного вируса у кого-то другого, а затем создает совершенно новый тип компьютерного вируса, является ли этот новый вирус в строгом смысле потомком с модификациями того вируса, который вдохновил его на создание? Что если хакер адаптирует в новом типе элементы архитектуры исходного вируса? Какова должна быть доля чисто слепого копирования или, напротив, сколько осмысленного вдохновенияможетприсутствовать в акте репликации? (Подробнее об этом вопросе ниже.) Существует ли межвидовое копирование мемов в животном мире? Белые медведи строят берлоги с приподнятой снежной полкой, которая позволяет холодному воздуху стекать вниз и выходить через расположенный ниже лаз. Является ли это разумное направление в арктических технологиях полностью врожденным (на сегодняшний день) или же медвежатам приходится перенимать пример матери? Такая же снежная полка встречается в иглу или квинзи инуитов. Скопировали ли инуиты эту традицию у белого медведя или это было независимое изобретение? Бывает ли так, что один вид начинает обращать внимание на сигналы тревоги другого вида, а затем вырабатывает собственную традицию подачи подобных сигналов? Распространяется ли мемсигнала тревогиот вида к виду, или нам следует рассматривать внутривидовые сигналы тревоги и их варианты как совершенно независимые эволюционные линии?

Эти проблемы усугубляются другими трудностями, связанными с индивидуацией мемов. Следует ли рассматривать (английское)слово«виндсерфинг» отдельно от (языково-нейтрального)мемавиндсерфинга? Два это мема или один? Считаются ли стили вродепанкаигранжамемами до того, как у них появятся названия? Почему бы и нет? Объединение усилий с мемом-названием, без сомнения, дает колоссальное преимущество в приспособленности практически любому мему.

До тех пор пока эти и другие проблемы первоначального теоретического самоопределения не будут решены, скептическое отношение к мемам останется широко распространенным и глубоким. Многие комментаторы глубоко враждебны к любым предложениям переформулировать вопросы гуманитарных и социальных наук в категориях культурной эволюции, и это противодействие часто выражается в виде требования доказать, что «мемы существуют»:

Гены существуют [признают эти критики], но что такое мемы? Из чего они состоят? Гены состоят из ДНК. Состоят ли мемы из нейронных паттернов в мозге приобщенных к культуре людей? Каков материальный субстрат мемов?

Некоторые сторонники теории мемов выступали за попыткуотождествитьмемы с конкретными структурами мозга — проект, который, разумеется, пока остается абсолютно неизученным. Но при современном понимании того, как мозг может хранить культурную информацию, маловероятно, что какие-либонезависимо идентифицируемыеобщие структуры мозга у разных людей когда-либо удастся выделить в качестве материального субстрата конкретного мема. Хотя некоторые гены, отвечающие за формирование глаз, действительно оказываются идентифицируемыми независимо от того, присутствуют ли они в геноме мухи, рыбы или слона, нет никаких веских причин ожидать, что мемы ношения бифокальных очков можно будет аналогичным образом вычленить в нейронных паттернах мозга. То есть ничтожно маловероятно, чтобы мозг Бенджамина Франклина, изобретшего бифокальные очки, и мозг любого из нас, кто их носит, «записывали»идеюбифокальных очков на каком-то общем мозговом коде. Кроме того, этот воображаемый путь к научной респектабельности основан на ошибочной аналогии. В своей книге 1966 года«Адаптация и естественный отбор»теоретик эволюции Джордж Уильямс предложил влиятельное определениегенакак «любой наследственной информации, для которой существует благоприятное или неблагоприятное смещение отбора, в несколько или во много раз превышающее скорость ее эндогенного изменения», и, как он далее подчеркнул в своей книге 1992 года«Естественный отбор: области, уровни и вызовы»: «Ген — это не молекула ДНК; это транскрибируемая информация, закодированная молекулой» (с. 11).

Гены, эти генетические рецепты, записаны на физическом носителе ДНК с использованием единого канонического языка — нуклеотидного алфавита, состоящего из аденина, цитозина, гуанина и тимина, триплеты которых кодируют аминокислоты. Пусть даже все нити ДНК натуральной оспы в мире будут уничтожены; если геном оспы сохранится (переведенный, к примеру, изнуклеотидоввбуквыA, C, G и T и сохраненный на жестких дисках компьютеров), оспа не исчезнет окончательно. Когда-нибудь у нее могут появиться потомки, поскольку ее генывсе еще существуютна этих жестких дисках в виде того, что Уильямс называет «пакетами информации» (1992, с. 13).

Мемы — культурные рецепты — аналогичным образом зависят от того или иного физического носителя для своего дальнейшего существования (это не магия), но они могут перескакивать с одного носителя на другой, переводясь с языка на язык, с языка на схему, со схемы на отрепетированное действие и так далее. Рецепт шоколадного торта — будь он записан чернилами по-английски на бумаге, наговорен по-итальянски на видеопленку или сохранен в виде структурированной схемы данных на жестком диске компьютера — может сохраняться, передаваться, переводиться и копироваться. Поскольку качество пудинга проверяется в процессе еды, вероятность того, чтохоть однаиз его физических копий будет воспроизведена, зависит (в основном) от того, насколько удачным получится торт. В чем именно должен преуспеть торт? В том, чтобы побудить своего носителя испечь еще один торт? Обычно да, но еще важнее побудить носителя сделать еще одну копию рецепта и передать ее дальше. В конечном счете важно только это. Торт может не повышать приспособленность тех, кто его ест; он может даже отравить их, но если он сначала каким-то образом побудит их передать рецепт дальше, мем будет процветать.

В этом, пожалуй, и заключается самое важное новшество во взглядах, которое открывается при переформулировании исследований в терминах мемов: они обладают собственной приспособленностью как репликаторы, независимо от того вклада, который они могут вносить или не вносить в генетическую приспособленность своих хозяев — людей-переносчиков. Докинз (1976) сформулировал это следующим образом: «Прежде мы не учитывали, что культурный признак мог эволюционировать именно так, а не иначе, просто потому, что этовыгодно ему самому» (с. 200 перераб. изд.). Антрополог Ф. Т. Клоук (1975) выразился так: «Ценность культурной инструкции для выживания совпадает с ее функцией; это ее ценность для выживания/репликации самой себя или своей копии».

Те, кто сомневается в том, что «мемы существуют», поскольку не понимают, какой материальной сущностью мог бы быть мем, должны спросить себя, сомневаются ли они в той же степени в существовании слов. Из чего состоит слово «кошка»? Слова — это узнаваемые, идентифицируемые продукты человеческой деятельности; они существуют во множестве сред и могут перескакивать с одного субстрата на другой в процессе репликации. Их статус реальных вещей ни в малейшей степени не подрывается их абстрактностью. В предлагаемой таксономии слова — это лишь один из видов мемов, а другие виды мемов представляют собой сущности того же рода, что и слова, просто вы не можете их произнести или написать по буквам. Некоторые из них можно станцевать, некоторые — спеть или сыграть, а третьим — следовать, создавая что-то из разнообразных строительных материалов, предоставляемых миром. Слово «кошка» не состоит из чернил на этой странице, а рецепт шоколадного торта не состоит из муки и шоколада.

Не существует единого патентованного кода, подобного четырехэлементному коду ДНК, который можно было бы использовать для фиксации идентичности мемов так же, как для большинства практических целей фиксируется идентичность генов. Это важное отличие, но

Нормы могут как препятствовать репликации, так и способствовать ей. Антрополог Дэн Спербер (2000) разграничил копирование и то, что он называет «запускаемым производством» (triggered production), и отметил, что при передаче культуры «информация, поступающая со стимулом, дополняется информацией, уже имеющейся в системе». Это дополнение, как правило, поглощает мутации вместо того, чтобы передавать их дальше. Эволюция зависит от существования мутаций, способных пережить процессы проверки при репликации в неискаженном виде, но она не предписывает уровень, на котором должно происходить это выживание. Блестящее кулинарное новшество и впрямь может быть вычищено всезнающим шеф-поваром в процессе передачи рецепта, однако другие «ошибки» могут прорваться и реплицироваться до бесконечности. Между тем исправление других разновидностей шума на иных уровнях — в соответствии с орфографическими или другими нормами — должно происходить непрерывно, чтобы процесс копирования оставался достаточно точным и позволял тестировать многочисленные экземпляры каждого новшества в окружающей среде. Как выражается Уильямс, «данный пакет информации (кодекс) должен размножаться быстрее, чем он изменяется, чтобы произвести генеалогию, узнаваемую по некоторым диагностическим признакам» (1992, с. 13). Узнаваемую, то есть для нефокусированной, независимо меняющейся внешней среды, чтобы она могла выносить вероятностные вердикты естественного отбора, с определенной долей вероятности выявляющие адаптации прогнозируемой приспособленности.

Насколько большим или маленьким может быть мем? Один музыкальный тон — это не мем, а вот запоминающаяся мелодия — мем. Является ли симфония единичным мемом или же это система мемов? Параллельный вопрос, разумеется, можно задать и о генах. Ни один отдельный нуклеотид или кодон не является геном. Сколько для этого требуется нот, букв или кодонов? Ответ в обоих случаях допускает размытые границы: мем — как и ген — должен быть достаточно велик, чтобы нести информацию, заслуживающую копирования. Фиксированной меры для этого не существует, однако богатая прецедентная практика по нарушениям авторских прав и патентного законодательства показывает, что вердикты по конкретным делам образуют относительно надежное равновесие, достаточно стабильное для большинства практических целей.

Другие возражения против мемов, по-видимому, демонстрируют обратную зависимость между популярностью и состоятельностью: чем с большим энтузиазмом их отстаивают, тем более поверхностными и неосведомленными они оказываются. Сторонники меметики терпеливо и неоднократно их опровергали, но те, кого приводит в ужас сама перспектива эволюционного объяснения чего бы то ни было в человеческой культуре, кажется, этого не замечают. Распространенная ошибка критиков заключается в представлении о том, что мемы должны быть похожи на гены гораздо сильнее, чем это необходимо для выполнения трех условий. Отмечалось, например, что, когда индивид впервые усваивает какой-то встреченный им элемент культуры, это, как правило,неявляется случаем имитации какого-то одного его проявления. (Если я перенимаю привычку носить бейсболку козырьком назад или добавляю новое слово в свой активный лексикон, копирую ли я самый первый замеченный мной случай, или самый последний, или каким-то образом вывожу среднее арифметическое из них всех?) Это изобилие вариантов при поискетого самогородителя для нового потомка действительно усложняет модель культурной репликации, но само по себе не лишает данный процесс статуса репликации. Например, сверхточное копирование компьютерных файлов во многих случаях зависит от систем считывания кода с исправлением ошибок, которые фактически позволяют «правилу большинства» определять, какой из нескольких конкурирующих образцов следует считать каноническим. В подобных случаях ни один конкретный носитель информации нельзя определить как источник, но если что и является примером репликации, так это именно такой процесс. Три дарвиновских требования нейтральны как к субстрату, так и к способу реализации — в такой степени, которую не всегда оценивают по достоинству.

Является ли культурная эволюция дарвиновской?

Отметив эти нерешенные проблемы номенклатуры и индивидуации, мы можем перейти к более фундаментальному и важному вопросу: действительно ли какой-либо из этих кандидатов на роль дарвиновского репликатора удовлетворяет трем требованиям таким образом, что это позволяет эволюционной теории объяснять явления, которые еще не были объяснены методами и теориями традиционных общественных наук? Или же эта дарвиновская перспектива дает лишь относительно тривиальное объединение? Все равно было бы важно прийти к выводу, что культурная эволюция подчиняется дарвиновским принципам в том скромном смысле, что ничто происходящее в ней непротиворечитэволюционной теории, даже если культурные явления лучше всего объяснять в других терминах. В«Происхождении видов»сам Дарвин выделил три процесса отбора: «методический» отбор, осуществляемый посредством дальновидных, преднамеренных действий фермеров и других лиц, нацеленных на искусственный отбор; «бессознательный» отбор, при котором люди занимались деятельностью, невольно способствовавшей избирательному выживанию и размножению видов (главным образом на пути к их одомашниванию); и «естественный» отбор, в котором человеческие намерения вообще не играли никакой роли. К этому списку мы можем

Нам также следует помнить, что подобно тому как популяционная генетика не заменяет собой экологию, исследующую сложные взаимодействия между фенотипами и средой, которые в конечном итоге приводят к различиям в приспособленности, предполагаемым генетикой, никто не должен ожидать, что новая наука меметика опровергнет или заменит все существующие модели и объяснения культурных явлений, разработанные общественными науками. Она, однако, может значительно перестроить их и стимулировать новые изыскания — во многом так же, как генетика вызвала лавину исследований в экологии. Книги, перечисленные в разделе «Рекомендуемая литература», подробно рассматривают эти перспективы, но пока лишь на очень программном и умозрительном уровне. На данный момент существует лишь несколько работ, которые можно отнести к числу первопроходческих эмпирических исследований в специализированных областях меметики: Халл (1988), Поклингтон и Бест (1997), Грей и Джордан (2000).

Рекомендуемая литература

Ангер, Роберт, [июнь 2002],Электрический мем: новая теория о том, как мы думаем и общаемся. Нью-Йорк: Free Press.

——, под ред., 2000,Дарвинизация культуры: статус меметики как науки. Оксфорд: Oxford University Press.

Авиталь, Эйтан, и Ева Яблонка, 2000,Животные традиции: поведенческое наследование в эволюции. Кембридж: Cambridge University Press.

Блэкмор, Сьюзан, 1999,Машина мемов. Оксфорд: Oxford University Press.

Боннер, Джон Тайлер, 1980,Эволюция культуры у животных. Принстон: Princeton University Press.

Бойд, Роберт, и Питер Ричерсон, 1985,Культура и эволюционный процесс. Чикаго: University of Chicago Press.

Броуди, Ричард, 1996,Вирус разума: новая наука о мемах. Сиэтл: Integral Press.

Кавалли-Сфорца, Луиджи Лука, и Маркус Фельдман, 1981,Культурная трансмиссия и эволюция: количественный подход. Принстон: Princeton University Press.

Докинз, Ричард, 1976,Эгоистичный ген. Оксфорд: Oxford University Press. Перераб. изд., 1989.

Деннет, Даниел, 1995,Опасная идея Дарвина. Нью-Йорк: Simon & Schuster.

——, 2001, «Эволюция культуры».Monist, т. 84, № 3, с. 305–324.

——, 2005, «От опечатки к мыслеопечатке: когда эволюция перешла к семантическим нормам». В кн.: под ред. С. Левинсона и П. Жайссона,Культура и эволюция. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

Дарем, Уильям, 1992,Коэволюция: гены, культура и человеческое разнообразие. Стэнфорд, Калифорния: Stanford University Press.

Халл, Дэвид, 1988,Наука как процесс. Чикаго: University of Chicago Press.

Лаланд, Кевин, и Джиллиан Браун, 2002,Смысл и бессмыслица: эволюционные взгляды на человеческое поведение. Оксфорд: Oxford University Press.

Линч, Аарон, 1996,Заражение мыслью: как верования распространяются в обществе. Нью-Йорк: Basic Books.

Поклингтон, Ричард, в печати, «Мемы и культурные вирусы». В кн.:Энциклопедия социальных и поведенческих наук.

Журнал

Artificial Life

Интернет-журнал

Journal of Memetics. Доступно по адресу: http://www.cpm.mmu.ac.uk/jom-emit.

Другие источники

Клоук, Ф. Т., 1975, «Возможна ли культурная этология?»Human Ecology, т. 3, с. 161–182.

Грей, Рассел Д., и Фиона М. Джордан, 2000, «Языковые деревья подтверждают последовательность экспансии австронезийцев по типу "экспресса"».Nature, т. 405 (29 июня 2000), с. 1052–1055.

Моравек, Ханс, 1988,Дети разума: будущее роботов и человеческого интеллекта. Кембридж, Массачусетс: Harvard University Press.

Поклингтон, Ричард, и Майкл Л. Бест, 1997, «Культурная эволюция и единицы отбора в реплицирующемся тексте».Journal of Theoretical Biology, т. 188, с. 79–87.

Спербер, Дэн, 2000, «Возражение против меметического подхода к культуре». В кн.: под ред. Роберта Ангера,Дарвинизация культуры. Оксфорд: Oxford University Press.

Уильямс, Джордж, 1966,Адаптация и естественный отбор. Принстон: Princeton University Press.

——, 1992,Естественный отбор: области, уровни и вызовы. Оксфорд: Oxford University Press.

ПРИЛОЖЕНИЕ Б. Еще несколько вопросов о науке.

[Для понимания контекста см. с. 93.]

1 Приглашение к исследованию

В условиях демократии со свободой вероисповедания люди имеют право объявлять свою религию единственно истинной, а затем отклонять любые предложения обосновать свое заявление. В демократическом обществе мы также позволяем людям быть «отказниками по соображениям совести», но тем самым мы не выражаем и не подразумеваем никакого одобрения их притязаний. Если вы отказываетесь выставить свои убеждения на суд, то ваши верования, какими бы они ни были, действительно не могут рассчитывать на какое-либорассмотрениев ходе ведущегося исследования, которому нет дела до односторонних заявлений, не подлежащих строгой проверке и перекрестному допросу. Мы, безусловно, будем рассматривать ваши (кажущиеся) убеждения какданные— есть люди, и вы один из них, которые делают разного рода заявления, но которых невозможно убедить вынести эти заявления на арену исследований, — но мы не совершим ошибки, сочтя ваше заявление мнением, предложенным в качестве вклада в наши изыскания.

Иногда утверждают, что подобный отказ подвергнуть свое вероучение пытливому исследованию — это заслуживающий похвалы акт преданности своей религиозной группе, благородное свидетельство веры. Возможно, вы принадлежите к числу тех многих людей, которые с гордостью заявляют, что их религия для них важнее, чем верность семье, друзьям, родине — или чему бы то ни было еще. «Даже не думай обальтернативах!» — могло бы стать вашим девизом, если бы само его произнесение не было нарушением этого самого правила. Как мы видели в главе 1, это один из смыслов, который вы можете иметь в виду, когда говорите, что ваша религия для вассвященна.

Я хочу поместить такое отношение в более широкий контекст. Даже если вы убеждены, что ваша религия — это единственный путь к истине, вам должно быть любопытно, почему все остальные религии столь популярны во всем мире. И если вы считаете, что было бы благом привести этих людей — которые составляют большинство населения планеты, какова бы ни была ваша собственная религия, — к пониманию

Взирая сегодня на наш неспокойный мир, мы повсюду видим несостоявшиеся государства, этническое насилие и вопиющую несправедливость, и вопрос, перед которым мы все стоим, заключается в том,какие спасательные шлюпкинам следует всеми силами удерживать на плаву. Одни верят, что демократические страны мира — лучшая надежда человечества, что они представляют собой самые безопасные и надежные (хотя и отнюдь не застрахованные от ошибок) платформы на планете для повышения человеческого благосостояния и предотвращения ядерного хаоса и геноцида. Если они перевернутся, мы все окажемся в глубокой беде. Другие полагают, что их транснациональные религии — это более надежные спасательные шлюпки, и если бы им пришлось выбирать между благополучием своей религии и благополучием государства, гражданами которого они являются, они без колебаний сделали бы выбор в пользу религии. Возможно, вы из их числа. Поскольку — если вы читаете эту книгу — вы почти наверняка живете в демократической стране с принципом свободы вероисповедания, вы находитесь в щекотливом положении: вы наслаждаетесь безопасностью демократической спасательной шлюпки, при этом отказывая ей в своей безоговорочной верности.

Пользуясь свободой, предоставленной вам государством, уважающим свободу вероисповедания, вы избавляете себя — на что имеете полное право (это подобно ссылке на Пятую поправку при вызове для дачи показаний в суде) — от помощи согражданам в исследовании проблемы национальной и международной безопасности чрезвычайной важности. Вы оказываетесь «безбилетником», ставящим верность своей религии выше долга перед согражданами. К счастью для вас, вокруг достаточно сознательных граждан, готовых восполнить эту потерю и сохранить целостность государства, пока вы потакаете себе в своей основанной на вере «принципиальной» позиции. В этом отношении вы ничем не отличаетесь от шиита или суннита, который в глубине души говорит: пусть Ирак погибнет, если понадобится, лишь бы процветало мое религиозное племя. Главное отличие (и оно огромно) состоит в том, что шаткое государство Ирак ни в чьих глазах сейчас не выглядит надежным плавсредством, в то время как свободное общество, в котором вы живете, очевидно, является гарантом той безопасности и свободы, которыми мы сейчас пользуемся. Так что у вас гораздо меньше оснований отказывать в верности своему государству и его законам, чем у иракцев.

Для многих из нас цена, которую мы платим — подчинение светскому закону, — это одна из лучших сделок на планете. Поэтому те из нас, кто присягает на верность в первую очередь светским системам демократии — присягает критически, с оговорками и условно, — признают мудрость принципа свободы вероисповедания и будут защищать его, даже когда он серьезно идет вразрез с нашими частными интересами. Те же, чья верность принадлежит иному и кто отказывается свявать себя таким обязательством, создают проблему — и вовсе не теоретическую. В сегодняшней Турции исламская партия правит с большинством, которое позволило бы ей навязать исламское право всей стране, но она мудро воздерживается от этого и даже заходит так далеко, что объявляет некоторые практики радикальных мусульман вне закона как несовместимые с религиозной свободой для всех. Достигнутый компромисс хрупок и сопряжен со множеством проблем, однако он разительно отличается от ситуации в Алжире, где насилие и отсутствие безопасности продолжают отравлять жизнь каждого человека вследствие гражданской войны, вспыхнувшей в 1990 году, когда стало очевидно, что демократические выборы приведут к власти исламскую партию, намеревающуюся отбросить лестницу демократии и установить теократию.

Пятьдесят лет назад президент Эйзенхауэр выдвинул Чарльза Э. Уилсона, бывшего тогда президентом General Motors, на пост министра обороны. На слушаниях по утверждению его кандидатуры в комитете Сената по вооруженным силам Уилсону предложили продать его акции General Motors, но он возразил. Когда его спросили, не может ли сохранение доли в General Motors ненадлежащим образом повлиять на его суждения, он ответил: «В течение многих лет я думал, что то, что хорошо для страны, хорошо и для General Motors, и наоборот». Кое-кто в прессе, неудовлетворенный этим ответом, сделал акцент только на второй его половине — «Что хорошо для General Motors, хорошо и для страны», — и в ответ на последовавшую бурю негодования Уилсон был вынужден продать свои акции, чтобы добиться назначения. Это был прекрасный наглядный урок того, как важно четко определять приоритеты. Даже если бы при прочих равных условиях было верно, что то, что хорошо для General Motors, хорошо и для страны, люди хотели четко понимать, на чьей стороне окажется лояльность Уилсона в том редком случае, если возникнет конфликт. Чьи интересы станет отстаивать Уилсон при таких обстоятельствах? Именно это и беспокоило людей, причем совершенно справедливо. Они хотели, чтобы процесс принятия решений министром оборонынапрямуюориентировался нанациональныеинтересы. Если бы решения, принятые в столь благоприятных обстоятельствах, шли на пользу General Motors (а так, вероятно, и происходило бы в большинстве случаев, будь верна давняя сентенция Уилсона), в этом не было бы ничего плохого, но люди опасались, что Уилсон перепутал приоритеты. Представьте себе, какая поднялась бы буря, если бы Уилсон заявил, что на протяжении многих лет он, как добрый методист, верил, будто то, что хорошо для методистской церкви, хорошо и для страны.

Верность принципам свободного и демократического обществалишь до тех пор, пока они отвечают интересам вашей религии— это только начало, но мы можем требовать большего. Если это лучшее, на что вы способны, что ж, пусть так, но вы должны признать, что все остальные вправе видеть в вас часть проблемы. Справедливо ли такое суждение? Оно спорно, и я намеренно сформулировал его в столь резких тонах, чтобы подчеркнуть контраст. Это точка зрения, которая заслуживает столь же серьезного отношения, как и более традиционное — и явно более предвзятое — требование проявлять глубокое уважение ко всем подобным случаям освобождения от критического анализа. Похожий тупик часто возникает при экуменических попытках примирить различные взгляды науки и религии, и это ставит настроенных научно участников дискуссии в затруднительное положение: как им реагировать? Вежливый путь — признать глубокие различия во взглядах и замазать трещины банальными заверениями во взаимном уважении. Однако это скрывает и откладывает на неопределенный срок рассмотрение очевидной асимметрии: мы ни

По словам кардинала Эвери Даллеса (2004),апологетика— это «рациональная защита веры»; в прошлом считалось, что она должна строго доказать существование Бога, божественность Иисуса, его непорочное зачатие и так далее, но со временем она себя дискредитировала. «Апологетика попала под подозрение из-за того, что обещала больше, чем могла дать, и из-за манипулирования доказательствами ради подтверждения желаемых выводов. Ей не всегда удавалось избежать порока, который Пауль Тиллих назвал „священной нечестностью“» [с. 19]. Признавая эту проблему, многие верующие перешли к менее агрессивному исповеданию своего символа веры, однако кардинал Даллес сожалеет о таком развитии событий и призывает к обновлению и реформированию апологетики.

Этот уход от полемики, хотя и кажется мягким и любезным, коварен. Религия маргинализируется в той мере, в какой она больше не осмеливается возвысить свой голос на публике… Нежелание верующих защищать свою веру породило слишком много путано мыслящих и вялых христиан, которых мало заботит то, во что именно следует верить. [с. 20]

Даллес настаивает на том, что «апологетике необходимо сменитьпочву»:

«В религии откровения, такой как христианство, ключевой вопрос заключается в том, как Бог приходит к нам и открывает мир смыслов, недоступный человеческим исследовательским способностям. Ответ, который я предлагаю, — это свидетельство… Личное свидетельство требует эпистемологии, совершенно отличной от научной в ее обычном понимании. Ученый относится к исследуемым данным как к пассивному объекту, который необходимо подчинить себе и включить в собственный интеллектуальный кругозор. Интерпретации, предлагаемые другими, принимаются не на веру, а проверяются путем критического анализа. Но когда мы исходим из свидетельства, ситуация выглядит совершенно иначе. Здесь событие представляет собой межличностную встречу, в которой свидетель играет активную роль, оказывая на нас влияние. Ни в коей мере не принуждая нас верить, свидетель призывает к свободному согласию, которое предполагает личное уважение и доверие. Отвергнуть послание означает отказать свидетелю в доверии. Принять его — значит с доверием подчиниться авторитету свидетеля. В той мере, в какой мы верим, мы отказываемся от своей автономии и добровольно полагаемся на суждение других» [с. 22].

Эта откровенная оценка формулирует свободно парящее обоснование для практики «свидетельствования», которая ловко уклоняется от расспросов ученого, выставляя сомнение в словах свидетеля как оскорбление, проявление невежливости или чего-то еще худшего. Эта тактика эксплуатирует повсеместное нежелание людей обижать окружающих, что служит весьма эффективным способом отключения критического аппарата науки. Даллес с такой же откровенностью замечает, что у научного метода действительно есть недостаток — с точки зрения его миссионерских целей: «Как философы или историки мы относимся к данным как к чему-то безличному, что должно быть включено в рамки нашего собственного мыслительного мира. Этот метод полезен для подтверждения определенных доктрин и опровержения определенных заблуждений, но он редко приводит к обращению» [с. 21]. Иными словами, используйте научный метод, когда он помогает, и используйте другие методы, когда он бесполезен. Для подобной практики у ученых есть свое название. Она известна какизбирательный подбор фактов, и это научный грех.1

Никому не нужно было изобретать практику свидетельствования; она просто возникает иработает(в некоторых обстоятельствах лучше конкурентов), а потому тиражируется. Кардинал Даллес хвалит эту практику и объясняет, почему она работает, но он не несет за нее ответственности, да и сама базовая логика свидетельствования отнюдь не ограничивается католицизмом. Я живо помню, какой сильный дискомфорт испытал несколько лет назад, когда одна моя студентка из Индии рассказала мне о чудесах, которые, по ее словам, творил ее святой и свидетелем которых она стала во время каникул дома. Она косвенно, но предельно ясно дала мне понять, что если я оспорю ее рассказ, пусть даже с глазу на глаз (вне аудитории), для нее это станет глубоким унижением и позором. Я не должен так поступать со студенткой! Что же делать? Когда она, повышая ставки, рассказала о фотографии в своей комнате в общежитии, на которой из глаз гуру тек настоящий мед, я с готовностью выразил желание взглянуть на нее своими глазами и попробовать этот мед, но хотя она сразу же согласилась дать мне возможность лично осмотреть этот чудесный предмет, дальнейшего приглашения провести исследование так и не последовало. Мне часто было любопытно, задумывалась ли она когда-нибудь о произошедшем и, если да, к каким выводам пришла, но вежливость, разумеется, велела мне больше не поднимать этот вопрос. Вежливость также подавляет скептические инстинкты многих жертв сознательных мошенников, знающих, что малейшего намека на «задетые чувства» достаточно, чтобы парировать большинство (если не все) вопросов, на которые хотел бы получить ответ любой разумный человек. Работающую тактикуможноиспользовать умышленно и со злым умыслом, но она может работать — иногда даже лучше — и в руках искреннего энтузиаста, которому и в голову не придет вести себя двулично.

Кардинал Даллес заинтересован в обращении людей в свою веру; ученые заинтересованы в том же самом. Они с энтузиазмом и изобретательностью борются за свои любимые теории. Однако правила науки накладывают на них ограничения, не позволяя прибегать к приемам, которые могли бы отключить критические способности потенциальных носителей тех мемов, которые они хотят распространить. В религиозной практике подобные правила регулирования пока еще не выработались.

2 Что окупает науку?

Религия, которая боится науки, бесчестит Бога и совершает самоубийство.

— Ральф Уолдо Эмерсон

А что же сама наука? Что произойдет, если мы направим суровый свет эволюционной теории на нее саму и спросим, например, какое сочетание условий и выгод привело к ее возникновению? Наука в целом — весьма дорогостоящий вид человеческой деятельности. Какие темные желания она может удовлетворять? Не имеет ли она своей доли неблагородных предков и не движут ли ею постыдные страсти? Практическая польза, которая двигала научным поиском, разумеется, часто очевидна, но, возможно, не менее часто наука развивалась за счет патологического избытка любопытства — познания ради самого познания, любой ценой. Вдруг наука окажется непреодолимой вредной привычкой? Вполне возможно. Как и религия. Давайте выяснить это с помощью научного исследования самой науки — изыскания, которое уже идет полным ходом.

Зачем мы

Любопытство должно сдерживаться осторожностью и, как всегда, экономией, поэтому неудивительно, что животные склонны проявлять любопытство лишь к самым насущным экологическим вопросам. Травоядные исследуют растения поблизости, тогда как хищники по большей части их игнорируют. Всеядные — более деятельные исследователи, чем травоядные, хотя и те и другие следят за хищниками, и так далее. Наши ближайшие родственники, человекообразные обезьяны, проявляют более широкий интерес практически ко всему, но даже шимпанзе, рожденные в неволе, удивительно равнодушны к человеческой речи, которую они слышат вокруг себя с самого рождения, хотя в их эволюционно новых условиях она, безусловно, имеет для них экологическое значение. Присущий человеческому младенцу напряженный интерес к звукам речи может быть на самом деле одним из важнейших генетических различий между нами и шимпанзе. Никто не знает, насколько иначе развивался бы мозг детеныша шимпанзе, если бы у него просто былапотребность обращать вниманиена обрушивающийся на него поток устной речи, который его слуховая система воспринимает, но регулярно отбрасывает — подобно тому, как наша отбрасывает шелест листьев на ветру. Нам не известен ни один другой орган тела, который бы больше, чем мозг, почитал правило «Используй, или потеряешь», и вполне мыслимо, что крошечное генетическое изменение, фактически повышающее конкурентную громкость для категории звуков речи, могло бы вызвать цепную реакцию серьезных анатомических изменений в развивающемся мозге.

Крайне маловероятно, что столь незначительное генетическое изменение могло бы отвечать завсеразличия между мозгом шимпанзе и человека, но в любом случае у эволюции было время для целого ряда генетических корректировок, сделавших наш мозг более предрасположенным к языку, чем мозг шимпанзе. Каковы бы ни были эти различия, они знаменуют собой важнейшее нововведение в эволюционной истории, поскольку с появлением языка мы стали не просто любопытными, нолюбознательными:мы стали задавать вопросы вслух, на членораздельном языке. Вопросы превратились в вездесущие элементы нашего чувственного мира и вызывали реакцию, которая провоцировала новые вопросы, и так далее, лавинообразно накапливая свод знаний, который мог передаваться устно и со временем быть записан. По крайней мере в одном пункте дарвиновская и библейская версии того, какмыздесь оказались, сходятся: в начале было Слово.

Но прошло много времени, прежде чем это накопление знаний — как мудрости, так и суеверий, истории и мифов, практических фактов и застывшей лжи — стало хоть сколько-нибудь походить на науку. Оно не было ни систематическим, ни осознающим собственные методы. Оно еще не обращало особого вниманияна себя. Этот рефлексивный шаг, давший нам науку о науке, историю истории, философию философии, логику логики и так далее, — один из величайших прорывов человеческой цивилизации, превращающий руду, добытую тысячелетиями стихийного любопытства, в чистый металл исследования. Можно ли «вытащить себя за волосы из болота»? Не нарушив закон тяготения — нельзя, но можно сделать кое-что почти столь же замечательное: использовать свои существующие, несовершенные, плохо изученные методы исследования для совершенствования этих самых методов, противопоставляя хорошие идеи лучшим и используя своетекущеепредставление о том, что считать хорошей идеей, в качестве временного, подлежащего пересмотру ориентира для улучшения. В этом отношении это похоже на стратегию при переезде в чужую страну: выбрать несколько информаторов и доверять им — пока не выяснится обратное. Если вам сильно не повезет с первоначальным выбором, вы можете оказаться практически беспомощным, введенным в заблуждение и обманутым. Если же ваши информаторыв какой-то меренадежны, то вскоре вы сможете обнаружить пределы их надежности и начать вносить точечные коррективы. Это негарантировано логически, но ну и что? Это гораздо более вероятно сработает, чем подбрасывание монетки, и со временем шансы только растут.

Рассмотрим любопытную задачу проведения прямой линии.По-настоящемупрямой линии. Как мы это делаем? Разумеется, с помощью линейки. И откуда она у нас взялась? На протяжении веков мы совершенствовали методы изготовления все более и более прямых так называемых линеек, сопоставляя их друг с другом в ходе контролируемых испытаний и взаимных корректировок, что позволяло неуклонно повышать предел точности. Сегодня в нашем распоряжении есть огромные станки с точностью до миллионной доли дюйма по всей длине, и нам не составляет труда со своей нынешней позиции оценить практически недостижимый, но легко представимый эталонпо-настоящемуровного края. Эту норму — если угодно, вечную платоновскую Идею Прямого — мы открыли благодаря собственной творческой деятельности.2

Связываем ли мы зарождение науки с древнеегипетской геометрией (буквально — землемерием) или прослеживаем превращение религиозного преклонения перед «небесными телами» и календарными циклами в астрономию, наука начала приобретать свойственное ей самокритичное отношение к доказательствам и строгой аргументации лишь несколько тысяч лет назад. Религия, конечно, гораздо старше, хотяорганизованнаярелигия — с вероучениями, церковной иерархией и кодифицированными системами запретов и предписаний — возникла примерно в то же время, что и организованная наука, а также письменность. Вряд ли это совпадение. Требуется вести множество записей, чтобы преодолеть ограничения памяти человеческого мозга — тема, которая более подробно рассматривается в главах 5 и 6.

Астрономы и математики на первых порах сотрудничали со жрецами, помогая друг другу отвечать на сложные вопросы: «Сколько дней осталось до ритуала зимнего солнцестояния?», «Когда звезды

Так наука родилась из религии и других проектов цивилизации — совсем недавний культурный феномен, который, однако, преобразил планету так, как ничто другое за последние шестьдесят пять миллионов лет. Инженер-визионер Пол Маккриди представил поразительный расчет: десять тысяч лет назад на долю людей (вместе с их домашними животными) приходилось менее одной десятой процента (по весу) всей жизни позвоночных на суше и в воздухе. Тогда мы были всего лишь еще одним видом млекопитающих, причем не особо многочисленным (по его оценкам, восемьдесят миллионов человек по всему миру). Сегодня этот процент, включая домашний скот и питомцев, находится в районе 98! Как выразился Маккриди (MacCready, 2004):

За миллиарды лет на уникальной сфере случай нарисовал тонкий покров жизни — сложный, невероятный, чудесный и хрупкий. Внезапно мы, люди (недавно появившийся вид, больше не подчиняющийся сдержкам и противовесам, присущим природе), выросли численно, технологически и интеллектуально до положения ужасающей силы: теперь кисть держим мы.3

Таким образом, наука и порождаемые ею технологии оказались взрывно практичными, многократными усилителями человеческих возможностей почти во всех мыслимых измерениях. Они сделали нас сильнее, быстрее, способными видеть дальше как в пространстве, так и во времени, более здоровыми, защищенными, знающими практически обо всем, включая наше собственное происхождение — но это не значит, что наука способна ответить на все вопросы или удовлетворить все потребности.

Наука не обладает монополией на истину, и некоторые ее критики утверждают, что она даже не соответствует собственной рекламе в качестве надежного источника объективного знания. Я расправлюсь с этим причудливым заявлением быстро, по двум причинам: я и другие авторы уже подробно разбирали его в других работах (Dennett, 1997; Gross and Levitt, 1998; Weinberg, 2003), а кроме того, все и так прекрасно всё понимают — что бы люди ни говорили в пылу академических баталий. Они доказывают это снова и снова в своей повседневной жизни. Мне еще не доводилось встречать постмодернистского критика науки, который боялся бы летать на самолете, потому что не доверяет расчетам тысяч авиаконструкторов и физиков, продемонстрировавших и применивших на практике принципы полета, и я никогда не слышал о правоверном ваххабите, который предпочел бы проконсультироваться со своим любимым имамом по поводу разведанных запасов нефти в Саудовской Аравии, вместо того чтобы довериться расчетам геологов. Если вы покупаете и вставляете в свой мобильный телефон новый аккумулятор, вы ожидаете, что он будет работать, и будете чрезвычайно удивленыи рассержены, если этого не произойдет. Вы вполне готовыпоставить на кон свою жизнь, полагаясь на необычайную надежность окружающей вас техники, и даже не задумываетесь об этом. Любая церковь доверяет арифметике точный учет сборов в кружке для пожертвований, и все мы спокойно принимаем лекарства от аспирина до зокора, будучи уверенными в наличии весомых научных доказательств в пользу гипотезы о том, что они безопасны и эффективны.

Но как быть со всеми спорами в науке? На одной неделе во всеуслышание объявляют о новых теориях, а на следующей их развенчивают. Когда лауреаты Нобелевской премии спорят о каком-то научном утверждении, как минимум один из них просто неправ, несмотря на то что является помазанным принцем или принцессой от церкви науки. А как быть с периодическими скандалами, связанными с фальсификацией данных и сокрытием результатов? Ученые не безгрешны и, как правило, не более добродетельны, чем обычные люди, но они подчиняются удивительной дисциплине, котораязаставляет их оставатьсячестными вопреки им самим, налагая сложные системы самоограничения и рецензирования и в поразительной степенидеперсонализируяих индивидуальный вклад. Таким образом, хотя и верно, что среди выдающихся ученых встречались расисты, сексисты, наркоманы или просто сумасшедшие, их вклад почти всегда оценивается независимо от этих личных недостатков благодаря фильтрам, проверкам и балансам, которые отсеивают ненадежную работу. (Время от времени отдельный ученый или целая научная школа впадают в немилость или политическую опалу, и поскольку серьезные ученые не хотят цитировать этих изгоев в своих работах, это блокирует вполне качественные исследования на поколение или более. В психологии, например, исследования эйдетических образов — «фотографической памяти» — надолго застопорились из-за того, что некоторые из ранних работ были выполнены нацистами.)

Под микроскопом лезвие прекрасно заточенного топора выглядит как Скалистые горы — все в зазубринах и неровностях, но именно массивная тяжесть стали за лезвием придает топору его силу. Подобным образом и передовой край науки при ближайшем рассмотрении кажется неровным и хаотичным — кучка раздутых эго, перекрикивающих друг друга, чьи суждения искажены завистью, амбициями и жадностью; но позади них, признаваемый всеми спорящими, высится массивный повседневный вес накопленных результатов — фактов, которые и придают науке ее силу. Неудивительно, что те, кто стремится подорвать репутацию науки и лишить ее огромного престижа и влияния, склонны игнорировать этот панорамный взгляд и концентрироваться на столкновениях различных школ и их не столь уж скрытых намерениях. Но, по иронии судьбы, когда они берутся за построение своего обвинения (используя все тонко отточенные инструменты логики и статистики), все ихнадежныедоказательства недостатков и предвзятости науки исходят из собственных весьма активных усилий науки по самоконтролю и самокоррекции. У критиков нет выбора: не существует лучшего источника истины по любому вопросу, чем правильно проводимые научные исследования, и они это знают.

А как быть с различием между «точными» науками — физикой, химией, математикой, молекулярной биологией, геологией и их сородичами из числаNaturwissenschaften— и «мягкими» социальными науками (наряду с историей и другими гуманитарными дисциплинами), то естьGeisteswissenschaften? Широко распространено мнение, что социальные науки — это вообще не науки, а всего лишь приукрашенная политическая пропаганда того или иного толка. Или, в лучшем случае, это своего рода наука —герменевтическаяилиинтерпретативнаянаука, — которая играет

Похожие, хотя и менее резкие разделения можно обнаружить в психологии, экономике, политологии и социологии. Когда фрейдисты, марксисты, скиннерианцы, гибсонианцы, пиажетианцы, хомскианцы и фукольдианцы — а также структуралисты, деконструктивисты, компьютационалисты и функционалисты — ведут свои кампании, невозможно отрицать, что идеология играет огромную роль в том, как проводятся эти предположительно научные исследования. Неужели все это лишь идеология? В то время как на зазубренных пиках бушуют землетрясения споров, накапливаются ли в долинах ценные объективные результаты, которые могут быть использованы любым научным направлением? Да, и это совершенно очевидно. Исследователи одной школы регулярно пользуются с трудом полученными результатами своих оппонентов, поскольку,если научная работа ведется правильно, каждому приходится принимать эти результаты — но не их интерпретацию. Большая часть ценной работы, проводимой в этих областях, заключается в подтверждении тщательно собранных данных (и воспроизведении экспериментов) и в демонстрации того, что из соперничающей теоретической перспективы вытекает лучшая интерпретация этих результатов.

3 Ставя идеологию на ее место

Идеология подобна неприятному запаху изо рта — она бывает только у других.

— Терри Иглтон,«Идеология»

Это практический ответ, но я хочу рассмотреть и более глубокий вызов. (Философ — это тот, кто говорит: «Мы знаем, что это возможно на практике; мы пытаемся выяснить, возможно ли это в принципе!») В 1998 году правовед из Йельского университета Дж. М. Балкин опубликовал книгу«Культурное программное обеспечение: Теория идеологии»— увлекательный труд, в котором эти споры рассматриваются с точки зрения биологии. В частности, он пытается разрешить то, что называет парадоксом Мангейма: «Если всякий дискурс идеологичен, то как возможен какой-либо иной дискурс об идеологии, кроме идеологического?» (с. 125). Существует ли — и может ли вообще существовать — свободная от идеологии нейтральная точка зрения, с которой можно было бы оценивать эти вопросы объективно? Что жетакоеидеология? Это не просто любое ошибочное мышление, а мышление патологическое или в каком-то смысле вредное для нас. Рассмотрев множество показательных (и, разумеется, весьма идеологизированных!) определений идеологии, Балкин предлагает отождествлять идеологию со способами мышления, которыеспособствуют сохранению несправедливых общественных условий.

Чтобы понять, что является идеологическим, нам нужно представление не только о том, что истинно, но и о том, что справедливо. Ложные представления о других людях, какими бы ошибочными или нелестными они ни были, не становятся идеологическими до тех пор, пока мы не докажем, что они вызывают идеологические последствия в социальном мире. [с. 105]

Это обнаруживает существенное различие между целями и методами в социальных и точных науках: социальные науки касаются не просто людей (молекулярная биология ВИЧ и химия питания человека тоже касаются людей), но того,как люди должны жить. В самой постановке исследовательских задач в этих областях неявно присутствуютморальныесуждения, и хотя ониподобныценностным суждениям, скрытым в таких вопросах, как «Как мы можем помешать репликации ВИЧ?» (зачем нам вообще это делать?) и «Как мы можем улучшить питание человека?» (какой стандарт мы используем для измеренияхорошегопитания?), ценностные суждения, заложенные в социальных науках, менее очевидны как нечто, с чем согласится любой здравомыслящий человек. Назвать чье-то мышление идеологизированным — значит осудить егос моральной точки зрения, которую сам критикуемый может не разделять. Большая часть споров, как отмечает Балкин, подогревается вполне оправданным страхом перед тем, что он называетимпериалистическим универсализмом:

…представление о том, что существуют универсальные конкретные стандарты справедливости и прав человека, применимые к любому обществу, будь то доиндустриальное или постиндустриальное, светское или религиозное, и что долг здравомыслящих людей — изменять позитивные нормы и институты всех обществ, чтобы привести их в соответствие с этими универсальными нормами справедливости и всеобщими правами человека. [с. 150]

Безусловно, многие люди в Соединенных Штатах беспечно уверены в истинности этого суждения и полагают, что наш долг — нести американский образ жизни всем народам мира. Они считают, что любая культура, которой наше послание претит, просто глубоко заблуждается относительно того, как устроены вещи и какими они должны быть. Единственная альтернатива этому, которую они видят, поистине ужасает: этоморальный релятивизм, согласно которомувсе, что бы ниодобряла та или иная культура — полигамию, рабство, детоубийство, клиторэктомию, что угодно, — находится вне рамок рациональной критики. Поскольку такой релятивизм в их глазах невыносим, империалистический универсализм должен быть принят. Либо мы правы, а они ошибаются, либо понятия «правильно» и «неправильно» вообще лишены смысла!

Между тем многие мусульмане, к примеру, согласились бы, что моральный релятивизм достоин лишь презрения, но при этом настаивали бы, что именноониобладают единственно верным пониманием того, как следует поступать в этом мире. Многие индуисты, разумеется, думают так же. Чем больше узнаешь о различных страстных убеждениях людей по всему миру, тем сильнее искушение решить, что действительно не существует точки зрения, с которой можно было бы сформулировать и защитить истинно универсальные моральные суждения. Поэтому неудивительно, что культурные антропологи склонны принимать ту или иную разновидность морального релятивизма в качестве одного из своих рабочих допущений. Моральный релятивизм также процветает в других академических кущах, но далеко не во всех. Например, среди специалистов по этике и других философов это позиция явного меньшинства, и она отнюдь не является необходимым условием для научной непредвзятости.

Нам не нужно исходить из того, что моральных истин не существует, чтобы изучать другие культуры непредвзято и объективно; нам лишь нужно на время отложить убеждение, будто мы уже знаем, в чем они заключаются. Империалистический универсализм (любого толка) — плохой отправной пункт. Даже если «мы» правы, настаивать на этом с самого начала в конечном счете не является ни дипломатичным,нинаучным. Наука не

Идея трансцендентной ценности напоминает идею идеально прямой линии — она недостижима на практике, но легко понимается как идеал, к которому можно приближаться, даже если его нельзя исчерпывающе выразить. На первый взгляд это может показаться сомнительной уловкой — идеал, который мы все каким-то образом принимаем, даже если никто не может объяснить, в чем он заключается! Но на самом деле именно такие идеалы принимаются как нечто неизбежное даже в самых строгих и формализованных исследованиях. Рассмотрим сам идеал рациональности. Когда логики спорят о том, следует ли предпочесть классическую логику интуиционистской, они должны иметь в виду некий исходный стандарт рациональности, апеллируя к которому одну логику можно было бы счесть (всеми) превосходящей другую, и они должны исходить из того, что этот идеал у них общий, хотя им и не требуется формулировать этот стандарт в явном виде — над этим-то они как раз и работают. И в точно таком же ключе люди с радикально различающимися представлениями о том, какие политические меры или законы лучше всего послужат человечеству, могут — и действительно должны — предполагатьнекийобщий идеал, если вообще есть хоть какой-то смысл это обсуждать.

Балкин приводит воображаемый диалог, иллюстрирующий апелляцию к трансцендентным ценностям в ее простейшем виде. Армия мародеров устраивает резню, и мы называем их военными преступниками. Они возражают, заявляя, что их культура допускает подобные деяния, но мы можем обратить их собственный аргумент против них самих.

…мы можем сказать им: «Если стандарты справедливости и истины внутренне присущи каждой отдельной культуре, у вас не может быть возражений против того, что мы называем вас военными преступниками. Ибо точно так же, как наши стандарты неприменимы к вам, ваши стандарты неприменимы к нам. Мы столь же правы, провозглашая вашу порочность в рамках нашей культуры, как и вы правы, провозглашая свою праведность в вашей. Но само ваше заявление о том, что мы вас неправильно поняли, подрывает это утверждение. Оно предполагает общие ценности истины и справедливости, которые мы все каким-то образом обязаны признавать. И на этом основании мы готовы доказывать вашу порочность». [с. 148]

Этот призыв может остаться неуслышанным, но если так, то действительно возникают объективные основания для вынесения вердикта об иррациональности: они совершают ошибку, которую сами не имеют оснований защищатьперед самими собой, и к которой мы вовсе не обязаны проявлять почтение.

Культурная эволюция дала нам инструменты мышления для создания наших обществ, всех их институтов и воззрений, и Балкин видит, что эти инструменты мышления — которые он называет культурным программным обеспечением — неизбежно являются одновременно освобождающими и ограничивающими, наделяющими возможностями и устанавливающими рамки. Когда наш мозг заселяют мемы, эволюционировавшие под воздействием прежнего давления отбора, способы нашего мышления ограничиваются столь же неизбежно, как ограничиваются способы говорить и слышать, когда мы осваиваем родной язык. Норефлексивность, развившаяся в человеческой культуре, этот прием, позволяющийдуматьомышленииистроить репрезентациисобственныхрепрезентаций, делает все эти ограничения временными и подлежащими пересмотру. Как только мы это осознаем, мы готовы принять то, что Балкин называет амбивалентной концепцией идеологии, которая позволяет избежать парадокса Мангейма: «Субъект, конституированный культурным программным обеспечением, размышляет о культурном программном обеспечении, которое его конституирует. Важно признать, что эта рекурсия сама по себе не содержит противоречия, аномалии или логических трудностей» (с. 127–128). Балкин настаивает: «Идеологическая критика не стоит выше других форм создания или приобретения знания. Она не является некой высшей формой познания» (с. 134). Эта книга призвана служить примером именно такого экуменического усилия, опирающегося на уважение к истине и инструменты поиска истины для создания общего фонда знаний, на основе которого мы можемсовместнопродвигаться к взаимно понятным и принятым представлениям о том, что есть благо и что есть справедливость. Идея состоит не в том, чтобы задавливать людей авторитетом науки, а в том, чтобы помочь им увидеть, что то, что они уже знают — или могли бы знать, — имеет значение для того, как они сами захотели бы отреагировать на обсуждаемые вопросы.

ПРИЛОЖЕНИЕ C. Коридорный и леди по имени Так.

[Для контекста см. примечание 11 к главе 5.]

На протяжении многих лет Дэн Спербер и его коллеги Скотт Атран и Паскаль Буайе выражали скептицизм по поводу полезности перспективы «глазами мема». Сначала позвольте мне попытаться ясно изложить их основные возражения, прежде чем говорить о том, почему они меня не убедили, несмотря на всё то, чему я у них научился. Вот моё собственное резюме их позиции:

Очевидно, что элементы культуры (идеи, конструкции, методы, образцы поведения...) переживают популяционные взрывы и вымирания, и что между такими элементами и моделями, которые их вдохновили или от которых они иным образом произошли, существует сильное неслучайное семейное сходство. Но феномен передачи в большинстве (хотя и не во всех) этих случаев не представляет собой того высокоточного копирования, которого требует генетическая модель. Причиной появления нового экземпляра вовсе не являетсякопирование: «Причина может лишь запустить производство сходного эффекта» (Sperber, 2000, p. 169). Возникающее в результате этого сходство между экземплярами не похоже на сходство между генами и, следовательно, требует

Мой главный ответ на это возражение можно найти в приложении А «Новые репликаторы». Здесь я разверну этот ответ, сосредоточившись на выделенном выше курсивом слове «вместо этого». Я хочу оспорить убеждение сперберианцев в том, что им нужно отвернуться от мемов, чтобы изучать ограничения и предвзятости психологии. Атран, например, сетует на то, что меметический подход «слеп к разуму» (2002, pp. 241ff.), поскольку он игнорирует детальную роль конкретных психологических механизмов в формировании размножающихся элементов культуры. Это далеко не очевидная точка разногласий, поскольку Атран согласен с тем, что существует дифференциальное распространение элементов культуры. Возникает соблазн увидеть в этом споре следствие недопонимания, когда (некоторые) меметики обещают слишком много, а антимеметики ловят их на слове. Как я отмечаю в конце приложения А, меметика не заменяет и не делает излишней психологию в той же мере, в какой популяционная генетика не заменяет и не делает излишней экологию. (Является ли популяционная генетикаслепой к окружающей среде? Да, в целом так и есть, и она ничуть от этого не страдает, поскольку её модели обычно не вдаются в подробности того, как и почему в окружающей среде возникает давление отбора; они просто показывают, как последствия действия этих селективных сил, каковы бы они ни были, будут проявляться в популяциях со временем, по мере того как миграции, рождения и смерти делают своё дело. Чтобы получить полное биологическое объяснение, вам всё равно нужна экология, а для полного культурного объяснения меметикам всё равно нужна психология — хотя в запале пристрастности они могут это отрицать.)

Буайе выражает возражение сперберианцев в сходных выражениях, но, несмотря на своё заявленное неприятие мемов, часто не может удержаться от того, чтобы не формулировать свои доводы в терминах дифференциальной репликации. Действительно, его теория была резюмирована однимсочувствующимкомментатором как тезис о том, что «религию можно понимать прежде всего как систематическую эксплуатацию обыденных психологических системособо вирулентными штаммамикультурных концептов» (Bering, 2004, p. 126). «Вирулентный» — не совсем то слово, которое нужно Берингу, поскольку все его (словарные) коннотации негативны; «плодовитый» или «приспособленный» было бы более точным резюме тезиса Буайе, поскольку Буайе старается сохранять нейтралитет в вопросе о том, является ли религия хорошим или плохим спутником человеческой жизни; но, если оставить это в стороне, похоже, что Беринг причислил бы Буайе к меметикам, несмотря на все его заявления об обратном. Так почему бы нам просто не предложить Буайе, Атрану и Сперберу сосредоточиться на силах отбора, обеспечиваемых психологией, что у них так хорошо получается, предоставив (тривиальную?) объединительную работу меметикам из соседнего кабинета?

Но это ещё не всё. Мы хотим рассматривать культурную эволюцию в терминах мемовипсихологических ограничений —ив терминах дальнейших ограничений, которые возникают из предшествующего взаимодействия мемов с этими самыми ограничениями! Представьте себе эксперимент, который мы могли бы провести, вдохновившись исследованием «городских легенд» Хита, Белла и Стернберга (2001). Слышали о коридорном, который попал на камеру наблюдения, засовывая зубные щетки постояльцев отеля себе в...? А как вам история о водителе, который услышал глухой удар, а когда остановил машину много миль спустя, обнаружил тело младенца, застрявшее в радиаторной решётке? Заметив, что многие из наиболее популярных городских легенд представляют собой шокирующе отвратительные истории, эти исследователи изучили роль отвращения в повышении вероятности передачи самых разных городских легенд. Они предложили конкурирующие «аллели» (альтернативные варианты пересказа) каждой истории и обнаружили, что — и в самом деле — более отвратительные версии расходились лучше. Увы, они измеряли не саму передачу, а лишь уверенность испытуемых в том, с какой вероятностью они перескажут эти истории. Исследования обходятся дорого. Но мысленные эксперименты дешевы, так что давайтепредставимэксперимент, который наглядно проиллюстрирует точку зрения сперберианцев — а также то, почему я не считаю её веским аргументом против меметического подхода.

Предположим, мы состряпаем тысячу разных городских легенд — совершенно новых, ещё не гуляющих по Всемирной паутине — и аккуратно внедрим их в умы десяти тысяч разных слушателей, по одной на человека, так что каждая история достанется десяти слушателям. Мыпытаемсяснабдить этих кандидатов в мемы «радиоактивными метками», включив в каждую запущенную версию характерные детали вроде: «Слышали пробразильского таксиста, который...» И предположим, мы также тратимкучуденег на отслеживание этих траекторий, нанимая целые армии частных детективов для слежки за нашими первыми испытуемыми, прослушивая их телефоны и так далее (ещё одно достоинство мысленных экспериментов — их не нужно согласовывать с этическим комитетом вашего университета или полицией!), чтобы получить множество хороших данных о том, какие истории испаряются после первого же пересказа, а какие действительно передаются дальше и в каких именно выражениях. Идеальным для сперберианцев результатом было бы то, что в итоге мы получили бы...пшик! Почти все наши радиоактивные метки исчезли бы, и от тысячи разных историй осталось бы, скажем, всегосемь, которые постоянно изобретались бы заново, раз за разом, поскольку только эти семь историй задевали бы все врожденные психологические ограничения. Взглянув на их родословные, мы бы увидели, что, допустим, сотня изначально совершенно разных историй в конце концов сошлась к одной-единственной байке — ближайшему «аттрактору» в пространстве городских легенд. Иногда история постепенно видоизменялась бы в направлении предпочтительного аттрактора, но если слушатель уже знал эту байку, новая история могла внезапно закончиться тупиком: «О, интересно. Это напоминает мне — слышал про парня, который...?»

Если бы результат был именно таким, мы бы увидели, что всёсодержаниевыживших со временем городских легенд уже неявно присутствовало в психологии слушателей и рассказчиков, и практически ничего не копировалось в точности из первоначальных историй. Вот как выражает эту мысль Атран:

В генетической эволюции существует лишь «слабый отбор» в том смысле, что в ней нет сильных детерминант направленного изменения. В результате кумулятивный эффект мелких мутаций (порядка одной на миллион) может приводить к устойчивому направленному изменению. Напротив, в культурной эволюции происходит очень «сильный отбор» в том смысле, что модульные ожидания способны мощно загонять передаваемую информацию в определенные каналы, преграждая путь в другие. В результате, вопреки частым «ошибкам», «шуму» и «мутациям» в социально передаваемой

Это было бы похоже на то, как если бы у каждого из нас в мозгу был записан компакт-диск с несколькими (десятками? сотнями?) городских легенд; стоит нам услышать нечто отдаленно похожее на одну из этих легенд, как диск переключается на нужный трек и проигрываетего— это «триггерное воспроизведение», а не подражание услышанному. (На это намекает «теоретический пример» Спербера со звукозаписывающими устройствами [2000, p. 169]). Такой экстремальный нулевой результат, конечно, маловероятен, и если бы какое-то содержаниевсё-такиреплицировалось от носителя к носителю, заразившиеся им люди создали быновое ограничениедля судьбы любых городских легенд, которые они услышали бы в следующий раз. Культурная канализация может быть обусловлена прошлым культурным опытом в той же мере, что и базовыми когнитивными модулями. Возможно, если вы не слышали байку про китайского карлика, вы скопируете историю про мальчика с ручной песчанкой и передадите её дальше более-менее без изменений, а если слышали — у вас возникнет соблазн объединить их в нечто такое, что в итоге превратится в байку про женщину-полицейского и песчанку, и так далее. Чтобы исследовать взаимодействие между культурно передаваемым содержанием и ограничениями, разделяемыми независимо от культуры, вам действительно необходимо отслеживать репликацию мемов — насколько это возможно. Никто и не говорил, что в большинстве случаев это практически осуществимая исследовательская программа.

Удивительный пример этого произошел во время подготовки этой книги. Один из читателей предпоследнего черновика заметил опечатку во второй главе, и поскольку она повторялась в библиографии, ему пришло в голову, что я могу её упустить: книга Гулда 1999 года называетсяRocks of Ages, сообщил он мне, а я написалRock of Ages. Моей первой реакцией было искреннее недоверие. Мне показалось, что ошибся сам читатель; ведь первым словом в названии книги Гулдане моглобыть «Rocks», верно? Я читал эту книгу и обратил внимание на его игру слов (палеонтолог изучает возраст камней [ages of rocks], в то время как...), но совершенно упустил из виду, что он внёс эту мутацию в само название, — поскольку название гимна «Скала веков» (Rock of Ages) слишком прочно засело у меня в памяти! Мне пришлось самому проверить книгу, и — действительно — она называетсяRocks of Ages, после чего я полез в Сеть, чтобы посмотреть, один ли я совершил такую ошибку. 23 марта 2005 года в Google было примерно столько же упоминаний «Gould "Rock of Ages"» (3860), сколько и «Gould "Rocks of Ages"» (3950), и хотя многие из первых результатов содержали как правильное название книги Гулда, так и название гимна, среди ссылок с ошибкой в названии попадались и рецензии на книгу, и её обсуждения — как положительные, так и отрицательные. На первый взгляд никакой очевидной закономерности не обнаруживалось в этих ошибках, но перед нами прекрасный простейший проект в области вычислительной меметики для любого, кто захочет копнуть глубже. Наверняка здесь скрывается интересная история о том, как часто эта ошибка прокрадывалась в результате мутации и кто у кого её скопировал. (См. обсуждение Докинзом [1989, pp. 325–29] аналогичной ошибки при переписывании названия, а также введение в методы меметики с использованием ресурсов Индекса научного цитирования [Scientific Citation Index]).

Помимо генетически эволюционировавших механизмов или модулей, столь любимых эволюционными психологами, наш мозг до отказа заполнен всевозможными культурно передаваемыми механизмами, и наличие или отсутствие последних формирует у хозяев иммунитет или восприимчивость, столь же сильные — а то и сильнее, — чем ограничения, накладываемые базовой биологической архитектурой. В своей главе против мемов Атран цитирует меня по этому поводу, но упускает суть того, что я пытался сказать. Я писал, что структура китайского и корейского мышления «разительно отличается» от американского или французского (Dennett, 1995b, p. 365), а Атран полагает (2002, p. 258), будто я пытаюсь тонко подметить, как люди с разными родными языками интерпретируют рисунки или приписывают причинность либо вину в различных сценариях. Он ссылается на эксперименты, в которых люди из разных культурных групп реагируют практически одинаково в самых разных обстоятельствах, специально смоделированных психологами для выявления подобных различий. Но я имел в виду нечто гораздо более простое и очевидное: люди с китайским складом ума не станут смеяться над шутками на английском языке, не запомнят их и не станут их пересказывать! (Несколько лет назад блестящий автор и исполнитель Лайл Ловетт выпустил альбом под названиемJoshua Judges Ruth[«Иисус Навин, Судьи, Руфь»]. Я обнаружил, что в целом мои друзья не уловили каламбура; я спрашивал их, как мог бы называтьсяследующийальбом Ловетта, и никто не ответил: «First and Second Samuel?» [«Первая и Вторая книги Самуила»] — а ведь это первое, что всплыло бы у меня в голове благодаря зубрежке в воскресной школе более полувека назад.) И точно так же, как мы можем быть совершенно уверены в том, что шуткам на французском языке будет трудно распространиться в англоязычной среде, мы можем не сомневаться, что политические взгляды человека и его познания в искусстве (или квантовой физике, или сексуальных практиках) наложат сильные ограничения и предустановки на его восприимчивость и готовность передавать те или иные мемы-кандидаты. Например, на мой взгляд, один из самых смешных лимериков, которые я когда-либо слышал, — это следующий (он покажется вам смешным только в том случае, если вы слышали их великое множество):

Жила-была молодая дама по имени Так (Tuck)

Которой отчаянно не везло (luck):

Она отправилась кататься на плоскодонке (punt),

И перевалилась через её нос (front),

И утка (duck) укусила её за ногу.

Я не смог удержаться от того, чтобы передать его вам. Кто передаст его дальше? Это во многом зависит от того, какие еще мемы заражают ваш мозг и мозги тех, с кем вы общаетесь. В сложном мире культурной передачи паттерны, которыенапрямуюобусловлены неизменными чертами человеческой психологии, возможно, не будут занимать столь уж значительное место. Поэтому мне кажется, что те, кто следует за Спербером в его неприятии мемов, высказывают идеи, которые лучше выразить на языке самих мемов: например, одно из их утверждений состоит в том, чтоконвергентная эволюцияиграет настолько доминирующую роль в эволюции культурной, что передача дизайна путем непосредственного наследования по культурным линиям вносит гораздо меньший вклад в объяснение наблюдаемых сходств, нежели формирование дизайна под воздействием сил отбора. Это часто выглядит весьма

ПРИЛОЖЕНИЕ D. Ким Филби как реальный случай неопределенности радикальной интерпретации.

[Для контекста см. примечание 14 к главе 8.]

Философы десятилетиями выдумывали мысленные эксперименты, призванные доказать или опровергнуть сформулированный У. В. О. Куайном (1960) принципнеопределенности радикального перевода:удивительное утверждение о том, чтов принципемогут существовать два разных способа перевода одного естественного языка на другой естественный язык и при этомне будет вообще никаких свидетельствв пользу того, какой из них являетсяправильнымспособом перевода. (Куайн настаивал, что в таком случае правильного способа простоне существовало бы; оба варианта были бы одинаково хороши, и никакого дополнительного объективного факта на этот счет не существовало бы.) Поначалу кажется крайне маловероятным, что подобное вообще возможно. Разве хорошо осведомленный билингв, к примеру, не всегда сможет сказать, какой из двух конкурирующих переводов предложения с одного из его языков является лучшим переводом на другой? Как могло бынебыть множества свидетельств в пользу одного из двух переводов?

Если вы полагаете, что решение очевидно, значит, вы не читали или не поняли обширную философскую литературу, посвященную этой любопытной головоломке. Хорошей отправной точкой — после прочтения шедевра Куайна«Слово и объект»(1960) — мог бы стать специальный выпуск журналаSyntheseза 1974 год, посвященный конференции в Коннектикутском университете по вопросам интенциональности, языка и перевода, в котором Куайн сразился со своими самыми именитыми оппонентами и оставил и своих оппонентов, и сам этот вопрос в прежней нерешенности — в ней он пребывает и по сей день (Quine, 1974a, b).

В случае с глубинными убеждениями Филби мы получаем интригующую возможность увидеть, насколько близко в реальном мире (в отличие от странного мира мысленных экспериментов многих философов) мы можем подойти к ситуации неопределенности радикальнойинтерпретации(см. эссе Дэвида Льюиса «Радикальная интерпретация», 1974, в упомянутом выпускеSynthese). Мы можем представить себе двух неутомимых наблюдателей, которые следят за каждым шагом Филби, записывают каждое его высказывание, читают его самые секретные бумаги, слушают, что он бормочет во сне, и даже (мы снова в стране философов) фиксируют каждую его мозговую волну; и мы увидим, что они могут,на основании одних и тех же свидетельств, прийти к твердо отстаиваемым, но противоположным вердиктам: он всё-таки верен Британии; нет, он верен Советскому Союзу.

Разумеется, бесполезно было бы просто спросить самого Филби; оба наблюдателя прекрасно понимают, как он ответит на такой вопрос, и их противоположные теории примерно одинаково хорошо это объясняют. (Сходный аргумент см. в моем обсуждении убеждений «Эллы» в работе «Реальные паттерны», 1991b.) Вне всякого сомнения, крайне маловероятно, что в подобном случае ни одна из двух интерпретаций никогда не развалится, но (как настаивал Куайн) это не невозможно. В этом и заключалась его мысль. В любой реальной ситуации две столь радикально отличающиеся интерпретации всей истории жизни, вероятно, лишь недолго балансировали бы на лезвии бритвыотсутствия вердикта, и в конце концов одна из них рухнула бы, оставив другую победительницей. Однако не следует совершать ошибку, полагая, будто это метафизическая достоверность, гарантированная неким особым внутренним фактом, который разрешает спор. С этой точки зрения мы даже можем понять, что Филби и сам мог бы задаться вопросом, какая же версия истинна, — и не суметь ответить! С этой же проблемой столкнулся бы и воображаемый билингв, спроси мы его, какое руководство по переводу верно. Он мог бы с изумлением обнаружить, что у него самого нет никаких средств определить, какое из них «правильно», и в таком случае, настаивал Куайн, просто не существовало бы объективного факта, определяющего правоту одного из них. Это были бы одинаково хорошие переводы, и это всё, что можно было бы сказать.

Если суть дела от вас всё еще ускользает, возможно, поможет рассмотрение более простого случая того же феномена — моего «Куайновского кроссворда». Составить кроссворд с двумя одинаково хорошими решениями непросто, но вот один из них. Какое решение являетсянастоящим? Ни одно, ведь я намеренно составил его именно так. В принципе, возможно создать многомерный кроссворд, эдакого «Филби», вся структура, история и текущий набор склонностей которого одинаково допускали бы две разные интенциональные интерпретации. На практике это невозможно, но нам не следует по этой причине выдумывать категорию внутренних фактов, которые разрешали бы любой подобный случай.

Куайновский кроссворд

По горизонтали

По вертикали

1. Грязь

1. Транспортное средство, зависящее от H2O

2. Великая человеческая потребность

2. Мы обычно этого хотим

3. Разгладить

3. Чуть выше

4. Киноактер

4. Штат США (аббр.)

Примечания.

1 Какое заклятие разрушить?

1. Я обсуждал пример сDicrocelium dendriticumв: Dennett, 2003c; подробнее о его удивительном жизненном цикле см.: Ridley, 1995, и Sober and Wilson, 1998. Яркий пример паразита рыб см. в: LoBue and Bell (1993). Паразит мышей,Toxoplasma gondii (токсоплазма), будет более подробно рассмотрен в главе 3. Эпиграф Хью Пайпера приводится в: Blackmore (1999), а также в: Pyper (1998). Все библиографические ссылки можно найти в списке литературы в конце книги; как правило, они приводятся непосредственно в тексте, а не в сносках. Подобные примечания будут использоваться для более подробного раскрытия отдельных положений текста, что может представлять интерес в основном для специалистов.

2. Почему потенциал для выведения преданности присутствовал у собак, но отсутствовал у кошек, — само по себе интересная глава биологии, но это увело бы нас слишком далеко в сторону. Подробнее о пределах одомашнивания см.: Diamond, 1997.

3. Вот два наиболее известных определения религии, с которыми можно сравнить мое:

…единая система верований и практик, относящихся к вещам священным, то есть обособленным и запретным, — верований и практик, которые объединяют в одну единую моральную общину, называемую Церковью. [Эмиль Дюркгейм,Элементарные формы религиозной жизни]

(1) Система символов, которая способствует (2) возникновению у людей сильных, всеобъемлющих и устойчивых настроений и побуждений, (3) формулируя концепции общего порядка бытия и (4) облекая эти концепции в такой ореол фактичности, что (5) эти настроения и побуждения кажутся единственно реалистичными. [Клиффорд Гирц,Интерпретация культур]

4. Подобные превращения обычно

5. Да пребудет с тобой Сила! Религиозен ли Люк Скайуокер? Подумайте, насколько иначе мы отнеслись бы к этому заклинанию, если бы Джордж Лукас представил Силу как нечто сатанинское. Недавняя популярность кинематографических саг с вымышленными религиями («Властелин колец»и«Матрица»— еще два примера) представляет собой интересное явление само по себе. Трудно представить, чтобы в прежние времена терпимо относились к столь деликатным темам. Наше растущее самосознание в вопросах религии и религий — вещь хорошая, как мне кажется, несмотря на все перегибы. Как и научная фантастика в целом, оно способно открыть нам глаза на другие возможности и помочь лучше взглянуть на реальный мир.

6. В 1950-х и 1960-х годах, когда фрейдистский психоанализ был на коне, критики, пытавшиеся указать его приверженцам на многочисленные слабости и ошибки теории Фрейда, обычно упирались в раздражающе вежливую стену психоаналитической защиты в духе: «Давайте попробуем понять, почему вы стольвраждебнык психоанализу и почему вы испытываете эмоциональную потребность „опровергать“ его положения. Начните, пожалуй, с рассказа о ваших отношениях с матерью…» Это было предвосхищением основания (или круговым рассуждением), даже когда говорилось искренне, а зачастую это было попросту нечестно. Я понимаю, что то, как яоткладываюрассмотрение вопроса о существовании Бога, может показаться тем, кто вооружился аргументами, столь же беспринципным уклонением от интеллектуальной ответственности. Но если бы я начал эту книгу с их вопроса в его традиционной формулировке, мне пришлось бы перепахать сотни страниц давно знакомой почвы, прежде чем я смог бы предложить что-то новое. Пожалуйста, наберитесь терпения. Я не забуду о своей обязанности разобрать эту тему!

2 Несколько вопросов о науке

1. Подробнее о роли науки в предотвращении угроз и о колоссальном росте «избегаемости», которого достигла человеческая цивилизация, см. в моей книгеЭволюция свободы, 2003c.

2. Следуя недавней практике, я использую термин «исламистский» для обозначения тех радикальных или фундаменталистских течений исламской мысли, которые в целом осуждают демократию, права женщин и свободу исследований, необходимую для процветания науки и технологий. Многие — пожалуй, даже большинство — исламские мыслители и лидеры глубоко не согласны с этой исламистской позицией.

3. Единственное исследование на эту тему, которое мне удалось найти, — Anderson and Prentice, 1994.

3 Почему происходит хорошее

1. В нескольких случаях я встречался с небольшими группами единоверцев, и то, что мои информанты время от времени обнаруживали разногласия между собой, было особенно показательным, а для некоторых, возможно, даже изменило жизнь.

2. Согласно современным представлениям, различные крики койотов служат разным целям. Леденящий душу «групповой тявкающий вой», скорее всего, «играет важную роль в заявлении прав на территорию и предотвращении визуального контакта между группами койотов» (Lehner, 1978a, p. 144; см. также Lehner, 1978b). Если вы можетеизбежатьреальной битвы за территорию с помощью впечатляющего бряцания оружием, то это весьма экономный способ сберечь силы и здоровье для охоты в последующие дни. Согласно этой гипотезе, внушительная громкость сигнала — трудноподделываемый признак его достоверности, что является обычным явлением в коммуникации животных. (Отличное обсуждение теоретических и экспериментальных исследований эволюции честной сигнализации см. в: Hauser, 1996, глава 6.) Это также наводит на мысль об интересных экспериментах, которые можно было бы провести с использованием высококачественного воспроизведения записей воя койотов для регулирования плотности популяции. Поймут ли койоты, в чем подвох? Сколько времени у них на это уйдет?

3. Начальный обзор обширной литературы по креационизму и разумному замыслу должен включать: Pennock, 1999,«Вавилонская башня: доказательства против нового креационизма»;Perakh, 2003,«Неразумный замысел»;Shanks, 2004,«Бог, дьявол и Дарвин: критика теории разумного замысла»;Young and Edis, 2004,«Почему теория разумного замысла несостоятельна: научная критика нового креационизма»;и National Academy of Sciences, 1999,«Наука и креационизм». В номере журналаReports of the National Center for Science Educationза май — август 2004 года был представлен обзор нескольких десятков недавно вышедших книг на эту тему, включая более дюжины работ (разного качества), написанных с христианских или иудейских позиций. Для прекрасного ознакомления с современной эволюционной биологией я настоятельно рекомендую антологию современных работ под редакцией Moya and Font, 2004,«Эволюция: от молекул к экосистемам»;двухтомную«Энциклопедию эволюции»под ред. Pagel, 2002; а также седьмое издание учебника«Жизнь: наука биология»(Purves, et al., 2004). Существуют также десятки хороших веб-сайтов, на которых можно найти авторитетные и беспристрастные опровержения работ наиболее видных критиков эволюции, таких как Уильям Дембски и Майкл Бихи. Один из лучших — сайт Национального центра научного образования: http://www.ncseweb.org.

Разумеется, существует и множество веб-сайтов, посвященных разумному замыслу, но нет ни одного серьезного рецензируемого научного журнала. Почему так? Если бы разумный замысел был идеей, время которой пришло, то, казалось бы, молодые ученые должны были носиться по своим лабораториям, прилипнув к экранам компьютеров, и соперничать друг с другом в надежде получить Нобелевские премии, которые непременно ждут любого, кто сможет опровергнуть сколько-нибудь значимое положение современной эволюционной биологии. Сторонники разумного замысла настаивают, что научный истеблишмент предвзято относится к их работам, из-за чего они якобы не могут пробиться в ведущие журналы, однако это попросту неправдоподобно. Институт Дискавери и другие прекрасно финансируемые прибежища сторонников разумного замысла могли бы без труда позволить себе издавать высококлассный рецензируемый журнал — если бы только в нем было что публиковать и если бы они могли найти авторитетных ученых для рецензирования статей. Ежегодно публикуются буквально тысячи рецензируемых научных статей, развивающих и расширяющих базовую теорию эволюции, и большинство авторов этих статей никогда не станут знаменитыми, несмотря на свой доказанный профессионализм. Наверняка некоторые из них с радостью переметнулись бы в другой лагерь и рискнули бы подвергнуться насмешкам со стороны истеблишмента ради шанса прославиться на весь мир как

Уильям Дембски (Dembski, 2003) опубликовал список из целых четырех (посчитайте сами!) рецензируемых научных статей, которые, по его утверждению, подкрепляют идеи разумного замысла. (Он также упоминает свою собственную книгу 1998 года, которая действительно была опубликована в рецензируемой серии издательства Кембриджского университета.) Однако собственные комментарии Дембски к этим работам ясно дают понять, что их аргументы в лучшем случае являются, по его выражению, «недарвиновскими» (они строятся без каких-либо специфически дарвиновских предпосылок) и потому могут быть использованы для поддержки аргументации в пользу разумного замысла. Ни одна из этих статей на самом деле не выдвигает аргументов в пользу самого разумного замысла.

4. За этой привычной манерой выражаться скрывается одна сложность. Когда в данном контексте мы говорим о «половине ваших генов», мы имеем в виду половину тех ваших генов, которые индивидуальны — то есть генетически отличают вас от других представителей вашего вида. При клонировании любые ваши гены, делающие вас «особенным» (к лучшему или к худшему), передаются вашему потомству в полном объеме. При половом размножении у вашего потомства проявляется лишь половина этих генов; вторую половину индивидуальных генов предоставляет ваш партнер.

5. Возникают ли деньги из чисто бартерных систем в результате постепенных и едва заметных изменений в практике обмена («товарная» теория) или же для этого всегда требуется некое властное решение («фиат») со стороны государства, либо сознательное соглашение, договор («хартальная» теория)? Споры о происхождении денег ведутся на протяжении веков. Увлекательное обсуждение истории этой дискуссии вместе с несколькими изящными экономическими моделями возможных процессов см. в: Awai, 2001. См. также: Burdett et al., 2001; и Seabright, 2004.

6.Возможно, конечно, что на самом деле какой-то конкретный исторический индивид проделалстоль значительнуючасть ранней работы по созданию денег, языка или музыки, что он или она заслуживает звания автора, однако это крайне маловероятно и совершенно необязательно. Эволюция позволяет культурным новшествам накапливаться настолько постепенно, что авторство распределяется между миллионами ни о чем не подозревающих новаторов на протяжении тысяч поколений — точно так же, как эволюционные новшества, меняющие гены.

7. Разумеется, разница в механизме воспроизводства имеет огромное значение. Когда монетный двор меняет год, выгравированный на штемпеле, которым чеканятся все монеты, этосвоего родамутация, но обычно такие мутации не накапливаются. Если зазубрину или дефект на штемпеле не исправить, они могут оставлять след на всех монетах в течение многих лет и даже скопироваться на последующий штемпель (если одна из отчеканенных им монет будет выбрана в качестве «отцовского» элемента, с которого изготавливается новый «материнский» штемпель) — а это уже больше похоже на генетическую мутацию, передающуюся потомству.

8. По поводу воображаемой «внутренней» ценности денег см. главу «Сознание: сколько это внастоящихденьгах?» в книге: Dennett, 2005c.

9. О том, каково это — быть грифом-индейкой, см.: Dennett, 1995a (перепечатано в: Dennett, 1998a).

Возможно, биологам будет проще понять сопротивление многих обществоведовбиологизацииих дисциплин, если они задумаются о собственном дискомфорте перед попытками...физикализоватьбиологию. Эрнст Майр, легендарный эволюционный биолог, незадолго до своего столетнего юбилея опубликовал книгу об автономии биологии, где показал, почему она не «сводится» к физике (Mayr, 2004). Я согласен с большинством его утверждений. Оннезаявляет, будто физика не задает никаких ограничений или принципов, которые биологи обязаны понимать и могут использовать. Существуют разные виды редукционизма, и лишь некоторые из них — те, что я называю «жадным редукционизмом» (Dennett, 1995b), — ошибочны. Когда кто-то объявляет критикуемую точку зрения редукционистской, нам нужно внимательно присмотреться, действительно ли это плохо.

Среди тех, кому приписывают этот афоризм, — философ Людвиг Витгенштейн, художник Пауль Клее и критик Виктор Шкловский.

Разумеется, существует множество промежуточных случаев, когда у создателей лодок есть те или иные соображения — хорошие или плохие, смутные или гениальные, — стоящие за вносимыми изменениями, так что не все эти изменения сводятся к случайным соскокам тесла. То, что в данный момент казалось отличной идеей, может довольно быстро оказаться бесполезным. Это ускоряет процесс проектирования, но в обоих направлениях: методом проб и ошибок опробуются как более масштабные неудачные идеи, так и удачные. Ричард Докинз предложил называть творения без творцов «дизайнойдами» (1996, с. 4). Это новообразование полезно тем, что указывает на ошибку, которую люди часто совершают, полагая, будто всё, чтовыглядитспроектированным, должно быть создано преднамеренным сознательным разумом; однако не стоит думать, будто этот термин проводит в природе четкую границу. Являются ли короткие лапы такс дизайном или дизайнойдом? Селекционеры намеренно стремились к этому результату, и у них были на то свои причины. Генно-модифицированные организмы — это дизайн или дизайнойд? Плотина бобра, который хитроумно использует местные и никогда ранее не встречавшиеся возможности для ее строительства, — это дизайн или дизайнойд? Строительство бобровой плотины требует значительно больших когнитивных способностей, чем коническая песчаная ловушка муравьиного льва. Работа по исследованию великого единства Пространства Дизайна распределена между медленным, поступательным храповым механизмом естественного отбора генов и стремительным поиском методом проб и ошибок со стороны отдельных мозгов (а также их многочисленных искусственных средств исследования), поэтому я продолжу использовать собирательный термин «дизайн» для обозначения всего этого.

Одна из главных тем книги«Опасная идея Дарвина»(Dennett, 1995b) заключается в том, что открытое Дарвином по сути представляет собойалгоритм— рецепт обработки информации, который может быть реализован на самых разных носителях, точно так же какалгоритм деления столбикомможет выполняться карандашом, ручкой, мелом или палочкой на земле.

Подробнее о мемах см. также: Dennett, 1995b, 2001b, 2001c, 2005c, а также приложение C к этой книге.

Некоторые подробности см. в: Dawkins, 2004a, с. 31–32.

Групповой отбор прошел спорный путь в эволюционной теории, а технические разногласия превращают его в опасную территорию для непосвященных. См.: Wilson and Sober, 1994 (и все комментарии, опубликованные в том же номере журнала); Sober and Wilson, 1998; а также Dennett, 2002a (и ответ Собера и Уилсона в том же номере журнала). Взгляды Уилсона будут подробнее рассмотрены в одной из следующих глав.

4 Корни религии

1. Среди социологических исследований нет единого мнения о том, как подсчитывать религии (в отличие от культов и других обычно недолговечных организаций), но по любым меркам существуют многие тысячи отдельных (независимых, не связанных друг с другом) религий. В альманахах зафиксировано более тридцати тысяч различныххристианскихцерквей. Более

2. Данбар (Dunbar, 2004) называет эти захоронения неоспоримым свидетельством существования религии, но на самом деле они весьма загадочны. Нет сомнений в том, что тела были намеренно уложены в определенной позе вместе с предметами, покрытыми красной охрой, однако значение этой мизансцены вызывает жаркие споры. См., например: http://home/earthlinknet/~ekerilaz/dolni.html.

3. Полезный обзор представлен в статье: Atran and Norenzayan, 2004, вместе с которой опубликованы два десятка экспертных комментариев и ответ авторов. К числу других обязательных для прочтения работ относятся: Sperber, 1975, 1996; Lawson and McCauley, 1990, 2002; Guthrie, 1993; Whitehouse, 1995; Barrett, 2000; Pyysiäinen, 2001; Andresen, 2001; Shermer, 2003.

4. В последние годы эта тема развивалась многими авторами. Мой собственный вклад в эту литературу включает работы: Dennett, 1991a, 1995b, 1996, а также многочисленные статьи.

5. Главная причина, по которой я против того, чтобы говорить о наличии у животных — или даже у взрослых людей — «модели психического» (theory of mind), заключается в том, что это выражение обычно вызывает в воображении слишком интеллектуализированный образ маленького ученого, который выводит теоремы, сверяется с суждениями и проверяет гипотезы. Я же вижу в тех, кто применяет интенциональную установку — даже в таких виртуозах своего дела, как самые изощренные манипуляторы, которых вы когда-либо встречали, — скорее интуитивныххудожников, нежели искушенныхтеоретиков. Здесь больше проявляется мастерство, нежели идеология, а создание явных, осознанныхмоделейэтого народного ремесла — еще более недавнее новшество, впервые зародившееся в прекрасных романах XVIII и XIX веков и систематизированное (хотя вряд ли ставшее от этого более эффективным) психологами, социологами и иже с ними уже в XX веке (Dennett, 1990, 1991c). Сторонники «теории теории» возразят, что это замечательное мастерство, или ноу-хау, должно бытькак-тореализовано в мозге тех, кто им обладает, и что нам следовало бы попытаться разработать нейробиологическую вычислительную модель этой способности. Я полностью согласен, однако именование этоготеориейвсё же сужает воображение теоретика, чего, на мой взгляд, следует избегать. Чем же еще это может быть, как не своего рода теорией? Я считаю, что это хороший вопрос, на который нам стоит попытаться ответить, а не риторический вопрос, закрывающий тему заранее.

6. См., например: Tomasello and Call, 1997; Hauser, 2000; Povinelli, 2003.

7. В современной теоретической когнитивной науке это тонкая и спорная тема: что именно представляет собой удовольствие или боль и что такое зависимость, привычка или сила воли? Кое-что о нынешнем состоянии дел в этой области я говорю в работе: Dennett, 2003b, но более детальное исследование еще находится в процессе подготовки.

5. Религия: ранние времена

1.Знаемли мы, что у других биологических видов нет языка или искусства? И если да, то откуда нам это известно? Среди множества прекрасных книг, вышедших в последнее время на эту тему, я рекомендую: Hauser, 1996, 2000. Шалаши птиц-шалашников, пожалуй, ближе всего подошли к человеческому искусству, поскольку они представляют собой нефункциональные или декоративные объекты, чья очевидная (пусть и свободно парящая) цель заключается в том, чтобы очаровать противоположный пол — а именно это, как часто предполагают, и послужило первоначальным двигателем наших собственных художественных порывов.

2. Данбар (Dunbar, 2004) отстаивает тезис о том, что в то время как наши ближайшие родственники, шимпанзе, способны справляться максимум с двумя порядками интенциональности (скажем, убеждениями об убеждениях или убеждениями о желаниях), обычные люди могут понимать сложности четвертого или пятого порядка интенциональности и реагировать на них. Он также утверждает, что виртуозы среди нас могут подниматься еще выше, удерживая в поле зрения интенциональность шестого порядка, когда лавируют в отношениях с себе подобными. «Религиозные лидеры, как и хорошие романисты, — редкая порода» (с. 86). См. также: Tomasello, 1999.

3. Фейбер (Faber, 2004) отмечает, что человеческая жизнь начинается с крика младенца, требующего еды, утешения, защиты (от страха), помощи, — и на этот крик отвечает нечто большое, теплое и чудесное. Тысячи раз младенец плачет, и тысячи раз на его плач приходит ответ. «Трудно было бы отыскать в мире природы другой пример физиологического и эмоционального обусловливания, который сравнился бы с этим как по глубине, так и по продолжительности» (с. 18). Это, как утверждает Фейбер, подготавливает ребенка к восприятию религиозных сюжетов:

Он легко вступает в контакт со сверхъестественной сферой, потому что, в некотором смысле,он находился там всё это время. Он жил рядом с могущественными, невидимыми, поддерживающими жизнь силами или в их окружении с тех пор, как у него начался процесс ментально-телесной интернализации, или интерактивного физиологическогоимпринтинга, естественным образом и непрерывно возникавшего из егоаффективного взаимодействиясо всемогущим подателем благ — тем самым великаном, который снова и снова, десятки тысяч раз, являлся, чтобы спасти его от голода и страданий, ответить на его эмоциональные и межличностные нужды, на его глубокое аффективное стремление кпривязанности. [с. 20] … Бессознательное ребенка откликается на религиозные нарративыеще до того, каксозреют его разумные способности,до того, какон сможет увидеть и критически оценить то, что требует его согласия на уровне восприятия. [с. 25]

4. Список из более чем восьмидесяти различных методов гадания можно найти на странице: http://en.wikipedia.org/wilti/Divination.

5. Волшебное перышко слоненка Дамбо подробно обсуждается в работе: Dennett, 2003b.

6. Буркерт (Burkert, 1996) предлагает иной спекулятивный эволюционный сценарий с каскадом «бутылочных горлышек», который мог способствовать отбору генов, отвечающих за восприимчивость к религии: «Хотя религиозную одержимость и можно назвать формой паранойи, она все же дает шанс на выживание в экстремальных и безвыходных ситуациях, когда другие — возможно, нерелигиозные индивиды — ломаются и сдаются. Человечество в своем далеком прошлом, должно быть, прошло через множество отчаянных ситуаций, за которыми следовал прорывhomines religiosi» (с. 16). Я пока не вижу способа проверить эту гипотезу, но это определенно та возможность, которую следует рассмотреть со всей серьезностью, если мы найдем способ это сделать.

7. Мое употребление термина«народная религия»расходится с тем, как его используют некоторые антропологи и этномузыкологи (например, Yoder, 1974; Titon, 1988), применяющие его для описания контраста между «официальной» организованной религией и тем, во что люди

8. Немногие современные любители народной музыки настолько пуристы, чтобы воротить нос от любых авторских «народных» песен, но для моих целей пуризм обязателен: та народная музыка, о которой я говорю, состоит из относительно древних мелодий и текстов, не имеющих авторов. В любую эпоху эти песни искусно перерабатываются и аранжируются, обретая новые тексты, ритмы, а иногда и новые мелодии, и попутно народные исполнители добавляют песни собственного сочинения. Если взять хотя бы недавнее прошлое, то Хадди Ледбеттер, Вуди Гатри и Пит Сигер сочинили сотни «народных песен», вошедших в канон, хотя в этих случаях нам известно имя автора. Из этого канона мы обычно исключаем столь же легко поющиеся баллады Гилберта и Салливана и Гершвинов, но время вполне может стереть это различие. Моя мысль заключается в том, что, хотяв принципе возможно, обладай мы совершенным знанием истории, мы смогли бывсегдаустановить композитора и автора слов, столь же возможно — и даже более вероятно, — что во многих случаях авторство на протяжении веков было распределено настолько, что никто не заслуживает единоличной славы создателя ни мелодии, ни текста «классической» народной песни, входящей сегодня в канон. Действительно ли Рейвенскрофт простозаписалпесню «Три ворона» (The Three Ravens) в 1611 году, или же он её сочинил? А может, онадаптировалеё в процессе записи — или же она адаптировалась сама?

9. Кое-что из этого слишком очевидно, чтобы обращать на это внимание. Почему письменный язык вообще должен бытьпоследовательным(всего по одному слову за раз)? Грубо говоря, потому, что у нас всего один рот для говорения. Японские и китайские иероглифы показывают, что письменные языки способны ослабить свои устные смирительные рубашки, если не сбросить их вовсе. Считалась бы языком система символов, которую невозможно «произнести», которая была бы трехмерной (своего рода скульптурой из слов) или сильно зависела от использования цвета? Сама идея чтения про себя — не говоря уже о чтении без шевеления губами! — появилась на позднем этапе развития письменности (как утверждают историки, в Средние века — см., например: Saenger, 2000). Архаичное правописание, конечно, тоже представляет собой след прежних произношений.

10. Блэкмор (Blackmore, 1999, p. 197) утверждает, что «меметический драйв» возможен и вероятен в качестве объяснения нашей любви к ритуалам: индивидуальные особенностикультурнопередаваемых ритуалов вызывали бы у людей разную реакцию, и это создавало бы новую селективную среду, в которой способность к воспроизведению этих особенностей и их восприятию отбиралисьгенетически— точно так же, как генетически отбиралась способность к языку, как только язык начал развиваться. Иными словами, то, что начиналось как более или менее недифференцированная тяга к ритуалам, могло генетически эволюционировать в тягу к сверхнормальным версиям локальных особенностей — случай генно-культурной коэволюции, направляемой культурным исследованием пространства возможностей, возможное расширение эффекта Болдуина, при котором поведенческие инновации, освоенные индивидами в течение жизни (открытые или выученные ими), могут создавать и фокусировать давление отбора, приводящее в итоге к врожденным склонностям совершать эти действия; это неламаркистский способ влияния приобретенных признаков на эволюцию генетически детерминированных характеристик (см.: Dennett, 1995b, 2003a, 2003d).

11. Некоторых читателей могут обеспокоить мои непрекращающиеся разговоры о мемах в этой главе, поскольку антропологи, чьи работы я обсуждаю с таким одобрением, — Буайе, Атран и их наставник Спербер, — единодушны в своем отвержении меметической перспективы, о чем они вполне недвусмысленно заявляют в своих книгах и статьях. Я уже некоторое время дискутирую с ними по этому поводу как в печати (Dennett, 2000, 2001a, 2001b, 2002b [перепечатано здесь как приложение А], и особенно 2005b; см. также: Sperber, 2000), так и на конференциях. Полагаю, они совершают ошибку, однако это сугубо техническое разногласие, которое лишь отвлекло бы большинство читателей. Тем не менее ответить на их возражения стоит, что и сделано в приложении В. См. также другие эссе в сборнике под редакцией Онгера (Aunger, ed., 2000), где представлена работа Спербера (Sperber, 2000); а также: Laland and Brown, 2002, глава 6.

12. Благодарю Дэна Спербера за то, что он лопнул этот мыльный пузырь, обратив мое внимание на публикацию Махадевана и Стаала (Mahadevan and Staal, 2003), из которой и взята эта цитата.

13. Яркое, хотя и спорное введение в эту область, к настоящему времени уже несколько устаревшее, см. в: Ruhlen, 1994. Обзор современного состояния этой науки представлен в: Christiansen and Kirby, eds., 2003. Среди других глубоких исследований стоит назвать: Carstairs-McCarthy, 1999, и Cavalli-Sforza, 2001.

14. Плавание представляет собой интересный промежуточный случай: в отличие от бега и ходьбы, стили плавания имеют весьма богатую меметическую историю. В конце XIX века англичанин Артур Треджен привез в Англию индейский способ плавания с махами рук над водой (вскоре названный по имени этого вектора мемов «треджен-стилем» или «кролем Треджена»), однако он неверно скопировал движение ног, применив «лягушачий» толчок из брасса вместо попеременных ударов ногами вверх-вниз, которые использовали коренные американцы. Эта ошибка передачи была исправлена Ричардом Кэвиллом в 1902 году, и сегодняшний кроль на груди является прямым потомком того относительно недавнего усовершенствования. Тем не менее различные версии кроля, по всей видимости, изобретались и переизобретались множество раз на протяжении веков, поскольку этот стиль столь очевидно превосходит все остальные известные способы быстрого перемещения в воде. Не зря этот Хороший Трюк в спортивном плавании называютвольным стилем. Единственное правило в вольном стиле заключается в том, что пловец должен время от времени появляться на поверхности воды (и это правило было введено для того, чтобы удержать спортсменов от опасных экспериментов с подводным плаванием, где в случае потери сознания они могли бы утонуть). В вольном стиле вы вольны улучшать кроль на груди как вам угодно — если, конечно, сможете.

15. Заметьте, что сегодня, благодаря письменности и другим носителям информации, это уже не представляет проблемы, так что религии больше не требуются столь регулярные хоровые ритуалы для сохранения чистоты текста. Однако религия, делающая ритуалы необязательными, рискует прийти в упадок по другим причинам.

16. Атран (Atran, 2002), а также Лоусон и Макколи (Lawson and McCauley, 2002) предлагают детальную критику гипотез Уайтхауса (Whitehouse, 1995, 2000) и других авторов.

17. Второе правило Оргела гласит: «Эволюция умнее тебя!» (Dennett, 1995b, p. 74). Старк и Финке (Stark and Finke, 2000) утверждают,

6 Эволюция попечительства

1. Этномузыколог Джефф Тодд Тайтон познакомил меня с музыкой проповедей госпела в своем новаторском анализе искусства Джона Шерфи (Titon, 1988); вы можете сами увидеть и услышать это в его документальном фильме«Оплот Божий» (Powerhouse for God)(Documentary Educational Resources, 101 Morse Street, Watertown, MA 02472). Десятки проповедей С. Л. Франклина в Детройте и Мемфисе были записаны и транслировались по всей стране лейблом Chess Records; их можно найти на различных веб-сайтах.

2. Такжевозможно, что некоторые устойчивые элементы токования передаются путем подражания, а не через гены — еще один пример животнойтрадиции, а не инстинкта (Avital and Jablonka, 2000). Исследования методом перекрестного воспитания, в которых яйца птиц, принадлежащих к одной традиции токования, высиживались и выращивались птицами с другого токовища, могли бы пролить на это свет.

3. Книги Пинкера (Pinker, 1994), Дикона (Deacon, 1997) и Джекендоффа (Jackendoff, 2002) представляют собой наиболее доступные из недавних работ по этой теме.

И да, маятник в отношении загара качнулся в обратную сторону. Теперь выясняется, что солнечный свет настолько полезен (в умеренных количествах), что рекомендации многих дерматологов полностью закрывать кожу были явным перебором. Уследить за всей этой информацией трудно, поэтому чаще всего мы просто не подвергаем сомнению то, «что знают все».

Мне следует подчеркнуть это, чтобы держать на расстоянии благонамеренных, но заблуждающихся мультикультуралистов: теоретических сущностей, в которые искренне верят эти племенные народы — богов и прочих духов, — не существует. Эти люди ошибаются, и вы знаете это так же хорошо, как и я. Высокоинтеллектуальные люди вполне могут иметь очень полезную, но ошибочную теорию, инам не нужно притворяться, будто это не так, чтобы выказать уважение к этим людям и их укладу.

В важном, но недооцененном обсуждении Спербер (Sperber, 1985, pp. 49ff.) предлагает называть такие неопределенные когнитивные состоянияполупропозициональными репрезентациями. Это те самые «наполовину понятые идеи», которые мы все используем каждый день и которые обычно превращаются в полноценные пропозициональные репрезентации только под давлением систематического исследования. Этот гипотетический процесс порождения теологии типаfolie-à-deuxсходен с моделью «генерации и проверки» возникновения сновидений и галлюцинаций, описанной в первой главе моей книги (Dennett, 1991a).

Здесь я использую активный залог, характерный для разговоров об «эгоистичном меме»; это то же сокращение, к которому мы прибегаем, когда говорим, что ВИЧ «атакует», «прячется» и «корректирует свою стратегию» в ответ на наши попытки его искоренить. У идей разума не больше, чем у вирусов или бактерий, но их можно с пользой и прогностической точностью описыватьтак, будтоони эгоистичны и умны.

Много лет назад я опубликовал статью о боли (Dennett, 1975, перепечатана в 1978), в которой приводились некоторые шокирующие факты об использовании анестезиологамиамнестиковдля стирания послеоперационных воспоминаний о боли, испытываемой недостаточно анестезированными пациентами во время операции. Несколько анестезиологов, прочитавших мою статью в черновике, умоляли меня не публиковать эти подробности в немедицинском журнале, поскольку это усложнило бы их работу. Все, что усиливает тревогу пациентов перед операцией, затрудняет введение безопасной анестезии и, следовательно, делает ее более опасной для них, поэтому лучше всего хранить эту информацию там, где ей и надлежит быть: исключительно в медицинском сообществе. Это самый сильный известный мне случай, когда людям, возможно, было бы лучше не знать какого-то факта, но он оказался недостаточно весомым, чтобы удержать меня. Возможно, вы захотите спросить себя, одобрили бы вы политику врачей, владеющих тайным знанием, которое систематически и любой ценой скрывается от пациентов.

Теория о том, что всякая религия — это именно такойPriestertrug(жреческий обман), то есть обман или манипуляция со стороны священнослужителей ради собственной выгоды, имеет историю, восходящую к Дидро и эпохе Просвещения. «И все же, вопреки как древним, так и современным подозрениям, вопреки неоспоримому существованию хитрости и обмана среди людей, гипотеза чистого обмана ничего не объясняет», — утверждает Буркерт (Burkert, 1996, p. 118). Но это слишком сильное заявление; пусть она и не объясняетабсолютно все, но она объясняет многие черты религии по всему миру — от мошенничества с ментальным целительством до худших злоупотреблений телепроповедников.

7. Изобретение командного духа

В рамках одной из традиций здесь заговорили бы о «бескорыстной» заботе, но поскольку это неизбежно вызывает возражения по поводу мнимой внутренней противоречивости истинного бескорыстия, я предпочитаю рассматривать это как возможность расширения сферы «я». И вот тому веская причина: гипотетические «бескорыстные» агенты отнюдь не застрахованы от проблем, которые преследуют эгоистичных агентов, описываемых экономистами. Допустим, я являюсь агентом в ситуации переговоров, или в дилемме заключенного, или столкнулся с принудительным предложением либо попыткой вымогательства. Моя проблема не решится, не уменьшится и даже существенно не изменится, если защищаемое мною «я» окажется кем-то отличным от меня самого — если я, так сказать, пытаюсь спасти не собственную шкуру. Вымогатель или благодетель, знающий, что мне дорого, в состоянии построить ситуацию так, чтобы ударить по самому больному для меня месту — независимо от того, о чем именно идет речь. (Материал в этом примечании и в абзаце текста, к которому оно относится, взят из Dennett, 2001b и 2003b.)

Манджи приводит красноречивый пример: намеренное подавлениеиджтихада— мусульманской традиции интеллектуального поиска, которая процветала вплоть до десятого века (и обусловила великолепные интеллектуальные и художественные достижения раннего ислама).

Под видом защиты всемирной мусульманской общины от раскола (известного какфитнаи считающегося преступлением) одобренные Багдадом богословы пришли к консенсусу о прекращении дискуссий внутри ислама. Эти ученые пользовались покровительством властей и не собирались петь дифирамбы открытости, когда их хозяева требовали более жестких мер... Единственное, чего достигла эта имперская стратегия, — это порождение самого упорного угнетения мусульман мусульманами: заточения интерпретации. [2003, p. 59]

То, что распространилось в итоге, отмечает Манджи, представляет собой «подражание подражанию» — механизм повышения точности копирования, подобный тем, что обсуждались в главе 5, но в данном случае намеренно разработанный управляющими, чтобы отсекать любые поисковые мутации еще до того, как они успеют распространиться.

3. Книга Уилсона изобилует важными свидетельствами и анализами, но одно из разочарований для эволюционных теоретиков заключается в том, что аппарат теории многоуровневого отбора, столь усердно разрабатывавшийся и защищавшийся Собером и Уилсоном в книге«Unto Others»(1998), здесь не используется. Мы, к примеру, нигде не видим анализа эмпирических данных,

4. В своем списке теорий на с. 45 он определяет теорию мемов как «1.3. Религия как культурный „паразит“, который часто эволюционирует за счет человеческих индивидов и групп».

5. Дело не только в том, что многие аргументы, приводимые Уилсоном в поддержку его теории группового отбора, могут быть легко переведены на язык мемов и использованы для поддержки теории мем-отбора. Уилсон признает, что его теория группового отборазависитот существования культурной эволюции:

…важно помнить, что моральные сообщества, насчитывающие более нескольких сотен человек, являются «неестественными» с точки зрения генетической эволюции, поскольку, насколько нам известно, они никогда не существовали до появления земледелия. Это означает, что культурно эволюционировавшие механизмы абсолютно необходимы для того, чтобы человеческое общество могло удерживаться вместе на уровне, превышающем группы личного общения. [с. 119]

И поскольку, как отмечает Уилсон, превосходные черты одной религии часто копируются другими, не связанными с ней религиями, он уже тем самым обязуется прослеживать легкость перехода инноваций от одного хозяина к другому, совершенно независимо от какой-либо «вертикальной» передачи этих черт потомственнымгруппам. Уилсон высказывает ряд важных соображений, которые действительно невозможно понять иначе как негласный возврат к «точке зрения мема», так что мою «умеренную меметическую альтернативу» можно рассматривать как дружественную поправку, хотя я и ожидаю, что Уилсон продолжит нести факел группового отбора. В конце концов, именно распространению этого мема он посвятил свою карьеру.

6. Тот факт, что теория предложения задевает их чувства, сам по себе, разумеется, не является аргументом против нее. Равно как и утверждение (которое делают многие), будто они не считают, что делают рациональный рыночный выбор в отношении своей религии. Возможно, они заблуждаются относительно своих реальных мыслительных процессов. Но, при прочих равных условиях (которые могут и не быть равными), тот факт, что люди реагируют с недоверием и возмущением на теории сторонников теории предложения, служит определенным свидетельством того, что разумность этих теорий далеко не так очевидна, как любят утверждать Старк и его коллеги. См. Брюс, 1999 для детальной критики теорий рационального выбора в религии.

7. Вводное обсуждение этой недавней литературы приводится в: Деннет, 2003c, глава 7, «Эволюция моральной субъектности».

8. Цит. по: Армстронг, 1979, с. 249.

9. В моей терминологии боги как сознательные существа — это интенциональные системы высшего порядка, разумные агенты, с которыми можно разговаривать, торговаться, спорить, которым можно давать обещания и от которых можно требовать обещаний в ответ. Трудно представить, какой смысл давать обещание Основе Бытия.

10. Модели Боулза и Гинтиса описывают эволюцию мемов внутри сообществ, хотя авторы предпочитают не использовать этот термин: «...мы принимаем эволюционный взгляд, согласно которому ключом к пониманию поведения в изучаемых нами типах социального взаимодействия являетсядифференциальное реплицирование:устойчивые аспекты поведения, включая нормы, могут быть объяснены тем, что они копировались, сохранялись, распространялись и, следовательно, воспроизводились, в то время как другие признаки — нет» (с. 347). И далее они указывают на то, что эти эффектынеявляются результатом механизмов группового отбора (с. 349), хотя они и объясняют подобные организмам адаптации, которые демонстрируют сообщества.

8 Вера в веру

1. Как недавно заметил Ричард Левонтин: «Чтобы выжить, наука должна разоблачать нечестность, но каждое подобное публичное разоблачение порождает цинизм по отношению к чистоте и бескорыстию этого института и подливает масла в огонь идеологического антирационализма. Открытие того, что парадоксальный ископаемый череп Пилтдаунского человека на самом деле был мистификацией, принесло огромное облегчение озадаченным палеонтологам, но послужило поводом для ликования в техасских молельных домах» (2004, с. 39).

2. Обсуждение Ницше и его философской реакции на теорию эволюции Дарвина путем естественного отбора см. в моей книгеОпасная идея Дарвина(1995b).

3. Существуют значительные различия в заболеваемости раком молочной железы (Li and Daling, 2003), гипертонией, диабетом, переносимости алкоголя и многих других хорошо изученных состояниях. Обзор см. в отчете Совета по политике в области медицинских наук (HSP), 2003.

4. Томас Кун с его книгой«Структура научных революций»(1962) является крестным отцом всех последующих дискуссий, и следует отметить, что книга Куна — пожалуй, абсолютный чемпион в категории «Классика, понятая с наибольшим энтузиазмом и при этом неверно». Это прекрасная книга, несмотря на то, как не по назначению ее использовали.

5. Ньюберг, Д’Аквили и Рауз назвали свою книгу 2001 года«Почему Бог не уйдет: наука о мозге и биология веры»и утверждают, будто демонстрируют с помощью «тщательного конвенционального научного исследования» (с. 141) «более глубокие, подкрепленные нейробиологией заверения, которые делают Бога реальным» (с. 164), однако Бог, которого они якобы обнаруживают, изучая «неврологию трансцендентности», представляет собой нечто, называемое ими Абсолютным Унитарным Бытием, которое столь неопределимо, что я сам понятия не имею, верю ли в него. (Я верю, что нечто существует — неужелиэтои есть Абсолютное Унитарное Бытие?) Авторы признают: «Если Абсолютное Унитарное Бытие реально, тогда Бог во всех персонифицированных ипостасях, в каких его знают люди, может быть лишь метафорой» (с. 171). Иными словами, в их нейробиологии нет ничего, с чем атеисту пришлось бы спорить.

6. В восхитительном романе Ли Сигела«Любовь и другие азартные игры»(2003) есть персонаж, написавший религиозный бестселлер под названием«Его не зря зовут Богом». Подумайте об этом.

7. Такое же нежелание отравляет дискуссии о креационизме и «разумном замысле». С одной стороны, существуют младоземельные креационисты, которые отрицают, что нашей планете миллиарды лет, и выдвигают уморительные гипотезы, пытаясь как-то объяснить окаменелости и все прочие свидетельства; с другой стороны, есть чуть

8. Обзор положения дел на период около 1980 года (наряду с некоторыми моими собственными спорными предложениями) см. в: Dennett, 1982, перепечатано в 1987. Недавно я бегло ознакомился с литературой, накопившейся по этой теме с тех пор, и пришел к выводу, что прошедшие за это время четверть века исследований не принесли ничего, что существенно изменило бы мои взгляды 1982 года, хотя, конечно, многие философы яростно со мной не согласятся.

9. Кэннон (Cannon, 1957) предлагает классическое исследование широко распространенных поверий о том, что злые чары действительно убивали людей. Он приходит к выводу, что спровоцировать смерть человека, по сути дела смертельно его запугав, отнюдь не невозможно. «В своем ужасе [жертва] отказывается и от пищи, и от питья — факт, который отмечали многие наблюдатели и который, как мы увидим позже, крайне важен для возможного понимания медленного нарастания слабости. Жертва „чахнет“; силы уходят из нее, как вода, если перефразировать слова, уже приводившиеся из одного живописного отчета; и через день-другой она угасает» (с. 186).

10. В работе Dennett, 1978 я предложил разграничивать убеждения и «мнения», под которыми (грубо говоря) понимаются утверждения, на истинность которых человек готов сделать ставку (даже если не вполне их понимает). Спербер (Sperber, 1975) провел аналогичное разделение между интуитивными и рефлексивными убеждениями, а затем расширил и пересмотрел этот анализ в работе Sperber, 1996.

11. См. также работу Palmer and Steadman, 2004, посвященную адаптивной тактике буквализации метафор.

12. Мое знакомство с этой отчасти удручающей идеей состоялось в 1982 году, когда редактор по приобретению прав одного крупного издательства, выпускающего книги в мягкой обложке, сообщила мне, что ее компания не собирается претендовать на права на издание«Глаз разума»(антологии философии и научной фантастики, которую мы составили вместе с Дугласом Хофштадтером), поскольку книга «слишком ясна, чтобы стать культовой». Я понял, что она имела в виду: мы и впрямь объясняли всё настолько тщательно, насколько могли. Джон Серл однажды рассказал мне о своем разговоре с покойным Мишелем Фуко: «Мишель, в устной речи ты выражаешься так ясно; почему же твои тексты столь туманны?» На что Фуко ответил: «Это потому, что французские философы не примут тебя всерьез, если двадцать пять процентов того, что ты пишешь, не будет непроницаемой чушью». В честь откровенности Фуко я придумал для этой тактики специальный термин:эвмердификация(Dennett, 2001a).

13. Профессор Фейт — это преемник Отто из«Объясненного сознания»(1991a) и Конрада из«Эволюции свободы»(2003c); его не следует отождествлять с кем-либо из моих реальных собеседников, но он выражает, насколько я способен их сформулировать, возражения, которые мне часто доводилось слышать.

14. Философы потратили десятилетия на изобретение мысленных экспериментов, призванных доказать или опровергнуть сформулированный У. В. О. Куайном принципнеопределенности радикального перевода(1960) — удивительное утверждение о том, чтов принципемогут существовать два разных способа перевода с одного естественного языка на другой естественный язык при полном отсутствии каких-либо свидетельств в пользу того, какой из них являетсяправильным. (Куайн настаивал на том, что в подобном случае правильного пути просто небудет: оба варианта будут одинаково хороши, и никакого иного факта на сей счет существовать не будет.) Дело Филби помогает нам увидеть, что его утверждение не столь невероятно, как кажется на первый взгляд, а в приложении D приводится краткое обсуждение этого вопроса (вероятно, представляющее интерес только для философов).

15. Философы узнают в этом применение теории значения Куайна (1960) и развитие его наблюдения о том, что в великой «паутине убеждений»теоретическиевысказывания, далекие от периферии эмпирического подтверждения и опровержения, легче всего демонстрируют непостижимость референции.

16. Теорема Гёделя гласит, что если попытаться аксиоматизироватьарифметику(подобно тому, как Евклид аксиоматизировал планиметрию — помните школьную геометрию?), ваша система аксиом окажется либо противоречивой (чего вам, конечно же, не хочется, поскольку из противоречивых аксиом можно доказать абсолютно все что угодно — как ложь, так и истину), либо неполной — найдется по крайней мере одна истина арифметики (гёделево предложение системы), которую принципиально невозможно доказать на основе ваших аксиом. Теорема Гёделя доказуемааприори, но чтобы найти ей применение в реальном мире (например, для описания ограничений реальных, воплощенных машин Тьюринга), необходимо добавить одну-две эмпирические посылки, и именно здесь возникают проблемы интерпретации, ставящие в тупик, например, потенциального дуалиста. См. «Способности людей и машин» в Dennett, 1978; и главу о Роджере Пенроузе в Dennett, 1995b.

17. Разумеется, я могу ошибаться. У моей книги есть несколько достойных религиозных критиков (и множество тех, кто отчаянно искажает ее содержание). Отрицательная рецензия христианского метафизика Алвина Плантинги (1996), доступная (наряду с другими эссе на эти темы) на его веб-сайте по адресу http://id-www.ucsb.edu/fscf/library/plantinga/dennett.html, — хорошее начало, поскольку он, хотя и не удерживается от превратного толкования некоторых моих аргументов, очень ясно объясняет всю силу вызова, который дарвинизм бросает его христианству. Он-то как раз не питает иллюзий относительно двух «магистериумов» Стивена Джея Гулда, о которых шла речь во второй главе. Если дарвинизм верен, многие заветные христианские догматы оказываются под угрозой, и именно поэтому он — метафизик, а не философ науки — берет на себя смелость поддерживать некоторые несостоятельные аргументы сторонников концепции «Разумного замысла». Плантинга в своих многочисленных книгах и статьях также выступает неутомимым и изобретательным защитникомаприорныхтеологических аргументов, включая попытки опровергнуть излюбленный контраргумент атеистов — аргумент от зла, к которому снова активно обратились после цунами в Индийском океане. Для баланса с Плантингой я рекомендую более старую книгу Джона Маки«Чудо теизма: аргументы за и против существования Бога»(1982) — пожалуй, самое терпеливое и сочувственное, но в то же время строгое и неумолимое исследование этой темы из всех, что мне встречались.

18. Декарт поднимал вопрос о том, создал ли Бог математические истины. Его последователь

9 На пути к «руководству для покупателя» религий

1. См. недавний пример: Dupré, 2001. Я бы предпочел проигнорировать его, как сам же и рекомендую, но, когда меня попросили написать рецензию, я решил воспользоваться случаем, чтобы устроить нагоняй (Dennett, 2004). О плачевных крайностях постмодернизма см. также Dennett, 1997.

2. По словам Буркерта, Диагор высказал ту же мысль на несколько тысячелетий раньше:

«Посмотри на все эти дары по обету», — сказали атеисту Диагору в святилище Самофракии, где обитали великие боги, славившиеся спасением людей от морских опасностей. «Даров по обету было бы гораздо больше, — не дрогнув, возразил атеист, — если бы все те, кто действительно утонул в море, имели возможность воздвигнуть памятники». [1996, p. 141]

3. Как отмечалось в седьмой главе, Старк и Финке (Stark and Finke, 2000) утверждают, что дорогостоящие жертвоприношения на самом деле являются важнойпривлекательной чертойрелигии, но лишь потому, что «вы получаете то, за что платите», а частью того, что вы получаете, могут быть здоровье и процветание.

4. Этому вопросу посвящено огромное количество исследований. Несколько лучших обзоров: Ellison and Levin, 1998; Chatters, 2000; Sloan and Bagiella, 2002; и Daaleman et al., 2004.

5. В 1996 году папа Иоанн Павел II заявил, что «новые знания ведут нас к признанию в теории эволюции нечто большего, чем просто гипотезы», и хотя многих биологов воодушевило это признание фундаментальной научной теории, объединяющей всю биологию, они с тревогой отметили, что далее он настаивал на том, что переход от обезьяны к человеку предполагал «переход к духовному», который не может быть объяснен биологией:

«В результате теории эволюции, которые, в согласии с вдохновляющей их философией, считают дух возникающим из сил живой материи или простым эпифеноменом этой материи, несовместимы с истиной о человеке. Кроме того, они не способны служить основой достоинства личности... Наблюдательные науки с возрастающей точностью описывают и измеряют многочисленные проявления жизни и соотносят их с временной шкалой. Момент перехода к духовному не может быть предметом такого рода наблюдений, которые, тем не менее, могут обнаружить на экспериментальном уровне ряд ценнейших признаков, указывающих на специфику человеческого существа» [John Paul II, 1996]

Недавно Кристоф Шёнборн, римско-католический кардинал, архиепископ Венский, опубликовал авторскую колонку вNew York Times(7 июля 2005 года), в которой выразил сожаление по поводу превратного толкования этого письма как одобрения эволюции и подчеркнул, что официальная позиция Римско-католической церкви на самом деле противоположна неодарвинистской теории эволюции путем естественного отбора. Зрелище того, как римско-католические епископы и кардиналы поучают верующих в отношении ложности неодарвинистской биологии, было бы комичным, не будь оно столь явным напоминанием о печальной истории преследования этой церковью ученых, чьи теории были неудобны с точки зрения догматов.

По мнению архиепископа Шёнборна, католики могут использовать «свет разума», чтобы прийти к выводу, что «эволюция в неодарвинистском смысле — неуправляемый, незапланированный процесс случайных изменений и естественного отбора» невозможна. Этот вывод решительно опровергается тысячами наблюдений, экспериментов и расчетов специалистов-биологов, пользующихся собственным светом разума. И потому, несмотря на некоторые важные уступки, сделанные за прошедшие годы — и официальные извинения перед Галилеем спустя столетия после случившегося, — Римско-католическая церковь все еще находится в неловком и уязвимом положении, пытаясь опираться на авторитет науки, когда католикам нравятся ее выводы, и наотрез отвергая его, когда наука противоречит их традициям.

10 Мораль и религия

Некоторые авторы ссылаются на исследовательскую работу Макклири (2003), а также Макклири и Барро (2003) как на доказательство связи между верой в рай и ад и сильной трудовой этикой, однако другие интерпретации их работы не исключены. Эконометрика — это область, в которой допустимые перестановки данных часто дают поразительно разные «результаты», поэтому не стоит удивляться, когда теоретики разных убеждений находят разные толкования.

Мусульманские ученые расходятся во мнениях относительно толкования соответствующих отрывков Корана (и хадиса 2562 в «Сунан ат-Тирмизи»), но эти тексты Писания определенно существуют и переведены верно.

Предыдущие Парламенты проводились в Чикаго в 1893 году на Всемирной Колумбовой выставке, в 1993 году в Чикаго и в 1999 году в Кейптауне.

Под таким заголовком на итальянском языке вышло мое интервью Джулио Джорелли, опубликованное в миланской газетеCorriere della Seraв 1997 году. С тех пор я сделал его своим девизом, открыв им свою книгуЭволюция свободы(2003c).

О недавней попытке воспользоваться этим см.: Johnson, 1996.

11 Что же нам теперь делать?

В книге«Опасная идея Дарвина»я вместе с Рональдом де Соузой пренебрежительно отозвался о философской теологии как об «интеллектуальном теннисе без сетки» (1995b, p. 154) и показал, почему апелляция к вере находится вне игры — в самом буквальном смысле — когда речь идет о серьезной игре эмпирического исследования. Этот пассаж навлек на себя критику со стороны Плантинги (1996) и других, но я по-прежнему стою на своем. Давайте сыграем в настоящий интеллектуальный теннис: эта книга — моя подача, и я приветствую серьезные ответные удары — с неизменно поднятой сеткой разума.

Я предлагаю это заранее, почти не надеясь предотвратить обычную реакцию — оборонительные насмешки. Взгляните, например, на реакцию на новую книгу Джареда Даймонда«Коллапс»(2005), как ее описывает Кристофер Ши (2005) в газетеBoston Globe:

«Он один из тех людей, которых — не сочтите за злословие, ведь он пишет очень изящно — большинство историков не принимает всерьез», — говорит Энтони Графтон, профессор ранней европейской истории в Принстоне, считающий работу Даймонда «поверхностной». Такие книги, как «Ружья, микробы и сталь», по его словам, важны не столько своими аргументами, сколько тем, что они «показывают, от чего историки отказались» — от масштабной, панорамной истории, связывающей воедино разрозненные точки, оставленные тысячами монографий.

Как по мне, профессор Графтон звучит не злобно, а самодовольно. Возможно, он и его коллеги-историки недооценивают силу «поверхностных» аргументов Даймонда. Мы не узнаем этого до тех пор, пока они не отнесутся к ним достаточно серьезно, чтобы опровергнуть их как следует. Как говорится, работа грязная, но кто-то должен ее делать. Нам, эволюционистам, вовсе не обязательно поголовно воспринимать креационистов всерьез, ведь кое-кто из наших коллег уже отлично выполнил эту работу, а мы ее проверили и одобрили (см. примечание 3 к главе 3). Как только историки должным образом и с такой же тщательностью опровергнут тезисы Даймонда, они смогут со спокойной душой снова игнорировать его аргументы — если, конечно, те

Среди исследователей, чьи имена попали в заголовки новостей, — Майкл Персингер (1987), Вилейанур Рамачандран и др. (1997; популярное изложение взглядов Рамачандрана см. в: Ramachandran and Blakeslee, 1998), а также Эндрю Ньюберг и Юджин Д'Акили (Newberg et al., 2001). Перспективы и недостатки, связанные с этой работой, беспристрастно обсуждаются у Атрана (Atran, 2002, глава 7, «Волны страсти: нейропсихология религии»). Хорошие обзоры на тему религии и мозга см. также у Черчланд (Churchland, 2002) и Шермера (Shermer, 2003). Более новая книга Дина Хамера (2004) обсуждалась в главе 5. Есть и другие ученые, работающие над этой темой, и лучшие из их недавних работ рассматриваются у Атрана.

Новая область нейроэкономики (например, Montague and Berns, 2002; Glimcher, 2003) делает успехи в равной степени благодаря как развитию экономической мысли, так и новым технологиям нейровизуализации. Подробнее об этом см. в главе 8 книги Росса (Ross, 2005).

Первые шаги в этих политически деликатных, но биологически надежных исследованиях можно найти у Юинга и др. (Ewing et al., 1974); Шрайвера (Shriver, 1997); Гилла и др. (Gill et al., 1999); Уолла и др. (Wall et al., 2003). См. также работу Дастера (Duster, 2005), где содержится глубокий анализ ловушек, которых следует избегать при изучении генетических факторов человеческих заболеваний.

См., например, энциклопедический труд Хилла и Худа (1999)«Показатели религиозности», в котором рассматриваются сотни различных опросов и методик.

Эти вопросы могут показаться слишком причудливыми, чтобы воспринимать их всерьез, но это не так. Исследования выявили поразительные эффекты от кажущихся незначительными различий. В определенных условиях новости дня действительно играют роль (Iyengar, 1987). Если во время телефонного опроса о личном счастье (или субъективном благополучии) интервьюер спрашивает респондентов: «Как у вас погода?», то то, какая на улице погода, значенияне имеет; если же интервьюерне задаетэтого безобидного вопроса, а на улице солнечно, люди называют себя значительно более счастливыми! Привлечение внимания к местной погоде снижает вероятность того, что она скрыто повлияет на ответы респондентов на вопросы по другим темам (Schwarz and Clore, 1983). Другие примеры см. в сборнике под редакцией Канемана и др. (Kahnemann et al., eds., 2000).

Шермер разработал это исследование в соавторстве с Фрэнком Салловэем, бывшим статистиком из Массачусетского технологического института, исследователем Дарвина и автором книги«Рожденные бунтовать: порядок рождения, семейная динамика и творческая жизнь»(1996). После всесторонней предварительной проверки и доработки опросника они сначала разослали его пяти тысячам членов Общества скептиков и получили более тысячи семисот ответов, а затем отправили этот же опросслучайной выборкеиз десяти тысяч человек по всей стране и получили более тысячи заполненных анкет. Приведенные выше статистические данные относятся к случайной выборке, а не к скептикам. Некоторые подробности см. у Шермера (Shermer, 2003). Официальное представление результатов — в готовящейся к печати работе Шермера и Салловэя (Shermer and Sulloway, in press).

Моя собственная вылазка в область разработки опросников заключалась в исследовании других возможных источников искажения — например, в изучении того, как на одни и те же вопросы по-разному отвечают в двух различных контекстах (испытующем и поддерживающем). Значимые различия, безусловно, имеются, но они оказались не теми, каких мы ожидали изначально, и допускают несколько разных толкований, поэтому мы сейчас планируем последующие исследования и пока не отправляли наши результаты в рецензируемые журналы. Кстати, мы попытались ответить на вопрос, поднятый в главе 8 и рассмотренный выше: меняется ли что-то от того, звучит ли вопрос как «Бог существует» или же «Я верю, что Бог существует» (варианты ответов: «полностью согласен», «отчасти согласен»…). Наши предварительные результаты показывают, что эта незначительная разница в формулировках не играет роли, когда, к примеру, сопоставляются такие пункты теста, как «Иисус ходил по воде» и «Я верю, что Иисус ходил по воде». Однако дальнейшие исследования могут обнаружить контекст, дающий иной результат.

Цит. по: Stern, 2003, p. xiii.

Цит. по: Manji, 2003, p. 90.

Этот и предшествующий ему абзацы заимствованы, с изменениями, из: Dennett, 1999b.

Скотт Атран начал изучать будущих лидеров ХАМАС в Палестине и секторе Газа. См. его важную редакционную статью «ХАМАС может дать миру шанс» вNew York Timesот 18 декабря 2004 года.

Ни одно арабоязычное издательство не осмелилось бы опубликовать перевод книги Манджи, однако ее перевод на арабский язык доступен бесплатно в Интернете. Молодые мусульмане по всему арабскому миру могут скачивать ее в виде неприметных PDF-файлов, чтобы читать, делиться ею и обсуждать, — это начало того, что Манджи называет «Операцией Иджтихад».Иджтихадозначает «независимое мышление»; эта традиция процветала в период величайшего расцвета ислама — на протяжении пятисот лет начиная примерно с 750 года н. э. (Manji, 2003, p. 51).

Иршад Манджи рассказывает, что видела в новой школе для девочек в Афганистане табличку: «Дав образование мальчику, вы обучаете только этого мальчика; дав образование девочке, вы обучаете всю ее семью» (выступление в Университете Тафтса, 30 марта 2005 года).

Недавний опрос вNewsweek(от 24 мая 2004 года) показал, что 55 процентов американцев считают, что верующие будут вознесены на небо во время Восхищения, а 17 процентов верят, что конец света наступит еще при их жизни. Если это хотя бы близко к истине, то получается, что в первом десятилетии XXI века ожидающие Конца Света значительно превосходят числом марксистов 1930–1950-х годов. Но какой процент этих приверженцев готов предпринять какие-либо шаги, явные или тайные, чтобы ускорить воображаемый Армагеддон, остается только гадать, и мне страшно об этом говорить.

Шарлет (Sharlet, 2003) предлагает увлекательное и тревожное знакомство с этой малоизвестной организацией; он приводит упомянутый список конгрессменов (включая нескольких уже бывших членов Конгресса), а также описывает ключевые моменты истории ее деятельности по всему миру, которая включает не только Национальные молитвенные завтраки, но и тайную поддержку политических лидеров и движений. Ее нынешнего лидера, Дугласа Коу, журналTime(от 7 февраля 2005 года, с. 41) называет «мастером скрытого убеждения» (the Stealth Persuader). Шарлет комментирует это так:

На Национальном молитвенном завтраке 1990 года Джордж Буш — старший похвалил Дага Коу за то, что он назвал «тихой дипломатией, я бы не сказал секретной дипломатией», и за его роль «посла веры». Коу посетил почти все мировые столицы, часто в сопровождении конгрессменов, «заводя друзей» и приглашая их в неофициальную штаб-квартиру «Семьи» — особняк (расположенный чуть дальше по дороге от Айванвальда), который «Семья» купила в 1978 году за

Полагаю, нам необходимо знать больше о деятельности этой тихой неправительственной дипломатии, поскольку она может проводить политику, прямо противоположную принципам той демократии, избранными представителями которой являются эти конгрессмены.

18. Нам также необходимо держатьсебяв курсе происходящего, и это, как ни странно, становится все труднее. Раньше мы считали, что секретность — пожалуй, главный враг демократии, и пока нет подавления или цензуры, людям можно доверять принятие взвешенных решений, сохраняющих наше свободное общество. Однако в последние годы мы поняли, что методы дезинформации и отвлечения внимания стали настолько изощренными, что даже в открытом обществе искусно направленный поток лжи способен захлестнуть правду, пусть даже эта правда существует где-то рядом, без всякой цензуры, тихо и скромно дожидаясь каждого, кто сумеет ее отыскать. Например, я не боюсь, что эта книга подвергнется цензуре или запрету, но я вполне ожидаю, что она (и я вместе с ней) подвергнется безжалостному искажению, когда те, кто не способен честно взглянуть на ее содержание, попытаются настроить умы читателей против нее или отвлечь от нее внимание. По моему недавнему опыту, даже некоторые весьма уважаемые ученые не смогли устоять перед этим искушением (Dennett, 2003e). Опираясь на этот опыт, я составил список фрагментов этой книги, которые с наибольшей вероятностью будут вырваны из контекста и намеренно использованы для искажения моей позиции. Я делаю это не впервые. В книге«Объясненное сознание»я снабдил предупреждающей сноской пассаж о зомби (не спрашивайте; вы не захотите этого знать), заявив: «Было бы актом отчаянной интеллектуальной недобросовестности цитировать это утверждение вне контекста!» (1991a, p. 407n). И, конечно же, несколько авторов не удержались от цитирования вне контекста — но им пришлось процитировать и сноску тоже, поскольку они были всё же ненастолькоотчаявшимися или недобросовестными. В данном случае требуются более решительные меры, поскольку ставки выше, поэтому я держу свой запечатанный список прогнозируемых преднамеренных искажений наготове, дожидаясь момента для публикации. Какими, например, из моих шуточек, вполне безобидных в контексте, станут размахивать, чтобы продемонстрировать мою «нетерпимость», мое «неуважение», мою антихристианскую, антисемитскую, антимусульманскую «предвзятость»? (Как прекрасно знают все внимательные читатели, я дразню всех без разбору и отказываюсь ходить на цыпочках из страха кого-то задеть — потому что я хочу вывести из игры козырную карту «я смертельно оскорблен»). Будет интересно посмотреть, кто (если вообще кто-то) попадется в мою ловушку. Это ведь явно будут не самые прилежные читатели примечаний, верно?

Приложение Б. Еще несколько вопросов о науке

1. Уильям Дембски, автор многочисленных книг и статей с нападками на эволюционную теорию, часто громогласно жалуется на то, что практикующие биологи не относятся к его «научным» трудам с должным уважением. Будучи соредактором книги«Бескомпромиссная апологетика: ответы на вызовы теологических исследований»(2001), он может легко найти причину этого в своих собственных методах работы. Подробный критический анализ методов Дембски представлен на сайте Томаса Шнайдера: http://www.lecb.ncifcrf.gov/~toms/paper/ev/.

2. Этот абзац заимствован из работы: Dennett, 2003c, p. 303.

3. Большая часть этого колоссального прироста массы по сравнению с «дикой» природой приходится на наш домашний скот и домашних питомцев, совокупный вес которых сейчас превышает наш собственный более чем в три раза. Сложно оценить соотношение культурных и дикорастущих растений, но, разумеется, это соотношение также изменилось кардинальным образом.

Библиография.

Абед, Риад, 1998, «Гипотеза половой конкуренции при расстройствах пищевого поведения».British Journal of Medical Psychology, т. 17, № 4, с. 525–547.

Эйнсли, Джордж, 2001,Крах воли. Кембридж: Cambridge University Press.

——, в печати, «Краткий обзоркниги„Крах воли“». Основная статья для обсуждения вBehavioral and Brain Sciences.

Андерсон, Карл Дж., и Норман М. Прентис, 1994, «Столкновение с реальностью: реакция детей на разоблачение мифа о Санта-Клаусе».Child Psychiatry & Human Development, т. 25, № 2, с. 67–84.

Андресен, Дженсин, 2001,Религия в сознании: когнитивные аспекты религиозной веры, ритуала и опыта. Кембридж: Cambridge University Press.

Армстронг, Бен, 1979,Электронная церковь. Нью-Йорк: Thomas Nelson.

Армстронг, Карен, 1993,История Бога: 4000 лет исканий в иудаизме, христианстве и исламе. Нью-Йорк: Ballantine Books.

Эшбрук, Джеймс Б., и Кэрол Рауш Олбрайт, 1997,Очеловечивающий мозг. Кливленд, Огайо: Pilgrim Press.

Атран, Скотт, 2002,В богов мы веруем: эволюционный ландшафт религии. Оксфорд: Oxford University Press.

——, 2004, «ХАМАС может дать миру шанс».New York Times, 18 декабря.

Атран, С., и А. Норензаян, 2004, «Эволюционный ландшафт религии: контринтуитивность, приверженность, сострадание, единение».Behavioral and Brain Sciences, т. 27, с. 713–770.

Оден, У. Х., 1946, «Реакционный трактат для нашего времени», поэма для общества Фи Бета Каппа, Гарвард.

Онгер, Роберт, 2002,Электрический мем: новая теория мышления и коммуникации. Нью-Йорк: Free Press.

——, под ред., 2000,Дарвинизация культуры: статус меметики как науки. Оксфорд: Oxford University Press.

Авиталь, Эйтан, и Ева Яблонка, 2000,Традиции у животных: поведенческое наследование в эволюции. Кембридж: Cambridge University Press.

Аваи, Кацухито, 2001, «Эволюция денег». В кн.: под ред. Антонио Ничита и Уго Пагано,Эволюция экономического разнообразия. Лондон: Routledge, с. 396–431.

Балашак, Б., К. Блокер, Т. Росситер и С. Т. Перин, 1972, «Влияние расы и заявленного опыта гипнотизера на гипнабельность».International Journal of Clinical & Experimental Hypnosis, т. 20, № 1, с. 38–45.

Балкин, Дж. М., 1998,Культурное программное обеспечение: теория идеологии. Нью-Хейвен: Yale University Press.

Бэмбро, Рэнфорд, 1980, «Редакционная статья: Субъект и эпитет».Philosophy, т. 55, с. 289–290.

Барна, Джордж, 1999, «Христиане разводятся чаще, чем нехристиане». Barna Research Group, 21 декабря 1999 г. Доступно по адресу http://www.barna.org/cgi-bin/.

Барон-Коэн, Саймон, 1995,Слепота ума и язык глаз: эссе по эволюционной психологии. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

Барретт, Дэвид, Георг Куриан и Тодд Джонсон, 2001,Всемирная христианская энциклопедия. 2-е изд. Нью-Йорк: Oxford University Press, в 2 т.

Барретт, Джастин, 2000, «Исследование естественных основ религии».Trends in Cognitive Science, т. 4, с. 29–34.

Барт, Фредрик, 1975,Ритуал и знание у бактаманов Новой Гвинеи. Нью-Хейвен: Yale University Press.

Беринг, Дж. М., 2004, «Естественный отбор внеконфессионален: почему эволюционные модели религии должны больше внимания уделять поведению, а не концепциям».Evolution and Cognition, т. 10, с. 126–137.

Бирс, Амброз, 1911,Словарь Дьявола. Срок действия авторских прав истек; доступно по адресу http://www.alcyone.com/max/lit/devils/.

Блэкмор, Сьюзан, 1999,Машина мемов. Оксфорд: Oxford University Press.

Боннер, Джон Тайлер, 1980,Эволюция культуры у животных. Принстон:

Боулз, Сэмюэл, и Герберт Гинтис, 1998, «Моральная экономика сообщества: структурированные популяции и эволюция просоциальных норм».Evolution and Human Behavior, т. 19, с. 3–25.

——, 2001, «Управление сообществами». В кн.: под ред. Антонио Ничита и Уго Пагано,Эволюция экономического разнообразия. Лондон: Routledge, с. 344–367.

Бойд, Роберт, и Питер Ричерсон, 1985,Культура и эволюционный процесс. Чикаго: University of Chicago Press.

——, 1992, «Наказание делает возможной эволюцию сотрудничества (или чего-либо еще) в группах значительного размера».Ethology and Sociobiology, т. 13, с. 171–195.

Буайе, Паскаль, 2001,Объясняя религию. Природа религиозного мышления. Нью-Йорк: Basic Books.

Бойер, Питер Дж., 2003, «Война за Иисуса».The New Yorker, 15 сентября.

Броуди, Ричард, 1996,Психические вирусы: новая наука о мемах. Сиэтл: Integral Press.

Браун, Дэн, 2003,Код да Винчи. Нью-Йорк: Doubleday.

Браун, Дэвид, 2004, «Отслеживание дикой природы на землях AVIS». Андовер, Массачусетс, 9 марта.

Брюс, Стив, 1999,Выбор и религия: критика теории рационального выбора. Оксфорд: Oxford University Press.

Булбулиа, Джозеф, 2004, «Религиозные издержки как адаптации, сигнализирующие об альтруистических намерениях».Evolution and Cognition, т. 19, с. 19–42.

Бердетт, Кеннет, Альберто Трехос и Рэндалл Райт, 2001, «Сигаретные деньги».Journal of Economic Theory, т. 99, с. 117–142.

Буркерт, Вальтер, 1996,Создание священного: биологические следы в ранних религиях. Кембридж, Массачусетс: Harvard University Press.

Кеннон, Уолтер Б., 1957, «Смерть от „вуду“».Psychosomatic Medicine, т. 19, с. 182–190.

Кэри, Бенедикт, 2004, «Могут ли молитвы исцелять? Критики утверждают, что исследования выходят за рамки возможностей науки».New York Times, 10 октября.

Карстэрс-Маккарти, Эндрю, 1999,Происхождение сложного языка: исследование эволюционных истоков предложений, слогов и истины. Оксфорд: Oxford University Press.

Кавалли-Сфорца, Луиджи Лука, 2001,Гены, народы и языки. Беркли: University of California Press.

Кавалли-Сфорца, Луиджи Лука, и Маркус Фельдман, 1981,Культурная трансмиссия и эволюция: количественный подход. Принстон: Princeton University Press.

Чаттерс, Линда М., 2000, «Религия и здоровье: исследования и практика в области общественного здравоохранения».Annual Review of Public Health, т. 21, с. 335–367.

Кристиансен, Мортен Х., и Саймон Кирби, под ред., 2003,Эволюция языка (Исследования по эволюции языка). Оксфорд: Oxford University Press.

Чёрчленд, Патриция, 2002,С точки зрения мозга: исследования по нейрофилософии. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

Клоук, Ф. Т., 1975, «Возможна ли культурная этология?»Human Ecology, т. 3, с. 161–182.

Коу, Уильям К., Джон Р. Бейли, Джон К. Холл, Марк Л. Ховард, Роберт Л. Джанда, Кен Кобаяси и Майкл Д. Паркер, 1970, «Гипнотизм как исполнение роли: переменная локализации роли».Proceedings: 78th Annual Convention, American Psychological Association, с. 839–840.

Коу, Уильям К. и др., 2001, «Гипноз как исполнение роли: переменная локализации роли».Proceedings of the Annual Convention of the American Psychological Association.

Колвин, Дж. Рэндалл, и Джек Блок, 1994, «Способствуют ли позитивные иллюзии психическому здоровью? Анализ концепции Тейлор и Брауна».Psychological Bulletin, т. 116, № 1, с. 3–20.

Крик, Фрэнсис Х. К., 1968, «Происхождение генетического кода».Journal of Molecular Biology, т. 38, с. 367.

Кронин, Хелена, 1991,Муравей и павлин. Кембридж: Cambridge University Press.

Кронк, Ли, Наполеон Шаньон и Уильям Айронс, 2000,Adaptation and Human Behavior: An Anthropological Perspective. Хоторн, Нью-Йорк: De Gruyter.

Кьюпитт, Дон, 1997,После Бога: будущее религии. Нью-Йорк: Basic Books.

Далеман, Тимоти П., Субашан Перера и Стефани А. Студенски, 2004, «Религия, духовность и состояние здоровья амбулаторных гериатрических пациентов».Annals of Family Medicine, т. 2, с. 49–53.

Дарвин, Чарльз, 1859,Происхождение видов путем естественного отбора. Лондон: Murray.

——, 1886,Происхождение человека и половой подбор. Принстон: Princeton University Press, 1981 (впервые опубликовано в 1871).

Дэвис, Пол, 2004, «Подрывая свободу воли».Foreign Policy, сентябрь/октябрь, с. 36.

Докинз, Ричард, 1976,Эгоистичный ген. Оксфорд: Oxford University Press. Испр. изд. 1989.

——, 1982,Расширенный фенотип. Оксфорд: Oxford University Press, мягкая обложка, 1999.

——, 1989 [испр. изд.: Dawkins, 1976]. Оксфорд: Oxford University Press.

——, 1993, «Вирусы разума». В кн. под ред. Бу ДальбомаДеннет и его критики. Оксфорд: Blackwell, с. 13–27. Перепечатано в: Докинз, 2003a.

——, 1996,Восхождение на гору Невероятности. Лондон: Viking Penguin.

——, 2003a,Капеллан дьявола: размышления о надежде, лжи, науке и любви. Бостон: Houghton Mifflin.

——, 2003b, «Будущее выглядит светлым».Guardian, 21 июня.

——, 2004a,Рассказ предка: паломничество к истокам жизни. Лондон: Weidenfeld & Nicolson.

——, 2004b, «Какая польза от религии? Часть 1».Free Inquiry, июнь/июль, с. 13 и след. (страницы не подряд).

Дикон, Терри, 1997,Символический вид. Нью-Йорк: Norton.

Дебре, Режис, 2004,Бог: маршрут. Пер. Джеффри Мельмана. Лондон: Verso.

Дембски, Уильям, 1998,Вывод о замысле: исключение случайности с помощью малых вероятностей. Кембридж: Cambridge University Press.

——, 2003, «Три часто задаваемых вопроса о разумном замысле». Доступно на http://www.designinference.com.

Дембски, Уильям, и Джей Уэсли Ричардс, ред., 2001,Бескомпромиссная апологетика: ответы на вызовы теологических исследований. Даунерс-Гроув, Иллинойс: InterVarsity.

Деннет, Даниэль С., 1971, «Интенциональные системы».Journal of Philosophy, т. 68, с. 87–106.

——, 1978,Мозговые штурмы. Кембридж, Массачусетс: MIT Press/A Bradford Book.

——, 1981, «Три вида интенциональной психологии». В кн. под ред. Р. ХилиРедукция, время и реальность. Кембридж: Cambridge University Press, с. 37–61.

——, 1982, «По ту сторону веры». В кн. под ред. А. ВудфилдаМысль и объект: эссе об интенциональности. Оксфорд: Oxford University Press. Перепечатано в 1987.

——, 1983, «Интенциональные системы в когнитивной этологии: в защиту „панглоссовской парадигмы“».Behavioral and Brain Sciences, т. 6, с. 343–390.

——, 1986, «Информация, технологии и достоинства невежества».Daedalus: Proceedings of the American Academy of Arts and Sciences, т. 115, с. 135–153.

——, 1987,Интенциональная установка. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

——, 1988, «Руководство по первой моральной помощи». В кн. под ред. С. М. МакмёрринаТаннеровские лекции по человеческим ценностям, т. 8. Солт-Лейк-Сити: University of Utah Press; и Кембридж: Cambridge University Press, с. 119–147. Перепечатано с изменениями в: Dennett, 1995b.

——, 1990, «Абстрагирование от механизма» (ответ де Гельдеру).Behavioral and Brain Sciences, т. 13, с. 583–584.

——, 1991a,Объясненное сознание. Бостон: Little Brown.

——, 1991b, «Реальные паттерны».Journal of Philosophy, т. 87, с. 27–51.

——, 1991c, «Два контраста: народное ремесло против народной науки и вера против мнения». В кн. под ред. Дж. Д. ГринвудаБудущее народной психологии: интенциональность и когнитивная наука. Кембридж: Cambridge University Press.

——, 1995a, «Сознание животных: что важно и почему».Social Research, т. 62, № 3, осень (1), с. 691–710. Перепечатано в: Dennett, 1998a.

——, 1995b,Опасная идея Дарвина. Нью-Йорк: Simon & Schuster.

——, 1996,Виды психики: на пути к пониманию

——, 1997, «Оценивая благодать: какая эволюционная польза от Бога?» (рецензия на книгу Вальтера БуркертаСоздание священного: биологические следы в ранних религиях). Sciences, январь/февраль, с. 39–44.

——, 1998a,Детища разума: эссе о проектировании сознания. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

——, 1998b, «Эволюция религиозных мемов: кому — или чему — это выгодно?»Method & Theory in the Study of Religion, т. 10, с. 115–128.

——, 1999a, «Вера в истину». В кн. под ред. В. УильямсаЦенности науки(Лекции «Международной амнистии», Оксфорд, 1997). Нью-Йорк: Basic Books, с. 95–109. Также вFree Inquiry, весна 2000.

——, 1999b, «Защита общественного здоровья». ВПрогнозы: 30 великих умов о будущем, опубликованномTimes Higher Education Supplement, с. 74–75.

——, 2000, «Создание инструментов для мышления». В кн. под ред. Д. СпербераМетарепрезентации: мультидисциплинарная перспектива. Нью-Йорк: Oxford University Press, с. 17–29.

——, 2001a, «Столкновение, обнаружение, Muselot и каракули: некоторые размышления о творчестве». В кн.: Дэвид Коуп,Виртуальная музыка: компьютерный синтез музыкального стиля. Кембридж, Массачусетс: MIT Press, с. 283–291.

——, 2001b, «Эволюция культуры».Monist, т. 84, № 3, с. 305–324.

——, 2001c, «Эволюция оценивающих субъектов». В кн. под ред. Антонио Ничиты и Уго ПаганоЭволюция экономического разнообразия. Лондон: Routledge, с. 66–81.

——, 2002a, «Альтруисты, простофили и непостоянные плюралисты» (комментарий к книге Собера и УилсонаДругим: эволюция и психология бескорыстного поведения). Philosophy and Phenomenological Research, т. 65, № 3 (ноябрь), с. 692–696.

——, 2002b, «Новые репликаторы». В кн. под ред. Марка ПейджелаЭнциклопедия эволюции, т. 1. Оксфорд: Oxford University Press, с. E83–E92.

——, 2003a, «Эффект Болдуина: кран, а не небесный крюк». В кн. под ред. Б. Х. Вебера и Д. Дж. ДепьюЭволюция и обучение: переоценка эффекта Болдуина. Кембридж, Массачусетс: MIT Press/A Bradford Book, с. 60–79.

——, 2003b, «Светлые умы».New York Times, 12 июля.

——, 2003c,Эволюция свободы. Нью-Йорк: Viking Penguin.

——, 2003d, «Постскриптум об эффекте Болдуина и конструировании ниш». В кн. под ред. Б. Х. Вебера и Д. Дж. ДепьюЭволюция и обучение: переоценка эффекта Болдуина. Кембридж, Массачусетс: MIT Press/A Bradford Book, с. 108–109.

——, 2003e, «Как не стыдно, Ри». Доступно на http://ase.tufts.edu/cogstud/papers/rearesponse.htm.

——, 2004, «Поднеся зеркало к Дюпре» (комментарий к книге Джона ДюпреЧеловеческая природа и пределы науки). Philosophy and Phenomenological Research, т. 69, № 2 (сентябрь), с. 473–483.

——, 2005a, «От опечатки к ошибке мысли: когда эволюция доросла до семантических норм». В кн. под ред. С. Левинсона и П. ЖэссонаКультура и эволюция. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

——, 2005b, «Уроки географии».New York Times Book Review, 20 февраля, с. 6.

——, 2005c,Сладкие грезы: философские препятствия на пути к науке о сознании. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

Де Фриз, Питер, 1958,Площадь Макрель. Бостон: Little Brown.

Даймонд, Джаред, 1997,Ружья, микробы и сталь. Судьбы человеческих сообществ. Нью-Йорк: Norton.

——, 2005,Коллапс: почему одни общества выживают, а другие умирают. Нью-Йорк: Viking Penguin.

Даллес, Эвери, кардинал, 2004, «Возрождение апологетики».First Things, т. 143 (май), с. 18–23.

Данбар, Робин, 2004,История человека. Новая история эволюции человечества. Лондон: Faber & Faber.

Дюпре, Джон, 2001,Человеческая природа и границы науки. Оксфорд: Clarendon Press.

Дарем, Уильям, 1992,Коэволюция: гены, культура и человеческое разнообразие. Стэнфорд, Калифорния: Stanford University Press.

Дюркгейм, Эмиль, 1915,Элементарные формы религиозной жизни. Нью-Йорк: Free Press.

Дусек, Дж. А., Дж. Б. Шервуд, Р. Фридман, П. Майерс, К. Ф. Бетеа, С. Левицки, П. С. Хилл, М. К. Джейн, С. Л. Копецки, П. С. Мюллер, П. Лам, Г. Бенсон и П. Л. Хибберд, 2002, «Исследование терапевтического эффекта заступнической молитвы (STEP): дизайн исследования и методы исследования».American Heart Journal, т. 143, № 4, с. 577–84.

Дастер, Трой, 2005, «Раса и реификация в науке».Science, т. 307, с. 1050–51.

Иглтон, Терри, 1991,Идеология. Введение. Лондон: Verso.

Истербрук, Грегг, 2005, «Прощай, соседство» (рецензия на Diamond, 2004).New York Times Book Review, 30 января.

Элиаде, Мирча, 1963,Аспекты мифа. Пер. У. Р. Траска. Нью-Йорк: Harper and Row.

Эллис, Фиона, 2004, рецензия на книгу Э. К. Грейлинга«Что такое благо? Поиск лучшего пути в жизни». Times Literary Supplement, 26 марта, с. 29.

Эллисон, К. Дж., и Дж. С. Левин, 1998, «Связь между религией и здоровьем: доказательства, теория и будущие направления».Health Education and Behavior, т. 25, № 6, с. 700–720.

Эванс-Причард, Эдвард, 1937,Колдовство, оракулы и магия у азанде. Оксфорд: Clarendon Press; 2-е изд., сокр., 1976.

Юинг, Дж. А., Б. А. Рауз и Э. Д. Пеллиццари, 1974, «Чувствительность к алкоголю и этническое происхождение».American Journal of Psychiatry, т. 131, с. 206–10.

Фейбер, М. Д., 2004,Психологические корни религиозной веры. Амхерст, Нью-Йорк: Prometheus Books.

Фейблман, Джеймс, 1973,Понимание философии. Нью-Йорк: Horizon.

Фейнман, Ричард Ф., 1985,КЭД — странная теория света и вещества. Принстон: Princeton University Press.

Фламм, Брюс, 2004, «Исследование "чуда" в Колумбийском университете: ошибки и мошенничество».Skeptical Inquirer, сентябрь/октябрь, с. 25–31.

Фрэнк, Роберт, 1988,Страсти в рамках разума: стратегическая роль эмоций. Нью-Йорк: Norton.

——, 2001, «Сотрудничество через эмоциональную приверженность». В кн.: под ред. Р. Несси, с. 57–76.

Фрейд, Зигмунд, 1927,Будущее одной иллюзии. Нью-Йорк: Norton, 1989.

Фрай, Кристофер, 1950,Дама не для сожжения. Нью-Йорк: Oxford University Press (пьеса впервые поставлена в 1948 году).

Гоше, Марсель, 1997,Расколдование мира. Политическая история религии. Пер. Оскара Бёрджа. Принстон: Princeton University Press.

Гирц, Клиффорд, 1973,Интерпретация культур. Нью-Йорк: Basic Books.

Глимчер, Пол, 2003,Решения, неопределенность и мозг. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

Гопник, Элисон, и Энди Мельтцофф, 1997,Слова, мысли и теории. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

Гулд, Стивен Джей, 1980,Большой палец панды: новые размышления о естественной истории. Нью-Йорк: Norton.

——, 1999,Камни веков: наука и религия в полноте жизни. Нью-Йорк: Ballantine.

Грандин, Темпл, 1996,Думать картинками: и другие свидетельства о моей жизни с аутизмом. Нью-Йорк: Vintage.

Грандин, Темпл, и Маргарет М. Скариано, 1996,Отворяя двери надежды. Нью-Йорк: Warner Books.

Грей, Рассел Д., и Фиона М. Джордан, 2000, «Языковые деревья подтверждают модель "экспресса" в австронезийской экспансии».Nature, т. 405 (29 июня), с. 1052–55.

Грайс, Г. П., 1957, «Значение».Philosophical Review, т. 66, с. 377–88.

——, 1969, «Значение говорящего и намерения».Philosophical Review, т. 78, с. 147–77.

Гросс, Пол Р., и Норман Левитт, 1998, Высшеесуеверие: академические левые и их споры с наукой. Балтимор: Johns Hopkins University Press.

Гатри, Стюарт, 1993,Лица в облаках. Оксфорд: Oxford University Press.

Хамер, Дин, 2004,Ген

Харрис, Марвин, 1993,Культура, люди, природа: введение в общую антропологию. Нью-Йорк: HarperCollins.

Харрис, Сэм, 2004,Конец веры: религия, терроризм и будущее разума. Нью-Йорк: Norton.

Хаузер, Марк, 1996,Эволюция коммуникации. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

——, 2000,Дикие умы: о чем на самом деле думают животные. Нью-Йорк: Henry Holt.

Совет по политике в области медицинских наук (HSP), 2003,Неравное отношение: противодействие расовым и этническим различиям в сфере здравоохранения. Вашингтон, округ Колумбия: National Academies Press.

Хит, Чип, Крис Белл и Эмили Стернберг, 2001, «Эмоциональный отбор в мемах: случай городских легенд».Journal of Personality and Social Psychology,т. 81, с. 1028–41.

Хилл, Питер С., и Ральф У. Худ-младший, 1999,Измерения религиозности. Бирмингем, Алабама: Religious Education Press.

Хайнд, Роберт А., 1999,Почему боги упорствуют: научный подход к религии. Лондон: Routledge.

Хупер, Лора В., Линн Брай, Пер Г. Фальк и Джеффри И. Гордон, 1998, «Симбиоз хозяина и микроорганизмов в кишечнике млекопитающих: исследование внутренней экосистемы».Bio-Essays, т. 20, № 4, с. 336–43.

Хопсон, Дж. А., 1977, «Относительный размер мозга и поведение у рептилий-архозавров».Annual Review of Ecology and Systematics, т. 8, с. 429–48.

Хорнер, Дж. Р., 1984, «Гнездовое поведение динозавров».Scientific American, т. 250, № 4, с. 30–137.

Хаббард, Лафайет Рональд, 1950,Дианетика: современная наука о разуме. Лос-Анджелес: American Saint Hill Organization.

Халл, Дэвид, 1988,Наука как процесс. Чикаго: University of Chicago Press.

Юм, Давид, 1777,Естественная история религии. Под ред. Х. Э. Рута. Стэнфорд, Калифорния: Stanford University Press, 1957 (написана в 1757 году, опубликована посмертно в 1777 году).

Хамфри, Николас, 1978, «Природные психологи».New Scientist, т. 29 (июнь), с. 900–904.

——, 1995,В поисках души: человеческая природа и сверхъестественные верования. Лондон: Chatto and Windus. (Опубликовано в США какПрыжки веры: наука, чудеса и поиск сверхъестественного утешения[Нью-Йорк: Copernicus, 1999].)

——, 1999, «Что мы скажем детям?» В кн.: под ред. Уэса Уильямса,Ценности науки: Оксфордские лекции Amnesty International1997. Боулдер, Колорадо: Westview Press.

——, 2002, «Большие надежды: эволюционная психология исцеления верой и эффект плацебо». В кн.:Разум, ставший плотью: эссе на рубежах эволюции и психологии. Оксфорд: Oxford University Press, с. 255–85.

——, 2004, публикация в проекте World Question Center (ежегодный вопрос Edge за 2004 год: «Каков ваш закон?»), http://www.edge.org/q2004/qo4_print1.html.

Яннаконе, Л., 1992, «Жертва и стигма: борьба с проблемой „безбилетников“ в культах, коммунах и иных коллективах».Journal of Political Economy, vol. 100, pp. 271–91.

——, 1994, «Почему сильны строгие церкви».American Journal of Sociology, vol. 99, pp. 1180–1211.

Айронс, Уильям, 2001, «Религия как трудносимулируемый признак приверженности». В кн. под ред. Р. Несса, с. 292–309.

Иенгар, Ш., 1987, «Телевизионные новости и объяснения гражданами национальных событий».American Political Science Review, vol. 81, pp. 815–31.

Джекендофф, Рэй, 2002,Основы языка: мозг, значение, грамматика, эволюция. Нью-Йорк: Oxford University Press.

Джеймс, Уильям, 1902,Многообразие религиозного опыта. Под ред. Мартина Марти. Нью-Йорк: Penguin, 1982.

Янсен, Йоханнес Й. Г., 1997,Двойственная природа исламского фундаментализма. Итака, Нью-Йорк: Cornell University Press.

Джейнс, Джулиан, 1976,Происхождение сознания в процессе распада двухпалатного разума. Бостон: Houghton Mifflin.

Иоанн Павел II, 1996, «Истина не может противоречить истине». Обращение Папы к Папской академии наук, 22 октября.

Джонсон, Филип, 1996, «Опасная идея Дэниела Деннета».New Criterion, vol. 15, no. 2 (October). Доступно на http://www.newcriterion.com/archive/14/oct95/dennett.htm.

Канеман, Даниэль, Эд Динер и Норберт Шварц, ред., 2000,Благополучие: основы гедонистической психологии. Нью-Йорк: Russell Sage Foundation/MIT Press.

Кинси, Альфред С., 1948,Сексуальное поведение мужчины. Филадельфия: W. B. Saunders.

——, 1953,Сексуальное поведение женщины. Филадельфия: W. B. Saunders.

Клостермайер, Клаус К., 1994,Обзор индуизма. 2-е изд. Олбани, Нью-Йорк: SUNY Press.

Клугер, Джеффри, 2004, «Бог в наших генах?» ЖурналTime, 25 октября, с. 62–72.

Кениг, Гарольд, Майкл Э. Маккалоу и Дональд Б. Ларсон, 2000,Справочник по религии и здоровью. Оксфорд: Oxford University Press.

Кёстлер, Артур, 1959,Лунатики. Лондон: Hutchinson.

Кон, Марек, 1999,Каким мы его знаем: примирение с эволюционировавшим разумом. Лондон: Granta Books.

Кун, Томас, 1962,Структура научных революций. Чикаго: University of Chicago Press.

Лакофф, Джордж, 2004,Не думай о слоне! Знай свои ценности и определяй рамки дискуссии. Уайт-Ривер-Джанкшен, Вермонт: Chelsea Green Publishing.

Лаланд, Кевин, и Джиллиан Браун, 2002,Смысл и бессмыслица: эволюционные взгляды на человеческое поведение. Оксфорд: Oxford University Press.

Лоусон, Э. Томас, и Роберт Н. Макколи, 1990,Переосмысляя религию: связь познания и культуры. Кембридж: Cambridge University Press.

——, 2002,Осмысление ритуала: психологические основы культурных форм. Кембридж: Cambridge University Press.

Ленер, Филип Н., 1978a, «Коммуникация койотов». В кн. под ред. Марка Бекоффа,Койоты: биология, поведение и управление популяцией. Нью-Йорк: Academic Press.

——, 1978b, «Вокализация койотов: лексикон и сравнение с другими псовыми».Animal Behavior, vol. 26, pp. 712–22.

Лесли, Алан, 1987, «Притворство и репрезентация: истоки „модели психического“».Psychological Review, vol. 94, pp. 412–26.

Льюис, К. С., 1952,Просто христианство. Сан-Франциско: HarperCollins, 2001.

Льюис, Дэвид, 1974, «Радикальная интерпретация», вSynthese, vol. 27, pp. 331–44.

Левонтин, Ричард, 2004, «Нечестность в науке».New York Review of Books, 18 ноября, с. 38–40.

Ли, К., К. Мэлоун и Дж. Дэйлинг, 2003, «Различия в стадии рака груди, лечении и выживаемости в зависимости от расы и этнической принадлежности».Archives of Internal Medicine, vol. 163, pp. 49–56.

Лобю, Карл П., и Майкл А. Белл, 1993, «Фенотипическое манипулирование цестоды-паразитаSchistocephalus solidusсвоим промежуточным хозяоном, трехиглой колюшкойGasterosteus aculeatus».American Naturalist, vol. 142, pp. 725–35.

Лонгман, Роберт, 2000, «Ходатайственная молитва». Доступно на http://www.spirithome.com/prayintr.html.

Лоренц, К. З., 1950, «Сравнительный метод в изучении врожденных паттернов поведения». В кн. под ред. Дж. Ф. Даниелли и Р. Брауна,Физиологические механизмы в поведении животных. Кембридж: Cambridge University Press.

Лавлок, Дж. Э., 1979,Гея. Оксфорд: Oxford University Press.

Лунг, С.-С. К., М.-К. Као и С.-С. Ху, 2003, «Влияние воскурения благовоний на содержание твердых частиц PM10 и связанных с ними полициклических ароматических углеводородов в воздухе помещений при двух режимах вентиляции».Indoor Air, vol. 13, p. 194.

Линч, Аарон, 1996,Заразительные мысли: как верования распространяются в обществе. Нью-Йорк: Basic Books.

Маалуф, Амин, 2001,Во имя идентичности: насилие и потребность в принадлежности. Нью-Йорк: Arcade Publishing.

Макклири, Рэйчел М., 2003, «Спасение, проклятие и экономические стимулы». Проект «Религия, политическая экономия и общество», рабочий доклад № 39. Кембридж, Массачусетс: Weatherhead Center, Harvard University.

Макклири, Рэйчел М., и Роберт Дж. Барро, 2003, «Религия и экономический рост». Рабочий доклад Гарвардского университета, доступно

Маккленон, Джеймс, 2002,Чудесное исцеление: шаманизм, эволюция человека и происхождение религии. Декалб: Northern Illinois University Press.

Маккриди, Пол, 2004, «Аргументы в пользу аккумуляторных электромобилей». В кн. под ред. Дэниела Сперлинга и Джеймса Кэннона,Переход к водородной энергетике. Нью-Йорк: Academic Press, с. 227–33.

Маки, Дж. Л., 1982,Чудо теизма: аргументы за и против существования Бога. Оксфорд: Oxford University Press.

Махадеван, П., и Фриц Стааль, 2003, «Поворотный момент в живой традиции».Electronic Journal of Vedic Studies, vol. 10. Доступно на http://users.primushost.com/-india/ejvs.

Манджи, Иршад, 2003,Проблема с исламом. Нью-Йорк: St. Martin’s.

Мастерс, Уильям Х., и Вирджиния Джонсон, 1966,Сексуальные реакции человека. Нью-Йорк: Lippincott/Williams & Wilkins.

Мейнард Смит, Джон, 1977, «Родительский вклад: перспективный анализ».Animal Behaviour, vol. 25, pp. 1–9.

——, 1978,Эволюция полового размножения. Кембридж: Cambridge University Press.

Майр, Эрнст, 1982,Развитие биологической мысли. Кембридж, Массачусетс: Harvard University Press.

——, 2004,Что делает биологию уникальной? Размышления об автономии научной дисциплины. Кембридж: Cambridge University Press.

Мелтон, Дж. Гордон, 1998,Энциклопедия американских религий. 6-е изд. Детройт: Gale Group.

Миллер, Джеффри, 2000,Соблазняющий разум. Как выбор полового партнера повлиял на эволюцию человеческой природы. Нью-Йорк: Doubleday.

Митен, Стивен, 1996,Предыстория разума: когнитивные истоки искусства, религии и науки. Лондон: Thames and Hudson.

Монтегю, П. Р., и Г. Бернс, 2002, «Нейроэкономика и биологические субстраты оценки».Neuron, vol. 36, pp. 265–84.

Мур, Р. Лоуренс, 1994,Продавая Бога: американская религия на рынке культуры. Нью-Йорк: Oxford University Press.

Моравек, Ханс, 1988,Дети разума: будущее роботов и человеческого интеллекта. Кембридж, Массачусетс: Harvard University Press.

MotDoc, 2004, «Карго-культы». Доступно на http://www.bbc.co.uk/dna/h2g2/A2267426.

Мойя, Андрес, и Энрике Фонт, 2004,Эволюция: от молекул до экосистем. Оксфорд: Oxford University Press.

Мойнихэн, Дэниел Патрик, 1970, «Меморандум президенту Никсону о положении негров», как сообщалось вEvening Star, Вашингтон, округ Колумбия, 2 марта, с. А5.

Нагель, Томас, 1997,Последнее слово. Оксфорд: Oxford University Press.

Нанда, Мира, 2002,Разрушая заклятие дхармы, и другие эссе: в защиту индийского Просвещения. Дели: Three Essays Press.

——, 2003,Пророки, обращенные вспять: постмодернистская критика науки и индуистский национализм в Индии. Нью-Брансуик, Нью-Джерси: Rutgers University Press.

Национальная академия наук, 1999,Наука и креационизм. 2-е изд. Вашингтон, округ Колумбия: National Academy Press.

Нидем, Родни, 1972,Вера, язык и опыт. Чикаго: University of Chicago Press.

Нессе, Рэндольф, ред., 2001,Эволюция и способность к обязательствам. Нью-Йорк: Russell Sage Foundation.

Ньюберг, Эндрю, Юджин Д’Аквили и В. Раус, 2001,Почему Бог не уходит. Наука о мозге и биология веры. Нью-Йорк: Ballantine.

Ницше, Фридрих, 1887,К генеалогии морали. Пер. Вальтера Кауфмана. Нью-Йорк: Vintage, 1967.

Норрис, Кэтлин, 2000, «Врожденное зло».Boston College Magazine, зима.

Оливер, Саймон, 2003, Рецензия на книгу Дениса ТёрнераFaith Seeking. Times Literary Supplement, 14 ноября, с. 32.

Пейджел, Марк, ред., 2002,Энциклопедия эволюции. В 2 т. Оксфорд: Oxford University Press.

Пейджелс, Элейн, 1979,Гностические евангелия. Нью-Йорк: Random House.

Палмер, Крейг Т., и Лайл Б. Стэдмен, 2004, «С верой или без нее: новый подход к определению и объяснению религии».Evolution and Cognition, т. 10, с. 138–145.

Паниккар, Раймундо, 1989,Молчание Бога: ответ Будды. Мэрикнолл, Нью-Йорк: Orbis Books.

Пеннок, Роберт, 1999,Вавилонская башня: доказательства против нового креационизма. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

Перах, Марк, 2003,Неразумный замысел. Амхерст, Нью-Йорк: Prometheus Books.

Персингер, Майкл, 1987,Нейрофизиологические основы веры в Бога. Нью-Йорк: Praeger.

Пинкер, Стивен, 1994,Языковой инстинкт. Нью-Йорк: Morrow.

——, 1997,Как работает разум. Нью-Йорк: Norton.

Плантинга, Алвин, 1996, «Дарвин, разум и значение».Books and Culture, май/июнь.

Поклингтон, Ричард, в печати, «Мемы и культурные вирусы». ВЭнциклопедии социальных и поведенческих наук.

Поклингтон, Ричард, и Майкл Л. Бест, 1997, «Культурная эволюция и единицы отбора в реплицирующемся тексте».Journal of Theoretical Biology, т. 188, с. 79–87.

Познер, Ричард, 1992,Секс и разум. Кембридж, Массачусетс: Harvard University Press.

Повинелли, Дэниел, 2003,Наивная физика обезьян: теория шимпанзе о том, как устроен мир. Оксфорд: Oxford University Press.

Премак, Дэвид, и Гай Вудрафф, 1978, «Есть ли у шимпанзе модель психического?»Behavioral and Brain Sciences, т. 1, с. 515–526.

Первз, Уильям К., Дэвид Садава, Гордон Х. Орианс и Х. Крейг Хеллер, 2004,Жизнь: наука биология. 7-е изд. Сандерленд, Массачусетс: Sinauer and W. H. Freeman.

Пайпер, Хью, 1998, «Эгоистичный текст: Библия и меметика». В кн. под ред. Дж. К. Эксума и С. Д. Мура,Библеистика и культурология. Шеффилд: Sheffield Academic Press, с. 70–90.

Пююсиайнен, Илкка, 2001,Как работает религия: на пути к новой когнитивной науке о религии. Лейден: Brill.

Куайн, У. В. О., 1960,Слово и объект. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

——, 1974a, «Комментарий к Дональду Дэвидсону».Synthese, т. 27, с. 325–330.

——, 1974b, «Комментарий к Майклу Даммиту».Synthese, т. 27, с. 413–417.

Рамачандран, В., и Сандра Блейкли, 1998,Фантомы мозга: исследование тайн человеческого разума. Нью-Йорк: Morrow.

Рамачандран, Вилаянур, У. С. Хирштейн, К. С. Армел, Э. Текомка и В. Ирагуи, 1997, «Нейронные основы религиозного опыта». Доклад, представленный наЕжегодной конференции Общества нейронаук, октябрь 1997 г. Тезисы № 519.1. Т. 23, (Вашингтон, округ Колумбия: Society of Neuroscience).

Раппапорт, Рой А., 1979,Экология, смысл и религия. Ричмонд, Калифорния: North Atlantic Books.

——, 1999,Ритуал и религия в создании человечества. Кембридж: Cambridge University Press.

Ратцингер, кардинал, 2000, «Dominus Iesus: О единственности и спасительной всеобщности Иисуса Христа и Церкви». Декларация, утвержденная папой Иоанном Павлом II на пленарной сессии 16 июня 2000 года. Доступно по адресу: http://www.vatican.va/roman_curia/congregations/cfaith/documents/.

Ридли, Марк, 1995,Поведение животных. 2-е изд. Бостон: Blackwell Scientific Publications.

Ридли, Мэтт, 1993,Красная королева: секс и эволюция человеческой природы. Нью-Йорк: Macmillan.

Руни, Энди, 1999,Искренне ваш, Энди Руни. Нью-Йорк: Public Affairs.

Росс, Дон, 2005,Экономическая теория и когнитивная наука: микрообъяснение. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

Ружмон, Дени де, 1944,Le Part du Diable. Пер. Хокона Шевалье как«Доля дьявола». Нью-Йорк: Meridian Books, 1956.

Рубин, Д. К., 1995,Память в устных традициях. Нью-Йорк: Oxford University Press.

Рю, Лойал, 2005,Религия — это не о Боге. Нью-Брансуик, Нью-Джерси: Rutgers University Press.

Рулен, Меррит, 1994,Происхождение языка. Нью-Йорк: John Wiley & Sons.

Сакс, Оливер, 1995,Антрополог на Марсе. Нью-Йорк: Knopf.

Сэнджер, Пол, 2000,Пространство между словами: происхождение чтения про себя (Figurae Reading Medieval). Стэнфорд, Калифорния: Stanford University Press.

Салинз, Маршалл, 1972,Экономика каменного века. Чикаго: Aldine.

Санне, Келефа, 2004, «Молись и богатей».New Yorker, 11 октября, с. 48–57.

Шёнборн, Кристоф, 2005, «В поисках замысла в природе: официальная

Шумейкер, Джон Ф., 1990,Искажение реальности. Единая теория религии, гипноза и психопатологии. Амхерст, Нью-Йорк: Prometheus Books.

Шварц, Н., и Дж. Л. Клор, 1983, «Настроение, ошибочная атрибуция и суждения о благополучии: информативные и директивные функции аффективных состояний».Journal of Personality and Social Psychology, т. 45, с. 513–523.

Сибрайт, Пол, 2004,В компании незнакомцев: естественная история экономической жизни. Принстон: Princeton University Press.

Сен, Амартия, 1999,Развитие как свобода. Нью-Йорк: Knopf.

——, 2003, «Демократия и ее глобальные корни».New Republic, 6 октября, с. 28–35.

Шэнкс, Найл, 2004,Бог, Дьявол и Дарвин: критика теории разумного замысла. Оксфорд: Oxford University Press.

Шарлет, Джеффри, 2003, «Иисус плюс ничего».Harper’s Magazine, март, с. 53–58.

Ши, Кристофер, 2005, «Широкий охват: прав ли во всем мегапопулярный ученый и историк Джаред Даймонд?»Boston Globe, 16 января, с. C1.

Шехаде, Раджа, 2002,Чужие в доме: взросление в оккупированной Палестине. Саут-Роялстон, Вермонт: Steerforth Press.

Шермер, Майкл, 2003,Как мы верим: наука, скептицизм и поиски Бога. 2-е изд. Нью-Йорк: A. W. Freeman/Owl Book.

Шермер, Майкл, и Фрэнк Салловэй (в печати), «Религия и вера в Бога» (Religion and Belief in God). Рукопись, январь 2005.

Шрайвер, Марк Д., 1997, «Этническая изменчивость как ключ к биологии болезней человека».Annals of Internal Medicine, т. 127, с. 401–3.

Сигел, Ли, 1991,Сеть волшебства: чудеса и обман в Индии. Чикаго: University of Chicago Press.

——, 2003,Любовь и другие азартные игры. Нью-Йорк: Viking Penguin.

Сильвер, Митчелл (в печати),Необязательный Бог: светские размышления о новой иудейской теологии. Нью-Йорк: Fordham University Press.

Скиннер, Б. Ф., 1948, «„Суеверие“ у голубя».Journal of Experimental Psychology, т. 38, с. 168–72.

Слоун, Ричард П., и Эмилия Баджелла, 2002, «Утверждения о религиозной вовлеченности и результатах для здоровья».Annals of Behavioral Mediane, т. 24, № 1, с. 14–21.

Слоун, Джейсон, 2004,Теологическая некорректность. Оксфорд: Oxford University Press.

Смолл, Морис М., и Эрнест Крамер, 1969, «Внушаемость под гипнозом как функция престижа гипнотизера».International Journal of Clinical and Experimental Hypnosis, т. 17, с. 251–56.

Собер, Эллиотт, и Дэвид Слоун Уилсон, 1998,Другим: эволюция и психология бескорыстного поведения. Кембридж, Массачусетс: Harvard University Press.

Спербер, Дэн, 1975,Переосмысляя символизм. Кембридж: Cambridge University Press.

——, 1985,Об антропологическом знании. Кембридж: Cambridge University Press.

——, 1996,Объясняя культуру: натуралистический подход. Оксфорд: Blackwell.

——, 2000, «Возражение против меметического подхода к культуре». В кн. под ред. Онгера,Дарвинизация культуры, с. 163–73.

Спербер, Дэн, и Дейрдре Уилсон, 1986,Релевантность: теория коммуникации. Кембридж, Массачусетс: Harvard University Press.

Спонг, Джон Шелби, 1998,Почему христианство должно измениться или умереть. Нью-Йорк: HarperCollins.

Старк, Родни, 2001,Единый истинный Бог: исторические последствия монотеизма. Принстон: Princeton University Press.

Старк, Родни, и У. С. Бейнбридж, 1985,Будущее религии: секуляризация, возрождение и формирование культов. Беркли: University of California Press.

——, 1987,Теория религии. Нью-Йорк: David Lang.

Старк, Р., У. С. Бейнбридж, и Д. П. Дойл, 1979, «Культы Америки: разведка в пространстве и времени».Sociological Analysis, т. 40, с. 347–459.

Старк, Родни, и Роджер Финке, 2000,Деяния веры: объяснение человеческой стороны религии. Беркли: University of California Press.

Стерелны, Ким, 2003,Мысль во враждебном мире: эволюция человеческого познания. Оксфорд: Blackwell.

Стерн, Джессика, 2003,Террор во имя Бога: почему убивают религиозные радикалы. Нью-Йорк: HarperCollins.

Салловэй, Фрэнк Дж., 1996,Рожденные бунтовать. Порядок рождения, семейная динамика и творческая жизнь. Нью-Йорк: Pantheon.

Тобс, Гэри, 2001, «Мягкая наука о пищевых жирах».Science, т. 291 (30 марта), с. 2536–45.

Тейлор, С. Э., и Дж. Д. Браун, 1988, «Иллюзия и благополучие: социально-психологический взгляд на психическое здоровье».Psychological Bulletin, т. 103, с. 193–210.

Тетлок, Филип, 1999, «Как справляться с компромиссами: психологические ограничения и политические последствия». В кн. под ред. С. Лупиа, М. Маккаббинса и С. Попкина,Политические рассуждения и выбор. Беркли: University of California Press.

——, 2003, «Думая о немыслимом: священные ценности и табуированные когниции».Trends in Cognitive Science, т. 7, с. 320–24.

Тетлок, Филип, А. Питер Макгроу и Ори Кристел, 2004, «Запретные формы социального познания: табуированные компромиссы, запрещенные базовые ставки и еретические контрфактические рассуждения». В кн. под ред. Н. Хаслама,Теория реляционных моделей: современный обзор. Мауа, Нью-Джерси: Erlbaum, с. 142–61.

Тинберген, Нико, 1948, «Социальные релизеры и экспериментальный метод, необходимый для их изучения».Wilson Bulletin, т. 60, с. 6–52.

——, 1959, «Сравнительные исследования поведения чаек (Laridai): отчет о проделанной работе».Behaviour, т. 15, с. 1–70.

Тайтон, Джефф Тодд, 1988,Оплот Бога: речь, песнопения и песни в баптистской церкви в Аппалачах. Остин: University of Texas Press.

Томаселло, Майкл, 1999,Культурные истоки человеческого познания. Кембридж, Массачусетс: Harvard University Press.

Томаселло, Майкл, и Хосеп Колл, 1997,Познание приматов. Оксфорд: Oxford University Press.

Уолл, Т. Л., Л. Дж. Карр, и К. Л. Элерс, 2003, «Защитная связь генетической вариации алкогольдегидрогеназы с алкогольной зависимостью у американских индейцев миссий».American Journal of Psychiatry, т. 160, № 1 (1 января), с. 41–46.

Вайнберг, Стивен, 2003,Глядя правде в глаза: наука и ее культурные противники. Кембридж, Массачусетс: Harvard University Press.

Уайтхаус, Харви, 1995,Внутри культа: религиозные инновации и их передача в Папуа — Новой Гвинее. Оксфорд: Clarendon Press.

——, 2000,Аргументы и иконы. Оксфорд: Oxford University Press.

Уайтен, Эндрю, и Р. Бирн (ред.), 1988,Макиавеллиевский интеллект. Оксфорд: Oxford University Press.

——, 1997,Макиавеллиевский интеллект, II: расширения и оценки. Кембридж: Cambridge University Press.

Визель, Эли, 1966,Врата леса. Нью-Йорк: Holt, Rinehart & Winston.

——, 1972,Рассыпанные искры: портреты и легенды о хасидских учителях. Б. м.: Gerecor, Ltd. Репринт: Нью-Йорк: Random House, 1982.

Уильямс, Джордж, 1966,Адаптация и естественный отбор. Принстон: Princeton University Press.

——, 1992,Естественный отбор: области, уровни и вызовы. Оксфорд: Oxford University Press.

Уилсон, Дэвид Слоун, 2002,Собор Дарвина: эволюция, религия и природа общества. Чикаго: University of Chicago Press.

Уилсон, Дэвид Слоун, и Эллиотт Собер, 1994, «Возвращение группового отбора в науки о человеческом поведении».Behavioral and Brain Sciences, т. 17, № 4, с. 585–654.

Витгенштейн, Людвиг, 1953,Философские исследования. Оксфорд: Blackwell.

Вулф, Алан, 2003,Трансформация американской религии: как мы на самом деле живем нашей верой. Нью-Йорк: Free Press.

Уинн, Томас, 1995, «Загадки ручных рубил».World Archaeology, т. 27, с. 10–23.

Йодер, Дон, 1974, «К определению народной религии».Western Folklore, т. 33, с. 2–15.

Янг, Мэтт, и Танер Эдис, 2004,Почему разумный замысел несостоятелен: научная критика нового креационизма. Нью-Брансуик, Нью-Джерси: Rutgers University

Захави, А., 1987, «Теория сигнального отбора и некоторые ее следствия». В кн. под ред. В. П. Дельфино,International Symposium on Biological Evolution, Bari, 9–14 April 1985. Бари: Adriatici Editrici, с. 305–27.

Циммер, Карл, 2000, «Паразиты делают трусливых крыс безрассудно храбрыми».Science, 28 июля, с. 525–26.

Указатель.

аборты, 13, 285, 299, 326, 333

авраамические религии

Бог становится в них более абстрактным и деперсонализированным, 205

сходства между ними, 386

См. такжехристианство; ислам; иудаизм

абсолюты, 284, 285, 293, 294

Абсолютное унитарное бытие, 404n5

академический подход к религии, 258–64, 311

случайность, 120, 243

ашельские рубила, 88–89

приобретенные вкусы, 25

«дела говорят громче слов», 226–27, 233

Актон, лорд, 172

Деяния веры: объяснение человеческой стороны религии(Старк и Финке), 69, 179, 189

острая религия, 317

Адам и Ева, 210

зависимость, 13–14

Аддисон, Джозеф, 40

поклонение, Бог как объект, 266

прелюбодеяние, 65, 267

реклама

шаманская, 148–49

правдивость в, 270, 274, 275, 335

Эзоп, 34

После Бога: Будущее религии(Кьюпитт), 197, 204

агенты, 109–14

в анимизме, 116–18

с полным доступом, 126, 131

боги как агенты, 9, 10, 11–12

собственные интересы агентов, 176–77, 402n7

духовные и мифологические, 116–25

агностицизм, 21, 23, 55, 259, 300

сельское хозяйство, 73, 101, 105, 159, 167–68, 370

СПИД, 293, 310, 327

Эйнсли, Джордж, 202–3, 204

храм Акшардхам, 256

сигналы тревоги, 344, 345, 348

Олбрайт, Кэрол Рауш, 258

алкоголь, 42, 55, 56, 68

зависимость от, 13

дети и, 322–23

эволюция тяги к, 66–67

отношение мусульман к, 42, 329

сухой закон, 15, 322

различия в способности расщеплять, 317

Анонимные Алкоголики, 217

Алжир, 361

Альгамбра, 251

Аллах, 4, 9, 35, 209, 279, 284, 334

приверженность спортивным командам, 7, 35–36, 291–92

Всемогущий, 209

алфавиты, 149–50

«Аль-Каида», 49, 257, 281, 299

незрелорождающиеся виды, 127, 129

альтруизм, 188

Американский опрос религиозной идентификации (ARIS), 319–20

амнистии, 401n8

предки, 98–100, 125, 126–27, 131, 134, 315

Андаманские и Никобарские острова, 324–25

Андерсен, Ханс Кристиан, 18

животные

сигналы тревоги у, 344, 345, 348

потребление алкоголя, 66

жестокое обращение с, 8

одомашненные, 5, 105, 169–70, 370

отсутствие фантазии у, 121

генетические императивы, управляющие, 5

лабораторные, 285

традиции у, 345, 400n2

См. такжептицы; насекомые; млекопитающие

одушевленное движение, 108–9

анимизм, 116–18

контринтуитивные аномалии, 119, 121, 125, 229, 315

Ансельм, святой, 241, 242, 245

сибирская язва, 285

антропный принцип, 242, 243

Антрополог на Марсе(Сакс), 75, 260

антропология, 30, 71, 72, 105, 139, 325

как наука о поведении, а не о верованиях, 239

направления в, 373

информанты не всегда являются экспертами, 161–62, 217–18

релятивизм в, 262, 375–76

в исследованиях науки, 313

влияние на объекты исследования, 46

незавидная репутация, 33

антропоморфизм, 198, 206

привлекательность, 191

и доказательства существования Бога, 240, 242

отход от, 205, 209, 266

противоречие с другими атрибутами, 9

антиглобалистский терроризм, 332

антисемитизм, 301, 327

муравьи

колонии, 180, 182, 185

Dicrocoelium dendriticum, паразитирующий на, 3–4, 5

«всё дозволено», 245

апартеид, 16

человекообразные обезьяны

любопытство у, 367

отсутствие фантазии у, 121

группы у, 179–80

угроза вымирания, 157

См. такжешимпанзе

апологетика, 363–64

апофатизм, 232–33

вероотступничество, 85, 289, 290

архитектура, религиозная, 251–52

аргумент к замыслу, 27, 241, 242–44

аргумент от существования зла, 27, 406n17

доказательства существования Бога, 27, 240–46

ARIS (Американский опрос религиозной идентификации), 319–20

вооруженные силы, религиозные фанатики как самые надежные в, 284

гонка вооружений, 65, 130, 216, 230, 369–70

Армстронг, Карен, 215

Армстронг, Луи, 303

стрелы, неуязвимость к, 227, 233

искусство

искусственность в, 154

как способ сделать привычное странным, 74

религиозное, 36, 216, 251–52

почему у других видов его нет, 123, 315, 397n1

См. такжемузыка

искусственность, распознавание, 153–54

искусственная жизнь, 343, 344, 347

искусственные саморепликаторы, 343, 344–45

Эшбрук, Джеймс Б., 258

азиаты, 89, 317

астрология, 133, 135

астрономия, 369

Асуанская плотина, 26

атеизм, атеисты

и отношение к священному, 245

избегание соучастия в религии, 300

«верующие» не как атеисты, 209–10

вера в веру в Бога у, 221

как«брайты», 21

избрание атеиста на государственную должность, 245

приветствуют исследование, 16–17

как якобы лишенные ценностей, 303

и моральные обязательства, 55

в отношении большинства богов, 210

превентивное исключение из обсуждения, 259–61

чтение Библии как литературы у, 169

священные ценности у, 23

среди исследователей религии, 259

о научных исследованиях религии, 272, 275

Спинозы, 244

Спонг, ассоциируемый с атеизмом, 209

атомизм, 205

атомы, знание об, 161, 162, 233

Атран, Скотт, 105–7, 139, 141, 236, 263, 294, 373, 379, 380, 381, 382–83, 384–85, 399, прим. 11, 411, прим. 13`

внимание, его ограниченность, 119

доктрина привлекательного источника опасности, 298–99, 301

Оден, У. Х., 292, 306, 314

«Аум Синрикё», 13, 332

в естественном виде, 24

аутизм, 75, 111–12, 260

Авиталь, Эйтан, 128, 345

благоговение, 10, 173, 268

лезвие топора, 372

детские черты лица, 129

Бах, Иоганн Себастьян, 154, 252

Багван, 289

«Бейкер-стрит иррегулярс», 212, 213, 215, 216

Баккер, Джим, 189

бактаманы, 141, 145–46

эффект Болдуина, 399n10

Балкин, Дж. М., 374, 375, 376, 377, 378

Барретт, Джастин, 109, 131

Барро, Роберт Дж., 408n1

Барт, Фредрик, 141, 145

баскские пастухи, 90

медведи, 4, 129, 347

бобровые плотины, 26

«врачебный такт», 167

коробка с жуком Витгенштейна, 235

Бытие

Абсолютное унитарное, 404n5

то, больше чего невозможно помыслить, 241–42

Основа бытия, 191, 265, 266, 403n9

верования, убеждения

вера в веру, 6, 200–246, 290, 315

разделение доксастического труда, 217–22, 223

об интенциональных объектах, 210–17

как элемент интенциональной установки, 110, 111

метафизические, 202

в отличие от мнения, 405n10

политические, 201–2

декларирование верований, 226–34

сожаление о, 221

религиозное верование не всегда является убеждением, 12

в отличие от светских, 318–19

в науку, 201, 231–32, 233, 404n1

в духовные сущности, 124

единообразие декларирования верований, 224

в слабом смысле, 213, 216

почему то, во что вы верите, имеет значение, 264–70

См. такжевера; скептицизм

Белл, Крис, 381

беломантия, 133

Бенедикт XVI, папа, 228–29

благожелательное невмешательство, 48–49, 290, 322

Бенни, Джек, 22

Бенсон, Герберт, 276

Бенсон, Роберт, 222

Беринг, Дж. М., 380–81

предвзятость, искажения

и привлечение внимания, 119

в исследовании человеческих явлений, 34

в социологических опросах, 320

методы предотвращения, 32, 371–72

Библия

и эволюция, 61–62

как наиболее приспособленный из текстов, 3

о существовании Бога, 240

как литература, 169

пророчества в, 36, 37, 50–51

как средство доказать что угодно, 51

как продаваемый коммерческий продукт, 29–30

Бирс, Амброз, 270

бифокальные очки, 349

Старший

Бигфут, 213

биофакты, 89

биоинформатика, 33, 342

биологическое движение, 108–9

биология

наклейки на учебниках, 308

См. такжеэволюционная биология

птицы, 5, 7, 69, 87, 118, 122, 129, 256, 397n1

отвлекающие демонстрации у, 110

образование стай у, 90, 179

токовища у, 158, 400n2

забота о потомстве у, 127, 326

стремительный половой отбор у, 87

растровые изображения, 149–50

черная магия, 12, 211

Блэкмор, Сьюзан, 399n10

«Черные мусульманы», 327

богохульство, 256, 267

слепое пятно, 31

моргание, 74

блюз, 348

блеф, 111, 113

судостроение, 77–78, 395, прим. 12

Бонапарт, Наполеон, 132

Боннер, Джон Тайлер, 345

Книга общего богослужения, 143

Книга Мормона, 240

бутстрэппинг, 244, 282, 368

бордер-колли, 90

рожденные свыше христиане, 279–80, 287, 319

шалашники, 87, 89, 256, 397, прим. 1

Боулз, Сэмюэл, 195, 403, прим. 10

Бойд, Роберт, 330, 345

Буайе, Паскаль, 105–7, 112, 119, 122–23, 126, 131, 139, 168, 178, 229, 263, 373, 379, 380–81, 399, прим. 11

Бойер, Питер, 288–89

хвастовство, 113

мозг, 315–16

влияние алкоголя на, 66

домашних животных, 170

запечатление информации в, 143

«божественный центр» в, 82–83, 138, 139–40

человека в сравнении с шимпанзе, 367

как языковые процессоры, 158

мемы и структуры, 349

память, 121, 369

и разум, 107

паразиты в, 3–4, 5

понимающий сам себя, 260

«промывание мозгов», 326

лояльность бренду, 208

названия брендов, 168

«Слом воли»(Эйнсли), 202–3

разведение (селекция), 5, 169, 354–55

«брайт», 21

«Быть брайтом» (Деннет), 21

брокколи, генетически обусловленное отвращение к, 317–18

«Братья Карамазовы»(Достоевский), 284–85

Браун, Дэн, 54

буддизм, 3, 8, 16, 198, 232–33, 252, 256

Булбулия, Джозеф, 173

погребение мертвых, 102, 112–13, 314, 396, прим. 2

Буркерт, Вальтер, 173, 178, 263–64, 398, прим. 6, 401, прим. 9, 407, прим. 2

Бернс, Конрад, 338

Буш, Джордж Г. У., 411, прим. 17

бабочки, глазчатые пятна на крыльях, 5

трупы, вскрытие человеческих, 46

часовня «Голгофа», 226

рак, 25–26, 39, 57

Кеннон, Уолтер Б., 405, прим. 9

канон, 150

карточные игры, обучение, 126

карго-культы, 98–100

Карви, Дана, 164

катастрофы

предотвращенные, как разочарование, 38

игнорирование, 293

технологии, способные вызвать глобальные, 72

катехизисы, 321–22

соборы, 29, 252

Екатерина Великая, 308

Католическая церковь.См.Римско-католическая церковь

ген католицизма, 71

кошки, 63, 67, 91, 157, 185

цветная капуста, генетически обусловленное отвращение к, 317–18

причинность, 242

Кавалли-Сфорца, Луиджи Лука, 139, 345

судебные процессы над знаменитостями, 201

звонок мобильного телефона, 12–13

центр Земли, 265

головоногие, 8

церемония.См.ритуал

цероскопия, 133

моральная убежденность, 285

«письма счастья», 229, 379

случай, 56, 66, 133, 243

харизматичные лидеры, 167, 286, 315, 332–33

благотворительность, 23, 253, 287, 300–301

выборочный подбор фактов, 364

шахматы, 294

вождества, 171

роды, 136–37

дети, 113, 229, 333, 339

и информация о сексе, 48

утрата невинности у, 50, 52

послушание родителям, 129–30

вера в Санта-Клауса у, 51–52

понимание религиозных убеждений родителей, 239–40

что мы должны им говорить, 36, 321–28

См. такжемладенцы; шимпанзе

группы, 180

предки человека и, 102, 314

и язык, 157, 367

как прирожденные психологи, 113–14

интенциональность второго порядка у, 111, 397, прим. 2

орудия труда у, 345

Китай, 333

рецепт шоколадного торта, 350, 351

выбор специализации в колледже, 32–33

христианство

возраст, 101

об апостасии, 289

рожденных свыше, 279–80, 287, 319

и карго-культы, 98–99

преданность идее в, 3

движение «Последних дней», 36, 337–38, 411, прим. 16

евангелическое, 167, 190–91, 225–26, 286, 288, 319

вера как черта, 231

и организация «Семья» (Fellowship Foundation), 338–39, 411, прим. 17

фундаменталистское, 190–91, 225, 331

Бог становится более абстрактным и деперсонализированным в, 205

умеренные против экстремистов в, 298, 300, 301

как многонациональное, 35

как путь к миру, 16

пуританское, 42, 251

реакция на богохульство в, 256

религиозное искусство, 252

жертвы во имя религии в, 4

отбор источников в, 167

распространение Слова Божия в, 4, 6, 186–87

терроризм в, 332

См. такжеРимско-католическая церковь

Христианская наука, 162, 274

рождественские гимны, 252

хромосомы, 128

хроническая религия, 317

хронометры, 146–47

церкви и государства, отделение, 308

строительство храмов, 190

«церковщина», 225

Черчилль, Уинстон, 201

членство в церкви, 198

кинза, генетически обусловленное отвращение к, 83, 317–18

Золушка, 124

движение за гражданские права, 16, 327

ясновидение, 304

двустворчатые моллюски, 8, 108–9, 110

рыбы-чистильщики, 67

Клоук, Ф. Т., 350

клонирование, 64, 394, прим. 4

облака, 118

коалиции, 175–76, 188

угли, хождение по горящим, 166

округ Кобб (Джорджия), 308

коды, 351–53

кодоны, 81, 353

Коу, Дуглас, 411, прим. 17

коэволюция, 59–60, 66–67, 113, 137

сплоченность группы, 180

подбрасывание монеты, 132

«Коллапс»(Даймонд), 409, прим. 2

Колумбийский университет, 275–76

Команечи, Надя, 130

утешение, религия как источник, 103, 178, 253, 287

комменсализм, 84, 85, 184

простуда, 158

общее знание, 160

расхожее мнение, 18

коммунизм, 15, 207, 337

конкуренция

как условие естественного отбора, 341

сохранение народной религии перед лицом, 141

счастливые случайности, усиленные, 120

между идеями, 185

в памяти, 121

между религиозными группами, 182, 183, 319

компьютационализм, 373

компьютеры, 121, 146, 343, 344, 346, 353–54

компьютерные вирусы, 343, 344, 346, 347

концепты, 107–8

концептуальные изменения, 205–6

презервативы, 65, 327

уверенность, 178

конфликт

религия как использующая, 196

религия как источник, 16

конфуцианство, 198

фокусничество, 166

«Объясненное сознание»(Деннет), 411, прим. 18

согласие, 324, 325

Конституция США, 308, 334, 360

системы контроля, 175

споры, научные, 308–9, 371–72

конвергентная эволюция, 90, 386

обращение (в веру), 86, 186

сотрудничество, 103, 106, 179, 188

копирование

межвидовое, 347

при культурной передаче, 77–79, 379

генетическое, 64

высокоточное, 142, 353–54

мультиплексирование для обеспечения точности, 146–47

ритуал для улучшения, 142–43, 149–51

См. такжерепликация

авторское право, 353

Коринфянам, послание, 228

корпорации, 180, 183, 185

трупы, 46, 112–13

коррупция, 201

космологический аргумент, 241, 242

расчет затрат и выгод, 183, 184

высокие издержки на вход и выход, 195

контринтуитивные аномалии, 119, 121, 125, 229, 315

койоты, 57, 63, 393, прим. 2

сотворениеex nihilo, 244

креационизм, 61–62, 393, прим. 3, 404, прим. 7

«Сотворение священного: биологические основы ранних религий»(Буркерт), 264

вероисповедный атлетизм, 229–30

пересмотр символа веры, 205–8

кроманьонские захоронения, 102, 396, прим. 2

Кронк, Ли, 373

межвидовое копирование мемов, 347

жестокое обращение с животными, 8

крестовые походы, 30, 43

плач младенцев, 397, прим. 3

кукушки, 110, 113

cui bono? (кому выгодно?), 62, 63, 76, 82, 84–85, 90, 92, 136, 141, 168, 176, 177, 269

культы, 13, 286, 297, 301

карго, 98–100

угасание, 142

ожидающие конца света, 337

с высоким уровнем напряжения, 194

сатанинские, 12,

культурная эволюция

как дарвиновская, 354–55

мемы против психологических ограничений в, 379–86

морального мышления, 176

шаманизма, 140

переформулирование вопросов общественных наук в терминах, 348–49

См. такжекультурная передача

культурное здоровье, 331

культурные репликаторы, 78–79

См. такжемемы

культурное программное обеспечение, 374, 378

«Культурное программное обеспечение: теория идеологии»(Балкин), 374

культурная передача

ашельских рубил, 89

замысла, 78–79

гадания, 134

народной религии, 140

взаимодействие между генетической передачей и, 89–90, 137

языка, 25, 86, 158

денег, 67

родительское воспитание как, 86, 127–31

религии, 24–25

ритуала, 141–51

шаманизма, 137

попечение о, 156

вариации в, 146–47

Кьюпитт, Дон, 197, 204

исцеления, чудесные, 25, 26, 57, 194

любопытство, 34, 45, 49, 75, 103, 159, 160, 163, 366–68

младенцы как милые, 129

молочное животноводство, 89, 137

Д’Акили, Юджин, 404n5, 409n3

Дарвин, Чарльз, 31, 78, 124, 167, 168–69, 243, 278, 341–42, 354, 395n13

Дарвиновская эволюция.См.эволюция

Кафедральный собор Дарвина: Эволюция, религия и природа общества(Уилсон), 106, 179, 402n3

Опасная идея Дарвина(Деннет), 27, 243, 301, 395n13, 404n2, 406n2, 409n1

Девис, Пол, 202

Код да Винчи(Браун), 54

Докинз, Ричард, 78, 83, 131, 139–40, 181, 184, 210, 229–30, 323, 345, 350, 379, 395n12

Свитки Мёртвого моря, 143

смерть, 46, 112–13, 285

интенциональная установка и совладание со смертью, 112

жизнь после неё, 278–79

как естественное явление, 26

смертная казнь, 294

Дебре, Режи, 215

принятие решений, 55, 132–35, 176–78, 294–95

деконструктивизм, 373

деизм, 7, 259

делегированная власть, 295–96

Дембски, Уильям, 394n3, 412n1

Деминт, Джим, 338

демократия

вера в неё, 201–2, 245

в Ираке, 282

дезинформация как враг демократии, 411n18

взаимное доверие в условиях демократии, 283

приоритет лояльности по отношению к ней, 359–62

как священная ценность, 23, 24

жертвы, приносимые ради неё, 4

Статуя Свободы как её символ, 257

подрыв демократии, 337, 338

демоны, 12, 122, 123–24

деноминации, 183, 190

Декарт, Рене, 107, 407n18

замысел

аргумент от замысла, 27, 241, 242–44

разумный замысел, 60, 61–62, 243–44, 265, 393n3, 404n7, 406n17

роль долговременной стабильности среды в замысле, 128

в религии, 76–93, 153–56

как происходящий в режиме офлайн, 187

«дизайноиды», 395n12

желания, 110, 111

де Соуза, Рональд, 409n1

Deus, 209

Deus sive Natura, 244, 266

Развитие как свобода(Сен), 201–2

Дьявол.См.Сатана

Капеллан дьявола(Докинз), 210

Доля дьявола(Ружмон), 200

Де Фриз, Питер, 222

дьявольская ложь, 207–8

Диагор, 407n2

диалог, 376

Диалоги о естественной религии(Юм), 26–27, 200

Даймонд, Джаред, 104–5, 135, 171–72, 263, 331, 409n2

Дианетика(Хаббард), 240

дневники, сравнение молитвы с ними, 10

Диас, Кэмерон, 214–15

Dicrocelium dendriticum, 3–4, 5

диктаторы, лояльность к ним, 172–73

диета, 72–73, 375

дифференциальная репликация, 92, 164, 380

при культурной передаче, 78, 80, 140

приспособленность как способность к ней, 69–70

при групповом отборе, 182, 184, 403n10

и явления, выходящие за рамки функционального, 62–63

оцифровка, 149–50

динозавры, 7, 129

систематическая неуязвимость для опровержения, 163–65

болезни, 25–26, 39, 57

роль сельского хозяйства в их распространении, 105

См. такжеисцеление

Диснеевское «Волшебное королевство Аллаха», 35

систематическая неуязвимость для опровержения, 163–65

Дизраэли, Бенджамин, 305

вскрытие человеческих трупов, 46

отвлекающие демонстрации, 110

гадание, 132–35, 141, 151, 204

божественные сущности, 191–93, 197–98, 266, 320

развод, 279–80

ДНК, 81, 120, 149, 208, 341, 349–50, 351

доктрина, 218, 226, 283, 318

собаки, 5, 57

кизил, 117

Доллар, д-р Крефло, 226

дельфины, 8

Доменичи, Пит, 338

одомашненные растения и животные, 5, 169–70, 370

«Dominus Iesus: О единственности и спасительной всеобщности Иисуса Христа и Церкви» (Ратцингер), 228

пожертвования, 190

Достоевский, Фёдор, 284–85

двойные агенты, 236–38

доксология, 218

Дойл, сэр Артур Конан, 212

проведение прямой линии, 368–69, 376–77

наркотики, 13, 55, 56, 371

Друзы, 234–36

дуализм, 302, 306

Даллес, кардинал Эвери, 363–65

волшебное перо Дамбо, 134

Данбар, Робин, 160, 178, 263, 373, 396n2, 397n2

Дюпре, Джон, 407n1

Дарем, Уильям, 373

Дюркгейм, Эмиль, 181, 182, 259, 391n30

Иглтон, Терри, 374

Истербрук, Грегг, 409n2

Пасхальный кролик, 211

расстройства пищевого поведения у мусульманок, 272

E. coli, 67

экология, 355, 380

экономическое прогнозирование, 38

гипотеза «управления экономическими ресурсами», 138

экономика

нейроэкономика, 409n4

теория рационального выбора, 180, 181, 182–87, 189–90, 195, 315

со стороны предложения, 183, 319, 403n6

экотерроризм, 332

экстаз, религиозный, 29

эктосимбионты, 67

экуменизм, 297, 363

Эдди, Мэри Бейкер, 162

образование

как важнейшая инвестиция в детей, 330

религиозное, 36, 321–28

и скептицизм, 320–21

для молодых мусульман, 335, 411n15

e=mc2, 218, 223, 231–32

эйдетические образы, 372

Эйнштейн, Альберт, 74, 205, 218

жизненный порыв, 208

производство электроэнергии, его атмосферные эффекты, 37

слоны, 66

Элиаде, Мирча, 259–60

Елизавета II, королева, 211–12, 213

Эллингтон, Дюк, 153

Эллис, Фиона, 216

Эль-Ниньо, 14, 38

Эмерсон, Ральф Уолдо, 366

«Новое платье короля», 18

эмпирический аргумент в пользу существования Бога, 242–43

вымирающие виды, 45–46

движение «Последних дней», 51, 337–38, 411n16

Конец веры(Харрис), 293, 299–300

конец света, 36, 233–34

эндосимбионты, 67

Просвещение, 35, 44, 49

Энсин, Джон, 338

вступительный экзамен для ученых, изучающих религию, 313–14

закономерности окружающей среды, 128

Эпименид, 235

епископалианство, 198, 209

эпизодическая память, 121

системы чтения кода с исправлением ошибок, 354

Опыт о человеческом разумении(Локк), 20

сущности, божественные, 191–93, 197–98, 266, 320

вечная жизнь, 189, 193, 281

вечное возвращение, 202

«эвмердификация», 405n12

евроцентризм, 260

Европейский музей римо-католицизма, 35

евангелики, 167, 190–191, 225–226, 286, 288, 319

Эванс-Причард, Эдвард, 148

Вечерняя звезда, 213, 215

вечная жизнь, 189, 193, 281

зло

аргумент от существования зла, 27, 406n17

и дьявольская ложь, 207–8

сверхъестественные агенты, 12

и трансцендентные ценности, 377

дурной глаз (сглаз), 211

эволюция

Библия и, 61–62

коэволюция, 59–60, 66–67, 113, 137

условия для нее, 341

конвергентная, 90, 386

реакция Дизраэли на нее, 305

как способствующая благу, 269

как «всего лишь теория», 308–9

явлений, явно выходящих за рамки функционального, 56–69

как о процессах, которые почти никогда не происходят, 120

Римско-католическая церковь о ней, 407n5

научные доказательства ее, 60–61, 393n3

подозрительное отношение социологов к ней, 71, 188, 259, 348–49, 395n10

эволюционные основы религии, 69–93

См. такжекультурная эволюция; естественный отбор

эволюционная биология

и классификация, 7

как престижная («гламурная») дисциплина, 33

интерпретация в ней, 262, 263–64

как «просто еще одна религия», 9

как метод, позволяющий увидеть привычное в странном свете, 74–75

как не являющаяся религией, 268

См. такжеэволюция

эволюционная психология, 127

существование Бога, аргументы в пользу, 27, 240–46

объяснения, предоставляемые религией, 103

экстрасенсорное восприятие, 304

глаз, устройство глаза, 60

глазчатые пятна на крыльях

Фабер, М. Д., 397n3

сказки, 124

вера

как «вера в то, чего, как ты знаешь, на самом деле нет», 321

слепая, 230, 311

и вероисповедный атлетизм, 229–30

таинства, постигаемые через нее, 228–29

доказательство нашей веры, 231

отличие религии от нее, 230–31

безоговорочная, 295

«то, что знают все» как основанное на вере, 160–62

инициативы на основе веры, 230

Вера в поиске(Тёрнер), 232

«притворяйся, пока это не станет реальностью», 217, 250

заблуждения, польза от веры в них, 273

Семья (Фонд содружества), 338–39, 411n17

«семейные ценности», 279, 326

фанатизм, 13, 35, 56, 256–57, 284, 299–301, 310

«фанатская преданность», 35–36

фантазия, 120, 121–22, 127, 315

пост, 4

фетвы, 256, 285, 301

страх перед Богом, 266 высоты, 189

Фельдман, Маркус, 345

фонд «Феллоушип» («Семья»), 338–39, 411n17

женский выбор, 87–89

женские формы, 74

феминизм, 207, 260

Фейнман, Ричард, 219–20, 231, 233

Fides et Ratio(Иоанн Павел II), 228–29

Пятая поправка, 360

интенциональность пятого порядка, 111

Финке, Роджер, 69, 179, 183, 185, 189, 190–91, 194–98, 209, 225, 315, 319, 400n17, 407n3

финский язык, 318

фирмы, религиозные организации как, 168

Первая поправка, 308, 334

Первопричина, 241, 242

рыбы, косяки, 90, 179

приспособленность, 3 определение, 69–70 дифференциальная, 341 частотно-зависимая, 231 групповая, 90–91, 178, 182–85 в сопоставлении со счастьем, 156–57 мемов, 347, 350 жемчуг и, 91 религии, 85, 177–78 религия как способствующая ей, 269

лесть, 113, 114

Флеминг, Ян, 238, 285

подбрасывание монеты, 132

птицы, стаи, 90, 179

сезон гриппа 2003–2004 годов, 38

ковры-самолеты, 125

фольклор, 355

народная медицина, 79, 83

народная музыка, 79–80, 140, 153, 398n8

стихийные процессы, 79–80

обыденная психология, 111–14, 163

народная религия, 140–41, 398n7 влияние на дизайн, 77, 140 как практическое ноу-хау, 156–62 появление рефлексии в, 162–63 как органичная часть жизни, 160–61 переход к организованной религии, 153, 167–73, 227, 315 дикие мемы в ней, 170

прежние религии, 10, 391n4

формулы, вера в них в отличие от понимания, 217–25

Фуко, Мишель, 373, 405n12

лисицы, 114

франшизы, 168

Франк, Роберт, 255

Франклин, Бенджамин, 259, 349

Франклин, Си Эл, 155, 400n1

свобода, 17, 253, 305, 331

Эволюция свободы(Деннет), 408n4

свобода вероисповедания, 305, 334, 359, 360

свободно парящее обоснование, 82, 91, 109, 170, 182, 192, 283, 304, 309 послушания детей родителям, 129–30 культурно передаваемых конструкций, 78 любопытства, 366 гадания, 133 любви к сладкому, 59, 63 денег, 67 замена репрезентированными обоснованиями, 177 романтической любви, 255 свидетельства, 364

свободная любовь, 48

безбилетники, 361

вольнодумцы, 300

свобода воли, 202, 245, 325

частотно-зависимая приспособленность, 231

Фрейд, Зигмунд, 7, 127, 373, 392n6

фрукты, 58–59, 66–67

Фрум, Джон, 99–100

Фрай, Кристофер, 74

агенты с полным доступом, 126, 131

функционализм, 181–82

фундаментализм, 190–91, 225, 331

будущее, предвидение, 37–38

Будущее одной иллюзии(Фрейд), 7

гипотеза Геи, 181

азартные игры, 13

Гоше, Марсель, 98

«гей», 21

Гирц, Клиффорд, 261, 391n3

Geisteswissenschaften, 34, 71, 259, 372–73

General Motors, 362

гены, 315–17 граничные условия для, 81 католицизма, 71 в отличие от культурной передачи, 24–25 культурная передача, имитирующая передачу через, 77–78 геноцентризм против внешних непрерывностей, 127–28 «ген бога», 138–39, 315, 317 идентичность, 351 взаимодействие между культурной передачей и передачей через, 89–90, 137 в сопоставлении с мемами, 81, 345, 349, 351, 353, 355 усовершенствование, 128 религии, 82 при половом размножении, 64 преодоление императивов, 4–5, 187

Бытие 2:21, 210

генная инженерия, 187, 354–55, 395n12

геофакты, 89

Джорджия, 308

микробы, знание о них, 161, 162

Гибсон, Мэл, 288–89

Гинтис, Герберт, 195, 403n10

Всемирная лига религий, 36

глобальное потепление, 14

гностические Евангелия, 145, 167

Бог (боги) принятие подчиненного положения перед невидимыми, 172–73 аргументы в пользу существования, 27, 240–46 как не имеющий автора, 192 вера в, 221, 222–26, 315 вера в веру в, 221, 222–24, 249–50, 315 трансформация концепции, 205–9 как партнер по сделке, 197 в определении религии, 9–11 в гадании, 132–35 меновые отношения с, 191–94, 198 как Отец, 192, 206 Фрейд о философах и, 7 фундаментальная непостижимость, 220 «центр бога» в мозге, 82–83, 138, 139–40 «ген бога», 138–39, 315, 317 безбожные религии, 198 юмор о, 210 как интенциональный объект, 210–17 как Законодатель, 243 любовь к, 249–58, 266, 298 обеспечение того, чтобы происходило хорошее, 56–57 в естественной религии, 25 всеведение, 9, 131 личный, 191–93, 266–67 как Полицейский, 283 как образец для подражания, 283 жертвоприношения, 164–65 спектр, 240 сверхъестественная сущность в отличие от божественной, 191–93, 197–98, 266, 320См. такжеантропоморфизм

теорема Гёделя, 242, 406n16

«богобоязненный», 266

Ген Бога(Хамер), 138–39, 317, 409n3

Золотое правило, 294

«Златовласка», 124

Голдвин, Сэмюэл, 135

добрые дела, 253, 292, 300, 306

благие намерения, 15–16, 73, 175, 281, 283

Хорошие трюки, 67, 68, 90, 109, 112, 116, 147, 171, 256

Гортнер, Марджо, 167, 286–88, 333

«достигать фиксации», 79, 342

Гулд, Стивен Джей, 30, 129, 141, 383–84, 406n17

Графтон, Энтони, 409n2

внуки, 5, 157, 187

Грандин, Тэмпл, 75, 260

Грассли, Чарльз, 338

гравитация, 27, 29, 74, 266, 368

Величайшая из когда-либо рассказанных историй(фильм), 252, 287

Великая катастрофа Санта-Клауса 1985 года, 52

жадный редукционизм, 395n10

греческий язык, языковые сдвиги в, 145

Основа всего сущего, 191, 265, 266, 403n9

группы, 315 модели муравейника против корпоративных моделей, 179–88 проблемы, порождаемые жизнью в, 125–26См. такжекомандный дух

групповой отбор, 90–91, 106, 178, 182–85, 396n16, 402n3

гильдии, 168

чувство вины, 131, 310

чайки, 122, 129

Ружья, микробы и сталь(Даймонд), 104–5, 135, 171–72, 331, 409n2

гуру, 167, 365

хадисы, литература, 289

Собор Святой Софии, 252

пас «Аве Мария», 25

хадж, 4

Хэллоуин, 10, 58

ХАМАС, 299, 411n13

Хамер, Дин, 138–39, 317, 409n3

Гамлет(Шекспир), 215

ручные рубила, ашельские, 88–89

Гендель, Георг Фридрих, 252

счастье, 156–57

Харе Кришна, 289

Харрис, Сэм, 293, 299–300

истории о Гарри Поттере, 51

гаруспиция, 133

Гарвардская медицинская школа, 276

исцеление чудесные исцеления, 25, 26, 57, 194 шаманами, 135–41

здоровье, религия как способствующая улучшению, 269, 271–73, 276–77

люди со здоровым душевным настроем, 270, 317

Хиз, Чип, 381

небеса, 279–83, 302, 408n1

высоты, страх, 189

ад, 229, 279–83, 408n1

гепатоскопия, 133

травы, лекарственные, 135–36

ересь, 167, 290

герменевтика, 261, 372

Высшая сила, 206, 208

религии высокого напряжения, 194–95

индуизм, 3, 16, 35, 97, 252, 296, 298, 299, 301, 332

исторические аргументы в пользу существования Бога, 240–41

ВИЧ, 65, 310, 374, 375

Гоббс, Томас, 159

Гольбах, барон д’, 259

Холмс, Шерлок, 212–13, 216

священная земля, 335–37

гомосексуальность, 21, 46, 48, 245, 331

гуманитарные науки, 71, 103, 188, 259, 262–64, 348–49

Архив ареалов человеческих отношений, 106

права человека, 375

Юм, Дэвид, 24, 26–27, 104, 108, 200, 209, 234, 244, 258, 259, 281

смирение, 268

Хамфри, Николас, 114, 137–38, 270, 303–4, 324

охотники-собиратели, 63, 159

задетые чувства, 365

«гигиенические» программы, 86

гиперактивные механизмы обнаружения агентов (HADD), 109, 116, 119, 151

гипноз ген гипнабельности, 137, 317 спонтанный, 130, 315 в ритуальном исцелении, 136 шаманами, 135–41, 165–66

лицемерие, 288, 291, 306, 336

идеалы, 221

идеи конкуренция между ними, 185 как созданные разумом, 5–6

Grafton, Anthony, 409n2

grandchildren, 5, 157, 187

Grandin, Temple, 75, 260

Grassley, Charles, 338

gravity, 27, 29, 74, 266, 368

Greatest Story Ever Told, The(film), 252, 287

Great Santa Claus Catastrophe of 1985, 52

greedy reductionisms, 395n10

Greek language, linguistic shifts in, 145

Ground of All Being, 191, 265, 266, 403n9

groups, 315

ant colony versus corporate models of, 179–88

concerns generated by living in, 125–26

See alsoteam spirit

group selection, 90–91, 106, 178, 182–85, 396n16, 402n3

guilds, 168

guilt, 131, 310

gulls, 122, 129

Guns, Germs, and Steel(Diamond), 104–5, 135, 171–72, 331, 409n2

gurus, 167, 365

hadith literature, 289

Hagia Sofia, 252

Hail Mary pass, 25

hajj, 4

Halloween, 10, 58

Hamas, 299, 411n13

Hamer, Dean, 138–39, 317, 409n3

Hamlet(Shakespeare), 215

handaxes, Acheulean, 88–89

Handel, George Frideric, 252

happiness, 156–57

Hare Krishna, 289

Harris, Sam, 293, 299–300

Harry Potter stories, 51

haruspicy, 133

Harvard Medical School, 276

healing

miraculous cures, 25, 26, 57, 194

by shamans, 135–41

health, religion as improving, 269, 271–73, 276–77

healthy-minded people, 270, 317

Heath, Chip, 381

heaven, 279–83, 302, 408n1

heights, fear of, 189

hell, 229, 279–83, 408n1

hepatoscopy, 133

herbs, medicinal, 135–36

heresy, 167, 290

hermeneutics, 261, 372

Higher Power, 206, 208

high-tension religions, 194–95

Hinduism, 3, 16, 35, 97, 252, 296, 298, 299, 301, 332

historical arguments for existence of God, 240–41

HIV, 65, 310, 374, 375

Hobbes, Thomas, 159

Holbach, Baron d’, 259

Holmes, Sherlock, 212–13, 216

holy soil, 335–37

homosexuality, 21, 46, 48, 245, 331

Hubbard, L. Ron, 77, 240

humanities, 71, 103, 188, 259, 262–64, 348–49

Human Relations Area File, 106

human rights, 375

Hume, David, 24, 26–27, 104, 108, 200, 209, 234, 244, 258, 259, 281

humility, 268

Humphrey, Nicholas, 114, 137–38, 270, 303–4, 324

hunter-gatherers, 63, 159

hurt feelings, 365

“hygiene” programs, 86

hyperactive agent detection devices (HADDs), 109, 116, 119, 151

hypnosis

gene for hypnotizability, 137, 317

impromptu, 130, 315

in ritual healing, 136

by shamans, 135–41, 165–66

hypocrisy, 288, 291, 306, 336

ideals, 221

ideas

competition between, 185

as created in minds, 5–6

преданность им, 4–5

их родословные, 120

их рынок, 188

идеология, 72, 172, 373, 374–78

невежество

как благо, 40, 73

как состояние человечества по умолчанию, 49

навязанное, 56

неведение о чем-либо, 31

навязывание его, 339

как наш злейший враг, 328

право оставаться в неведении, 46

иджтихад, 402, прим. 2, 411, прим. 14

иллюзии, утешительные, 287–88

воображение, 114, 122, 123, 124, 126

имамы, 167, 251, 295, 301, 314, 371

«Непорочный прием», 25

бессмертие души, 278, 302, 303, 305

иммунитет, 65, 105

империализм, научный, 72

империалистический универсализм, 375–76

импринтинг, 128–29, 130

несоизмеримость, 205–6, 268

непостижимость, 10, 150, 165, 206, 217, 220, 230, 363, 405, прим. 12

неопределенность радикального перевода, 387–89, 406, прим. 14

индоктринация, 326

индоевропейские языки, 145

невыразимость, 232–33

безошибочное толкование священных текстов, 298

младенцы

плач, 397, прим. 3

импринтинг у них, 128–29

интерес к речи, 367

уровень их смертности, 137

инфекционные заболевания, 105

бесплодные женщины, помощь молитвы им, 275–76

неверные, 18, 257, 289, 333, 336

грипп, 38, 105

телемагазины, 271

информация

ее отсутствие, 31

достаточная, чтобы заслуживать копирования, 353

мемы как пакеты информации, 80–81

дезинформация, 411, прим. 18

внешняя, 330

информационная перегрузка, 119

передача родителями, 127–31

психологические эффекты, ослабляемые информацией, 273

нарастающий информационный поток, 49–53

о сексе, 48

стратегическая, 126, 131, 135

информированное согласие, 324

In Gods We Trust(Атран), 106

Инхоф, Джеймс, 338

обряды инициации, 178

любознательность, 368

насекомые, 5

их брачные дары, 89, 256

См. такжемуравьи

инстинкты, 90, 159

институты, их сохранение, 176–77

инструментальная ценность, 69

права интеллектуальной собственности, 136

Разумный замысел, 60, 61–62, 243–44, 265, 393, прим. 3, 404, прим. 7, 406, прим. 17

интенциональные объекты, 210–17

интенциональная установка, 109–14, 396, прим. 5

и двойные агенты, 236–38

как практическая необходимость, 116

и социальное взаимодействие, 125–26

духовные и мифологические агенты, 116–25

интенциональные системы.См.интенциональная установка

междисциплинарное сотрудничество, 14, 139, 264

Интернет, 293, 294, 334, 343, 346

интерпретация, 259, 261–62, 372–73

внутренняя ценность, 68–69, 204

инуиты, 347

невидимые бананы, 121, 315

неуязвимость для стрел, 227, 233

Ирак, 282, 361

Ирландия, 196

«Ирландская прачка» (джига), 286

Исфахан, мечети Исфахана, 251

«Есть ли Бог в наших генах?» (журналTime), 316–17

Ислам, 8, 16, 327

возраст, 101

об алкоголе, 68

об отступничестве, 289

делегирование власти в нем, 296

отвращение к современной культуре, 329

расстройства пищевого поведения у женщин, 272

образование для молодых мусульман, 335, 411, прим. 15

и фанатики, 13, 256

Бог становится более абстрактным и деперсонализированным в нем, 205

иджтихад, 402, прим. 2, 411, прим. 14

исламизм, 40, 361, 392, прим. 2

лишение девочек и женщин образования, 49

о жизни после смерти, 278–79

значение словаислам, 4, 186

умеренные против экстремистов, 297–98, 300, 301

муэдзины в нем, 234

как многонациональный, 35

доказательство веры в нем, 231

религиозное искусство в нем, 251–52

жертвы во имя религии в нем, 4

и терроризм, 332

Израиль, 36, 285, 301

Стамбул, мечети Стамбула, 252

Яблонка, Ева, 128, 345

Джек-потрошитель, 213

Жакоб, Франсуа, 64

Джеймс, Уильям, прим., 20, 83–84, 186, 217, 249, 258, 259, 264, 266, 267, 268–70, 284, 317

романы о Джеймсе Бонде, 238, 285

Янсен, Йоханнес, 289

джарава, 324–25

Джейнс, Джулиан, 133

джаз, 154–55, 303

Джефферсон, Томас, 334

Иегова (Яхве), 9, 206, 209, 265

Джени, Рич, 216

иезуиты, 323–24

Иисус из Назарета, 44, 209, 227, 230, 252, 278, 301, 316

джихад (священная война), 30, 43, 285

хиваро, 97–98

Иов, 9

День Джона Фрума, 99

Иоанн Павел II, папа, 228, 230, 407, прим. 5

Джонсон, Вирджиния, 44, 47

шутки, 385

Джонстаун, 13, 332

Joshua Judges Ruth(Ловетт), 385

Journal for the

Journal of Cognition and Culture, 264

Journal of Reproductive Medicine, 275–76

журналы, междисциплинарные, 264

иудаизм

возраст, 101

об отступничестве, 289

поощрение дискуссий в нем, 231

преданность идее в нем, 3

Бог становится более абстрактным и деперсонализированным в нем, 205

законы кашрута, 231

умеренные против экстремистов в нем, 298, 300, 301

как многонациональный, 35

об именовании Бога, 204

как путь к миру, 16

реформистский, 198

жертвы во имя религии в нем, 4

и Храм, 335–36

единообразие исповедания в нем, 224

Судный день, 36, 50, 337

справедливость

небесная, 338

смерть ради нее, 4

идеология и, 374

в сравнении с любовью, 253

забота материалистов о ней, 305

религия как побуждение трудиться ради нее, 310

как священная ценность, 23, 24

как трансцендентная ценность, 376, 377

как универсальная, 375

Кант, Иммануил, 241, 281

КГБ, 236–38

лицензия на убийство, 285

Кинси, Альфред С., 46–47

клептократия, 171–72, 245

Клюгер, Джеффри, 316–17

знание

цена знания, 40

и эпистемические табу, 204

всеведение Бога, 9, 131

люди, обреченные обладать им, 73

ради самого знания, 366

как сила, 48, 263

презумпция знания, 293

и нарастающий поток информации, 49–53

наука как надежный источник знания, 370–71

«то, что знают все», 159–62, 163

См. такженевежество

Кестлер, Артур, 286

Кон, Марек, 89

законы кашрута, 231

Косово, 256

Кун, Томас, 404, прим. 4

лабораторные животные, 285

переносимость лактозы, 89–90, 137, 317

Лакофф, Джордж, 300

язык(и)

возраст, 101–2

искусство, требующее его, 123

как не имеющий автора, 67, 140, 355

преимущество, 157

эволюция, 145

исчезновение языков, 18, 351

неопределенность радикального перевода, 387–89, 406, прим. 14

в интенциональной коммуникации, 113–14

изучение, 309

как передающийся негенетическим путем, 25, 86, 158

как практическая необходимость, 116

как предпосылка для науки, 367–68

и защита формулировок, которых мы не понимаем, 217–18

сравнение биологических видов с отдельными языками, 342

отсутствие необходимости в попечительстве над ним, 156

варианты при его передаче, 78–79

дикие мемы языка, 170

письменный язык, 140, 145, 399, прим. 9

См. такжеслова

смех, 74

Лоуренс, Реймонд Дж. (младший), 276

законы природы, благодарность им, 266

Лоусон, Э. Томас, 97, 100, 144, 145–46, 148, 156, 263

Ливан, 235

судебные присяги, 283

токовища, 158, 400, прим. 2

Лернер, Йоэль, 335–36

лесбиянки, 47

Льюис, К. С., 175

Льюис, Дэвид, 388

Левонтин, Ричард, 404, прим. 1

парадокс лжеца, 235

остров Свободы, 336

лицензия на убийство, 285

жизнь

искусственная жизнь, 343, 344, 347

после смерти, 278–79

вечная, 189, 193, 281

смысл жизни, 30, 276–77, 285, 286–92

мифы, которыми мы живем, 203

право на жизнь, 326

священность человеческой жизни, 22, 294

спасательная шлюпка, религия как, 16, 311, 360

лимерики, 385

Линкольн, Авраам, 162

языковые сдвиги, 145

«пустые слова», 227, 228

литература, религиозная, 252–53

Красная Шапочка, 124

«живи сам и давай жить другим», 329

Лох-несское чудовище, 213, 221

Локк, Джон, 20

локомоторы, 366–67

логические аргументы в пользу существования Бога, 241–42

Лонгман, Роберт, 274

Властелин колец,The, 392, прим. 5

Молитва Господня, 29

Лоренц, Конрад, 129

любовь

к Богу, 249–58, 266, 298

романтическая, 251, 255–56

как священная ценность, 23, 24

традиции, 292

Лавлок, Дж. Э., 181

Ловетт, Лайл, 385

обезжиренные диеты, 72–73, 310

верность (лояльность)

бренду, 208

диктаторам, 172–73

собак, как цель селекции, 5

«фанатская», 35–36

своей религии, 251, 359–60

традиции, 35–36, 40, 245, 291–92

Люсиль (супервайзер в супермаркете), 287

удача, 213–15

Маалуф, Амин, 334

Маккриди, Пол, 370

Маки, Джон, 406n17

медресе, 13, 335

мафия, 172, 188

магия, 12, 211

фокусы, 154, 166, 207

магистерии, неперекрывающиеся, 30

шутка о штате Мэн, 251

стратегия «выбора большинства», 146–47, 354

Мальбранш, Николя де, 407n18

мужской шовинизм, 348

млекопитающие, 5, 57, 66, 347, 393n2

импринтинг у, 129

паразиты, 65

забота о потомстве у, 127, 326

См. такжечеловекообразные обезьяны

Манджи, Иршад, 334, 402n2, 411n14

парадокс Мангейма, 374, 378

человек, соскальзывающий в пропасть, 20

«Марджо»(фильм), 167, 286–88

От Марка 10:21, 278

рынок (рынки)

сельское хозяйство и развитие рынка, 168

конкуренция между конфессиями на рынке, 183, 319

культурных инноваций, 78

растущий рынок религии, 189–93

идея рынка как оскорбительная для некоторых, 185, 403n6

идей, 188

мегацерквей, 225–26

исследования рынка религиозными лидерами, 271

Марло, Кристофер, 215

марсиане, теории о религии марсиан, 74–82

мартини, употребление, 25

мученичество, 13, 281, 284, 285, 333, 335

Маркс, Карл, 42, 82

марксизм, 337, 373, 411n16

массовый гипноз, 148

средства массовой информации, сеяние сомнений через, 335

хозяин, преданность собаки хозяину, 5

Мастерс, Уильям, 44, 47

мастурбация, 46, 47, 48, 227

материализм, 302–7

уровень материнской смертности, 137

математика, 244, 369, 407n18

«Матрица» (фильм), 392, прим. 5

материя, изменение концепции материи, 205, 233

От Матфея 13:3–4, 3, 6

поденки, жизненный цикл, 311

Майр, Эрнст, 29, 395n10

макартизм, 339

Макколи, Роберт Н., 97, 100, 144, 145–46, 148, 156, 263

Макклири, Рэйчел М., 408n1

Маккленон, Джеймс, 136, 137, 139, 166, 263

смысл жизни

религия как источник смысла жизни, 276–77, 285, 286–92

рассматриваемый как сфера религии, 30

Мекка, 4, 35, 289

лекарственные травы, 135–36

мегацеркви, 225–26

мейоз, цена мейоза, 64

Меланезия, 98–100

мемы, 341–57

границы, 81

защитники, 202–3

проблемы классификации и индивидуализации, 347–54

конкуренция между ними, 120–21

как культурные репликаторы, 78

для гадания, 134–35

существование, 349–51

веры, 231

способствующие групповой солидарности, 184–88

сравнение с микробами, 84

в противовес групповому отбору, 184, 403n5

непостижимые элементы при передаче, 150–51, 230

как пакеты информации, 80–81

мультиплексирование при передаче, 147

как передающиеся негенетическим путем, 86

протомемы, 120–21

в противовес психологическим ограничениям, 379–86

повторение при передаче, 143

шаманизма, 137, 140

с попечителями, 170–71, 177, 187

в плавании, 399n14

таксономия, 344

токсичные, 310, 328–33

меметическая инженерия, 187, 191, 196, 355

память

значимость содержания для памяти, 119

эпизодическая, 121

ограничения памяти, 369

фотографическая, 372

ритуал как средство улучшения памяти, 141–51, 173

механическое заучивание, 150–51

память в противовес пониманию, 217, 224

Менкен, Г. Л., 190, 294

психическое здоровье, материализм и, 305

эффект простого созерцания, 22

Мешулам, Уриэль, 224

«Мессия»(Гендель), 252

метафора, антропоморфный язык как, 10, 266

метафизические верования, 202

«Методитеория в изучении религии», 264

методический отбор, 169, 354

методы исследования, совершенствование, 368

Микки Маус, 129

молоко, употребление, 25

разум

эволюция разума, 106–8

как природа решает проблему чужого разума, 108–14

язык и различия в разуме, 384–85

«модель психического», 110, 396n5

См. такжеидеи

движение «исцеления разумом» (mind-cure), 270

«Глаз разума»(Деннет и Хофштадтер), 405n12

священнослужители, 60–61, 153–55, 167, 295,

чудеса, 30, 244

чудесные исцеления, 25, 26, 57, 194

естественное в противовес чудесному, 25

свидетели чудес, 365

дезинформация, 411n18

искажение информации, 411n18

миссионеры, 99, 190, 284

истерия толпы, 148

умеренные, 291, 297–98, 299–301, 338–39

мохоки, 336

молеософия, 133

моллюски, 8

деньги

эволюционное обоснование денег, 67–68, 394n5

«денежные» теории религии, 90–91

монахи, 306

моноамины, 138–39

монотеизм, 205, 215

Мур, Р. Лоуренс, 270

нравственное очищение, 22–23

моральное состояние, религия как средство улучшения, 276–77

мораль

меняющиеся взгляды на мораль, 267

кризис морали, 53

отличие приспособленности от морали, 177

релятивизм, 375–76

религия и мораль, 30, 55–56, 245, 270, 278–307

личный интерес и мораль, 176

в общественных науках, 374–75

связь духовности с моралью, 303, 304–6

мораль в сказках, 124

Моравек, Ханс, 344

Церковь мормонов (Церковь Иисуса Христа Святых последних дней), 56, 101, 162, 209, 240, 289

Утренняя звезда, 213, 215

движение одушевленных объектов, 108–9

пример с альпинистом, 226

Мойнихэн, Даниэль Патрик, 48–49, 290

Моцарт, Вольфганг Амадей, 154

муэдзины, 234

Мухаммед, 4

мультикультурализм, 260, 301, 401n5

теория многоуровневого отбора, 181

тесты с множественным выбором вариантов, 218–19, 224

мультиплексирование, 146–47

музыка, 75, 254, 353

пристрастие к музыке, 14

искусственность в музыке, 154

как не имеющая автора, 67

музыкальный слух, 260

народная музыка, 79–80, 140, 153, 398n8

если бы музыка была вредна, 40–44

естественный и неестественный вкус в музыке, 25

организованная музыка, 153

религиозная музыка, 36, 252

половой отбор как объяснение музыки, 88

сверхнормальные стимулы в музыке, 122–23

мутации

идей-агентов, 124

зависимость эволюции от мутаций, 120, 341, 352

косвенное цитирование как источник, 150

гена VMAT2, 139

слов, 342

мутуализм, 184, 309

мемов гадания, 134–35

одомашнивания животных, 170

народной религии, 156

языковых мемов, 157

шаманских целительных ритуалов, 151

в симбиотических теориях религии, 84, 85

«мои счастливые звезды», 214–15

миомантия, 133

тайны

пересмотр догматов веры как тайна, 206, 207, 208

отсутствие места для тайн в теории эволюции, 268

необходимость веры для их постижения, 228–29

в иммунитете к опровержению, 164, 165, 166

в физике, 233

применение научного метода к тайнам, 258

детективные романы, 29–30

«мистический зародыш», 84

мифология, 122, 123–24

мифы, которыми мы живем, 203

Нагель, Томас, 264, 266

евангелия Наг-Хаммади, 143

намбудири, 144

мемы-имена, 348

Национальная футбольная лига, 76

коренные американцы, 317

стихийные бедствия, 55

натуральная пища, 24

естественная история, 31, 163–65

«Естественная история религии»(Юм), 24, 26, 104, 108, 209, 258

естественные виды, 7

естественная религия, 26–27, 234

естественный отбор

как алгоритм, 395n13

дифференциальная репликация при, 78

геноцентризм в противовес внешней непрерывности при, 127–28

в генетической инженерии, 354–55

групповой, 90–91, 106, 178, 182–85, 396n16, 402n3

влияние на разум, 107

научные доказательства, 60–61

как не зависящий от субстрата, 341

переход от бессознательного отбора к естественному, 169, 354

См. такжеконкуренция; приспособленность; мутации

Naturwissenschaften, 34, 71, 259, 372–73

неандертальцы, 113, 314

Нидэм, Родни, 238–39

Нельсон, Билл, 338

нефомантия, 133

нейроэкономика, 409n4

нейтралитет в отношении религии, 32

феномены Нью-Эйдж, 8, 211, 302

Ньюберг, Эндрю, 404n5, 409n3

остров Новая Британия, 100

«Новые репликаторы» (Деннет), 81, 341–57

Бог Нового Завета, 206

Ньютон, Исаак, 26–27, 74

Ницше, Фридрих, 127, 202, 245, 281

сосок, поиск и припадание к нему, 129

Никсон, Ричард, 48

внеконфессиональный, 319, 320

неперекрывающиесямагистерии, 30

бессмыслица, привлекающая внимание, 118–19

ответ «нет религии», 319, 320

нормы производства, 149, 351–52

Норрис, Кэтлин, 328

новшества, 91, 162

«сейчас», значение слова, 74

нуклеотиды, 81, 149, 349–50, 353

забота о себе любимом, 176, 187

нумерология, 133, 135

брачные дары, 89, 256

питание, 72–73, 375

клятвы, судебные, 283

objet trouvé, 91

теракт в Оклахома-Сити, 285

Олдфилд, сэр Морис, 238, 291

Бог Ветхого Завета, 9, 143, 206, 265

Оливер, Саймон, 232

Олсен, Кен, 411n17

всеведение, 9, 131

политика «одна семья — один ребенок» в Китае, 333

«Единый истинный Бог: исторические последствия монотеизма»(Старк), 191, 215–16

«Происхождение видов»(Дарвин), 169, 354

«на стороне ангелов», 305

онтологический аргумент, 27, 241–42, 245

открытый брак, 48

непредвзятость, 23, 207, 263, 299, 376

«опиум для народа», 42, 82

мнение против веры, 405n10

бесписьменные культуры, ритуал как средство улучшения памяти в них, 141–51

организованная религия

возраст, 369

как отвлечение от коренного феномена, 11

переход народной религии в нее, 153, 167–73, 227, 315

следы народной религии в ней, 140–41

оргазмы у женщин, 46–47

второе правило Оргела, 187, 400n17

«Происхождение сознания в процессе распада двухпалатного разума»(Джейнс), 133

ортопраксия против ортодоксии, 224

чужие сознания, как природа решает эту проблему, 108–14

загробные награды, 193–94

«„должен“ подразумевает „можешь“», 293

«Господь наш», 209

устаревшая терминология, 208

Оксфордский словарь английского языка, 345

озоновый слой, 38

Пейджелс, Элейн, 145, 167

боль как нечто плохое по своей сути, 69–70

Пейн, Томас, 259

Палестина, 36, 285, 301, 330

Пейли, Уильям, 243

Палмер, Крейг Т., 133, 238–39

Паниккар, Раймундо, 222, 232

пантеизм, 244

Папуа — Новая Гвинея, 99, 100, 332

парадоксология, 229–30

паранормальное, 304

парафраз, 150, 218, 230

паразит(ы)

Dicrocoelium dendriticumкак, 3–4, 5

мемы гадания и, 134

мемы как, 184

религия как, 84, 85

половое размножение для борьбы с ними, 65

Toxoplasma gondii (токсоплазма) как, 63, 67, 91, 157, 185

родители

забота с их стороны, 86, 127–31

и религиозное образование, 321–28

Паркер, Дороти, 116

Парламент религий мира, 297

перекладывание ответственности («перевод стрелок»), 133

пасторализм, 90

патенты, 353

Патмор, Ковентри, 108

Павел, святой, 228

мир, 16, 17, 193, 253, 271

мирное сосуществование, 36

павлины, 87, 88, 141, 157, 230

теории жемчуга, 91–92

педофилы, 261

Пегас, 212, 216

пенаны, 238–39

исполнение, религиозное, 153–55

запасы нефти, 37

Клуб любителей Перри Мейсона, 213, 216

Персингер, Майкл, 409n3

личные правила, 202–3

Исследовательский центр Пью, 286

фаллоцентризм, 207, 260

фармацевтические компании, 136, 274, 275

Филби, Ким, 236–38, 291, 387–89

Филлипс, Эмо, 193

Филлипс, Том, 411n17

Филлипс, Венделл, 334

философия

для поиска правильных вопросов, 19–20

как способ представить привычное странным, 74

открытость любой идее в ней, 23

религии, 33

в сопоставлении с религией, 17

незавидная репутация, 33

фотографическая память, 372

Пикассо, Пабло, 25

голуби, 118

Пайк, Нельсон, 33

Пилтдаунский человек, 404n1

Пинкер, Стивен, 125, 255

Питтс, Джозеф, 338

эффект плацебо, 136, 137–38

Плантинга, Алвин, 406n17, 4090n1

Платон, 143, 369

заговоры, стратегическая информация и, 126

Польша, 196

белые медведи, 347

поляризация, 319

политические рекомендации, 310–12, 339

вежливость, 365

политические убеждения, 201–2

политические лидеры, 36, 172–73, 245, 338–39

Полк, Дэвид, 321

полтергейсты, 221

политеизм, 205, 209

Помио Кивунг, культ, 100,

популярная культура, 307, 330–31

популяционная генетика, 355, 380

порнография, 13, 22, 48, 65, 293

Портер, Коул, 125

эскалаторы положительной обратной связи, 88

постмодернизм, 262–63, 371

церемонии потлача, 88

практический анимизм, 117

«Славьте Господа и передавайте патроны» (песня), 30

молитва, 11, 30, 75

услышанная, 194

антропоморфным богам, 191

неантропоморфным богам, 9, 10

исследования эффективности, 274–76

как разговор с Богом, 10–11

неуслышанная, 193, 270, 311

зрелорождающиеся виды, 127

стратегия упреждающей дисквалификации, 259–61

Пресли, Элвис, 9

притворство, 111, 113

эффект инверсии цен, 194

священники

союз с политическими лидерами, 172–73

«умение общаться с паством» у них, 167

сотрудничество с учеными, 369

осуждение ими фанатиков, 301

как «Отец», 131

цехи священников, 168

и любовь к Богу, 251

делегирование им морального авторитета, 295

наказания за непослушание им, 229

религия какжреческий обман, 401, прим. 9

в проверке ученых, изучающих религию, 313

призвания после Второго Ватиканского собора, 196, 315

прионы, 341

контингент заключенных, и религиозная принадлежность, 279

частные религии, 11

амплитуды вероятности, 220

исповедание

против веры, 228, 234

преемственность в нем, 208–9

наука, делающая больше, чем, 233

единообразие исповедания, 224

профессор Вера, 232–33, 250

прогресс, 269

сухой закон, 15, 322

промискуитет, 48

обещания, 281–82

произношение, 79, 342, 344

корректирующие ферменты, 128

просоциальные нормы, 195

Провидение, 56

Прозак, 139

Псалмы

11:5–6, 278

14:1, 210, 215, 241

68:19, 56

психические силы, 303–4

психическая хирургия, 166

психоанализ, 392n6

психология

разделы в ней, 373

эволюционная, 127

обыденная (народная), 111–14, 163

мемы против ограничений психологии, 379–86

изучение религии психологией, 72, 271, 316

общественное мнение, 201

пуду, 125

«вытащить себя за волосы», 368

наказание, 10, 279–83

пуритане, 42, 251

Пайпер, Хью, 3

финансовые пирамиды, 90

Пююсиайнен, Илкка, 258

«КЭД — странная теория света и вещества»(Фейнман), 219–20

квантовая электродинамика, 219–20

сомнение, 368, 370

разработка опросников, 319–21, 410n9

опросник для веры в Бога, 315

сделкиquid pro quo, 60

Куайн, У. В. О., 387–89, 406n14, 406n15

куайновский кроссворд, 388–89

раввины, 167, 251, 295, 301, 314

расизм, 15–16, 191, 203, 221, 331, 371

танцы дождя, 117

Рамачандран, Вилейанур, 409n3

Рамадан, 4

НИОКР (исследования и разработки), 76–77, 92, 122, 136, 142, 180, 181, 183–84, 185, 369–70

случайность, 118, 133

Раппапорт, Рой, 159–60, 229

Восхищение Церкви, 337, 411n16

рациональный выбор, 180, 181, 182–87, 189–90, 195, 315

логические обоснования

представленные, 177

См. такжесвободно плавающее обоснование

рациональность, 110, 183, 189, 377–78

крысы, 63, 67, 91, 157, 185

Ратцингер, кардинал, 228–29

чтение, сравнение религии с ним, 309

Рейган, Рональд, 292

«Реальные закономерности» (Деннет), 388

молекулы-рецепторы, 66

рецепты, 346, 350, 351, 352

«дети красных пеленок» (дети коммунистов), 337, 338

редукционизм, 33–34, 71, 139, 259, 373, 395n10

красное вино, 309

рефлексия, 155, 162–63, 175, 200, 315

рефлексивность, 368, 378

реформистский иудаизм, 198

закономерности среды, 128

повторение (репетиция), 121, 124, 143, 149, 230

подкрепление, случайное, 118

релятивизм

моральный, 375–76

истины, 262

религия

академическая дымовая завеса для нее, 258–64, 312

«острая» против «хронической», 317

искусственность и замысел в ее практиках, 153–56

как привлекательный источник опасности, 298–99

возникновение религий, 97–104

как пробуждающая в людях лучшее, 55, 310

руководство для покупателя по ней, 249–77

способна ли наука изучать религию?, 29–34, 258–64, 312–14

опасение, что исследование разрушит её, 44–53

центральное явление, 11–12

как требующая больших затрат, 69, 75

определение, 7–12, 391, прим. 3

конструктивные особенности, 76–93, 153–56

преданность ей, 4–5

разделение труда в ней, 220–21

ранние этапы, 116–52

сущность, 7–8

эволюционные основы, 69–93

эволюция, 95–246

когда она портится, 72

растущий рынок для неё, 189–93

гипотезы о её будущем, 35–37

её правовой и социальный статус, 8–9

как делающая нас лучше, 269–70

смысл жизни, даруемый ею, 276–77, 285, 286–92

«денежные» теории, 90–91

и мораль, 30, 55–56, 245, 270, 278–307

сравнение с музыкой, 40–44

как естественное явление, 24–28

необходимость её научного исследования, 17–24

что же нам теперь делать?, 308–39

число религий, 101, 396, прим. 1

теория жемчужины, 91–92

в отличие от философии, 17

какжреческий обман, 401, прим. 9

верность демократическим принципам превыше неё, 359–62

смысл существованияеё, 102–3

исходный материал, 104–8

корни, 97–115

жертвы ради неё, 4, 75, 183, 407, прим. 3

научные исследования, 271–75

теории полового отбора, 87–89

должна ли наука изучать религию?, 34–40

теории «пристрастия к сладкому», 82–84

теории симбионтов, 84–86

систематическая неуязвимость к опровержению в ней, 163–65

сегодня, 247–339

что она может сделать для вас, 270–77

зачем рассеивать чары, 12–17

См. такжекульты; вера; народная религия; Бог (боги); организованная религия; молитва; ритуал

«Объясняя религию: Природа религиозного мышления»(Буайе), 106

религиозные заверения, все как аутсайдеры по отношению к чужим заверениям, 238–40

религиозный опыт, 11, 17, 316

репликация

коды для неё, 351–53

как условие естественного отбора, 341, 342

ДНК, 149

идей, 120

См. такжекультурные репликаторы; дифференциальная репликация

репрезентация наших репрезентаций, 378

репутация, 281–82

исследования

междисциплинарные, 14, 139, 264

вопросы для дальнейшего изучения, 314–21

теологические, 208

исследования и разработки (НИОКР), 76–77, 92, 122, 136, 142, 180, 181, 183–84, 185, 369–70

разрешение, 178

религия откровения, 27, 364

откровение, 267

проповедники религиозного возрождения, 167

революция пролетариата, 337

награды, 179, 185–86, 191

на небесах, 279–83, 302

потусторонние, 193–94

рабдомантия, 133

рифма, 150

ритм, 148, 150

Ричерсон, Питер, 330, 345

Рифкинд, Бэзил, 73

ритуал

как впечатляющее зрелище, 173

как издержки религии, 75

как отвлечение от коренного явления, 11

народной религии, 140, 156

как средство улучшения памяти, 141–51, 173

обоснования для него, 87–88, 158

исследовательские вопросы о нем, 315

отбор по таланту к нему, 399, прим. 10

самоподдерживающийся, 156

восприимчивость к нему, 318

РНК-вирусы, 341

роботы, 343, 344–45

Рок, 209

«ракетостроение», 5, 33

«Камни веков»(Гулд), 30, 383–84

образец для подражания, Бог как, 283

Римско-католическая церковь

об алкоголе, 68

«центр католицизма» в мозге, 316

«ген католицизма», 71

процессы «совета по анализу проектов» в ней, 77

её доктринальный акцент, 226

об эволюции, 407, прим. 5

о чудесах, 26

нет спасения вне Церкви, 288–89

возможное будущее её, 35

поиск ею научного подтверждения, 274

в распространении СПИДа, 327

о пресуществлении, 227–28, 229–30

призвания после Второго Ватиканского собора, 196, 315

романские языки, 78–79, 145, 155

романтическая любовь, 251, 255–56

Руни, Энди, 163, 193

розы, сладость их аромата, 69

механическое заучивание, 150–51

Ружмон, Дени де, 200, 207

Рауз, В., 404, прим. 5, 5, 409, прим. 3

Роулинг, Дж. К., 51

Руби-Ридж, 285

Рю, Лойал, 56

верховенство закона, 201, 245

правила, личные, 202–3

убегающий половой отбор, 87–88,

Рушди, Салман, 301

сахарин, 83

Сакс, Оливер, 75

священное, 245, 259, 312, 336, 360

«священная нечестность», 166, 363

священные тексты

их копирование, 142–43, 145

неуважение к ним, 257

смерть ради их защиты, 4

в исторических аргументах в пользу существования Бога, 240–41

их безошибочное толкование, 298

избирательность по отношению к ним, 167

См. такжеБиблия

священные ценности, 22–23, 24, 292–301

жертвоприношения, религиозные, 10, 97, 156, 160, 164–65, 227, 233, 266

жертвы во имя религии, 4, 75, 183, 189, 272, 407n3

святотатство, 17, 227, 296

святость, 269, 270

«Страсти по Матфею»(Бах), 252

спасение, 178, 268, 286, 288–89, 311, 355

Сэм (заправщик), 287

священность человеческой жизни, принцип, 294

«святилище», 19, 225

Санта-Клаус, 10, 51–52, 210, 232, 280–81, 291

Сатана, 125, 192, 207, 267

сатанинские культы, 12, 392n5

«Сатанинские стихи»(Рушди), 301

Шеллинг, Томас, 281–82

Шёнборн, Кристоф, 407n5

образование косяков у рыб, 90, 179

наука, 29–53

апофатизм в ней, 233

вера в нее, 201, 231–32, 233, 404n1

вера в ее добросовестность, 201

как болтун, портящий фильм, 12

может ли она изучать религию?, 29–34, 258–64, 312–14

концептуальные пересмотры в ней, 205–6

ограничения на ее метод, 32

споры в ней, 308–9, 371–72

опровержение в ней, 163–65

всё в Природе как предмет ее изучения, 26

«жесткие» против «мягких», 372–73

исследование, разрушающее свой объект, 17, 45–46

исламистский взгляд на нее, 40

как «всего лишь еще одна религия», 93

как способ сделать привычное странным, 74

естественные науки против интерпретативных, 34, 71, 259, 261–62, 372–73

устаревшая терминология в ней, 208

практическое знание против нее, 160

как надежный источник знаний, 370–71

использование ее верующими людьми, 271, 364

исследования религии, 271–75

должна ли она изучать религию?, 34–40

табу на исследование религии наукой, 17–24

понимание в отличие от веры в ее положения, 218–20

что оплачивает науку?, 366–73

См. такжеобщественные науки

научная фантастика, 392n5

науковедение, 312–13

сайентология, 76–77, 240, 274, 289

Сибрайт, Пол, 180

спиритические сеансы, 304

поисковые системы, 346–47

асцидии, 366–67

Второе пришествие Христа, 36

пассивное курение, 323

второй закон термодинамики, 156, 265

интенциональность второго порядка, 111

тайны, 49, 222, 288, 411n18

светский гуманизм, 4, 300

секуляризм, 18, 319

секуляризация, 35

сегрегация, 15–16

отказ от «я», 303

самопричинность, 242

самопомощь, 35, 271

личный интерес, 175, 176, 177, 187, 402n7

«Эгоистичный ген»(Докинз), 345

самоотверженность, 186–87, 402n7

самоотбор респондентов при опросах, 321

семиотика, 261

полупропозициональные репрезентации, 401n6

Сен, Амартья, 201–2

сентинельцы, 324–25

отделение церкви от государства, 308

11 сентября 2001 года, 257, 281

сербы, 256

поселения на «священной земле», 336

сексуальная привлекательность, 74

сексизм, 191, 221, 331, 371

сексуальность, изучение, 46–48

заболевания, передающиеся половым путем, 48

половое размножение, эволюционное объяснение, 64–66

сексуальная революция, 48

теории полового отбора, 87–89, 157, 332

шейкеры, 251

Шекспир, Уильям, 40, 215

шаманы

и опровержение, 164–67

их гильдии, 168

как гипнотизеры, 135–41

как мутуалисты, 151

их публичные ритуалы, 144, 147–48

акулы, 8

Шарлет, Джеффри, 411n17

Ши, Кристофер, 409n2

дикие овцы, 169–70

Шехаде, Раджа, 329–30

Шерфи, Джон, 155, 400n1

шерлокианцы, 212

Шермер, Майкл, 320–21, 410n8

синтоизм, 252

Шива, 97

Туринская плащаница, 274

люди с болезненной душой, 270, 317

Сигел, Ли, 404n6

сикхи, 4, 56, 296

Силвер, Митчелл, 280–81

«Симпсоны», 12

SIS, 236–38

скептицизм, 231, 233, 320–21

и благотворное влияние религии, 272, 273, 275

исследования, приветствуемые им, 17

в отношении народной религии, 163

враждебность к нему, 134, 256

вежливость, подавляющая его, 365

стратегии борьбы с ним, 207–8, 224

Общество скептиков, 320, 401n8

Скиннер, Б. Ф., 118, 122, 373

небоскребы, 26

ловкость рук, 166

оспа, 105, 350

Смит, Чак, 226

Смит, Джон Мейнард, 74

Смит, Джозеф, 162

курение, 26, 36, 42, 134, 309, 323

рефлекс чихания, 24, 84

футбол, 154

социальные конфликты, эксплуатируемые религией, 196

общественные насекомые, 180, 182

социальное взаимодействие, стратегическая информация и, 125–26

общественные науки

недоверие к эволюционному подходу в них, 71, 188, 259, 348–49, 395n10

меметика и, 355

моральные суждения в них, 374–75

естественные науки против них, 34, 71, 259, 372–73

преждевременное удовлетворение любопытства в них, 103

изучение религии в них, 33–34, 271, 316

в исследованиях науки, 313

См. такжеантропология; психология

социология, 33, 71, 72, 215

солидарность, 180, 184

вера в то, что кто-то за вами присматривает, 178

Ученик чародея, 332

гадание по жребию, 133

душа, 97–98, 306

картезианская, 302

бессмертие души, 278, 302, 303, 305

верования хиваро о ней, 97–98

материалистический взгляд на нее, 302

саундбайты, 150

Советский Союз, 86, 330

Притча о сеятеле, 3, 6

пространство, изменение в концепции, 205, 206

пример с инопланетянами, 273

спам, электронная почта, 59

испанцы в Западном полушарии, 336

биологический вид, 67–68

речевые акты, 226–27

заклинания, 211, 405n9

Спербер, Дан, 149, 263, 352, 373, 379, 381, 383, 385, 399n11, 401n6, 405n10

сперматозоиды, 59

Спиноза, Бенедикт, 244, 266

духи, 113, 124–25

духовность, 302–7

жажда духовности, 302–3, 306–7

ген духовности, 315–17, 318

религиозность в отличие от нее, 7, 11

Спонг, Джон Шелби, 209

спорт

преданность командам, 7, 120, 341, 352

как естественное явление, 25–26

команды как коалиции, не основанные на генетическом родстве, 188

Старк, Родни, 69, 179, 182–83, 185, 189, 190–98, 206, 209, 215–16, 225, 315, 319, 400n17, 407n3

Статуя Свободы, 257, 336

Стедман, Лайл Б., 133, 238–39

исследования стволовых клеток, 296

Стерелни, Ким, 130

Стерн, Джессика, 279, 328, 330, 331–32, 333, 335–36

Стернберг, Эмили, 381

Стивенс, Джордж, 252

попечительство

над верованиями, 200

условное, 176–77

над демократией, 201

эволюция попечительства, 153–74

над мемами, 170–71, 177, 187

не все практики требуют его, 156

наклейки на учебниках биологии, 308

истории, 252–53

проведение прямой линии, 368–69, 376–77

стратегическая информация, 126, 131, 135

стратегические секреты, 222

структурализм, 373

Ступак, Барт, 338

подсознательные мотивы, 127

подчинение, 4, 186–87

сахарная промышленность, 58–59, 63

Саллоуэй, Фрэнк, 410n8

summum bonum, 5, 177, 187

закаты, 26

Супермен, 192

сверхъестественное

в определении религии, 9

божественные сущности в отличие от, 191–92, 197–98, 266, 320

и повседневная мораль, 303–4

злые агенты, 12

благо, ассоциируемое с ним, 304–5

как путь к самореализации, 307

ловкость рук для его создания, 166

ведьмы, 211

сверхнормальные стимулы, 122–23

сверхорганизмы, 180, 181, 182

суеверие, 12, 118, 124, 368

экономическая теория предложения, 183, 319, 403n6

суррогатные матери, 86

опросы, 319–20, 410n7

подвесные мосты, 29

сладости

тяга к ним, 43, 58–59, 63–64, 72

теории «любви к сладкому» в религии, 82–84

плавание, 399n14

бассейны, 298–99

симбионты, 67, 84–86, 91, 169–70,

осквернение символов, 257

систематическая неуязвимость для опровержения, 163–65

табуированные компромиссы, 22–23

Талибан, 42, 251, 256

говорящий топор, 119

остров Танна, 99–100

даосизм, 198

тассеография, 133

Таубс, Гэри, 72, 310

командный дух

изобретение командного духа, 175–99

как очевидное благо, 306

какraison d’êtreрелигии, 103

технологии

для создания глобальной катастрофы, 72

коммуникационные технологии, 330

изменение экологических условий под их влиянием, 73

глобальный натиск западных технологий, 18

расширение возможностей для действий благодаря технологиям, 293–94

надежность технологий, 371

наука и технологии, 370, 371

Храм (Иерусалимский), 335–36

Фонд Темплтона, 276

искушение, 113

Десять заповедей, 100, 294

напряженность, 194–95

пожизненный контракт (тенюр), 367

tenure, 367

терминология, устаревшая, 208

терроризм, 299, 330, 331–33

проверяемые гипотезы, 127, 137, 164, 310

свидетельства, 274

Тетлок, Филип, 22–23

учебники, наклейки на учебниках по биологии, 308

теократия, 361

теологические исследования, 208

Теос, 209

мышление о мышлении, 378

интенциональность третьего порядка, 111, 113

Томпсон, Д'Арси, 97

Тиллих, Пауль, 166, 191, 363

время, изменение концепции времени, 205, 206

журналTime, 316–17

Тинберген, Нико, 122, 123

Титон, Джефф Тодд, 400n1

табак.См.курение

толерантность, 290–91, 331

Зубная фея, 211

пытки, 201

городское собрание, 295

Toxoplasma gondii (токсоплазма), 63, 67, 91, 157, 185

традиция

у животных, 345, 400n2

разрушение, 156

верность традиции, 35–36, 40, 245, 291–92

неуместное уважение к традиции, 45

уважение к традиции, 334

пересмотр, 225–26

трансцендентальная медитация, 289

трансцендентные ценности, 376–77

Трансформация американской религии(Вулф), 189, 200, 225–26, 319

перевод, неопределенность радикального перевода, 387–89, 406n14

пресуществление, 227–28, 229–30

пробы и ошибки, 180, 187

племена (племенные народы), 161–62, 401n5

племенная религия

замысел в, 77

См. такженародная религия

«проверенный временем», 162

запускаемое производство, 149, 352, 379, 383

Проблема с исламом(Манджи), 334, 402n2, 411n14

Траджен, Артур, 399n14

доверие

жизнь в группе и, 125

взаимное, 282–83

укрепление уз доверия религией, 178

истина (истины)

в рекламе, 270, 274, 275, 335

фактическая, 30

делающая свободным, 44

объективная, 262

в физике, 233

как священная ценность, 23, 24

жертвы ради истины, 4

отсутствие монополии у науки на истину, 370

как трансцендентная ценность, 376, 377

Турция, 361

турецкий язык, 217–18, 223

Тернер, Денис, 232

терминология типа и экземпляра, 80

Твен, Марк, 321

высшие ценности, 14

неопределенность, религиозная вера перед лицом неопределенности, 178

бессознательный отбор, 169, 354

понимание, вера в противовес пониманию, 218–25

единороги, 125

унитарианство, 198

универсализм, империалистический, 375–76

городские легенды, 381–83

продавцы подержанных автомобилей, 172

ценности

восприятие атеистов как лишенных ценностей, 303

«семейные», 279, 326

инструментальные, 69

внутренние, 68–69, 204

священные, 22–23, 24, 292–301

summum bonum, 5, 177, 187

трансцендентные, 376–77

высшие, 14

изменчивость, 78–79, 146–47, 341, 342

Многообразие религиозного опыта(Джеймс), 11, 20, 83–84, 186, 217, 249, 258, 264, 266, 267, 268–70, 284, 317

Ватикан, 35

Второй Ватиканский собор, 77, 196, 315

ведические тексты, 144

покрывала, 327

Венера (планета), 213, 215

позвоночные, 8, 11, 370

вирус(ы)

компьютерные, 343, 344, 346, 347

уподобление им религиозных мемов, 170, 184

РНК-вирусы, 341

уподобление им биологического вида, 68

терроризм как вирус, 330

Вишну, 97

видения, 267

ген VMAT2, 138–39

Вольтер, 240

мультиплексирование фон Неймана, 146–47

голосование, 295

стервятники, 69

Уэйко (Техас), 332

ваххабизм, 298, 371

хождение по горящим углям, 166

ходячие деревья, 120, 121, 315

Уомп, Зак, 338

войны

как проявляющие лучшее в людях, 55, 56

священные в противовес светским, 30

как естественные, 26

оправдание жертв на войне религией, 172

религиозные, 216

«праведные», 284

в развитии науки, 369–70

феномен «слабого звена», 147

предсказание погоды, 38, 117

Вебер, Макс, 261

Вайнберг, Стивен, 279

поселенцы Западного берега, 285

«Что нам сказать детям?» (Хамфри), 324

центр«как-его-там», 83, 138, 158

Уайтхаус, Харви, 332

Почемухристианство должно измениться или умереть(Спонг), 209

Почему Бог не уходит: наука о мозге и биология веры(Ньюберг, Д'Аквили и Рауз), 404n5, 409n3

Викка, 8, 211

Визель, Эли, 252–53

Уильямс, Джордж, 74, 349–50, 352–53

Уилсон, Чарльз Э., 361–62

Уилсон, Дэвид Слоун, 106, 178, 179, 181–85, 263, 402n3, 403n5

Вирт, Дэниэл, 275–76

Колдовство, оракулы и магия у азанде(Эванс-Причард), 148

колдуны.См.шаманы

ведьмы, 8, 125, 211, 216

свидетельствование, 364–65

Витгенштейн, Людвиг, 75, 235

Вольф, Фрэнк, 338

Вулф, Алан, 189, 200, 224, 225–26, 253, 319

изумление, 154

Чудо-женщина, 210

Слово

в начале было, 209, 368

Библия как, 61, 62

Иисус как, 230

как Номер Один, 187

распространение, 4, 6, 177, 187, 216

слова

абстрактность, 80, 351

изменения в, 348

оцифровка в, 149

как информационные пакеты, 80–81

изобретение слов, 79

естественный отбор слов, 341–42

Вордсворт, Уильям, 44, 46

трудоголики, 13–14

Всемирный банк, 76

Церковь «Преображающие мир» (World Changers Church), 226

Всемирный торговый центр, 257

письменность, 101, 142–43, 369

Винн, Томас, 88–89

ксенофобия, 195, 330–31

пример с Yahuuz, 329

Яхве (Иегова), 9, 206, 209, 265

дрожжи, 66–67

младоземельные креационисты, 404n7

фанатики (зелоты), 256–57, 285

зулусы, 97