Навья княгиня

Глава 1. Вороны, соколы и голубка

Виктория Александрова

Зов Марены. Навья княгиня

А за мной воробей и ястреб, туман и свет,

Мелочь трав полевых, подорожник, репей рябой…

Я не знаю имён, но я тоже одна из тех—

Придорожных, безбожных, убоженных под пятой.

Здесь я, шаг мой…

Я ещё помню дорогу домой.

(Мельница — Василиса)

Вельмира шла по лесу, наполненному запахами весны. Недавно здесь пролился дождь, поэтому тропка, ведущая к реке, покрылась многочисленными лужами, а грязь пачкала черевьи и подол сорочки. Это немного раздражало, но раздражение быстро сменилось умиротворением и каким-то странным удовольствием, когда грудь наполнил свежий лесной воздух.

Вельмира даже замерла на пару мгновений и прикрыла глаза. В тот час она не мыслила для себя доли лучше, чем та, что ей уже вытянули суденицы.

Она готовилась стать жрицей Марены: уже шесть лет, с тех пор как надела понёву, она жила в лесной избушке вместе с нынешней жрицей, Заветой, ягой, как её называли на правом берегу Воронца. О том, сколько лет эта женщина жила в отдалении от мира живых, можно было только догадываться, но, смотря на неё, Вельмира, понимала: ей этот мир уже и не нужен. Сама же она то и дело с тоской вспоминала свою прошлую жизнь, своё детство, такое далёкое, но в то же время близкое, будто оно было вчера… И город Воронец недалеко от давшей ему название реки, и богатую избу князя-отца, и мать, и братьев, и подруг… И белокурого Ярослава, сына воеводы…

Так почему лишь сейчас, шесть лет спустя, Вельмира поняла, что готова забыть всё это и оставить навсегда там, за Горяч-мостом, на правом берегу Воронца?

Она сама не заметила, как подошла к этому мосту. У реки было прохладнее, чем в лесу, и от этой прохлады особо не спасала даже белая вздевалка из плотного льна. Налетевший ветерок, младший стрибожий внук, взъерошил распущенные волосы Вельмиры, перевязанные одним лишь очельем с парой колец у висков. Кольца эти были самые простые, без бусин, подвесок или «лучей». Если бы кто-то увидел их, то не смог бы понять, к какому племени принадлежала их хозяйка — ведь у Вельмиры больше не было племени, кроме яги и младших жриц.

Она пригладила волосы и пригляделась: на противоположном берегу, в мире людей, её должен был поджидать короб с едой и прочими дарами. Сегодня была её очередь забирать этот короб — другие девушки, Нежданка и Дарёна, ушли в лес. Конечно, жрицы сами были в силах себя прокормить, они держали кур, выращивали разный овощ, а ещё Завета умела стрелять из лука (боги знают, где и когда научилась) и своих подопечных тоже обучила. У Вельмиры получалось неплохо, но у Нежданки — ещё лучше, и поэтому иногда у них на столе бывала и заячья похлёбка, и жареная бельчатина. Но кое-что от людей они всё же принимали: короб оставляли на берегу Воронца каждые два-три месяца, а девушки ходили его забирать. Перебегая Горяч-мост, Вельмира всегда дрожала, ибо на какую-то долю мгновения оказывалась в мире людей, хоть этих самых людей видела редко и издалека.

Но сегодня… сегодня короба не было. Вместо него на привычном месте стояло несколько человек. Вельмира остолбенела и попятилась: она увидела рукояти мечей, прикреплённые к поясам ножны, колчаны со стрелами… Это были мужчины. Мужчин она не встречала все эти шесть лет. Стоило бы испугаться, но оружия никто из них не достал, вперёд по мосту не бросился — если бы хотели, давно бы уже сделали.

И что же им тогда нужно?

Увидев её, они мигом отвернулись, опустили глаза, и Вельмиру осенило — она начала быстро, неуклюже заплетать распущенные волосы в косу. Давно уже не заплетала, на своих землях жрицы никогда этого не делали — даже пожилая Завета. Женщину её возраста в обычной жизни увидеть без головного убора было немыслимо. Появляться перед чужими людьми в таком виде Вельмире было стыдно, да и им на неё так смотреть — тоже.

Она заплела косу и сжала кончик в кулаке — нечем было перевязать, чтоб не расплелась.

— Будь жива, княжна! — громко поздоровался один из мужчин, стоявший чуть ближе к реке, чем остальные. Она насчитала пять воинов за его спиной и невольно попятилась.

Вельмира поняла, что голос и облик этого человека ей знакомы, но никак не могла вспомнить, где слышала его и видела. Среди остальных мужчин его выделяли короткая рыжеватая борода, высокий рост и широкие плечи. Его тёмно-червонный кафтан был отделан на груди блестящим жёлтым шёлком — Вельмира же к шёлку не прикасалась уже много лет, а свои сорочки они с Заветой сами украшали лишь вышивкой из льняных ниток.

Поняв, что с другого берега они её вряд ли услышат, она осторожно дошла до середины моста.

— Вы припасы принесли? — Она хотела, чтобы голос прозвучал требовательно и отстранённо, но в последний миг он сорвался от волнения.

— Поговорить надо, княжна, — склонил голову мужчина. — Иди уж к нам, — он кивнул на мост, — или нам к тебе перейти?

Им? К ней? Немыслимо! Вельмира никогда не видела, чтобы люди с правого берега Воронца переходили этот мост. Какие-то другие мосты, вверх и вниз по течению, где лес на левом берегу был не таким густым и где не жили никакие жрицы, конечно, использовались и землепашцами, и оружниками, и рыбаками, и даже наверняка старейшинами и князем при сборе дани… Но этот? Горяч-мост — переправа, отделяющая жизнь и смерть!

Очевидно, что гость пошутил. И Вельмира собралась с силами, глубоко вздохнула и перебежала мост, стараясь не смотреть назад и в воду. Испачканные в грязи черевьи скользили, но она не боялась упасть. Когда она наконец сошла на берег, пришедшие мужчины дружно поклонились ей. А она стояла, сжимала кончик косы, не зная, что делать и стоит ли кланяться в ответ.

— Уж прости, что мы нарушаем заведённые порядки, — вздохнул вожак, — но вести срочные.

— Почему вы называете меня княжной? — пролепетала Вельмира, не зная, куда деваться от внезапно сжавшей сердце тревоги. И правда, если бы эти люди не принесли каких-то важных вестей, то вряд ли позвали бы её сюда… Вряд ли бы они вообще показались ей на глаза. — Я уже шесть лет как не княжна, а…

— Видать, снова тебе

Перед ней стоял Мстивой Пресветич, княжеский воевода — по крайней мере, он был воеводой шесть лет назад. Она помнила его как человека отважного и умного, всегда готового помочь князю Богомилу советом или оружием… Помнила она и его детей: маленькую рыжую Заряну и белокурого Ярослава, о котором уже думала сегодня, окончательно прощаясь с миром людей.

Ну вот, попрощалась, отпустила наконец, спустя шесть лет, а мир людей сам наведался к ней без предупреждения.

— Княжной, а то и княгиней, — негромко добавил Мстивой, и Вельмира снова чуть попятилась.

— Почему? — не скрывая тревоги, спросила она. — Что за глупый князь меня сватает — а то не знает, что княгиней быть я уже не могу?

— Никто тебя не сватает, — вздохнул воевода, пристально глядя ей в глаза. — Твои отец и брат погибли в недавней войне с дубянами, и больше победичами править некому.

То, как просто, как бы невзначай он говорил о смерти князя и его наследника, возмутило Вельмиру. Видимо, Мстивой ожидал, что она начнёт рыдать и причитать, но девушка лишь нахмурилась и сжала руки в кулаки, впиваясь ногтями в кожу ладоней.

— Так, значит, война была? — прохрипела она. — А нам с ягой чего не сказали? Небось павших в последний путь проводить надо…

— За этим и пришли, — пожал плечами Мстивой. — Но и за тобой тоже. Будешь нашей княгиней, Вельмира Богомиловна? Больше некому.

За шесть лет Вельмира уже давно смирилась с тем, что княгиней ей не бывать. Князем победичей должен был стать её старший брат Всеволод… ну или младший, Вышеслав, — но этот и младенчества не пережил. Больше сыновей у княжьей четы не было, несколько детей родилось мёртвыми, оставалась лишь дочь. Она, Вельмира. Будущая яга, жрица Марены, оторванная от мира людей и на самом деле не имеющая права в него вернуться.

— Матушка твоя тебя зовёт, да и я тоже, — продолжал Мстивой. — Может, кто-то из старейшин и не обрадуется, что княгиней баба… девка стала, — ухмыльнулся он, — но какой у нас выбор? Княжича из мёртвых не поднять…

Лишь тогда Вельмира почувствовала, какая дикая боль загорелась в её душе. Отец и брат мертвы… Она не забыла их и не переставала считать своими ближайшими родичами все эти шесть лет… и даже в тот миг, когда уже готова была окончательно отдать себя во власть Марены… в самом дальнем, в самом потайном уголке своей души она бы всё равно сберегла память о семье, и ничто бы этого не изменило.

— Я с ягой посоветуюсь, — тихо проговорила Вельмира, опустив голову, чтобы мужчины не увидели её слёз, от которых защипало в глазах. — Завтра приходите — дам ответ.

— Короб-то возьми, — послышался голос Мстивоя — он помолчал немного, дав ей прийти в себя. — И передай яге, что ждём… Тризну по князю с княжичем надо справить. А то уже два дня лежат.

Безжалостные слова впивались в душу иглами, но Вельмира старалась никак не подавать виду, что ей больно. Мать Марена не чувствует ни боли, ни горя, хотя сама часто приносит их людям… Таков порядок вещей, его не изменить. Вельмира вздохнула. Она взяла короб — обычно он был тяжёлым и она несла его до избушки медленно, делая остановки и давая себе отдых, но сегодня она вообще не ощутила этой тяжести.

Потому что на её душе висела такая непомерная тяжесть, что сильнее её на этом и том свете не было ничего.

Она молча развернулась и направилась к Горяч-мосту, чувствуя, как коса расплетается вновь.

* * *

Для ставших героями сказаний князей прошлого отдать свою дочь в жрицы было наивысшей честью. Сейчас же этого желали уже не так рьяно. Но когда к князю Богомилу чуть больше шести лет назад пришла жрица Завета и попросила какую-нибудь знатную умную девку в ученицы, тот не раздумывая согласился отдать дочь. Знатнее, умнее и красивее девушки, чем княжна, в Воронце нет. Можно было, конечно, предложить Заряну, дочь воеводы, — у той были такие же рыжие, огненные волосы, как у самой Заветы, и княгиня Светорада увидела в этом добрый знак. Впрочем, она просто не хотела расставаться с дочерью, вот и посоветовала яге чужую… Но та уже присмотрелась к Вельмире и в итоге через полгода, когда княжна надела понёву, забрала её.

Прежде чем попасть в лесную избушку на сваях, юная княжна прошла испытание, доказав, что достойна стать преемницей жрицы. Она сама, одна-одинёшенька, перешла Горяч-мост и пересекла лес тёмной ночью, не имея при себе огня. До сих пор Вельмира помнила, сколько натерпелась тогда, как ей было страшно и жутко идти среди высоких чёрных деревьев по узким тропкам, слыша крики сов и вой волков… и отчётливый, пробирающий до ледяной дрожи шёпот нави. Иногда казалось, что смерть уже близко, что сердце двенадцатилетней девочки не выдержит и разорвётся от ужаса… Но в конце трудного пути её встретила Завета с горящей головнёй и провела в глубь лесной избы.

Она стала для девочки и матерью, и сестрой, и наставницей — обучила её и хозяйственным делам, которые Вельмира не успела освоить доселе, и делам особым, жреческим. В воду глядеть и будущее видеть, из полотна снов вылавливать особые нити и прясть из них узор грядущего, Марене молиться и жертвы приносить. Правда, все эти шесть лет, если в Воронце умирал кто-то, на чьих похоронах без яги не обойтись, Завета ходила туда одна. Наверное, боялась, что Вельмира, увидев тот мир, который покинула, захочет туда вернуться и остаться там навсегда.

Вельмире стало любопытно: а что сама Завета? Не хотела ли она вернуться?

Она понимала, что эта женщина, скорее всего, была ей какой-то дальней родственницей, может, тёткой… Жрицами всегда становились знатные девушки, если не княжны, то дочери воевод или хотя бы старейшин родов. Но напрямую спросить у Заветы Вельмира так и не решилась.

И теперь не решалась она сказать, что её позвали княжить победичами. Молча поставила короб на стол избы и села на лавку у печи. Надо бы покормить кур, но думать об этом сейчас было некогда. Все мысли Вельмиры занимало предложение воеводы. И матери… Княгиня Светорада ждёт дочь дома, потому что больше детей у неё не осталось. Представив, какое горе испытывает матушка, Вельмира поёжилась. Нет, нужно прийти и хотя бы просто её утешить. Уговорить Завету взять её с собой на погребальный обряд. В конце концов, хоронят самого князя, её отца, не чужого человека! Кому, как

— Что-то ты долго, — вдруг сказала Завета — она разбирала короб, доставая оттуда завёрнутую в шерстяные ткани глиняную посуду.

— Грязно в лесу, — отозвалась Вельмира тихо. — Дождь же был, тропинку развезло, у меня вся понёва ухлёстана…

— А не встретила ли ты кого-нибудь? — Яга, закрыв короб, поднялась и взглянула на девушку сверху вниз. Той пришлось поднять голову… и, наверное, сказать правду тоже придётся.

— Воевода Мстивой Пресветич приходил, — пролепетала Вельмира, — сказал, что… что князь Богомил с сыном погиб. Война с дубянами была. Надо бы похоронить их, вот тебя и зовут.

— А больше он тебе ничего не сказал?

Да, утаивать что-то от Заветы не выйдет. Вельмира предполагала, что эта женщина была вещей, — и не удивилась бы, окажись это правдой. Видеть будущее в воде, гадать на чертах и резах или вылавливать предсказания во снах многие могут, но не каждый верно истолкует, не каждый поймёт, что правда, а с чем боги пошутили, обманули… И не каждый безо всякой воды догадается о том, что произошло в его отсутствие.

Хотя позже Вельмира поняла, что дело было вовсе не в вещем даре Заветы. Князь погиб и сын его тоже, о смерти младшего княжича и так давно известно, а значит, княжий стол пустовал. И справедливо было бы предположить, что его позовут на него именно Вельмиру.

— В княгини меня кличут, — призналась она, сжимая ладони коленями. — Некому больше… Я — единственная наследница отца.

— Ты больше не княжна и не наследница, не дочь племени победичей, — напомнила ей Завета строгим голосом. — Ты — будущая жрица Марены, яга, для того мира, что на правом берегу Воронца, тебя не существует. Ты это знаешь — и они это знают.

— Заветушка, — Вельмира встала и прикоснулась к плечу отвернувшейся жрицы, — можно я с тобой хотя бы на тризну схожу? Увижу, как ты это делаешь… Как ягать нужно. Я же только на словах об обряде знаю…

Княжеская дочь должна сменить жрицу в час её смерти… Для этого Вельмире придётся пройти последнее испытание, самое важное и сложное, проявить свои навыки и доказать, что она и вправду избрана Мареной. Но как же ей пройти это испытание, если она не умеет самого главного — провожать души на тот свет?

Завета не ответила. Она отошла к углу избы, поправляя распущенные волосы — рыжие, как огонь, с небольшими седыми прядями. У неё, в отличие от Вельмиры, не было ни очелья, ни колец, бус на шее и обручьев на запястьях она тоже не носила. Единственным украшением жрицы была обереговая вышивка на вороте рубахи и пояс, завязанный одним узлом, как у покойника. Но при этом она не запрещала носить Вельмире и другим девушкам очелье и кольца, завязывать пояс двойным узлом и изредка, в праздничные дни, надевать на шею скромные бусы — один из даров, что передали им люди из Воронца. Правда, понёва у Вельмиры, как и у Заветы, была не червонной, а синей — в мире живых такие понёвы носили женщины, больше не способные родить дитя. Вздевалку, в отличие от рубах, она никогда не вышивала, и верхнее платье всегда оставалось белоснежным, как покров самой Марены.

— Видела я недавно сон, — заговорила вдруг яга, и Вельмира вздрогнула — голос её доносился из тёмного угла, будто из иного мира, из владений Кощеевых… — Видела, что налетели на землю победскую чёрные вороны, стали с ними биться соколы, да никак одолеть не могли. И вдруг из-за леса вылетела одна голубка, сама прогнала воронов, спасла соколов и всю землю победскую, от Воронца до реки Колодки.

«Это я», — мелькнула мысль. Соколы — воины княжеской дружины. Вороны — дубяне, которые уже давно хотят присоединить земли победичей к своей державе. Им покорились и берестяне на севере, и летичи на западе… Остались лишь победичи на востоке и холмогорские славяне, жившие на северном краю славянской земли, близком к варягам. Но тех дубянам не одолеть: больно уж они далеко, да и сил у них немало. А вот победичи, видимо, казались им лёгкой добычей.

Истолковать этот сон было просто, но в то же время Вельмира понимала, что здесь явно кроется что-то ещё… Что-то тайное и в то же время очень важное. Суденицы не дают простых ответов, их нужно разгадать, и неизвестно, получится ли. Вельмира задумалась и едва не пропустила мимо ушей то, что говорила Завета дальше.

— Если уйдёшь и княгиней станешь, — её голос звучал глухо, будто из-под воды, — то дай мне слово, что свою старшую дочь вместо себя ко мне пошлёшь, когда она понёву наденет. Я-то уж дождусь… Лет десять ещё поживу точно, да и Нежданка с Дарёной со мной останутся.

Вельмира невесело усмехнулась. Нежданка и Дарёнка были сиротами, куда им деваться? Правда, старшими жрицами им не стать, тут знатное происхождение нужно, родство с самим Дажьбогом, чем эти девчонки похвастаться не могли. Поэтому Завете действительно придётся ждать новую княжну, причём желательно созревшую, в понёве…

Сейчас рождение этой самой дочери казалось Вельмире почти невероятным. Да, если она станет княгиней, то непременно выйдет замуж — нельзя племени без князя-мужчины, а ей — без мужа, защитника и опоры. А потом и дети пойдут… Но вдруг будут рождаться только мальчики? А если и родится девочка, то каково будет отдать её на воспитание Завете… Вельмира представила, как разрывалось сердце княгини Светорады, когда та провожала свою единственную дочь в лесную избушку, и вновь почувствовала горячие слёзы в глазах.

Впрочем, до этого ещё далеко. Она пока даже не была уверена, что правда хочет вернуться. Жизнь в лесу была такой размеренной и привычной, а что ждало её там, за мостом, на другом берегу Воронца? Война с дубянами, сложные решения, споры с боярами и старейшинами… Хозяйство, княжение, полюдье, бесконечные просьбы от смердов и горожан… Праздники, обряды, песни и хороводы… Вельмира даже улыбнулась, подумав о последнем. Она знала, что всё это существует где-то там, в другом мире, где её, казалось, уже забыли и никто не ждал. Но при этом не представляла себя участницей этот дел. Она немного помнила, как отец вершил суд, как он разговаривал с людьми — боярами и пахарями, — как мать-княгиня начинала зажинки…

И что же, теперь ей придётся делать это всё самой? Её никто не учил, ей должны быть ближе похоронные обряды, чем зажиночные, а простых девичьих песен она уж и не помнила — в памяти отложились только

— Ну что, хочешь быть княгиней? — раздался насмешливый голос Заветы прямо над головой.

Вельмира вздрогнула, часто заморгала, а потом посмотрела на ягу с недоумением. Ей казалось, что Завета ни за что её не отпустит, и та поначалу вроде бы и правда не хотела… Но потом рассказала о своём сне, потребовала взамен дочь, которая ещё даже не родилась, и теперь задаёт этот вопрос.

Хочет ли Вельмира быть княгиней? «Куда деваться», — можно было бы ответить, но она сдержалась. Не чья-то просьба влекла её в Воронец, город между густым непроходимым лесом и бескрайней опасной степью, не долг перед отцовским родом, последней представительницей которого она оказалась. Не княжеская кровь и не наследство.

А что-то ещё… что-то важное, необъяснимое, известное лишь богам. Если они послали Завете такой сон, то наверняка хотят видеть Вельмиру на княжеском престоле. Хотят видеть её защитницей победичей, избавительницей от войны и власти чужого князя, который и так уже подчинил почти все окрестные племена.

Значит, нужно исполнить волю богов. Нужно стать княгиней, а о том, хочет ли она этого на самом деле, Вельмира подумает позже.

Глава 2. На правом берегу

Погребальный догорал костёр,

Закат над горами распростёрт,

Пляски, песни, пир — это признак,

На селе навеселе — это тризна.

<…>

И к нему дары несут,

Чтобы в новой жизни смог

Пред богами встать на суд

И чувствовал себя как бог.

(Helvegen — Тризна)

Тризна по князю Богомилу и другим погибшим совершилась на следующий день. Утром Завета пришла в город Воронец, взяв с собой Вельмиру, а Нежданку и Дарёнку оставила следить за порядком в лесной избушке, стоявшей на сваях, которые девушки, шутя, называли курьими ножками.

Они перешли Горяч-мост, а там рукой подать было до самого города. Вельмира волновалась: сейчас, после шестилетнего отсутствия в Воронце, она была уверена, что он точно изменился, вырос, стал чужим и незнакомым… Но она ошиблась. Всё тот же вал, укреплённый частоколом с всё тем же каменным белёным заборолом, всё тот же ров вокруг и мостик через него… А внутри укрепления — всё те же дома, кажется, за шесть лет ни одного ни прибавилось, ни убавилось. Впрочем, Вельмира, конечно, точно не считала и поэтому наверняка знать не могла, однако ей подумалось, что всё именно так и есть.

Она оглядывала родной город, будто видела впервые в жизни, и слышала, как громко и волнительно бьётся её сердце. А княжеская изба, что всегда была выше и красивее других… Неужели это её дом? Неужели она родилась здесь? И, видимо, теперь здесь и умрёт… Вельмира знала, что смерды-землепашцы жили в избах, больше напоминавших землянки: наполовину такие домишки уходили в почву, так, что возвышалась лишь крыша, а топили их по-чёрному. Но в Воронце похожих строений было мало, в основном здесь стояли обычные избы, бедные и богатые, с резьбой и без украшений, высокие и низкие… А княжеская изба была так вообще в два ряда: на первом, нижнем, располагался чертог, где князь вершил суд, советовался с дружиной и проводил пиры, а второй, горница, отводился для сна и отдыха.

Но первым делом не в родную избу пошла Вельмира: две девушки-челядинки, служанки матери, встретили её ещё на входе в город, взяли за руки и повели в баню, дабы совершить над ней очистительный обряд. Княжеская дочь много лет провела за чертой, на границе мира живых и мира мёртвых, и для людей, особенно простых, чересчур суеверных, была сродни скорее нави, русалке какой или упырю, нежели обычному человеку. Поэтому её попарили как следует, вымыли ей волосы в трёх водах — известно ведь, что в волосах вся сила женская кроется, тёмная и светлая… Под конец на неё вылили лоханку прохладной воды, шепча заговоры, а старую одежду сожгли в печи. Жаль было расставаться с тем, что Вельмира сама ткала, пряла, кроила и шила, украшала вышивкой и носила годами, но делать нечего, для мира людей эта одежда нечиста. А ежели придётся навсегда вернуться на левый берег Воронца, так у неё там в укладках ещё несколько рубах да понёв припрятано…

А Завета, естественно, оставаться здесь не собиралась, потому её в баню никто не повёл.

Взамен сожжённого наряда Вельмире дали длинную белую рубаху без вышивки — печальную, как раз для похорон — и чёрно-белую понёву, к каковой она уже была привычна, ибо как будущая яга не могла носить понёву с красными полосами. Русые влажные волосы расчесали, вновь прошептав заговор, и заплели косу, но ни очелья, ни височных колец не дали, ибо негоже на тризну украшать себя, раз уж ты дочь погибшего.

Краду для князя Богомила сложили богатую и высокую: положили его кольчугу и шелом — видно, не стали чинить после боя, оставили вмятины и царапины, но он всё равно выглядел весьма величественно и свидетельствовал о том, что его хозяин всю жизнь был прославленным воином и к богам ушёл, сражаясь. На краду пошёл один из мечей князя — класть все было бы очень неразумно, да и княгиня Светорада заметила, что когда у Вельмиры родится сын, то дедов меч перейдёт к нему.

Положили копьё, лук и охапку стрел, чтобы князь за гранью мог вдоволь поохотиться, кое-какую посуду — горшки, чашки, не пожалели дорогого ромейского блюда.

Вокруг расставили крады поменьше — для прочих погибших воинов и, конечно, для княжича Всеволода.

Когда с подготовкой погребального костра закончили, Завета с другими жрецами и волхвами принесла жертву богам в главном победском святилище. Святилище располагалось недалеко от города, на созданном человеческими руками холме. Площадка на вершине холма была вымощена камнями, посередине её стояло несколько высоких деревянных истуканов: Перун с посеребрёнными усами, Мокошь с пиршественным рогом в руках, Дажьбог, украшенный солнечным золотом… Лишь Велес, скотий бог, хозяин земли и лесов, стоял не с ними, а у подножья холма, а мрачной Марены там и вовсе не было — ей воздадут почести позже и иным образом.

Возле каждого истукана была небольшая ямка для жертв и подношений. И сегодня боги получили свою жертву — трёхгодовалого бычка. Его привели к святилищу трое крепких молодцев. Один из них взял священный молот, подобный тому, каким Перун вызывает гром, и одним мощным ударом оглушил быка. А жрица, бормоча молитвы, перерезала ему горло, и кровь брызнула на

Кости и непригодные для еды части туши, прикрытые кожей, оставят здесь, в святилище, как дар богам. А остальное мясо приготовят без соли и пряностей для поминального пира.

Затем Завета спустилась к подножью холма, где были установлены крады, и запела.

Вельмира смотрела на неё, держась за руку матери, как в детстве. Она ещё до начала обряда встретилась с княгиней, они обнялись, поплакали, поговорили… Облик матери заставлял сердце Вельмиры обливаться кровью: горькие потери, война, испытания, долгая разлука с дочерью превратили молодую ещё (ей было около тридцати семи) женщину в едва ли не старуху. К тому же княгиня уже почти ослепла, а её глаза стали какого-то неестественного светло-голубого цвета, хотя раньше они были карими. Редко встретишь славянина с карими глазами, но среди победичей такое бывало: не так давно они платили дань хазарам, но вскоре прогнали их, хотя о былой власти хазар напоминали и ракушки на очельях и бусах, и другие степняцкие украшения… и карие глаза некоторых победичей, потомков хазарских женщин, взятых в жёны в знак союза, пусть и неравного, между победичами и хазарами.

Такие глаза были и у Вельмиры. Она помнила, что у Всеволода, кажется, глаза были серые, отцовские… А вот младший княжеский сын Вышеслав, умерший ещё во младенчестве, тоже унаследовал карие глаза матери. Теперь княгиня видела совсем плохо, сама выходить из избы не могла — обязательно нужен был какой-нибудь поводырь и костыль, чтобы прощупывать путь. Думалось, что боги сыграли с этой женщиной злую шутку: родители в своё время нарекли её Светорадой, а суденицы при этом, смеясь, вытянули ей жребий слепоты.

Вельмира жалела мать и понимала: если она снова уйдёт в лес с Заветой, то бедная княгиня этого может не пережить. И на кого тогда останется Воронец? Кто будет его хозяйкой?

Сжав руку матери, Вельмира смотрела на краду. Она не видела отца и брата шесть лет — и вот увидела наконец, но мёртвыми. Это тоже казалось ей несправедливым, и она мысленно взмолилась суденицам: за что вы так, вещие сёстры? Чем вас так прогневал княжий род победичей? Князь с сыном в битве пали, княгиня раньше времени состарилась и ослепла, а все трудности, связанные со смертью правителя и передачи власти в руки наследника, свалились на хрупкие плечи девушки, которая никогда не мнила себя княгиней и готовилась стать жрицей, ягой… И у кого ей теперь помощи просить? Как женщине — у Мокоши, как будущей правительнице — у Перуна или Дажьбога? Или вообще у Марены, своей истинной покровительницы?

В груди горела боль, но не настоящая, какая бывает от удара или пореза. Казалось, что болела сама душа, оттого было так тесно и жарко… Но Вельмира не могла оторвать взгляд от крады, от тел отца и брата. Больше она никогда их не увидит, поэтому надо хотя бы сейчас посмотреть на них, пусть даже и на мёртвых. Невольно она вспомнила огрубевшие, но всё равно такие ласковые руки отца, его широкую улыбку и светло-серые стальные глаза — они казались холодными, безразличными, но Вельмира знала, что это всё морок, наваждение, что со своей семьёй князь Богомил уж точно был добр и любезен… Подумалось, что к врагам он, напротив, наверняка был беспощаден: он погиб, пожертвовал собой ради свободы своего племени — и всё равно победил, раз дубяне отступили.

А брат… Вельмира никогда с ним особо не дружила. Вышеслав был старше всего на год, но они крайне редко проводили время вместе и не находили общих игр. Он был увлечён ратными делами — вовсю готовился стать воином, а когда получил настоящий стальной меч, Вельмира уже ушла к Завете. Они не были дружны, и теперь она горько жалела об этом.

Хотелось плакать, но она крепилась: пока нельзя, сначала Завета должна закончить своё пение, а потом уже настанет черёд остальных женщин — жён, сестёр, матерей…

Завета ягала, держа над головой покойного небольшой плоский кусок дерева с резой радуги — резой, предрекающей путь, движение вперёд. В случае князя Богомила, его сына и воинов — путь по радужному мосту прямо в Вырей, в чертоги Перуна, куда сопроводит их богиня смерти Марена, воплощённая в жрице-яге.

По-прежнему на Завете была белая рубаха, вывернутая наизнанку в знак печали, и чёрная понёва с белыми полосами, удерживающаяся на стане поясом, завязанным лишь одним узлом. Непривычно было видеть её в белом платке, под который она спрятала волосы, гладко расчесав и уложив их так, что ни одной рыжей пряди не виднелось из-под льняной ткани. Несмотря на соблюдение вполне людских обычаев, старшая жрица всё равно казалась кем-то из иного мира, посланницей Марены, навью, видением…

Наконец Завета замолкла. Её песнопения простым людям повторять не следовало — их должна была знать лишь яга, — но Вельмира всё равно повторяла слова про себя, по привычке, будто и вправду готовилась стать преемницей Заветы. Нет, ей теперь нужно вспомнить своё — точнее, не вспомнить, а вырвать из души и вылить вместе с горем и тоской по погибшим отцу и брату.

Завета обошла все крады и положила каждому покойнику на лоб резу, князя оставив напоследок. Затем она поклонилась княгине — та подалась вперёд, прощупывая дорогу костылём, и Вельмира помогла ей подойти поближе к краде. На Светораде, как и на всех остальных присутствующих на тризне людях, одежда была вывернута швами вверх в знак печали. Простое серое очелье не украшали кольца, на шее не висело бус, а на запястьях — обручьев. Будто простая баба, жена пахаря или рыбака, а не княгиня сейчас провожала в последний путь своего мужа.

И если Завета, когда ягала, напоминала саму Марену, то Светорада и прочие причитающие женщины казались богинями Карной и Желей — плачем и скорбью, что сопровождают любые похороны и оплакивают покойников вместе с людьми.

Светорада рухнула на колени перед крадой и заголосила:

— Я путём иду, широкою дороженькой.

Не ручей бежит, не быстра эта реченька,

Это я, бедна, слезами обливаюся…

Первым делом ей следовало оплакать мужа, а потом уже — сына. Она то закрывала лицо руками, словно не желала видеть князя мёртвым (впрочем, она и так вряд ли бы увидела его достаточно чётко), то убирала их — впивалась пальцами в землю, срывала свежую весеннюю травку… Её горе было искренним и глубоким; Вельмира прекрасно знала, что её родители любили друг друга, и долгие — целых двадцать — годы брака не

Она ещё не стала их княгиней, но уже чувствовала единение с ними, словно душа у них у всех была общая.

И сейчас эту душу раздирало отравленной тоской.

А Светорада тем временем продолжала:

— Припаду да я ко Матери Сырой Земле,

Припаду я да ко этой к мураве-траве,

Восклицать стану, горюша, умильнёшенько:

«Погляди-то, моя ладушка, на меня да на победную!

Не березонька шатается, не кудрявая свивается,

Как шатается-свивается твоя да молода жена».

Это было древнее, известное ещё их бабкам и прабабкам причитание, но казалось, что слова идут из самого сердца княгини, что она подбирает их сама, беседуя с погибшим мужем, жалуясь на вдовью долю.

Когда Светорада закончила причитать по мужу, в плач ударились все остальные женщины — и Вельмира в том числе. Князя оплакали, теперь настал черёд остальных. Жёны, сёстры, матери и дочери рыдали о своих погибших в бою с дубянами мужчинах, а княгиня, перейдя к краде, где лежал её сын, начала причитать о нём.

— Ты скажи, родитель-батюшко,

Мне изведай, красно солнышко,

Уж ты куды да снаряжаешься,

Уж ты куды да сокрушаешься?

Вельмира, как будущая яга, давно знала это причитание, но теперь она понимала: эти слова выходят из её уст совершенно искренне, а не потому что так заведено. Видимо, знали что-то их предки, передавшие эти причитания своим детям, а те — своим… Люди меняются, жизнь меняется, время бежит, а горе — оно всегда одинаковое.

Причитая своё, Вельмира слышала в общем бабьем вое голос матери, оплакивающей Всеволода. Это напомнило ей час, когда умер Вышеслав, её младший брат. Мать тогда так же рыдала, безутешная, стуча кулаками о порог княжеской избы, под которым зарыли крошечное тельце ребёнка, и Вельмира рыдала вместе с ней, хотя ей было всего десять лет. Никто из них тогда не мог и предположить, что старшего княжича, уже совсем взрослого, сильного и здорового, им вскоре тоже придётся провожать своим плачем в последний путь по радужному мосту…

Наконец вой утих. Вельмира украдкой оглянулась: мужчины смотрели на рыдающих женщин — кто со страхом, кто с жалостью, кто с такой же истовой печалью… Заметила и воеводу Мстивоя с детьми — его жена давно умерла, оставив ему сына Ярика и дочь Зарянку, но в минувшей войне эта семья никаких потерь не понесла, поэтому сейчас воеводская рыжеволосая дочь стояла смирно, лишь изредка всхлипывала, видимо, жалея и погибших воинов, и горюющих женщин. Вообще, как заметила Вельмира, мужчин в Воронце осталось много, стало быть, битва была не такой кровавой и тяжёлой… Но отец погиб и брат тоже. Многие лишились близких. И никому сейчас не было дела до итогов сражения — даже, пожалуй, дружине.

Вскоре запылали костры — а с дымом души павших улетали в Вырей, где их уже ждали умершие предки и сам Перун. Вельмира вытерла слёзы, поправила пряди, выбившиеся из косы; её понёва была выпачкана землёй и травой, горло болело после долгого плача, кожа на ладонях тоже ныла. Лицо обдавало жаром погребальных костров — он накатывал и отступал, как волны, будто бы проникая под кожу и согревая её измученную горем душу. Хотелось верить, что мать испытывает то же самое, что этот священный огонь успокаивает и её. Вельмира снова взяла её за руку и слабо улыбнулась — впрочем, Светорада всё равно не увидела этой улыбки.

Завета снова запела: сейчас она была уже не собой, а самой Мареной, земным воплощением богини смерти, помогающей мертвецам добраться до Вырея по радужному мосту. Но на этот раз Вельмира её ягания не слушала. Она уже точно для себя решила, что в лес не вернётся. Завета, кажется, позволила, хоть и поставила условие, да и оставлять мать наедине с горем и всеми трудностями тоже нельзя.

Прах, оставшийся от погребальных костров, собрали в горшки: князя и княжича зарыли в курган, а прочих — вокруг него.

А затем началась сама тризна.

Полно было горевать и причитать. Теперь мёртвые отошли в лучший мир: они пируют с Перуном в его небесном чертоге, откуда он мечет молнии во время грозы и благословляет воинов на битву дождём. Стоит порадоваться за них, ведь они больше не испытывают боли и страданий, в отличие от живых.

Вельмира в тот миг с горькой усмешкой рассудила, что порою быть мёртвым, пожалуй, лучше, чем живым.

Они с матерью всю прошлую ночь бдели у тел Богомила и Всеволода, поэтому теперь ей очень хотелось отдохнуть, но она терпела. Вокруг обнесённого частоколом кургана развернулся поминальный пир: принесли мёд с блинами, кисель, холодец, варёные и жареные яйца, грибы, различное мясо, в том числе жертвенное, — всё несолёное. Часть от каждого блюда оставляли на кургане, чтобы покойники тоже попировали вдоволь. Ножей и ложек не было — хлеб ломали, а не резали, мясо тоже брали прямо руками, дуя на него, дабы не обжечься.

Вскоре мужчины начали обрядовые сражения, кто на мечах, кто на копьях, а кто просто на кулачках. Никто никого убивать и калечить не собирался, все клинки были деревянными, а от копий оставили лишь древки: удалось коснуться груди, живота или шеи соперника — значит, ты победил. Но на бои Вельмира старалась не смотреть — вид этих игр напоминал ей о битве, в которой погибли отец и брат, и она не хотела даже представлять, как всё это произошло.

Особое почтение на том пиру оказали Завете, по-прежнему видя в ней саму Марену: всю еду ей подносили отдельно от других, с поклоном. Вельмира в вечернем полумраке (обряд длился с самого утра, но и к полуночи теперь, пожалуй, не закончится) разглядывала свою теперь уже бывшую наставницу, пытаясь угадать в ней черты богини зимы и смерти. Она всегда представляла Марену бледной и черноволосой, а Завета была вполне румяной, веснушчатой и рыжей, и даже белые одежды, забрызганные кровью жертвенного животного и замазанные копотью от погребальных костров, не делали её похожей на владычицу зимы. Вдруг Завета, видимо, почувствовав на себе чужой взгляд, тоже посмотрела на Вельмиру — та ожидала увидеть в её глазах упрёк, но в темноте

И всё-таки что эта женщина думает об её уходе на самом деле? Осознаёт ли она, что её ученице просто необходимо остаться, или в глубине души тихонько её ненавидит за такой вот побег? Спросить прямо не хватало сил, да и не время сейчас… А завтра Завета уже уйдёт, вернётся в лесную избушку к Нежданке и Дарёнке, и тогда уже не спросишь. Возможно, Вельмира её больше и не увидит никогда… Хотя нет, ведь люди и дальше будут умирать, нужно будет проводить похороны, а кто, как не сама Завета, сможет помочь им отправиться к предкам? Конечно, они ещё увидятся.

И тогда, возможно, жрица убедится, что её подопечная сделала правильный выбор.

* * *

Ярослав, сидя на лавке возле избы, протирал лезвие своего меча промасленной тряпицей. День сегодня выдался пасмурным, мрачным, на небе собирались тучи, и ветер с каждым часом раззадоривался всё сильнее… Кажется, вся природа, сами Мать-Земля и Стрибог оплакивали погибшего князя Богомила. Ярославу тоже было тоскливо. Жаль было и самого князя, и княжича — с Всеволодом сын воеводы был весьма дружен.

Но ещё сильнее было жаль княгиню с княжной: бедные женщины остались одни, без защиты, без помощи… Вельке, наверное, сейчас тяжелее всего — столько лет она провела в лесной избушке и вдруг оказалась вытолкнута в мир людей, оказавшийся таким холодным и неласковым…

Ярослав вздохнул. Он не мог в чём-то винить княжну, но из-за того, что вчера она так и не взглянула на него ни разу, ему было не по себе.

Он положил меч на лавку. Вытер измазанные маслом пальцы о рушник, встал, потянулся, разминая затекшие конечности… Украдкой взглянул на ворота и вдруг заметил там кого-то — сначала не понял, кого именно, но потом узнал.

Княжна Вельмира мялась у ворот, не решаясь войти. На ней по-прежнему была сорочка швами наружу и тёмно-синяя понёва, как у старой женщины, не способной больше рожать. Ни бус, ни обручьев, ни колец на скромном очелье — казалось, что это обычная девушка, дочь землепашца или даже челядинка-холопка забрела на воеводский двор. Но на самом деле княжна просто выражала свою печаль, а синяя понёва у неё, видимо, осталась после жизни в лесной избе — известное дело, что жрицы Марены, как и пожилые женщины, красных понёв не носят.

Ярослав улыбнулся с некоторым облегчением.

— Велька! Заходи, чего стоишь, — позвал он весело.

— Можно? — несмело переспросила Вельмира, делая несколько неуверенных шагов вперёд.

— Ты теперь княгиня, — пожал плечами Ярослав, — тебе тут всё можно.

— Пока ещё не княгиня.

Она подошла к нему совсем близко — он мог бы разглядеть каждую ресничку, каждую трещинку на губах, каждую волосинку в тёмных густых бровях… Она очень повзрослела с тех пор, как они виделись в последний раз. Неудивительно, ведь тогда она была двенадцатилетней девчонкой, едва надевшей понёву, нескладной и худощавой. А сейчас… Немного полновата — в самый раз, чтобы считаться красивой; весьма высока, с плавной походкой, расправленными даже в часы горя плечами, округлыми бёдрами и довольно заметено выступающей грудью…

Ярик покачал головой — разглядывать незамужнюю девушку, тем паче княжну, было крайне неприлично.

Но Велька обняла его первой, ему оставалось лишь обвить руками её пояс и прижать к себе. Только тогда он окончательно убедился, что она была живым человеком, настоящей молодой женщиной, а не сном или видением, мороком, что наводят русалки и лешие.

«Я скучал», — хотел сказать Ярослав, но не решился и снова счёл это неприличным. Будто девицу впервые в жизни увидел, право слово…

Велька отстранилась, правда, рук с его плеч не убрала.

— Ты посмотри, как вырос! — Она улыбнулась, но в глазах её легко было заметить ещё не погасшую после похорон князя печаль. — Тебе уже сколько, лет тридцать?

Ярослав рассмеялся. Велька смотрела на него снизу вверх, хотя сама была девушкой высокой, выше многих других. И вот кто бы говорил про возраст…

— Мне двадцать, кажется, — закатил глаза он. — Или ты в своём лесу совсем со счёту сбилась? Шесть лет прошло, а не шестнадцать.

Вельмира не ответила. Она всё-таки перестала его обнимать и чуть попятилась — и улыбка пропала с её лица.

— Расскажи мне, что за война была, — попросила она. — У твоего отца я не спросила, а потом как-то не до этого было…

Ярослав кивнул на лавку — присядем, мол, — и Вельмира тут же прошла к ней и села, будто всё утро тяжело работала и теперь валилась с ног. Впрочем, утверждать обратного он бы не стал. Велька пока отрицает, но княгиня победичей теперь — она, и она уже наверняка ощутила на себе тяжесть этой доли. Впрочем, веча ещё не собирали, бояре и старейшины ещё не высказались, однако Ярослав вслед за своим отцом прекрасно понимал: особого выбора у них нет.

Он сел рядом с ней и заговорил:

— Всё дубяне на нашу свободу посягают. Когда мы под хазарами были, они лезть боялись, да и других дел у них было по горло: то к берестянам ходили, то к летичам… Уже почти все племена теперь под их властью и дань им платят.

— Мы не будем, — твёрдо сказала Велька, глянув куда-то вперёд, на небокрай, словно за чередой заборов, изб и деревьев, густых победских лесов, бескрайних полей и бурных рек могла узреть Верхнереченск, стольный город дубян, надменный, воинственный, обширный… Ни она сама, ни Ярослав этот город не видели никогда, зато отец, воевода Мстивой, за свою жизнь объездил почти все славянские земли и Верхнереченске тоже был. — Мы им не покоримся, — продолжила Вельмира, сжав руки в кулаки и нахмурившись.

— Ну вот, а всё твердишь, что не княгиня, — с лёгкой насмешкой заметил Ярослав. — Твой отец так же говорил, не хотел он им покоряться — и не покорился, хоть и голову сложил. — Вельмира вздохнула, и Ярик тут же осадил себя — зря про князя напомнил, не зажила ещё её рана, не утихла тоска по отцу… — Прости. — Он положил руку Вельке на плечо, но она не обратила на это внимания, продолжая глядеть куда-то вперёд. — Войны-то как таковой не было. Одна битва была: дубяне под Воронец пришли, князь вышел им навстречу, чтобы не дать город сжечь, и прогнал, хоть и не без труда, но прогнал. Князь верхнереченский, Судислав, к себе вернулся и теперь наверняка хочет снова на нас идти. Неспроста же говорят, что если повадится волк к овцам, то вынесет все стадо, пока его не убьют. Но когда придёт вновь — не

— Надо быть готовыми, — вновь твёрдо, решительно проговорила Вельмира. — Надо скорее решать, что делать с отцовским престолом, и с дубянами разбираться… Ох, — покачала она головой, — ну и долю мне боги послали…

— Так оставалась бы с ягой, — осторожно протянул Ярослав, боясь вновь как-то её задеть. — Не было бы тебе сейчас никакой печали.

— Да была бы! — возразила Вельмира горячо и наконец повернулась к нему лицом, взглянула на него так, что он вздрогнул — будто сама Марена, воплотившись в этой девушке, говорила с ним. Оно и неудивительно… — Была бы мне печаль, — уже тише продолжила она, и весь морок тут же растаял — перед Ярославом вновь сидела самая обычная девушка, а не посланница богини. — Места бы я там себе не находила, зная, что отец с братом погибли, а престол передать некому. Какая же из меня бы тогда яга вышла? Ты Завету видел? Ей на правом берегу Воронца ничего не надо. Она об одной Марене думает, и так и должно быть. А я бы думала о Воронце, о победичах, об отцовском престоле… О войне с дубянами, о матушке моей бедной… О тебе, — добавила вдруг Велька после недолгого молчания, и Ярослав, почувствовал, как в груди стало сначала очень холодно, почти до боли, а потом — резко — горячо.

Всё-таки думала она о нём все эти годы… Не забыла — вспоминала, видимо. Он невольно улыбнулся и осторожно погладил её плечо, отчего Велька зарделась и отодвинулась от него на край лавки.

И очень вовремя — из избы вдруг выскочила Заряна и со смехом бросилась на Вельку, чуть не свалив ей с лавки. Над миром ещё царило утро, а сестра всегда вставала довольно рано, дабы как следует проследить за челядью. И вчера вечером, после тризны, она без умолку трещала, как хочет наконец-то повидаться со старой подругой. Говорила, что готова ради неё встать до рассвета, до того, как Заря, давшая ей имя, небесные ворота отворит и Дажьбог на небо выйдет… И сдержала слово.

Правда, наряжалась, видимо, целый час: сестра надевала рубаху с понёвой только на обряды, предпочитая платья, вот и сегодня на ней было новое синее платье с алой отделкой на рукавах и вороте, на шее висели богатые стеклянные бусы и подвеска-лунница, а к тканному причудливым узором очелью были прикреплены холмогородские кольца с треугольными подвесками.

Велька взглянула на эти кольца огромными глазами, будто увидела самого Змея Горыныча.

— Это мне отец из Холмогорода привёз! — похвасталась Заряна, не выпуская Вельку из объятий. — Он мне там и жениха нашёл, может, осенью вновь туда поедет и меня возьмёт…

— Я рада за тебя, — улыбнулась Велька, не прекращая сверлить взглядом кольца с подвесками. Видимо, хотела потрогать, но сдержалась. — И рада, что ваша семья никого не потеряла в той битве.

— Отца ранили, — поникла Заряна, — но не сильно. Он пытался князя с княжичем спасти, да не успел… — Она вздохнула, поглаживая Вельку по плечам. — Зато потом дубян славно прогнал.

Ярослав взглянул на сестру с укором, но та ничего не заметила. А у него на душе стало неспокойно: вдруг Велька задумается, с чего это князь с сыном в битве пали, а воевода, который должен в бой первым идти и ратников вести, живым вышел? Надо будет потом поговорить с Заряной, объяснить ей, что иногда язык лучше держать за зубами.

Пока он думал об этом, девушки снова заговорили об украшениях.

— У меня ещё такие есть, я тебе подарю, — сказала Заряна, поворачиваясь к Вельке боком, чтобы та получше рассмотрела кольца и треугольные подвески.

Такую непосредственность и беспечность можно было понять: всегда неприятно вспоминать войну, а недавно минувшую — тем более. Впрочем, Ярослав как сын воеводы понимал, что на самом деле война ещё не окончена. Если Велька и впрямь станет княгиней (а в этом он не сомневался), то князь Судислав обязательно решит, что победичи под властью женщины ослабли окончательно, что теперь захватить их будет легко, и вновь придёт с ратью на эти земли.

Хотелось верить, что Вельмира тоже это понимает.

Глава 3. Серебряная гривна

Собирайся на вече говорить о войне,

Собирайся на вече толковать о мире на нашей земле.

<…>

Мы на вече пришли заповедать закон,

Волю народа и рода кон!

Мы решили под сенью дубовых крон:

Справедлив наш славянский закон!

(Кметъ — Вече)

Вече собрали на следующий день, в полдень.

Вельмира очень хотела сесть на престол своего отца — сделанный из дуба, украшенный резьбой на спинке, с мощными подлокотниками и подушкой на сидении. Он был груб, но в этом и заключалась его особая, властная красота. Позади него, на стене, висела медвежья шкура, старый деревянный щит с чуть облупившейся краской и отцовский меч, что добавляло престолу стати и величия.

Но Вельмира понимала, что пока — рано. Да, она наследница, но княгиней её ещё не назвали. Поэтому она села рядом с матерью на лавку, что стояла возле престола, по правую сторону от него. Слева встали воевода Мстивой с сыном, а в чертоге, на расставленных вдоль бревенчатых стен лавках, сидели бояре, старейшины победских родов и старшие оружники из дружины. Глядя на всех этих людей, в основном мужчин (некоторые бояре, впрочем, пришли с жёнами), суровых, уверенных в себе, дерзких, Вельмира думала, что они ни за что не признают её своей княгиней. У них было свой мужской мир, и женщину-княгиню в него они явно пускать не хотели.

Но какой у них выбор? Кого они могут назначить князем? Ни у кого из них не было прав на победкий престол, а человека не княжеской крови на нём боги не потерпят… Но потерпят ли они женщину? Не отвернётся ли от Вельмиры Мокошь, не презрит ли её Перун?

Надо было утром в воду поглядеть, как Завета учила, попытаться у судениц будущее узнать, но она не догадалась, забыла, а сейчас спохватилась поздно. Так что отступать некуда…

И все её худшие ожидания оправдались сполна.

— На что нам княгиня-девка? — возмущались собравшиеся. — Что она сделать сможет, если дубяне снова придут?

— Так пусть замуж выходит, — пожимали плечами другие, — будет у нас князь-воин, который станет и племенем управлять, и в бой ходить, а княгиня пусть дом бережёт и детей рожает, как испокон веков бывало…

Вельмира почувствовала, как удушающий приступ возмущения подступает к её горлу — дышать стало по-настоящему тяжело. Возможно, это и помешало ей

Видимо, почувствовав нарастающий гнев дочери, княгиня Светорада осторожно коснулась её пальцев — она их не видела, но всё же как-то сразу нашла и нежно погладила. Вельмира невольно улыбнулась. Ей очень не хватало материнской любви все эти годы, ибо Завета никогда не пыталась полноценно заменить ей мать, порой была чересчур строга и сурова, хоть и по-своему своих подопечных любила. А теперь рядом со Светорадой Вельмира чувствовала себя как никогда хорошо. И прикосновение матери смогло в тот миг утихомирить её злость.

— А за кого замуж-то? — вдруг подал голос воевода Мстивой, и Вельмира напряглась — его мнение было для её важно. Он оказался тем, кто вывел её из дикого леса, из обители Марены в мир людей — пусть не прямо, не за руку, конечно… Но позвал, указал путь. Дал понять, что здесь, на правом берегу Воронца, она нужна.

— Рано ей пока о замужестве думать, — подала голос княгиня Светорада.

— Да как же рано? — усмехнулся боярин Братислав — как рассказали Вельмире, почти самый богатый если не на всей земле победской, то во всём Воронце точно. — У моей жены в восемнадцать уже двое детей было.

— Ты чего, забыл? — рассмеялся дружинный сотский Добран. — Она же шесть лет у яги провела, а жрицы Марены детей не рожают. Только вот теперь… где ж она достойное приданое возьмёт? Что она подготовить успела, когда девчонкой была?

— Да и то, что успела, уже сожгли небось, а, княгиня-матушка? — невольно склонив голову, обратился к Светораде Братислав. Всё-таки старую княгиню они уважали, когда обращались к ней, говорили тише, спокойнее, поубавив наглости и высокомерия. Вельмире хотелось, чтобы и к ней они относились так же… Но она понимала: такого отношения ещё нужно добиться.

А пока все эти люди считали, что она его не заслужила, и говорили о ней так, будто её здесь не было. По обычаю, на погребальном костре сжигали приданое девушки, умершей до свадьбы, и, видимо, Вельмиру в Воронце воспринимали именно так… Она нахмурилась — если бы мать не держала её за руку, она бы точно начала кричать.

— Ничего мы не сожгли, — покачала головой Светорада. — У дочери моей приданое достойное собралось, а если жениху мало покажется — добавим. Думаю, за шесть лет Велька прясть и шить не разучилась.

Она и правда не разучилась: у Заветы в избушке стояли две прялки, ткацкий станок, они собирали крапиву и лён, иногда овечью шерсть на пряжу и нитки им приносили в коробах из Воронца. Им было чем заняться долгими зимними вечерами у лучин, когда Марена покрывала мир белым одеялом и тем самым провозглашала свою власть над ним. Прославляя свою покровительницу, жрицы не забывали о Мокоши и о тех делах, которые она благословляет. При тусклом свете лучин они вышивали себе рубахи, пряли шерсть, ткали на дощечках пояса и очелья, собирали бусы… Да чего они только не делали! Уйдя из мира обычных, живых людей в мир, близкий скорее к Марене, нежели к Мокоши, Вельмира женщиной быть не перестала и о благословенных богиней-матерью работах не забыла.

— А по поводу срока я имела в виду, что мы всё ещё в печали по князю, — продолжила Светорада. — Сами видите, что рубахи изнанкой вверх носим. Вот пройдёт срок печали — будем Вельке жениха подбирать. Пусть он и отвечает за ратные дела, если придётся.

— Но правящей княгиней буду я, — подала голос Вельмира — услышала, что он дрогнул от волнения, и постаралась взять себя в руки. Если покажет свою робость — всерьёз её точно не воспримут.

В чертоге возмущённо загудели. Понятно, что признать её своей княгиней победичи были готовы, а вот правительницей — нет. Видать, рассчитывали, что править будет её муж, кем бы он ни был. Но сама Вельмира пока не знала, готова ли она разделить власть над отцовским наследием с кем-то ещё. Если только муж ей полюбится, если он покажет свой ум, силу и прочие способности, то она доверит ему часть дел…

Впрочем, Вельмира уже не раз задумывалась: а может ли она доверить хоть что-то самой себе? Её никто и никогда не учил править, она не знала, какие дела оставил после себя покойный отец, с какими трудностями ей предстоит столкнуться, какие обязанности упадут на её плечи… Но мать наверняка ей всё расскажет, да и Мстивой тоже должен помочь… Вельмира не боялась возможной ответственности, ей хотелось проявить себя перед племенем, показать, на что она способна — что их выбор оказался верным!

Если они, конечно, его сделают.

А то вдруг сейчас за дерзость прогонят назад к Завете и выберут себе нового князя, по сусекам поскребут и найдут какую-нибудь дальнюю отцовскую родню…

Разговоры не утихали: оружники не стеснялись в выражениях, жена Братислава шептала ему что-то на ухо с улыбкой, и лишь боярин Лютомир Будинович, стоя в самом дальнем углу чертога, угрюмо молчал. Это казалось странным: Лютомир был родственником Мстивоя, двоюродным или троюродным братом, Вельмира думала, что он тоже не упустит возможности высказаться… Но он молчал.

— А вы подумайте, — вдруг громко, звучно, но при этом спокойно, без злости сказал Мстивой, — чего бы наш князюшка погибший хотел? Чтобы его место, — он кивнул на престол, — заняла его дочь, родная кровь, или кто-то чужой, хоть и мужик?

Собравшиеся замолчали. Над этим и правда стоило подумать. Конечно, князь Богомил наверняка хотел, чтобы престол победичей занял его сын. О том, что на него может притязать дочь, он, скорее всего, даже не думал. Но если бы у него была возможность выразить свою последнюю волю, что бы он сказал? Кого бы выбрал в наследники?

Вельмира не знала ответов — и собравшиеся бояре, кажется, тоже. Наверняка не знал и Мстивой, но говорил он уверенно и твёрдо, и люди невольно прислушивались к нему и кивали.

— А может, всё-таки дубянам покоримся? — раздался в тишине низкий, хрипловатый голос боярина Самобора. Это был молодой ещё, лет двадцати пяти, удалец — девушки на него заглядывались, отроки им восхищались, но его слова, кажется, теперь точно отвратят от него тех, кто его прежде любил.

— Думаешь, этого Богомил хотел? — усмехнулся Мстивой.

— Богомил умер, — пожал плечами Самобор, не скрывая странной улыбки, — и не урок ли это всем нам?

— Богомил умер, а мы живы. — Воевода явно разгневался,

Чертог снова загудел, и лишь Лютомир стоял молча, чем всё сильнее настораживал Вельмиру.

— Да может, и зря погиб, — уже не столь уверенно, но всё же громко, перекрикивая общий гул, заявил Самобор.

Вельмира не выдержала.

Она вскочила с лавки, парой стремительных шагов приблизилась к Ярославу и выдернула меч из его ножен. Меч оказался тяжеловат, но она не подала виду, что держать такую вещь ей было непривычно. Она направила меч прямо на Самобора, ожидая, что тот продолжит смеяться и смотреть на неё с пренебрежением, но он, кажется, действительно испугался.

— Мой отец, — процедила Вельмира — в затихшем от неожиданности и изумления чертоге её голос было слышно хорошо, — погиб не зря. Не сдадимся мы Верхнереченску. А если князь Судислав снова придёт, — она поднесла меч ближе к своему лицу, — я его встречу как княгиня.

Она опустила меч и сошла с помоста, окидывая взглядом бояр и оружников. Кто-то смотрел на неё с восхищением, кто-то — с замешательством, а кто-то — с нескрываемым страхом, явно заподозрив в ней безумие. Но Вельмира понимала: то, что она сделала, впечатлило всех. Хотелось оглянуться и узнать, как смотрел на неё Ярослав, но она сдержалась. Потом спросит, понравилась ли ему такая поляница удалая.

— Ну что, мужи победские, — звонко, войдя во вкус, обратилась к ним Вельмира, — быть мне вашей княгиней? — Они молчали, и она, набрав в грудь пропахшего дымом воздуха, продолжила: — Обещаю, как только срок печали пройдёт, выйду замуж, и князь у вас тоже будет. И приданым моим он доволен останется, уж поверьте. И в бой будет он вас водить, но править вместе будем, как равные.

Люди в чертоге зашевелились, оживились, будто очнувшись от сна.

— Быть мне вашей княгиней? — повторила Вельмира, из последних сил не позволяя хрипотце закрасться в голос.

— Быть, — послышался за её спиной низкий, уверенный голос Мстивоя — и вслед за ним голос похожий, но повыше, — Ярослава:

— Быть!

— Быть, — поднялся со скамьи Добран, а вслед за ним — его оружники.

— Быть, — кивнул Братислав и встал вместе с женой, держа её за руку.

Они вставали и вставали, произнося одно лишь слово — «быть» — и кланяясь Вельмире в пояс.

Встал даже Самобор, не убирая улыбки, хотя она всё равно затаила на него обиду.

Лютомир и так стоял, хотя он был боярином и имел право присесть где-нибудь недалеко от помоста. Он промолчал всё вече — молчал и теперь, но своего неприятия и недовольства никак не проявлял.

Люди вставали, кланялись, а Вельмира… она смотрела на них и… с одной стороны, не верила глазам. Неужели ей удалось уговорить их? Неужели они таки приняли её, шесть лет пропадавшую едва ли не на том свете девицу? Признали её власть над ними? Признали её права на наследство отца?

С другой, всё происходящее в тот миг показалось Вельмире донельзя правильным. Разве не для этого собиралось вече? Разве не этого она от них ждала? Она хотела такого итога — и она его получила. Победичи приняли её, признали своей княгиней, к Завете она теперь точно не вернётся, так что иного пути нет.

— Велька!

Она вздрогнула и обернулась — её звал Ярослав. Он говорил тихо, и его сложно было расслышать в общем шуме, но она расслышала. Сын воеводы улыбался, отчего Вельмире захотелось улыбнуться в ответ, и смотрел на неё как-то… как-то особенно… такого взгляда она ещё ни у кого не видела, а потому смутилась и потупилась.

— Меч-то верни, — усмехнулся Ярослав.

* * *

Челядинки вынесли украшенную шёлком алую подушку, на которой лежала серебряная шейная гривна — знак княжеской власти победичей. Вельмира знала, что у большинства племён таким знаком был посох, в Верхнереченске и Холмогороде — меч, а здесь, у победичей — эта гривна. Впрочем, и меч у князя Богомила тоже был, тот самый, что он унаследовал от отца, а тот — от своего отца… Этот меч не стали класть на погребальный костёр, но и Вельмире сейчас тоже не отдали. Впрочем, она и не стремилась его непременно получить. Пусть его получит её будущий муж, а пока меч будет висеть на стене, над княжеским престолом, словно его держит сам Перун…

Гривна была витая, с подвешенным к ней колечками и оберегом — секирой Перуна. Это была маленькая серебряная подвеска в виде двухлезвийного топора, с каким, по поверьям, Перун всегда ходил в бой. Первым делом Вельмира подумала, что стоит заменить этот оберег: Перун — мужской бог, покровитель воителей, чем ей поможет его топор? Наверное, ей как женщине стоит повесить на гривну резу берегини или знак Марены — она всё-таки покровительствовала ей шесть лет…

Но потом Вельмира поняла, что полно ей нарушать обычаи. Если она и топор Перуна с отцовской гривны снимет, точно не будут победичи с ней считаться, точно как княгиню воспринимать не станут и прочь отошлют.

Челядинки поднесли подушку к княгине Светораде, та ощупью нашла гривну, подняла её и надела на шею Вельмиры.

— Не подведи, — шепнула мать, и девушка кивнула.

Наконец-то она села на отцовский престол, уложила руки на подлокотники, откинулась на жёсткую спинку… Престол был сделан явно для мужчины, но благодаря высокому росту сидеть на нём Вельмире было вполне удобно.

До сих пор не до конца веря в происходящее, она то и дело касалась гривны на шее, чтобы ощутить её настоящесть, подлинность… Серебро было холодным, твёрдым — таким же, в конце концов, должен быть и хозяин гривны, князь, правитель. И Вельмира хотела бы такою стать, не утратив при этом ни доброты, ни милосердия… ни способности любить. Она знала, что серебро лишь на первый взгляд твердо и прочно, а на самом деле из-за природной мягкости ковать его тяжело.

Пир в честь новой княгини длился до самой ночи. Вельмира только успевала подливать пиво и бегать на поварню поторапливать челядь, чтобы поскорее приносили свежее взамен съеденного. Едва закончился первый день её правления, а она уже в полной мере ощутила на себе эту тяжесть… Она стала полноправной хозяйкой пира: не будь мать незрячей, ей можно было бы передать часть обязанностей, но… Пришлось справляться самой. Благо, Мстивой привёл на пир свою дочь, и Заряна то и дело подбегала к Вельмире

Гусляр Весёлка коснулся струн — в чертоге было шумно, но все притихли, когда он заиграл и запел. Люди невольно прислушивались к его звучному, высокому голосу, благодаря которому хотелось верить в каждое слово, которое он пропевал. Будто его устами пел сам Велес, а струны гуслей бередили нити мироздания…

— Высота ли, высота поднебесная,

Глубота ли, глубота, океан-море,

Широко раздолье по всей земле…

Мужчины тем временем выпили пива, и у них окончательно развязались языки. Если на вече кто-то и держал себя в руках, то сейчас ничем подобным они себя не утруждали. Вельмира понимала: спросу с них уже нет, на утро сами забудут, что говорили. Но всё равно прислушивалась, подмечала, запоминала…

— Жаль всё-таки, что княжич жениться не успел, — заявил Добран, постукивая ложкой по столу. — Может, сейчас бы и полегче было…

— Думаешь? — поднял бровь Самобор. — Наоборот, сейчас бы сразу три бабы за власть грызлись: княгиня, княжна и невестка…

То, что Добран и особенно Самобор относились к ней без особого почтения, Вельмира уже поняла. Но зачем они, строя такие предположения, брали в расчёт её мать? Разве может слепая, убитая горем женщина рассчитывать на власть? Да, Светорада до конца дней будет именоваться княгиней, большухой племени, выполнять по мере сил обряды, которые Вельмира по какой-то причине сумеет… Но она явно дала понять, что власть над победичами ей не нужна. Почему же они так думают?

Вельмира взглянула на мать. Та сидела тихо, положив руки на колени: видимо, уже отведала всего, чего хотела, и теперь ждала, когда можно будет уйти. Надо бы попросить Заряну или кого-нибудь из челядинок проводить её… Светорада ещё не до конца ослепла, да и костыль у неё есть, но подняться по лестнице в горницу самостоятельно ей явно будет сложно.

Вельмира же решила остаться, посидеть ещё немного, послушать, что говорят. Она старалась много не пить: мёд ей не понравился, а редкого вина, купленного у ромеев, она попробовала всего пару глотков и в целом осталась довольна, но большего себе не позволяла, дабы не опьянеть.

— Из-за моря, моря синего,

Из глухоморья зелёного,

От славного города Леденца

Выбегали-выгребали тридцать кораблей…

Весёлка продолжал петь старину, но сквозь её звуки Вельмира слышала, о чём говорили мужчины. Один лишь Лютомир по-прежнему молчал.

— Всё к лучшему, — протянул Самобор, выпив ещё мёда. — Княжна так княжна… Глаза у неё княгини-матушки, но стать — Богомилова. Может, и норовом в него пошла, кто знает. — Добран кивал, а Самобор продолжил: — А к дубянам, как думаешь, и вправду стоит послать? — Поймав недоуменный взгляд своего молчаливого собеседника, он торопливо добавил: — Не покоряться, а так… мир предложить, их условия выслушать, свои предъявить…

— А это и правда хорошая мысль! — воскликнула Вельмира неожиданно для себя.

Замолкли гусли Весёлки, утих шум в чертоге — десятки глаз устремились на молодую княгиню, которая поднялась со своего места и оперлась руками о стол.

— Верхнереченские князья, говорят, частенько к ромеям посольство отправляют, — задумчиво сказала Вельмира. — А мы к ним самим, к дубянам пошлём. Мир и союз предложим, может, даже заложниками обменяемся… Покоряться мы им и правда не будем, но если вдруг у них с ромеями или варягами война — на помощь придём.

— А согласятся ли? — усмехнулся Добран.

— Попробовать стоит, — пожал плечами Самобор.

— А кто поедет-то? — подал голос доселе молчавший Мстивой.

— Так пусть княгиня и едет! — предложил кто-то и засмеялся.

— Не гоже, — покачал головой воевода. — Надо кого-то из бояр послать с дружиной. Эй, Будинович! — позвал он неожиданно, и Вельмира даже вздрогнула — одновременно с молчаливым боярином. — Лютята, ты молчишь весь день, что за думу думаешь? — Последние слова его прозвучали не без насмешки.

— Да чего говорить, если я со всем согласен? — поднял голову Лютомир.

Вельмира думала, что от долгого молчания его голос будет хриплым, тихим, звучащим будто из-под земли, из владений Кощеевых… Но нет. Лютомир говорил достаточно громко и чётко, голос у него был низким, но не пугающим, в общем, самым обычным. Обычным, как и вся внешность боярина — синие глаза, русые волосы, небольшая борода… Лишь довольно заметная полнота добавляла ему некой внешней самобытности. Кафтан на нём был в меру нарядным, украшенным ромейским жёлтым шёлком, но всё же не слишком богатым. Вельмира пока ещё мало узнала об этом человеке и теперь полагала, что и сам Лютомир не был особо знатен и влиятелен — посему и молчал, зная своё место. Но Мстивой обратился именно к нему…

— Поедешь в Верхнереченск? — спросил Мстивой.

— Поеду, — отозвался Лютомир.

Как просто он согласился… Из-за его бесконечного молчания, отрешённости, скрытности Вельмира не испытывала к нему доверия. Стоит ли делать послом такого человека? Мстивой, наверное, знает лучше… Но Вельмире всё равно это решение казалось ненадёжным. Да и вообще, стоило бы такие вещи обсудить на вече, а не в разгар пира, когда большая часть присутствующих уже вусмерть пьяна…

— А не торопимся ли мы, отец? — подал голос Ярослав, словно прочитавший мысли Вельмиры. Она не выдержала и улыбнулась ему — он избавил её от необходимости говорить то, о чём она сейчас подумала. Ей пока ещё сложно было осознать себя княгиней, госпожой всех этих людей, имеющей право указывать им, что делать и чего делать не надо. — К чему посреди пира послов назначать? Пусть княгинюшка подумает, — он кивнул на Вельмиру, — и сама решит, кого посылать.

— Я всех местных знатных мужей пока ещё не знаю, — кивнула она, — дайте срок — присмотрюсь и решу, кто послом будет.

— А мёд-то закончился! — заявил уже довольно сильно пьяный Добран. — Княгиня, матушка, что же это у нас чарки-то пустые?

И Вельмира вновь побежала в поварню — приказать челяди принести ещё пива и самой, как хозяйке, наполнить свой пиршественный рог.

На дворе уже совсем стемнело: открыла вечерняя Заря небесные ворота, зашёл в них Дажьбог, зато вышел Хорс-месяц со своими дочерями-звёздами. Ночь была тихой, ясной, прохладной, и Вельмира невольно замерла посреди двора с пустым рогом в руках. Она сделала глубокий вдох, наполняя грудь запахами этой чудесной ночи. По привычке мысленно взмолилась: «Мара-Марена, матушка полнощна да кощна, почитаю тебя и уважаю, но не смотри мне в глаза сегодня, не касайся меня своим дыханием…» В такую ночь и правда хотелось жить, жить вечно, не переставая вдыхать этот свежий, прохладный воздух, наслаждаться жизнью…

— Велька!

Голос Ярослава вырвал её из этого колдовского ступора, но в то же время он

— Велька, выходи за меня, — уже тише, оглянувшись на избу, проговорил Ярослав, и Вельмира вздрогнула.

Она поняла, что он был уже ощутимо пьян, и негромко рассмеялась.

— Протрезвеешь — тогда и засылай сватов… если не забудешь!

Ярослав замер и ничего не ответил. Кажется, он ожидал согласия прямо сейчас… Да что ж за дубовая голова! Сказано же — пока срок печали не пройдёт, и думать ей о женихе нельзя.

— Я с матушкой посоветуюсь, — продолжила Вельмира, — Мокоши да Живе жертвы принесу, чтобы нужный путь указали… После дня Ярилина где-то печальные одежды сниму — тогда и засылай сватов, — повторила она, как в сказке. — Или, может, тебе отец другую невесту подыщет к тому времени?

— Не нужна мне другая! Да и не девка я, чтобы мне отец невесту выбирал… Это вон Зарянке он кого-то в Холмогороде нашёл, а я и сам могу.

— Она хоть раз своего жениха видела? — встрепенулась Вельмира — судьба подруги была ей вовсе не безразлична.

— Ни разу не видела. И мы, кажется, не о моей сестре говорим.

Ярослав сделал шаг вперёд, споткнулся — но на ногах удержался. А Вельмира продолжала стоять недвижимо, наблюдая, как он в ночном мраке приближается к ней, словно воплощение девичьей мечты… Он и был её девичьей мечтой, но тайной. Он ей нравился и до того, как она ушла к Завете, но тогда она была слишком мала, чтобы всерьёз думать о каких-то чувствах к нему и уж тем паче — о женитьбе. Потом, в лесу, у святилища Марены, размышлять о любви она не имела права. Да, Вельмира вспоминала Ярослава, представляла, каким он станет, когда повзрослеет, возмужает… Когда из мальчика превратится в мужчину. И её ожидания оправдались сполна.

— Ярик, мы не виделись шесть лет, — вздохнула Вельмира, дрожащими пальцами сжимая пиршественный рог — боялась уронить. — Я помню наши детские игры, мы же с тобой едва ли не с рождения друг друга знаем… Иногда мне кажется, что и до рождения знали, — добавила она с ухмылкой. — Ещё когда суденицы нити наших жизней только начали прясть… Но то было давно. Мы были детьми — и совсем другими людьми. Нам нужно узнать друг друга заново, Ярик, — покачала головой Вельмира.

— Думаю, к той поре, когда ты печаль прекратишь носить, успеем узнать, — усмехнулся он и подошёл к ней совсем близко.

Вельмира сжимала рог холодными пальцами и поэтому никак не могла оттолкнуть его, никак не могла помешать ему, когда он положил тяжёлые ладони на её плечи. Можно было бы, конечно, вырваться и убежать — в избу или поварню… Или врезать ему прямо рогом, чтоб неповадно было…

Но она не стала.

Лишь чуть отвернулась и тихо, почти шёпотом, сказала:

— Мне в поварню надо… насчёт мёда похлопотать.

Тогда Ярослав лишь пожал плечами, слабо улыбнулся и убрал руки. И хотя бы благодаря этому Вельмира поняла, что лучше жениха ей в Воронце не найти.

Глава 4. Начало испытаний

Словно ты заново был возрожден,

Смерти предать себя был обречен.

Мара возьмет тебя в царствие тьмы

В огненном свете кровавой луны.

(Аркона — Заложный)

Послом всё-таки назначили Лютомира Будиновича. Мстивой выделил ему для поездки дружину — двадцать неплохих оружников, которые должны будут обеспечить ему безопасный путь до Верхнереченска и уже там, в стольном городе дубян, следить за тем, чтобы послу ничего не угрожало. Дубяне всё-таки были настроены воинственно, а после поражения, нанесённого им под Воронцом, гостю-победичу они вряд ли обрадуются. Но Лютомир вёз им предложение мира и богатые подарки от Вельмиры.

Она, можно сказать, от сердца оторвала расписное ромейское блюдо — всего таких в хозяйстве княгини Светорады оказалось пять штук, одно пошло на погребальный костёр князя Богомила, дабы тот на пирах у Перуна в грязь лицом не ударил, а второе вот отправилось в Верхнереченск… Осталось три, и больше их раздаривать Вельмира не хотела.

Впрочем, воевода Мстивой лишь усмехнулся.

— Думаю, у князя Судислава такого добра — полная изба, — предположил он, рассматривая блюдо.

Кромка его была украшена переплетающимися зелёными и жёлтыми ветвями и листочками, образующими сложный, причудливый узор. А в центре красовалась какая-то дивная птица с огромными крыльями и острым взглядом… Может, это была сама вещая птица Гамаюн — хотя откуда ромеям, почитающим одного-единственного бога, о ней знать?

— Отец Судислава на ромеев ходил, — продолжил Мстивой, бережно кладя бесценное блюдо в маленькую расписную укладку. — И добычу привёз, и потом — откуп, чтоб больше набегов не чинили…

— Пусть Судислав видит, что мы не лесные дикари, — Вельмира сложила руки на груди, — и тоже кое-какими богатствами владеем.

Как раз к дню отъезда Лютомира она успела закончить ткать пояса: один синий, с белым угловатым узором, второй — красный с жёлтыми волнами. Пояс — не просто подарок, это ещё и оберег, и, посылая его, Вельмира передавала дубянской княгине самые лучшие пожелания. А для князя, как бы неприятно ей ни было, она добавила пару бронзовых пряжек для ремня.

Вместе с Заряной они собрали богатые бусы — синее, зелёное, жёлтое стекло, хазарские ракушки, большая серебряная подвеска-лунница. Также дочь воеводы надоумила отправить дубянской княгине пару височных колец, обычных для победичей — с семью лучами, похожими на лепестки. Не поскупились ни на мужские, ни на женские обручья — серебряные, называемые «волчий зуб», и медные витые. Вельмира добавила небольшой деревянный гребень, украшенный искусно сделанным конскими головами: если приглядеться, можно было разглядеть и глазки, и ноздри, и даже каждую волосинку в гриве…

Напоследок княгиня Светорада вынесла белоснежную сорочку, расшитую красными обереговыми узорами. Несмотря на то, что зрение её с каждым днём ухудшалось, женщина всё-таки смогла невероятно умело выполнить этот узор — руки её, вышившие десятки, если не сотни сорочек, платьев и рушников, сами помнили, как надо работать. Словно сама Мокошь направляла её иглу и нить…

— Из-за Судислава муж мой погиб, — вздохнула Светорада, отдавая Вельмире сорочку, — но если эти дары помогут нам восстановить мир, то и я, пожалуй, свой вклад внесу.

Вельмира всё равно беспокоилась, отправляя Лютомира в Верхнереченск. Этот человек по-прежнему казался ей подозрительно скрытным. На вече он ничего не сказал ни за, ни против того,

К тому же он родня воеводы, а у Мстивоя род хороший.

Укладки с подарками погрузили в вёсельные лодки. Путь предстоял неблизкий: вверх по Воронцу, на запад до границ земель летичей, а затем на юг — уже верхом, уложив дары в повозки, ехать прямо до дубян, до Верхнереченска… Сколько дней уйдёт на этот путь, сложно было сказать: Мстивой, побывавший едва ли не во всех окрестных землях, утверждал, что не менее полутора месяцев. Сейчас заканчивался цветень, приближался травень, стало быть, до Верхнереченска Лютомир доберётся к солоновороту… А для Вельмиры к тому времени уже закончится срок печали, она сможет нарядиться празднично и богато и встретит князя Судислава торжественно и чинно — если он, конечно, примет её предложение и изволит к ней приехать.

И, что самое главное, тогда она сможет наконец обручиться и назначить свадьбу. А дубянский князь, коль приедет, станет почётным гостем на ней.

И понеслись долгие дни ожидания, наполненные делами и заботами. Вскоре после отъезда Лютомира состоялся первый выгон скота, и Вельмира, несмотря на свои печальные одежды, принимала участие во всех обрядах и приносила жертвы скотьему богу Велесу вместе с волхвами, которые, кажется, почитали её своей — волховиткой. Да и, в конце концов, это был не такой весёлый праздник, как Ярилин день или Коляда, чтобы пропустить его, ссылаясь на печаль по отцу. Вельмира потихоньку привыкала к жизни в мире живых, к жизни княгини, заново знакомилась с теми, кого знала раньше, и открывала для себя обычную повседневность, обнаруживая, что от повседневности на левом берегу Воронца она отличается мало. При этом она не забывала о своей покровительнице, которой служила шесть лет, и каждый вечер тихо, незаметно молилась Марене — вне похорон и тризн ей молиться было не принято, но Вельмира по старой памяти, как учила Завета, шёпотом произносила: «Мать Марена, отсрочь мой смертный час…» А в конце каждой молитвы добавляла: «А ворогам их смертный час приблизь».

Пока Вельмира точно не знала, кого могла считать этим самым ворогом. Возможно, Судислава… но неизвестно ещё — вдруг он станет если не другом, то хотя бы союзником?

Но вороги найдутся всегда. И пусть Марена приблизит их смертный час.

* * *

В тот день месяца травня, ясный, солнечный, тёплый, Вельмиру с утра потревожили две женщины. Она беседовала с матерью и воеводой в главном чертоге, пытаюсь вникнуть в княжеские дела, и заодно пряла, как вдруг дверь распахнулась — один из охранявших вход оружников несколько обеспокоенно сообщил, что к княгине пришли просительницы, умоляют срочно принять.

— Так уж и срочно? — усмехнулся Мстивой, поглаживая свою короткую рыжеватую бороду.

— Пусть заходят, — кивнула Вельмира оружнику. И тут же заволновалась — это были её первые просители… Сможет ли она как-то помочь им? Не хватало ещё сразу же опозориться!

Челядь унесла прялку, а Вельмира вместо простой лавки уселась на отцовский престол.

Тут же в чертог несмело, оглядываясь то на дверь, то друг на друга, вошли две женщины. Одна замужняя и уже немолодая, на голове — синий платок с белой вышивкой, простое серое очелье и пара победских колец с семью лепестками. Вельмира засмотрелась на этот убор: он не был сильно богатым, но всё же понравился ей — к тому же ей самой скоро такой надевать… А вот мать такой убор не носила — у неё был обычный белый убрус над волосником, тканое красно-жёлтое очелье и пара простых, общих для всех славян колец. Как заметила Вельмира, она предпочитала носить платья, а не рубаху с понёвой, но и платья её были белыми, словно у самой Марены-зимы, печальными — без вышивок и прочих украшений.

Вторая посетительница носила девичью косу и небольшую низку бус. У обеих гостий были тёмно-красные с коричневыми полосами понёвы и простые белые рубахи без верхних платьев, ибо деньки настали тёплые, почти жаркие. Сначала Вельмире показалось, что на рукавах старшей женщины виднелась красная вышивка, но потом, когда просительницы подошли ближе, она разглядела — это кровь… Крошечные брызги алой крови.

Княгиня вздрогнула.

Обе женщины выглядели крайне напуганными: большие круглые глаза, трясущиеся пальцы, нетвёрдая походка… Боги милосердные, что же произошло? С чем они к ней пришли, что за вести принесли?

— Миланка, подай воды! — крикнула Вельмира челядинке. Та мигом принесла ковшик с водой, протянула просительницам, но те, кажется, и не увидели его — рухнули на колени перед сидящей на престоле княгиней и запричитали.

— Ой, княгинюшка, матушка, помоги! Угробили нашего Ясновитушку, накажи убивца проклятого!

— Что? Кого убили? — встрепенулась Вельмира, сжимая похолодевшими пальцами подлокотники престола.

— Помоги, княгинюшка, только на тебя одна надёжа! — не обращая внимания на её вопросы, продолжали женщины. — Остались мы сиротинушки, кто, как не ты, нам защитой станет?

— Ну полно, бабы, на похоронах причитать будете! — Мстивой поднялся со скамьи. — Что там с Ясновитом случилось-то? — Поймав вопросительный взгляд Вельмиры, он пояснил: — Ясновит — купец, я его знаю… или знал… леший их разберёт, о чём они говорят, — закатил глаза воевода. — Никак Ясновита убили?

— Убили! — закивала старшая. — Мужа моего, надёжу мою… Вышла во двор сегодня, а он там лежит, бедненький, в крови весь… Я думала, живой, начала тормошить и только сорочку испачкала… Помер он…

— Так, может, не убил его никто? Может, упал и голову разбил? — предположила Вельмира, всё сильнее сжимая подлокотники. Ей становилось страшно. Искать убийцу она уж точно не была готова…

— Рана у него в спине, — заговорила вдруг младшая, наверное, дочь убитого. На удивление, голос её звучал вполне спокойно и ровно несмотря на то, что она пару мгновений назад тоже рыдала. — Как от ножа.

— На собственном дворе, матушка! — А вот старшая всё ещё выла волчицей. — Что ж за нечестивец такой, водяной его возьми, посмел-то, а?

— Да встаньте же вы! — спохватилась Вельмира, осознав, что её просительницы всё ещё стоят на коленях. —

Она сама тряслась от страха и непонимания, что ей делать. Да, возможно, сейчас они расскажут о том, что случилось, подробнее и яснее, но что это изменит?

И особенно сильно встрепенулось её сердце от мысли: погибшего же придётся хоронить и звать на похороны Завету, ибо смерть эта нехорошая, проводить надо по-людски, а не то навью станет… Как же яга посмотрит на Вельмиру, что ей скажет? И скажет ли вообще?

С помощью челядинок она усадила посетительниц на лавку, дала им воды. Младшая тут же сделала большой глоток, а вот старшая продолжала еле слышно причитать, и слёзы не прекращая лились из её глаз. Вельмире было очень жаль её, она искренне ей сочувствовала, ибо сама недавно перенесла тяжёлую потерю, но всё же… всё же это немного раздражало. Ей не терпелось перейти к делу и выслушать рассказ этих женщин, но младшая угрюмо молчала, тёмно-синими мрачными глазами смотря в пол, а старшая, кажется, перепутала княжеский дом с курганом.

— Как вас зовут-то? — спросила Вельмира, уже, впрочем, не надеясь до них достучаться.

— Яснянка, — буркнула младшая. — В честь батюшки… — По её загорелой щеке прокатилась одинокая слеза. Девушка шмыгнула носом и подняла голову — посмотрела на княгиню каким-то пустым, ничего не выражающим взглядом, будто с этой слезой из неё вытекли все возможные чувства. — Княгиня, это Сварожич его убил, некому больше.

— У вас пожар был? — в недоумении протянула Вельмира. — Сами ж говорили, что рана в спине…

— Это Огнедара нашего так называют, — подал голос Мстивой, подходя ближе к женщинам. — У него в дедах кузнецы были, его самого в честь огня назвали, вот и кличут его Сварожичем.

Казалось, что воевода знал весь город, всех жителей Воронца, а то и тех, кто жил в округе, в весях… И Вельмира бы не удивилась этому. Ей самой хотелось познакомиться со всеми людьми, чьей княгиней она стала. И она верила, что это вполне возможно.

Вельмира оглянулась: мать молча сидела на дальней скамье у престола, казалось, что пришедшие женщины её совсем не волновали. Она что-то вязала деревянной иглой, глядя вперёд — ни на кого-то из присутствующих в чертоге, ни на стены и поддерживающие потолок столбы, а куда-то за грань… туда, куда уходят мёртвые. Туда, куда ушли её муж и сын.

Вельмира лишь вздохнула. Она не стала беспокоить мать, решив разобраться самой.

— Почему ты на этого Сварожича пинаешь? — спросила она у Яснянки.

— Ох, ты же не знаешь, княгиня, — сказал Мстивой. — У нас недавно случай был, ещё при батюшке твоём… Ясновит с Горяном, старшим братом Огнедара, перепили да подрались, как водится. Ясновит Горяна в драке до смерти зашиб. — Вельмира вздрогнула, а Мстивой лишь усмехнулся. — Но убийство было в сваре, непреднамеренное то есть, поэтому Ясновит только виру заплатил да головщину семье Горяна, а мстить им князь не позволил. И ты, Яснянка, думаешь, что брат Горяна всё-таки отомстить решил исподтишка?

Девушка уверенно завивала. Её мать продолжала сидеть, закрыв лицо руками. Она больше не выла и не причитала, лишь покачивалась из стороны в сторону, и это немного пугало.

— Но он наверняка понимал, что все подозрения на него упадут, — заметила Вельмира. — Что ж ему так себя подставлять?

— Я думаю, что княгиня права, — кивнул воевода.

Яснянка посмотрела на них с некоторой растерянностью — видимо, тоже признала правоту, но всё же мысль, что убийца её отца известен, её разум явно не покинула. А если это и правда не Сварожич… Преступника придётся искать. И до тех пор её сердце и сердце её матери будет неспокойно. Ясновита они, конечно, похоронят… Но говорят, что дух убитого, чьего убийцу не нашли, будет являться родным и соседям до тех пор, пока преступника не накажут. Этого женщины наверняка боялись. И Вельмира боялась тоже. Убийцу-то ей искать.

— Но вы всё-таки со Сварожичами поговорите! — попросила вдруг Яснянка, резко поднявшись с лавки. — Вдруг не сам Огнедар, вдруг… родич его какой… — Она замялась: видимо, кого-то определённого вспомнить и назвать не могла.

— У Сварожича жена, сыновья маленькие — старшему двенадцать только, — пожал плечами Мстивой. — Брата твой батюшка зашиб…

— Не говорите так о моём отце! — нахмурилась Яснянка, голос её зазвучал на удивление звонко и высоко, хотя доселе был глухим и мрачным. — Он не убийца, он… он случайно… его, думаете, совесть не тяготила? Он и жертвы искупительные принёс, и виру выплатил князю, и головщину Сварожичам… всё по закону!

— Да понятное дело, но за него самого кто головщину и виру платить будет? — чуть повысил голос воевода, и девушка сжалась, словно от страха.

— Не надо нам головщины никакой! — вдруг заявила её мать.

Это было так неожиданно, что Вельмира вздрогнула. Она уж и забыла о старшей просительнице: та совсем затихла, о себе никак знать не давала, уйди она за дверь — ничего бы не изменилось… Но она вдруг встала, поправила очелье и посеребрённую пуговицу на сборчатом вороте рубахи, уперлась кулаками в пояс и проговорила:

— Если ты, княгинюшка, убийцу найдёшь — не бери с него виры. Хоть нас баба с девкой остались в семье да детки маленькие, кровную месть мы совершить сможем.

Вельмира замерла, округлив глаза. Слышала, как громко и глухо бьётся её сердце в груди, отдаётся в висках и в шее…

Закон она знала. Знала, что убийца может заплатить князю виру, а семье убитого — головщину, и это будет его наказанием, если убийство было совершено в сваре — случайно, по пьяни, в пылу ссоры… Но знала она и о кровной мести. Если убийца заплатить не мог, или если убийство было намеренным, слишком жестоким и страшным, родственникам убитого разрешалось отомстить. У победичей отомстить мог кто угодно, но, разумеется, мстили в основном мужчины. Однако закон и обычай и женщинам мстить не запрещали, и вот теперь жена убитого Ясновита была готова взять на себя этот долг.

— Тебя-то как зовут, матушка? — пролепетала Вельмира неожиданно для себя.

— Беляна, — буркнула женщина. — Ты, княгиня, подумай над моими словами. Горло убивцу проклятому перерезать я смогу.

— Подожди, Белянушка, — покачала головой княгиня. — Убийцу-то мы не нашли ещё. Найдём — тогда подумаем. Может, снова вече соберём…

— Не такой уж вопиющий случай, чтобы вече собирать, — тихо, чтобы никто, кроме Вельмиры, не услышал, заметил Мстивой.

— Уж подумай, — покачала головой Беляна, в её словах вдруг послышался некий упрёк. Над чем, мол, тут

И кровавые пятна на рукавах её сорочки теперь выглядели весьма угрожающе.

Когда просительницы ушли, Вельмира устало рухнула на подушку на сидении отцовского престола. Вот вроде никакой работы она не выполняла — не жала, не мела, хлеб не месила… А так устала, что только Мокоши ведомо! И с чего? Что её так утомило?

Сердце продолжало неистово колотиться в груди, пальцы подрагивали и дёргались, в горле пересохло.

— Слава богам, что они сразу к Сварожичам не побежали, — невесело усмехнулся Мстивой. Эти его бесконечные усмешки вводили в недоумение — что весёлого в случившемся? — Не догадались, видимо. А то сейчас у нас был бы не один мертвец, а два… или больше.

— Надо им не позволить побежать к ним сейчас! — встрепенулась Вельмира. — Воевода, обеспечь, пожалуйста…

Мстивой кивнул, не задавая никаких вопросов. Он явно знал, что делать, и княгиня полностью доверяла ему.

Вскоре он ушёл, а Вельмира, поднявшись с престола, присела рядом с матерью на лавку. Светорада продолжала что-то вязать иглой: серая шерстяная нить превращалась в ровные ряды ткани, и следить за ходом работы было любопытно. Вельмира даже загляделась, но потом очнулась, вспомнила о деле и со вздохом сказала:

— Что же делать, как же убийцу найти…

— Ты у меня умница, вся в отца — разберёшься, — слабо улыбнулась Светорада, не отрываясь от вязания. И как ей только удаётся создавать такие ровные шерстяные ряды, даже не глядя на них? Видимо, большой опыт и сноровка сказываются… Вельмира хотела уметь так же — только при этом зрение терять, конечно, не стоит. — Богам помолись, Роду да суденицам…

Хотелось, конечно, верить, что боги помогут. Укажут ей верный путь, дадут ума и даже хитрости, чтобы убийцу найти и осудить по справедливости, а ещё пошлют смелости и твёрдости, чтобы принять тяжёлое, но правильное решение, если выяснится, что убийца заслуживает кровной мести и откупиться не сможет. Нельзя показывать свою слабость, нельзя идти у кого-то на поводу… Разрешить дело надо мудро и решительно.

От этого дела зависела дальнейшая жизнь Вельмиры как княгини. И она понимала: от исхода зависит, пожалеют ли победичи о том, что выбрали её своей правительницей, или всё же нет.

* * *

В тот же день, после обеда, Вельмира отправилась ко двору Беляны, чтобы посмотреть на убитого. Мстивой ей объяснил, что это необходимо.

— Вдруг бабы соврали? — вновь усмехнулся он и пригладил бороду. — Вдруг Ясновит снова напился, упал и впрямь голову о камень расшиб? А они наплели, что его ножом закололи, чтобы Сварожичей под подозрение поставить?

— Со Сварожичами они теперь недруги, — кивнула Вельмира, выходя из княжеской избы.

Мстивой шёл за ней — он прикрепил ножны к поясу, надел кафтан понаряднее — синий с алой шёлковой отделкой, на шею повесил гривну с двумя бронзовыми кольцами и одним серебряным. Вельмира тоже хотела одеться, как подобает княгине, но срок её печали ещё не прошёл, и лишь одна тёмно-синяя с серыми полосками понёва выделялась на её полностью белом уборе. Даже очелье у неё было простым, без узоров, и кольца к нему она подвешивать не стала.

— Да не в этом дело, — пожал плечами Мстивой, кивая челядину, чтоб привёл коней. — Они, может, боятся, что Сварожич всё-таки захочет отомстить за брата, несмотря на приговор князя. У Ясновита сыновья растут — по закону и обычаю, если убийца умер, отомстить можно его сыну или брату, а то и жене с дочерью. Вот Белянка, видимо, и боится… Но мне думается, что Сварожичи самовольничать не станут. Не такие они люди. Это Горян был как белая ворона в семье… Выпить любил, все свои дела кузнечные на брата сваливал, жену, говорят, бил и детей незаконных наплодил.

Вельмира даже покраснела от такого описания.

— Взгляну на труп, — решилась она. — Если и впрямь раны на спине нет, то с женщин взыщу.

С помощью челядина она запрыгнула на коня: сидеть верхом в длинной сорочке и понёве было не очень удобно, подол задирался, и пришлось прикрыть ноги плащом. Месяц травень выдался тёплым и предрекал знойное лето, поэтому Вельмире быстро сделалось жарко. Да и наездницей она была плохой — как ей было научиться в избушке у Заветы? Поэтому теперь её коня вёл под уздцы один из оружников Мстивоя. Конечно, она могла бы и пешком до Ясновитова двора пройтись, но мать сказала, что княгине не пристало.

Зато сидеть в седле с голыми коленями и страдать от жары под плащом пристало, да…

До нужной избы они добрались быстро. Дверь им открыла служанка — видно, погибший купец был достаточно богат, чтобы иметь прислугу. Девка казалась одного возраста с Яснянкой, лет шестнадцати, но выглядела по понятным причинам менее красивой и статной, ибо чуть сутулилась. Однако Вельмира всё равно улыбнулась ей. Шесть лет она провела без челяди, сама кормила кур и возилась в огороде, и ей ли не знать, какой порой тяжёлой бывает такая работа?

Ясновита уже омыли и переодели, и теперь Беляна с дочерью сидели возле его тела и причитали — всё как полагается. Яснянка надела белое платье вместо рубахи с понёвой, а её мать вывернула свою сорочку швами вверх и сменила синий платок на белый. Украшения они убрали, коса девушки растрепалась — в общем, весь их вид свидетельствовал о бесконечном горе.

Вельмира вздрогнула. Сама она недавно была такой же — и сама до сих пор носила сорочку швами вверх. Но её печаль уже немного улеглась. Отца и брата она не видела шесть лет, все эти шесть лет она по ним бесконечно скучала и думала, что они больше никогда не увидятся. И так оно и вышло… Поэтому скучать по ним оказалось делом вполне привычным: их долго не было в её жизни, чтобы потеря ударила по ней, сбив с ног.

Но всё же сейчас, увидев двух рыдающих над мертвецом женщин, Вельмира почувствовала, как больно и холодно стало в её груди. Даже голова закружилась от накатившего горя, захотелось вместе с Беляной и Яснянкой упасть на колени и зарыдать, только не об убитом Ясновите, конечно, а о князе Богомиле и княжиче Всеволоде, отце и брате, что навсегда отправились вслед за Мареной в иные края…

Но она сдержалась. Смело прошла в избу, взглянула на лавку, на которой лежал мертвец. Смерть ещё не успела сильно исказить черты убитого купца: на вид ему было около сорока, борода у него была длинной, до груди,

Яснянка первая обнаружила, что к ним кто-то пришёл. Она прекратила свои причитания, встала, отряхнув платье, и приблизилась к княгине. Та заметила, что глаза её покраснели и чуть припухли от плача, а губы слабо кровоточили — видимо, искусала от горя.

— Я хотела убедиться, что твой отец умер именно так, как вы мне сказали, — тихо произнесла Вельмира.

Глаза Яснянки округлились от изумления.

— Ты нам не веришь? — Её голос дрогнул.

Вельмира не знала, что ответить. Она и верила, и нет. Мстивой, конечно, был прав — они могли солгать. Но и обижать эту стойкую, сильную, красивую девушку не хотелось… Впрочем, она и так уже, видно, обиделась.

— Ладно, проходи, смотри, — пожала плечами та, бросив на Вельмиру недобрый взгляд. — Матушка, отвлекись!

Беляна даже не успела возмутиться — в избу стремительно зашёл Мстивой со своими оружниками. Они перевернули тело, не очень-то бережно задрали его рубашку… Вельмира подошла ближе и выдохнула с облегчением: рана на спине и правда была. С одной стороны, это снимало с семьи Ясновита подозрения во лжи и желании оболгать Сварожичей. С другой… придётся искать убийцу. А как это делать, Вельмира совершенно не понимала.

— Кощунство-то какое, — тихо протянула Беляна, покачав головой.

— Уж я перед Мареной свой грех отмолю, — отозвалась Вельмира, подходя к ней. — Простите, что потревожили, добрые женщины. Чтобы вам не обидно было, мы вашего Ясновита похороним со всеми почестями, я ягу приглашу…

— А, может, ты сама, княгинюшка? — предложила вдруг Беляна — от её возмущения и испуга, кажется, и следа не осталось. — Небось ещё не забыла ничего, чему тебя яга учила…

— Мне теперь нельзя, — пожала плечами Вельмира. — А так я бы с радостью.

Несмотря на то, что она до сих пор возносила краткие молитвы Марене, совершать полноценный похоронный обряд она не решалась. Ей так и не довелось совершить его, будучи ученицей Заветы, и теперь она боялась что-то забыть или перепутать… Да и правда было нельзя. Она теперь почти всем богам может приносить жертвы, почти для любого бога обряд совершить, но не для Марены. Велес тоже вряд ли её одну услышит, без подпевок опытных волхвов, да и Перун охотнее станет внимать мужчинам, воинам, воеводе, а не ей, девчонке…

Самой идти к Завете было немного страшно. Вельмира всё ещё подозревала, что жрица на неё обиделась, и боялась смотреть ей в глаза. Хотя если Завета придёт хоронить Ясновита, то они всё равно увидятся… Но за день Вельмира наберётся сил и решимости для этой встречи. А пока стоит попросить кого-то ещё.

Обычно звать ягу на похороны бегали молодые девки — посмелее да побойчее, чтоб не боялись перебежать Горяч-мост и войти в заповедный лес. То, что за Вельмирой тогда пришли мужчины, было очень необычно. Впрочем, через мост они переходить побоялись — ждали на правом берегу, у короба с припасами… И распущенных волос Вельмиры испугались, а вот молодым девушкам на такое смотреть не стыдно.

Княгиня послала пару своих челядинок — уже к вечеру они вернулись и передали, что Завета согласна прийти.

И Вельмира начала с замиранием сердца ждать её, понимая, что от волнения, скорее всего, проведёт ночь без сна.

Глава 5. Подсказки воды

Воро-воро-ворожи,

Воро-воро-ворожи

Ты, вода, моя водица,

Обо всём мне расскажи!

(Мельница — Ворожи)

После тризны к ней подбежал Ярослав — Вельмира даже вздрогнула от неожиданности. Последние дни она общалась со Мстивоем больше, чем с его сыном, и это было вполне закономерно, ведь ей как молодой княгине просто необходима была помощь, подсказки и поддержка опытного воеводы. Но всё же… Всё же Вельмире хотелось обратного. И теперь, когда Ярослав сам к ней подошёл, она невольно улыбнулась.

— Велька, давно тебя не видел. Как ты? Справляешься? — Ярослав весь светился, как сам Дажьбог, — золотистые волосы переливались на солнце, белая, нарочно надетая для похорон рубаха, несмотря на цвет и предназначение, не навевала мыслей о печали, а улыбка… Улыбка у сына воеводы всегда была особой. Будь на то воля Вельмиры, она бы часами ею любовалась.

— Не знаю, — честно призналась она. Кто бы ей сказал, справляется она или нет? Кто бы со стороны оценил? Да и не так долго она была княгиней, чтобы понять наверняка… — Вот найду того, кто Ясновита убил, тогда и посмотрим. Правда, как найти… я не знаю, — повторила она, чувствуя себя потерянной и жалкой. — Раз уж Ясновитовы бабы на Сварожичей пеняют, я с ними поговорю, но я не уверена, что это и правда они. Хотя всё может быть… И как мне это узнать?

— А ты у своей наставницы спроси. — Ярослав кивнул на стоящую поодаль Завету. — Думаешь, она не подскажет?

— Я думаю, что вряд ли у Заветы есть опыт в поиске убийц, — невесело усмехнулась Вельмира. Да и у кого он есть, этот опыт? У одних богов только, но те судят преступников и решают их судьбу уже там, за гранью…

— Я не об этом, — закатил глаза Ярослав. — Спроси у неё, как погадать, как вернее богам вопрос задать… Так просто ты убийцу на найдёшь, но ты — княгиня, потомок Дажьбога, да и Марена тебе покровительствует — неужто они не захотят помочь, если попросишь правильно?

Вельмира не ответила. И как она сама не догадалась погадать, в воду поглядеть? Конечно, способ гадания и вправду лучше уточнить у Заветы… если только сил хватит к ней подойти. Вельмира всё ещё смущалась и боялась, но Ярослав выглядел так уверенно, смотрел с таким добрым, поддерживающим напором, и это настроение не могло не передаться ей.

— Ну что, княгинюшка, довольна своим выбором? — спросила Завета, когда Вельмира несмело подошла к ней. В её голосе не слышалось ни упрёка, ни насмешки, да и взгляд тоже был холодным и немым, отчего хотелось поёжиться.

— Пока всем довольна, — пожала плечами Вельмира, поправляя понёву — руки тряслись, хотелось их куда-нибудь деть, чем-нибудь занять, лишь бы не выдавать волнения. — И трудности меня не пугают. Но без твоего совета мне сейчас не обойтись. — Завета посмотрела на неё вопросительно, наклонив голову. — Ты же знаешь, что сегодняшнего мертвеца убили… Мы затем тебя и позвали, чтобы он навью не стал. А я понятия не имею, как убийцу искать! — с тяжёлым выдохом призналась Вельмира, ожидая, что жрица посмотрит на неё со смесью

— Погадай, — безразлично отозвалась яга. — Несмотря на то, что ты ушла, Марена о тебе не забыла. Как раз сейчас она Ясновита за руку ведёт, может, он ей по пути и шепнёт, кто его убил… если сам знает, конечно, — добавила Завета с лёгкой усмешкой, и в уголках её глаз появились лучики морщинок.

Вельмира тоже слабо усмехнулась. Конечно, всё может быть иначе: не отомщён Ясновит, вдруг навь не захочет пускать его в иные края, в закрадную жизнь, сделает частью себя, неупокоенным духом, который так и будет бродить по земле каким-нибудь упырём, живым людям покоя не давать… Но хотелось верить, что его смерть была не настолько ужасной и противной богам и что Завета как следует отмолила погибшего купца… И что никакой навью он не станет.

— Ты помнишь, как надо? Вокруг себя круг очерти… — Увидев изумление Вельмиры — раньше ничего такого Завета ей не советовала, — жрица негромко рассмеялась. — А вдруг Марена на тебя обозлилась и теперь позволит нави тебя донимать? Гадание — это же выход за грань, связь с навью, а навь опасна, сама знаешь. Но ты не бойся. — Она положила руку на плечо Вельмиры. — Гадай на воде, водица тебе подскажет как есть, никогда не соврёт. Всё поняла?

Вельмира кивнула. Она помнила, как глядеть в воду, а советы и напоминания Заветы лишь прибавили ей решимости.

Гадать она решила не на обычной воде из колодца — послала челядинок провожать Завету в лес и заодно попросила их набрать воды из Воронца и принести ей гладких речных камешков. Известно, что вода в победской реке заветная, особенно та, что протекает под Горяч-мостом — тот, как говорят, ей великую силу даёт… Воду девушки вылили в небольшую глиняную чашу и оставили Вельмиру одну, не скрывая, впрочем, любопытства. Но так было надо: гадать следует одной, в тишине, иначе навь правды не откроет — запутает, обманет, посмеётся, оскорблённая непочтением.

Как раз стемнело — самое подходящее время для связи с миром нави… И тут же куда-то начала испаряться та хрупкая решимость, что возникла в её душе после разговора с Заветой. Темнота заползала в окна, в каждую щель, наполняла избу… Вельмира заволновалась, но всё же сняла очелье с кольцами и прочие украшения, понёву, развязала пояс, скинула обувь… Осталась в одной сорочке, распустила косу. Взяла чашу и тихо вышла из избы в закатный сумрак. Снаружи было прохладно, вечерний ветерок тут же взлохматил её распущенные русые волосы, пощекотал кожу, отчего та покрылась мурашками, и подол сорочки захлопал по ногам… Вельмира оглянулась и, убедившись, что во дворе никого нет, быстро шмыгнула в баню. Там не стала зажигать свечей и лучин, управляясь ощупью и ожидая, когда глаза привыкнут к темноте.

Как велела Завета, очертила вокруг себя круг углём, повторяя шёпотом защитный заговор, чтобы духи не донимали, не мешали, не пугали, а наоборот — помогали. Наверное, круг получился неровным… но это не главное. Главное, чтобы подействовал…

Сердце стучало в волнении: Вельмире было не впервой смотреть в воду, просить навь открыть ей будущее, но впервые она обращалась к ней по такому серьёзному делу. Ей нужно найти убийцу, и её успех, её удача будут свидетельствовать о том, достойная ли она княгиня. Даже когда Вельмира делала выбор — остаться в лесу или уйти в Воронец, — она так сильно не волновалась, не дрожала и не ощущала в груди липкого холода, будто сам Морозко ей на сердце подул… Тогда ей и гадать не пришлось: Завета позволила Вельмире самой сделать выбор, обратиться не к богам, не к нави, а к собственному разуму.

Но сейчас она же и посоветовала ей погадать. Поводов не слушать ягу у Вельмиры не было, поэтому она решилась.

Села на колени перед чашей и бросила в воду один гладкий серый камешек.

— Вода-водица, обо всём мне расскажи…

От камня по воде пошли круги, вода заволновалась, затрепетала, и воздух в бане тоже вдруг стал каким-то трепещущим, как трепещет на ветру тончайшая полупрозрачная ткань… Вельмира поняла, что на её зов пришли духи, посланные Мареной. Она сидела с закрытыми глазами и не видела их, но представляла, что они обнаружили угольный круг, через который не могли перелететь или переступить, и поэтому начали метаться по бане, не в силах принять то, что их позвали не вредить, как они любят, а помогать.

Наконец Вельмира почувствовала поразительное спокойствие. И бешеный стук её сердца стал ровнее и тише, и воздух вокруг неё перестал трепетать… Она резко открыла глаза и посмотрела на воду.

На воде стали появляться размытые, не вполне ясные образы… Как будто сверкнуло железо — Ясновита убили ударом в спину, может, вода ей показывает орудие убийства? Да нет, не зло сверкнул, а мягко — как отблеск солнечных лучей на украшении. Вельмира всматривалась в расходящиеся от камешка круги, а круги эти слабо сверкали — как височные кольца на очелье.

Неужели девка?

Она кинула в воду второй камешек.

— Вода-водица, обо всём мне расскажи…

От камешка снова пошли круги, вода начала искриться в слабом свете, исходящем от небольших окошек под потолком. Где-то в углах всё ещё парили духи, но они уже не навевали жути, не пугали — поняли, что хозяйка-Марена послала их помочь своей давней подопечной… Вельмира едва ли не слышала их шёпот. А, может, останься она у Заветы, и слышать бы научилась…

Она снова вгляделась в воду. Вода мерцала железным блеском, и Вельмира даже почувствовала этот запах железа — запах крови… уже не в воде и не обычным зрением, а каким-то подсознательным, внутренним она увидела красное… кровь, красный, понёва… Понёву надевают девушки, у которых идёт кровь каждый месяц… понёва…

Неужели девка?

Ещё даже не очнувшись от кроваво-алого видения, Вельмира кинула в воду третий, последний камешек. Слух её вдруг резко обострился — она услышала, как камешек глухо стукнул о дно чаши, как вода булькнула и начала плескаться о стенки… В этом шорохе воды вдруг отчётливо послышался женский крик, такой отчаянный, что захотелось закрыть уши, но Вельмира сдержалась. Если шевельнётся, всё исчезнет и она никогда не узнает правды. А крик быстро стих, зато она услышала глухой мужской стон и… и такой звук, с которым набитый соломой

Девка. Точно девка. Чего она только кричала? Сама испугалась того, что сделала? Так нет же, кричала до того, как ударила… Ясновит ей что-то сделал, а она отпор дала?

Вельмира резко встала. Голова кружилась, в ушах звенело, сердце снова заколотилось, забилось о рёбра… Руки дрожали, ноги держали едва-едва, но она всё-таки устояла. Смогла даже в пояс поклониться на все четыре угла.

— Благодарю тебя, матерь Марена. — Голос звучал хрипло и как будто со стороны.

Ладно, ничего. Всё пройдёт, надо только отдохнуть и поспать.

И теперь Вельмира точно знала, что убийцей была женщина.

* * *

Как бы Вельмира этого ни хотела, а слух о том, что Ясновита убила женщина, быстро разнёсся по Воронцу. Вельмира рассказала об этом сперва лишь матери, но её, видимо, подслушали челядинки, да и Ярослав потом смог у неё выпытать, что такое она увидела в воде. На самом деле даже выпытывать не пришлось: стоило ему просто вопросительно посмотреть на Вельмиру и улыбнуться, как она невольно проронила:

— Девку я увидела… Ну как — украшения разные, понёва… потом кричала она…

И замолчала. Ярослав понимающе кивнул и больше не расспрашивал — знал, что вспоминать тяжело. Это в миг гадания Вельмира чувствовала себя неплохо, будто была и на том, и на этом свете одновременно. Но после, вспоминая, как гадала, она думала, что вновь и вновь отправляется на тот свет, смотрит в пустые чёрные глазницы нави — а то и самой Марены-смерти… Вода не показала ей то, как именно был убит Ясновит, зато дала услышать, намекнула, и этого вполне хватало для того, чтобы мысленно представлять всё, что произошло.

Наверняка Ярослав рассказал об этом сестре, а в том, что Заряна любила поболтать, Вельмира убедилась уже давно.

В общем, по Воронцу разнёсся слух — и Вельмира махнула на это рукой. Пусть судачат что хотят. Количество возможных убийц сократилось почти вдвое… точнее, нет. Вельмира раньше и не думала, что убийца — женщина. Поэтому её подозрения переместились с мужиков на баб и девок.

— Княгиня, ты всё равно со Сварожичами поговори, — посоветовал ей Мстивой — он тоже, разумеется, знал о том, что увидела Вельмира в воде. — Может, проболтается кто… может, это и не сам Огнедар, а жена его или сестра.

— Ну чай не дочь! — усмехнулся Ярослав. Вельмира уже узнала, что у Огнедара была трёхлетняя дочка, которая точно не могла бы ударить высокого, дюжего купца ножом в спину — она бы попросту не достала. Да и понёву с кольцами она пока не носит…

Вельмира послала за Сварожичами. Она ещё не видела этих людей, поэтому ей стало донельзя любопытно, как они выглядят. Раз уж их прозвали в честь самого бога-кузнеца, покровителя огня, может, они все поголовно рыжие, веснушчатые и по норову горячи?

Поэтому, когда к ней пришёл обычный, ничем не примечательный русоволосый мужчина, она даже удивилась. Это и был Огнедар — купец, торгующий всем, что может сделать кузнец, от шейных гривен до подков. Всем, кроме оружия. Кузнечным ремеслом он уже не занимался, да и куда ему — он был худощав и невысок. Вспомнив довольно крупного Ясновита, Вельмира нахмурилась: хватило бы сил Огнедару нанести удар?

Его жена была почти одного с ним роста, и её нельзя было назвать крепкой бабой: она была чуть широка в бёдрах, видимо, из-за недавних родов, но в поляницы точно не годилась.

И всё-таки… Удар был нанесён со спины. Неожиданно, наверное… или нет — девка же кричала… Может, навь запутала Вельмиру во время гадания и поменяла местами порядок действий? Может, сначала всё-таки эта девка убила Ясновита, а потом уже закричала, осознав, что сделала? А зачем убила тогда?

От вопросов разрывалась голова, и Вельмира на миг зажмурилась.

Из разговора с Огнедаром и его женой она не вынесла ничего полезного. Они уверяли её, что не виноваты, что головщины от Ясновита им вполне хватило, чтобы забыть о кровной мести, смириться с потерей Горяна и жить дальше. Огнедар спокойно возглавил отцовское дело, правда, товар свой он уже не производил сам, а нанимал умельцев, покупал в других землях, много ездил от Холмогорода до Верхнереченска и…

— Я только вчера, в день похорон, в Воронец вернулся, — пожал плечами он. Его глаза беспокойно сверкали, будто он ожидал, что Вельмира ему не поверит. — Не было меня здесь в тот день, когда Ясновита убили. Клянусь тебе, княгиня, хочешь — перед богами в святилище поклянусь?

— То, что тебя не было, кто-то может подтвердить, кроме жены? — спросила Вельмира, сжимая подлокотники престола.

— Да кто угодно — соседи, родня… Хочешь — в Вятов пошли, там скажут, что я у них был.

Посылать в Вятов, ещё один город победичей, Вельмира не собиралась, но Мстивоя попросила выяснить у кого-нибудь из Огнедаровых соседей, правда ли он отсутствовал дома в день убийства Ясновита. Воевода вернулся несколько растерянный: видимо, он не верил Сварожичу, но соседи подтвердили, что дома его и правда не было.

— Так, может, всё-таки жена? — предположил Мстивой.

— А у Горяна жена была?

— Была, он её из селения неподалёку брал, как к северу вдоль Воронца ехать. Она туда вернулась с детьми, в Воронце её уже давно не видели.

Вельмира задумалась. Конечно, жена Горяна могла вновь приехать в Воронец, отомстить убийце мужа и тут же вернуться домой… Такое развитие событий казалось маловероятным, но всё же вполне возможным. Наверное, придётся её поискать, тоже поговорить с ней: опять же, вдруг проболтается о чём-то важном?

— Ты ещё про сестру Горяна и Огнедара говорил, — вспомнила Вельмира, глянув на Мстивоя. — Она где? Тут, в Воронце? Замужем ли?

— Замужем, — кивнул он, — стало быть, мстить за брата права не имеет — она теперь другому роду, другой семье принадлежит. Но всё-таки, княгиня, надо бы её позвать. Она могла так обозлиться и истосковаться, что решилась бы нарушить все законы и обычаи.

— В любом случае — обеих женщин ко мне, — велела княгиня.

Следующим утром она завтракала у Мстивоя — он позвал её в гости, чему Ярослав и Заряна были несказанно рады, да и сама Вельмира тоже хотела немного отвлечься, ненадолго забыть об этом убийстве и поиске преступника (точнее, преступницы) и прочих заботах, что свалились на её плечи. Ей бы с Зарянкой холмогородские височные кольца рассматривать да парней обсуждать… Но Вельмира ведь сама выбрала такой путь. Сама пожелала стать княгиней и добилась этого. Впрочем, пути у неё было только два — стать княгиней или жить

Заряна выглядела взволнованной — Яснянка была её подругой, за которую дочь воеводы очень переживала.

— Ты о ней плохого не думай, Величка, — попросила вдруг Заряна, когда завтрак уже подошёл к концу. — То, что ты девку видела… Яснянка своего отца почитала так же, как я — своего!

— Ты что, решила, что я на Яснянку думаю? — усмехнулась Вельмира.

Ярослав с укором посмотрел на сестру, а та как ни в чём не бывало продолжила:

— Ну а вдруг? Мало ли девок на своих отцов обижены… Кому жениха не по сердцу подобрали, кому просто любви отцовской не хватило, всякое бывает… — Болтая, Заряна не забывала кивать челядинкам — те понимали её без слов, по одним лишь взглядам, и быстро убирали со стола грязную посуду, сметали крошки, вытирали лужицы пролитой воды. Несмотря на смерть жены Мстивоя, без хозяйки его дом не остался — Заряна, хоть и была юна, отлично справлялась со всеми женскими обязанностями. То ли в шутку, то ли всерьёз многие называли её большухой воеводского дома, хотя она не была женой или матерью хозяина, но иной у Мстивоя не было. Повезло же её холомогородскому жениху…

— И правда, — нехотя подал голос Ярослав, — к тому же купца ножом убили, а нож только у свободной женщины может быть. — Он кивнул в сторону челядинок, уходящих в поварню с пустыми блюдами. — Это ты, Заряна, нашим ножи почём зря раздаёшь, а вдруг какая-нибудь вот так на меня набросится?

И он сглотнул, заметив, что принесшая воду в кувшине служанка как раз имела при себе маленький хозяйственный ножичек, подвешенный к поясу. Конечно, на самом деле он принадлежал Заряне, а слуги по-хорошему не имели права носить оружие, даже такое… Но дочь воеводы позволяла, видимо, доверяя своей челяди. Или это Мстивой позволял — у воеводы-то не сорвёшься!

— А ты повода набрасываться не давай, — тут же отозвалась Заряна с лёгкой усмешкой — и ведь даже не покраснела!

Вельмира коротко рассмеялась. Ярослав хвостом за ней ходил, уж точно не передумал на ней жениться — хотелось верить, что из-за этого на челядинок он и не смотрел. И тот пиршественный вечер она помнила… Тогда, недалеко от поварни, на прохладном вечернем ветру он почти поцеловал её. Может, она слишком наивна, но вдруг это всё-таки что-то значит?..

Вельмира покачала головой. Не время об этом думать.

— А Яснянка мне на своего отца никогда не жаловалась, — продолжила Заряна.

Так, возможно, она что-то знает и теперь выгораживает подругу? Сердце Вельмиры как-то болезненно ёкнуло. А если и правда Яснянка… или Беляна… ну мало ли чем им Ясновит не угодил? Купцом он был небедным, теперь всё его состояние унаследует старший сын, отрок несмышлёный… Стало быть, управлять всем будет Беляна, наверняка с помощью старшей дочери, и доход получать, соответственно, тоже…

Заряна, сама того не ведая, натолкнула её на важную мысль.

— А ведь Ярик верно подметил… Может, кто из челядинок? — предположила дочь воеводы, чуть подрагивающими пальцами поправляя своё затейливое холмогородское кольцо с треугольными подвесками. — Ясновит под подол полез, а она и…

— Ножом? — недоверчиво ухмыльнулся Ярослав. — Думаешь, Беляна относится к этому так же легкомысленно, как ты?

Вельмира лишь вздохнула. Ну вот, она хотела немного расслабиться, отдохнуть, отвлечься, а в итоге всё равно все разговоры — только об этом проклятом убийстве…

— Величка, княгинюшка, ну ты поговори с их челядинками-то, — предложила Заряна. — Вдруг кто проболтается?

— Неплохая мысль на самом деле, — кивнул доселе молчавший Мстивой. Всё это время он сидел во главе стола, занятый едой, и, казалось, не обращал внимания на разговоры своих детей с княгиней. Но вдруг решил высказаться. — Я слыхал, что Ясновит не особо верным мужем был… Зорюшка, тебе это Яснянка рассказала про челядинок?

Девушка в смущении опустила глаза. Она забылась — при отце не стоило говорить о таких вещах и над Ярославом шутить тоже, но Мстивой её ругать, кажется, не собирался. А если вдруг соберётся — Вельмира будет готова защитить подругу. Та дала ей несколько подсказок, которыми Вельмира была намерена воспользоваться. Конечно, с женой и сестрой Горяна она тоже поговорит, но и челядинок Ясновитовых повидать стоит, и с Яснянкой и Беляной ещё раз побеседовать — вдруг они тоже как-то проговорятся, что смерть Ясновита им была выгодна? Ну или хотя бы про то, что тоже разрешают служанкам носить хозяйственные ножики…

«Не видать тебе отдыха, Велька, — мелькнула невесёлая мысль. — Какой княгине отдых?»

Глава 6. Голядка

Страх позабыт, бояться поздно,

За жизнь цена одна,

И откупиться пусть непросто —

Воздастся все сполна!

<…>

Не молю: не услышат в выси.

Я одна на исходе дня.

Страх сожгла у порога жизни,

Встав на край, обрела себя.

(Woodscream — Василиса)

Ждать, когда вдова Горяна приедет из своей веси, было некогда, поэтому после обеда Вельмира снова направилась на Ясновитов двор.

— Княгиня, ну негоже… — ухмылялся Мстивой. — Кого видеть хочешь — зови в свою избу, зачем сама идёшь?

— Ага, всю Ясновитову челядь сюда звать? — Вельмира более уверенно, чем в прошлый раз, запрыгнула в седло. — К тому же я сейчас к ним неожиданно нагряну, если они там что-то скрывают… — Она многозначительно покачала головой.

Заряна увязалась за ней — решила повидаться с Яснянкой.

— Ну не бабье это дело, — закатывал глаза Мстивой, помогая дочери залезть на коня, — у нас и так уже княгиня убийцу ищет, а ты-то куда?

— Я помочь хочу! — захлопала глазами Заряна. В отличие от Вельмиры, она уселась в седло боком, чтобы подол её ярко-зелёного льняного платья, украшенного на вороте и рукавах алым шёлком, не задрался и не помялся. — Заодно Яснянку поддержу, каково ей сейчас одной, без отца…

Наверняка Беляну раздражало повторное появление нежданных гостей в лице княгини, но она никак не подавала виду. Спокойно проводила всех в избу, усадила на просторную длинную скамью, принесла воды, даже блинов с мёдом предложила, дабы помянуть Ясновита, и отказывать было неудобно.

— Белянушка, ты со своим мужем последнее время как жила? Не ссорились? — ласково, как ей показалось, начала Вельмира, присев на лавку перед хозяйкой.

— Да нет… — пожала плечами та.

Сейчас в ней сложно было узнать ту рыдающую и вопящую женщину,

— Постойте. — Яснянка остановилась возле княгини, сжав ладонями простой серый рушник. — Уж не на нас ли вы пеняете? Я бы батьку тронуть не посмела, а матушка и подавно! — заявила она, уперевшись руками в бока.

Вельмира даже коротко рассмеялась от столь грозного вида девушки. Она и правда прирождённая хозяйка, истинная большуха, замуж выйдет — и мужа в ежовые рукавицы возьмёт.

— Мне нужно больше ясности, вот я и хочу понять, с кем твой отец не ладил, — пожала плечами она. — С вами ладил? Не ссорились вы, не дрались?

— С ним подерёшься, — невесело усмехнулась Беляна. — Ты взгляни на меня, княгиня, и вспомни мужа моего.

Ясновит и правда был дюжим молодцем, но Беляна всё-таки щуплостью и низким ростом не отличалась.

— Но мы мирно жили, правда, — продолжила женщина. — Ладили хорошо. Может, без особой любви, но мы-то уже не юными были… — Она вздохнула украдкой. — Не за что мне было мужа убивать и дочери моей тоже. Если на челядинок наших пеняешь, у них и поспрашивай.

— Может, он от тебя по другим бабам бегал? — вдруг подал голос стоявший позади Вельмиры Мстивой. Видимо, вспомнил слова своей дочери.

Беляна вздрогнула и округлила глаза.

— Опять вы на моего отца возводите напраслину! — возмутилась Яснянка, приближаясь к Мстивою. Он был выше неё больше чем на голову, но грозный вид купеческой дочери, её упёртые в бока кулаки, напор и решимость заставили его чуть попятиться. — Может, это ты его и убил, а, воевода? И хочешь от себя подозрения отвести и заодно княгиню запутать, чтобы на тебя не подумала?

— Яснянушка, опомнись! — Заряна, подскочив с лавки (треугольные подвески на её височных кольцах громко звякнули), бросилась к подруге. — Что ты несёшь такое? Разве наши отцы когда-нибудь ссорились?

— А кто знает. — Яснянка посмотрела на Заряну со страшной улыбкой. — Может, ссорились, а нам не говорили, и вот теперь…

— Друзьями мы с твоим отцом не были, — кивнул очнувшийся от изумления Мстивой, — но и ворогами тоже.

— А княгиня в воде девку видела, — напомнила Заряна.

— Может, воевода какую-нибудь девку и послал, — возразила Яснянка, явно желая добавить: «Да хоть тебя!»

— Уймитесь все! — не выдержала Вельмира и резко встала.

Эта внезапная склока напомнило ей вече, когда её выбирали княгиней, — тогда о ней тоже забыли и общались между собой так, будто её и не было рядом, обсуждали её судьбу, рассуждали, делать ли её княгиней, не обращая на неё внимания… Это очень раздражало, поэтому сейчас она снова вспылила. Жаль, рядом не было Ярослава, у которого вновь можно было бы выхватить меч, а Мстивой стоял слишком далеко — на него и без того Яснянка напала.

— Все друг на друга вину перекладывают, Сварожичи только руками разводят, жена Горяна никак не приедет… У меня, если честно, уже голова раскалывается от этого дела! — В подтверждение своих слов Вельмира прижала пальцы к вискам. — Ясно, что в убийстве никто признаваться не хочет. А мне-то что делать?

Её взгляд упал на крошечные ножны из коричневой кожи, подвешенные к длинному богатому поясу Беляны. Из ножен виднелась гладкая костяная рукоять.

— Ясновит чем-то острым убит был, так? — напомнила Вельмира, скрестив руки на груди. — А вы, голубушки, случайно ножи свои не теряли? Или, может, одолжили кому?

Беляна и Яснянка в недоумении переглянулись, но вдруг купеческая дочь покраснела, а в глазах её загорелось озарение, осознание… Только вот улыбки оно у девушки не вызвало.

— Я… я в тот день, когда батюшку убили, нож не могла найти… — Яснянка прижала ладонь к лицу, словно не хотела, чтобы её стыд и смущение кто-то видел. — Только сейчас вспомнила — доселе не до того было, княгиня…

— И до сих пор не нашла? — уточнил воевода — голос его был суров и низок, как у Перуна-громовника.

Яснянка развела руками.

— Я и не искала, — призналась она. — Говорю ж — не до того было… То батюшку хоронили, то другие дела, а у нас дома как будто ножей не хватает!

Тем временем в избу зашли служанки — Вельмира прислушалась к намёкам Заряны и решила поговорить с ними. Прислужниц в купеческом доме оказалось не так много — три девушки… Точнее, как тут же выяснилось, всего их было четыре. И ни у кого из них в тот час при себе не было ножа.

— А где Алдона? — подала голос Заряна и выразительно взглянула на Вельмиру — мол, я же говорила, челядинки тут замешаны!

— Заболела она, — вздохнула одна из служанок, — лежит сейчас… Может, завтра оклемается.

— Что за… Ялдона… — У Вельмиры не получилось выговорить правильно необычное имя заболевшей челядинки. Оно было явно не славянским, но и не хазарским тоже, да и не водилось в Воронце челяди из хазар уже давно — люди из того полона, что взял избавивший победичей от хазарской дани князь, давно умерли, а потомки их, если имелись, смешались со славянами. — Откуда она?

— Холопка голядская, — охотно ответила Яснянка. — Голядь тут к северу живёт, с берестянами граничит, но и мы тоже иногда с ними общаемся… Алдону, — в отличие от княгини, у дочери купца отлично получалось выговаривать непривычное славянскому уху и языку голядское имя, — мой отец купил, когда к ним на рынки ездил. Говорили, её отец тоже богатым купцом был, но в долговой яме оказался и в холопы пошёл вместе с детьми — настолько выплачивать было нечем… В конце концов, Алдону хозяин на торг выставил. Она пригожа, да и наш язык хорошо знает.

Вельмира задумалась: отсутствие этой необычной девушки из голяди её насторожило, да и Заряна продолжала смотреть на неё с явным намёком…

Она опустила руки и выдохнула:

— Беляна, Ясняна, выйдете.

Если хозяйки чего-нибудь недоговорят, то челядинки их наверняка подскажут. Порой слуги о жизни хозяев знают очень много… Но мать и дочь переглянулись и не сделали ни шагу к выходу.

— Выходите, — велела Вельмира. — При вас они мне правды не скажут.

Когда женщины, явно недовольные, вышли, она

— Девки, спрошу прямо. — Вельмира чуть приблизилась к ним. — Хозяин ваш покойный к вам приставал?

Одна покачала головой, остальные вместе вскрикнули:

— Нет!

— Точно? Не бойтесь, хозяйкам не скажу… да и никому вообще не скажу, — после недолгого молчания добавила Вельмира.

Челядинки продолжали качать головами и отнекиваться. Может, если и приставал к ним Ясновит, если и водился за ним такой грешок, вряд ли они теперь что-то скажут. Или и вправду честны… Кто их знает.

Вельмира покачала головой.

— А всё-таки Алдону позовите, — вдруг послышался голос Заряны — громкий, властный, будто она была княгиней, а не Вельмира. — Больна, не больна, а поговорить с ней надо. Не ноги же у неё отнялись?

Челядинки ещё пару мгновений пошептались, и одна из них, самая младшая, побежала прочь. Другие остались.

Вельмира устало рухнула на лавку. Хотелось домой. Хотелось лечь в постель и проспать целые сутки, хотелось больше никогда не думать ни об убитом, ни об убийце… Хотелось дождаться окончания срока печали, выйти замуж за Ярика, заключить мир с князем Судиславом и зажить наконец спокойно.

Может, забыть про него, про этого убийцу? Ясновита уже не вернёшь, упырём из нави он, судя по всему, не стал — по крайней мере, никаких свидетельство того не было… Значит, Марена всё же увела его на тот свет. Но что тогда о Вельмире подумают люди? Решат, что княгиня выполняет свои обязанности спустя рукава, убийц не карает, за убитых не мстит… Решат, что при Судиславе им будет лучше, и продадут ему свою свободу. И тогда всё, за что боролись отец и брат, за что они погибли, окажется всего лишь прахом и пылью…

Вельмира покачала головой. Нет, нельзя останавливаться на полпути.

— Княгинюшка! — В избу вернулась челядинка, поклонилась и замерла в дверях. — Нет Ялдонки… — Она тоже плохо выговорила имя голядки. — Только утром лежала, — девка запыхалась, но отдышаться не успела, — а сейчас нет… Я весь двор обежала — нигде нет!

В избе повисла тишина. Вельмира тупо смотрела на челядинку, чувствуя на себе тяжёлый взгляд воеводы. Служанки начали шептаться, но она не вслушивалась в их слова. Может, Алдона просто ушла по делам… Почувствовала себя лучше и решила чем-то заняться — воды принести или вроде того…

Но что-то ей подсказывало — нет.

— А про Алдону вы что скажете? — спросила вдруг Заряна — снова звонко, громко, уверенно, как истинная госпожа. — К ней ваш хозяин не приставал?

— Да нам-то почём знать!

— Нам не жаловалась, ничего не говорила.

— Мы не видели…

— Величка, — уже тише позвала Заряна Вельмиру. — Может, она и заболела не просто так? Ладно, мужику убить, они и на войне часто убивают, а тут девка молодая… Испугалась до смерти небось, сил лишилась и заболела. А сейчас как узнала, что ты пришла, решила, что ты на её след вышла, и сбежала кое-как…

— Значит, надо найти, — кивнул Мстивой.

— Да где же её теперь искать-то?

— Она убила, точно она!

— Белянушке скажем — не поверит, — запричитали челядинки.

Если до этого Вельмире лишь казалось, что её голова раскалывается, то теперь она едва ли не услышала треск костей своего черепа. У Алдоны, помимо возможных приставаний хозяина, была ещё одна причина его убить — он купил её, словно вещь, словно дорогое блюдо или отрез ткани… Она принадлежала ему всецело, наверное, он считал, что и спать с ней имеет полное право, несмотря на её нежелание… А Беляна об изменах мужа могла не знать и даже не догадываться — судя по всему, она полностью доверяла ему.

Но Алдона внезапно исчезла, и спросить её не представлялось возможным. Да и где её теперь искать? Может, она попытается до своих добежать, до голяди? Послать к их князьям, что ли…

«Я опять в воду погляжу, у Марены выпытаю, где она, — вдруг подумала Вельмира — словно кто-то извне нашептал ей эту мысль. — Но не как в прошлый раз, в бане, с чашей… Можно и в колодце посмотреть, но… К Воронцу ночью пойду. Так надёжнее», — решила она. Сглотнула слюну, сжала руки в кулаки и прищурилась. Хотела было поделиться этой мыслью с Мстивоем и Заряной, но потом вспомнила, что о гадании лучше никому не говорить. Особенно о таком…

Идти ночью одной к лесу, к священной реке было страшно. И дело даже не в лихих людях или диких зверях, которые могут встретиться ей на пути. При гадании всегда слетается всякая навь, а уж у реки, у границы между миром людей и волостями Марены их явно будут целые стаи… В прошлый раз ей удалось от них защититься с помощью угольного круга, а что делать в этот раз? Нужно вспомнить уроки Заветы, она наверняка рассказывала об этом… Не только же углём можно защититься, наверняка есть что-то ещё!

Вельмира покачала головой. Сейчас ничего вспомнить она не могла, а до вечера ещё есть время подумать. Навь вряд ли обрадуется, что она во второй раз попытается её усмирить, вновь потребует показать ей будущее… к тому же так скоро. Но Завета всегда говорила ей: «Не бойся. Марена — твоя госпожа и покровительница, она навь укротит, если хорошо попросишь. Не бойся, обращайся к ней». И пусть Вельмира больше не была жрицей и никогда ею не станет, она верила, что Марена по-прежнему защищает её и внемлет ей.

Когда стемнело, княгиня Светорада велела всей челяди и оружникам сидеть в избе и клетях и даже в окна не выглядывать. По-хорошему, никто не должен знать, что Вельмира пойдёт гадать, но матери она всё же сказала, чтобы было кому проследить за людьми и сохранить уход княгини в тайне.

Как и в прошлый раз, она сняла с себя всё, кроме рубахи, и распустила волосы — расчесала их как следует и сунула гребень за пазуху — он тоже мог пригодиться в гадании. Немного страшно было идти босиком, но всё-таки наколоть или порезать ногу, а ещё встретить лихого человека или даже волка она боялась не так сильно. Навь казалась ей страшнее… Поэтому она взяла головню из очага и теперь крепко держала её в руке, надеясь с её помощью защититься и от человеческой опасности, и от навьей. Человека можно тяжёлым поленом по голове ударить, а от нави — круг очертить, чтоб не лезла и издалека нашёптывала…

Ночь

Она шла то по жёсткой земле, то по мягкой траве или гладким камням… Город остался позади, и уже повеяло речной прохладой, запахом влаги и зелени. Поначалу было тихо, лишь слабый ветерок едва заметно шелестел свежей весенней листвой. Но вдруг сверху раздался шорох; Вельмира запрокинула голову и увидела на тёмно-синем звёздном небе чёрные очертания совы… Птица вскрикнула — низко, глухо, негромко, но этот крик всё равно пробрал до костей.

Вельмира замерла, обняв себя — она шла в одной сорочке, и с каждым мигом ей становилось всё холоднее, а от крика совы по телу побежали мурашки, и какая-то странная, потусторонняя стужа скопилась в груди…

Подождав, когда сова пролетит, она пошла дальше.

Вот уже завиднелась вдали священная вода Воронца. Это была широкая чистая река, разделявшая мир живых людей и владения Марены. Проводы русалок справляли здесь, здесь же гуляли на Ярилин день. В Воронце, как и в любых других реках и озёрах, жил свой хозяин-водяной с помощницами-русалками. Сейчас, в конце травня, они не были опасны — их стоит бояться перед солнцестоянием, до которого ещё целый месяц. Да и вряд ли они посмеют тронуть княгиню и подопечную Марены…

Но всё же Вельмира невольно замерла в десятке шагов от воды. Она крепко сжимала в руках головню, готовая чертить вокруг себя круг, защищающий от нави. Нет, бояться нельзя. Она — княгиня, правительница победичей и их защитница, она не имеет права бояться! И Марена ей поможет…

Вдруг откуда-то со стороны реки раздался шорох и треск, как будто кто-то пробирался сквозь прибрежные заросли, желая броситься в воду. С чего бы? Берег здесь крутой, чтобы удачно спуститься в воду, нужно идти к северу… К тому же недалеко есть мост…

Вельмира даже усмехнулась этим мыслям. У реки кто-то есть, кто-то шуршит зарослями, а она первым делом подумала, что здесь спускаться в воду неудобно, а потом уже… испугалась. Да, испугалась, хотя до последнего приказывала себе не бояться. Она невольно сжала головню, кажется, даже заноза впилась в ладонь, но Вельмира не обратила на это внимания. Упасите, боги, если её кто-то увидел… Тогда погадать не получится — это надо делать тайно.

Невольно, словно движимая неведомой силой, Вельмира пошла вперёд. Наверное, любая другая девка на её месте с визгом побежала бы домой, бросив головню и забыв напрочь обо всём на свете, но Вельмира помнила, что не имеет права отступать.

Раздался плеск воды, что заставило её ускорить шаг. Следом она услышала негромкий женский вскрик. Сердце сначала пропустило удар, а потом забилось в два раза быстрее. Вельмире показалось, что её руки задрожали так, что она сейчас выронит головню и останется без защиты… И резы она с собой не взяла! Но она всё равно продолжала быстро идти вперёд и вскоре оказалась на самом краю крутого берега.

Лунный свет слабо прорезал ночную мглу, но Вельмира долго шла в темноте, и её глаза привыкли к мраку. Поэтому она смогла разглядеть, как в чёрную, чуть сверкающую в лунных лучах воду погружалась женщина.

— Стой! — невольно вскрикнула Вельмира, понимая, что на её глазах человек пытается утопиться. — Стой, не надо!

Плеск прекратился, женщина замерла и обернулась. Вельмира разглядела её бледное лицо, испуганный вид, растрёпанные волосы — у неё была одна девичья коса, слава богам, не русалка — русалки кос не носят, простоволосыми бегают! На голове при этом не было ни очелья, ни колец, ни даже самого тонкого платка — а ночь выдалась прохладной, надеть платок бы не помешало…

Девушка смотрела на Вельмиру, как ей показалось, довольно долго, а потом покачала головой и попятилась.

— Нет, стой! — вновь вскрикнула Вельмира. — Я княгиня, я тебе помогу, только…

— Княгиня! — Девушка даже подпрыгнула и снова двинулась, но на этот раз — назад, к берегу.

Вельмира облегчённо выдохнула.

Она помогла девушке взобраться на сушу по крутому берегу — отбросила головню и схватила несостоявшуюся утопленницу за руки. Её рукава и подол намокли, она забрызгала водой и грязью Вельмиру, выбираясь из воды, кажется, даже водоросли попали на её белую сорочку и зацепились за понёву… Причём понёва была необычной — без полос или клеток, просто алой, подпоясанной синим, также лишённым узоров поясом. Из украшений на ней было большое блестящее обручье, и сверкало оно в свете луны так знакомо…

Когда она вылезла наконец на берег, то обхватила Вельмиру за плечи, а затем резко рухнула на колени.

— Княгиня, княгинюшка, матушка, не гневайся! — запричитала она так быстро, что сложно было разобрать отдельные слова, да и выговор у неё был необычный, не славянский… — Я не хотела, не хотела, но выбора у меня не было, иначе я бы всю жизнь терпела… Не могла я такой позор терпеть, даже когда он к предкам отправился, всё неспокойно мне было, так что и мне теперь тоже пора…

— Да к каким предкам, если бы ты утопилась, то русалкой бы стала! — покачала головой Вельмира, чувствуя, как девушка обнимает её колени. — Но я не понимаю… подожди, как тебя зовут?

— Алдона я… — пролепетала девушка.

Тогда для Вельмиры всё сложилось в единый образ. И необычная понёва, и странный выговор, и обручье это… Она слышала, что голядь и родственные им племена любят носить множество украшений из серебра, даже очелья и бусы. Но у бедной челядинки, которую купили, словно корову, осталось одно лишь обручье, которое и показала Вельмире вода во время гадания.

— Встань, — велела Вельмира, но Алдона её не слушала — продолжала стоять на коленях и прижиматься всем телом к коленям княгини. — Встань и расскажи мне всё с самого начала! — Вельмира наклонилась и потянула девушку вверх.

Не сразу, но ей удалось её поднять. Тут же Вельмира вгляделась в её лицо — молодая, ничем не примечательная, до смерти напуганная и бледная… Ну или это лунный свет в темноте делал её такой, белой-белой, почти прозрачной, похожей на русалку… Да она, считай, и стала русалкой — ещё чуть-чуть, и точно утонула бы, а там и водяной, рад-радёхонек, принял бы её в свои объятия…

— Это ты Ясновита убила? — прямо спросила Вельмира, сжимая плечи Алдоны.

Та воровато оглянулась, будто здесь, у священной

Голядка быстро-быстро закивала.

— Потому что он тебе под подол полез? — продолжила Вельмира.

Алдона опустила голову.

— Да… — пискнула она. — Я сначала сопротивлялась, а потом… Взяла у госпожи Ясняны нож. И когда он снова начал… Это в хлеву было, он меня к стене прижал, а я…

Она зарыдала. Она рыдала громко и отчаянно — наверное, даже русалки в реке притихли, услышав этот плач. И неизвестно, что разрывало её сильнее — домогательства Ясновита (или не только домогательства? Она же ведь явно не всё рассказала) или убийство… Но она ведь защищалась… Вельмира как женщина могла её понять, но как княгиня была обязана вернуть её в город и осудить. Виру княгине и головщину семье убитого ей платить точно нечем, а это значит, что у родственников Ясновита будет полное право на кровную месть. Бедная Алдона… Ещё и иноплеменница, полонянка бесправная, у неё тут ни родных, ни друзей, заступиться некому…

Вельмира не стала выпытывать у неё всего. Брал её Ясновит силой или не брал, сколько раз — всё это важно лишь для неё самой и для богов, для суда небесного, а не земного. К княжескому суду Ясновита уже не приведёшь, за насилие не осудишь, да и что с него взять за приставания к голядской челядинке? Для него она — даже не вполне человек…

Но то, что Алдона его убила, теперь известно точно. Она сама призналась. Призналась княгине, теперь должна признаться всему Воронцу, а там… Вельмира поёжилась, представив, что должно быть дальше. От жалости к этой девушке, от обиды и чувства несправедливости у неё разрывалось сердце. Она же княгиня, она должна быть справедливой, но как поступить, если общепринятая справедливость казалась ей неправильной?

Алдона рыдала, уронив голову на плечо Вельмиры, а та неосознанно гладила её по спутанным мягким волосам и что-то тихо приговаривала, пытаясь успокоить. И всё думала, думала, думала…

Взгляд упал на реку Воронец и на такой близкий и одновременно такой далёкий лес на левом её берегу. Чуть южнее был Горяч-мост, который вёл в этот лес. Ночью в лесу страшно и опасно, но ведь скоро настанет рассвет… А перед рассветом — всегда самая жуткая и чёрная ночь.

— Дождись зари, чтобы не так страшно было, — заговорила Вельмира, отстранив от себя плачущую Алдону. Та взглянула ей в глаза с такой надеждой и мольбой, что княгиня чуть сама не заплакала. — Перейди реку, но не здесь — доберись до моста, он совсем рядом, отсюда видать. Иди прямо по хоженой тропке, она приведёт тебя к избе Заветы. Завета тебя не прогонит, скажи ей, что ты от меня… Расскажи ей всё и добавь, что это моё княжеское решение. — Вельмира чуть вскинула голову и сделала глубокий вдох — воздух был холодным и как будто острым. — Что я тебя к этому приговорила за убийство. И что о своём обещании я помню.

Алдона не стала ничего спрашивать, лишь снова очень быстро закивала и пуще прежнего заплакала.

— Будешь Завете и девкам там помогать, — продолжала Вельмира, — кур кормить, урожай собирать… Может, гадать тебя научат, сны толковать… Но в город тебе возвращаться нельзя. Вот, возьми, — спохватилась она. Достала из-за пазухи гребень и вложила в руки Алдоны. — Если услышишь или почувствуешь, что за тобой кто-то идёт, брось его наземь. Тогда из него непроходимая чаща вырастет и погоню задержит.

— Спасибо, княгиня! — встрепенулась Алдона и снова рухнула на колени — Вельмира даже ничего не успела сделать. — Спасибо, матушка! Ты мне дважды жизнь спасла — утопиться не позволила и от кровной мести избавила… А то что бы со мной хозяйки сделали, представить боюсь…

— Неужели они были жестоки? — подняла бровь Вельмира.

— Раньше — нет, но ежели узнают… — Она вздохнула и замолчала, сжав гребень дрожащими пальцами. — Я же ещё и нож украла!

На этот раз голядка поднялась сама, отряхнула понёву, пригладила волосы — в слабом лунном свете и бликах реки Вельмира заметила, что они были светлыми, цвета пшеницы. Всё-таки, несмотря на общую непримечательность, что-то красивое в Алдоне было — может, на эти пшеничные волосы Ясновит и позарился? Хотя… какая ему была разница, красива девка или не особо. Дело было явно не в красоте. Алдона — девушка слабая, беззащитная, а он — господин и хозяин… Он понимал, что ему никто не помешает и потом никто его не осудит.

— А этот нож, — опомнилась Вельмира, — он у тебя с собой?

Она оглядела Алдону с ног до головы, но никаких ножен, подвешенных к её поясу, не обнаружила.

Однако голядка кивнула. Она сунула руку за пазуху и достала оттуда небольшие кожаные ножны, из которых торчала простая деревянная гладкая рукоять.

— Дай мне, — попросила Вельмира. — Ну вон, смотри, небокрай светлеет, — улыбнулась она. Алдона тоже посмотрела вперёд, на восток, и на её губах мелькнула слабая улыбка, а в глазах засветилось облегчение. — Заря-Заряница ворота открывает, сейчас Хорс со своими ясными дочками в них войдёт, а господин Дажьбог выйдет, — тихо, будто рассказывая ребёнку сказку на ночь, сказала Вельмира. Любопытно, а как зовут богов у голяди? Похожи ли они на славянских? — Иди, не бойся. Про гребень помни, да и про меня уж не позабудь…

— Спасибо, княгинюшка, спасибо, матушка! — Алдона прижала руку к груди и низко поклонилась. — Век не забуду твоей милости.

Вельмира напоследок похлопала её по плечу, улыбнулась и кивнула — иди, мол. Голядка сначала несмело, а потом всё быстрее и быстрее пошла к мосту и вскоре скрылась в предрассветной тьме.

А Вельмире лишь оставалось молиться за неё, чтобы она благополучно добралась до Заветы, чтобы та приняла её и позаботилась о ней… и, главное, чтобы мать Марена укрыла её своим белым покрывалом.

Глава 7. Лжецы

С нами есть Бог — но нам этого мало,

Сами с собою на поле брани.

Сладкая ложь и

Горькая правда…

Словно уподобились животным мы с вами,

Если упадём — то уже и не встанем.

Сладкая ложь и

Горькая правда…

(Юра Насос, LITHIUM — Горькая правда)

Домой Вельмира вернулась, когда рассвет уже окрасил небокрай червонными оттенками. Не сказав никому ни слова, она поднялась в горницу и рухнула в постель. Её сорочка была грязной и сырой, волосы растрепались и спутались, а сердце всё ещё колотилось от волнения, страха и жалости к Алдоне… Из последних

Ей снилась Завета.

Её рыжие волосы пылали пожаром, и седина в них больше не серебрилась. Да и вообще — яга во сне казалась гораздо моложе, чем наяву. На ней была белоснежная сорочка, светло-голубая понёва с белыми клетками, а на шее висела большая, угрожающе сверкающая лунница.

В общем, выглядела Завета очень грозно и отдельными своими чертами даже напоминала саму Марену. Только волосы у богини, по представлениям Вельмиры, должны быть либо чёрными, как воронье крыло, либо белыми, как зимний снежный покров… Однако горящие пожаром войны волосы Заветы тоже внушали неподдельный страх.

— Думала, девку-челядинку, иноплеменницу пришлёшь и откупишься от меня? — прогремел голос жрицы вокруг Вельмиры, бешеным холодным потоком вливаясь в уши и заползая под кожу. — Думала, дочь теперь отдавать не надо?

Вельмира лишь покачала головой — она боялась отвечать.

На самом деле ни о чём таком она не думала — ночью, в лесу, у холодной реки она даже не вспомнила о требовании Заветы. Конечно, она не надеялась, отдав ей Алдону, избавить свою будущую дочь от подобной участи. Но, может, где-то неосознанно, в глубине души… Да нет, глупости это всё. Челядинка княжескую дочь заменить не сможет даже там, среди жриц, под покровом Марены, где, казалось бы, все равны… Но род Вельмиры, как и все княжеские роды, восходит к самому Дажьбогу. И лишь дажьбожьим внучкам Марена может доверить самые страшные тайны, самую сложную ворожбу… Простая челядинка, ещё и голядка, а не славянка для такого не сгодится, будь она хоть самой умной, догадливой и смекалистой.

— Всё равно за твоей дочерью приду, хоть ты её у самого Кощея спрячь, — пугающе усмехнулась Завета. — Хоть придётся мне три пары железных чобот истоптать, три каменных хлеба изглодать — всё равно найду её! И тебя найду, за ложь и неблагодарность отомщу!

— Не лгала я тебе, Заветушка! — Вельмира сложила руки в мольбе. — Обещала дочь отдать — и отдам! И благодарю тебя за всё, что ты сделала для меня, за то, что батюшку и братца моих в последний путь должно проводила… Ясновиту помешала стать мстительным упырём из нави… Уж позаботься, пожалуйста, об Алдоне, — во сне она наконец-то смогла правильно выговорить голядское имя, — бедная девушка столько натерпелась… А дочь мою я тебе приведу, дай только сроку! Ярослав уже в женихи просится…

Завета взмахнула рукой и прервала её речь. Вельмира чуть попятилась и сглотнула. Поверила ли ей жрица? Или продолжит гневаться, считая, что от неё попытались откупиться, прислав ей челядинку вместо княжны?

Огонь вокруг Заветы утих, ослаб, зато вокруг начал виться серый дым. Однако дышать он не мешал, лишь заслонял от взора Вельмиры образ Заветы, и вскоре яга скрылась в сером тумане, оставив молодую княгиню в одиночестве.

* * *

Проснувшись, Вельмира тотчас велела собрать в главном чертоге княжеской избы воеводу с детьми (хотелось поблагодарить Заряну за догадливость), Беляну с Яснянкой и напрасно оговоренных Сварожичей. Пока все подходили, она умылась, причесалась, сменила сорочку… В баню бы сходить, да некогда, до вечера теперь.

Она спустилась в большой чертог и устало села на отцовский престол. Мстивой с Ярославом, как всегда, стояли слева и чуть сзади от престола, справа на лавке сидели Светорада и Заряна, а внизу, перед княгиней, толпились остальные — одетые в печальные платья Беляна и Яснянка, целая толпа Сварожичей: Огнедар с сестрой, жена покойного Горяна, которая только сегодня утром вернулась из своего родного селения… Как оказалось, зря ездила — разговаривать с ней больше нет надобности. Ну хотя бы будет знать, что вины на семье её мужа больше нет.

— Ходила я ночью к Воронцу, — начала Вельмира громко, уверенно. — Погадать хотела с гребнем у священной воды, чтобы точнее узнать, что за девка Ясновита убила.

— Снова гадать? — встрепенулась Яснянка. — Уж не опасно ли так часто в воду глядеть, княгинюшка?

Вельмира лишь покачала головой. Она больше не была жрицей Марены, но всё ещё не чувствовала опасности в том, чтобы гадать хоть каждый день, точнее, каждую ночь. Главное — делать всё по правилам, укрощать навь и держать всё в тайне.

— Мне и не удалось погадать, — продолжила она. — Когда я подошла к Воронцу, то увидела там челядинку вашу, — она кивнула Беляне, — ту голядку, что болела. Ялдону, или как её… Не успела я и слова сказать, как она бросилась в воду. Утопилась она, — покачала головой Вельмира. — Только вот что после себя оставила… — Она подняла руку и показала нож, которым бедная девушка убила Ясновита. — Твой, Яснянка? Тот, что ты потеряла?

Поражённая девушка часто закивала, сделала было шаг вперёд, но вдруг замерла — хотела, видимо, забрать нож, однако почему-то передумала.

— Видать, этим ножом она Ясновита и заколола, — сказала Вельмира недрогнувшим голосом. — За что — не ведаю, поговорить с ней не успела. Может, летом она ещё русалкой покажется, но с русалками, сами знаете, разговоров лучше не вести. Полынь в них бросить — и дело с концом.

Она замолчала, и молчали все собравшиеся. Вельмира видела, как Заряну так и подмывает что-то сказать — наверное, она хотела сообщить свою догадку, но держалась изо всех сил. Вельмира тоже решила молчать. Пусть Беляна и Яснянка до конца думают, что их муж и отец был человеком порядочным и верным, что челядинкам под подолы не лазил и жене изменять не смел… Они и так многое пережили, горя хлебнули, зачем снова их покой нарушать? Конечно, теперь они будут много размышлять о том, за что именно Алдона убила своего господина, и, пожалуй, о чём-то догадаются… С другими служанками побеседуют, может, вспомнят слова Заряны… но поверят ли?

— А не врёшь ты, княгиня? — вдруг недоверчиво протянула Беляна.

— С чего бы княгине врать? — подал голос Мстивой. — Ты на княгиню напраслину не возводи.

— А если и врёт, матушка, то боги ей судьи, — шепнула Ясняна — но её всё-таки легко было услышать. Уже громче она добавила: — Убийцу батюшки водяной забрал — туда ей и дорога. Никогда мне Алдона не нравилась, голядка эта… — усмехнулась она с презрением.

Когда все разошлись, Вельмира облегчённо выдохнула и откинулась на спинку престола. Удивительно, что Беляна и Яснянка так легко приняли на веру историю с самоубийством Алдоны. С другой стороны… княгиня и правда не тот человек, от которого ждёшь лжи. Княгиня никогда не должна лгать и обманывать, что-то утаивать или недоговаривать…

А вот Вельмира солгала. Точнее, о чём-то просто не

И, видит Марена, угрызений совести по этому поводу она совсем не чувствовала.

* * *

Город Верхнереченск возвышался на трёх холмах, а рядом с ним протекала широкая синяя река Верхняя, давшая ему название. Город был укреплён мощной деревянной стеной, из-за которой выглядывали крыши изб с печными трубами. Верхнереченск был гораздо больше Воронца, величественнее, он действительно выглядел как столица всеобщей славянской державы… Воронцу до Верхнереченска ещё расти и расти.

Улицы дубянского стольного города были полны людей, причём не только славян: Лютомир видел и смуглые, узкоглазые, скуластые лица хазар, и бледных рыжих варягов с мечами на поясах, и даже надменных ромеев в шёлковых одеждах… Да и славяне тут были разные, не только дубяне, что жили на этих холмах издавна, когда Верхнереченск был крошечной весью, но и летичи, чьи женщины носили закрученные проволочные кольца у висков, и берестяне, живущие на северо-западе от победичей… Даже были славяне холмогородские, которые, как известно, с верхнереченскими не очень дружили, однако тамошние купцы, богатые и нарядные, тут тоже мелькали.

Богатство, многолюдность, величие Верхнереченска вызвали у Лютомира желание остаться здесь навсегда. В Воронце его ничто не держало, кроме семьи, но семью можно перевести сюда вместе с челядью. Построить крепкую избу, обзавестись двором… Ему бы здесь жилось определённо лучше, чем в полупустом Воронце. В его родном городе нынче княгиня — девка, шесть лет проведшая в глухом лесу и не знающая ничего о настоящей жизни. Неудивительно, что Пресветичу пришло в голову сделать её княгиней: видимо, собрался править за неё, нашёптывать ей на ухо собственные решения, которые она будет принимать за свои, а потом женить на ней своего сына, который станет делать так же…

И если Лютомир вернётся в Воронец и расскажет Вельмире Богомиловне, как хорош Верхнереченск, как он богат и весел, вряд ли она прислушается к его словам и даже не попробует преобразовать Воронец в нечто подобное. Князь Судислав всё-таки сделал свой город столицей не только дубян, но и всей славянской державы, а Воронец… Вельмира собралась бороться с Судиславом за независимость, а значит, стольному городу победичей никогда не стать таким же, как Верхнереченск.

Лютомир не очень волновался по поводу встречи с князем Судиславом. Он давно придумал, что сказать ему, как обратиться, как преподнести дары, что отвечать на возможные вопросы… Правда, не сразу он добился встречи с князем. Это в целом было нелегко, а уж надежда на то, что он с радостью примет посла от победичей, и вовсе таяла на глазах… Лютомир заметил, что победичей в Верхнереченске считали врагами похлеще степняков-кочевников, что совершали набеги на этот город едва ли не каждый год.

Рассчитывать на то, что Судислав примет дары и согласится заключить с Вельмирой Богомиловной союз, тоже не стоило. Впрочем, Лютомир на это изначально не рассчитывал. Про себя он лишь усмехался наивности молодой княгини и всё думал: на что же надеялся Мстивой, не отговорив её от этого глупого шага, от этой наивной попытки примириться с Судиславом? Воевода-то явно поумнее девки, что каким-то чудом оказалась на победском престоле… Впрочем, в его голову Лютомир лезть не собирался, понимая, что не в силах распутать хитросплетение всех замыслов Мстивоя.

А вот хоть как-то попытаться предугадать, что думает Судислав, он всё же хотел. Это было нелегко, но… Лютомир надеялся, что его предложение князю понравится, но и к отказу тоже готовился. Вряд ли Вельмира Богомиловна будет сильно злиться, если он вернётся ни с чем.

Лютомир терпеливо ждал несколько дней, и в итоге ожидание дало свои плоды — его позвали в княжескую избу. Было удивительно осознавать, что княжеская изба в Верхнереченске почти такая же, как и в Воронце: в два уровня, с резьбой на ставнях и наличниках, с охлупнями на крыше. Лютомир уже привык к величию столицы дубян, что отличала её от столицы победичей, а тут… Оказывается, что-то общее у них тоже есть.

Судя по всему, избу построили недавно — внутри было светло и поразительно чисто, пахло свежим деревом, не виднелось следов копоти… Лютомир не сдержался, позволив себе оглянуться пару раз, но при этом старался особо не глазеть и рот не открывать, делая взгляд скорее оценивающим.

Здесь в главном чертоге тоже имелся помост, но престола на нём стояло два — побольше и поменьше. Оба тоже явно новые, из светлого дерева, украшенного искусной резьбой.

Князю Судиславу Ратимировичу было лет тридцать. Высокий, русоволосый, с короткой сероватой бородой, он так и светился уверенностью, жизнелюбием, желанием властвовать и покорять… Лютомир, хоть и участвовал в той битве, где погиб князь Богомил, не смог тогда толком разглядеть Судислава, а потому сейчас невольно засмотрелся. Если бы Вельмира Богомиловна источала такую же силу, может, он уважал бы её сильнее… А если бы она своими глазами увидела князя дубян, то наверняка хотя бы невольно смирилась с тем, что должна ему покориться.

И с чего люди взяли, что бог Перун сед и бородат, и почему изображали его в виде истукана именно таким? Лютомиру подумалось, что на самом деле Перун мог выглядеть именно так, как Судислав Ратимирович — молодой, сильный, всем своим видом показывающий готовность вступить в бой и победить в нём… И воины верхнереченского князя тоже окружали славные — в кольчугах, в крепких островерхих шлемах, как истинная рать бога-громовника, бога-воителя.

Когда Лютомир вошёл в чертог, к нему подошла Судиславова княгиня — Володея (её отчества Лютомир ещё не узнал или забыл), протянула ему приветственный рог с мёдом. Слабо улыбнувшись княгине, Лютомир сделал глоток, после чего молодая женщина провела его в глубь чертога, а сама села на престол рядом с мужем. В целом Володея выглядела полной противоположностью своего мужа. Она была ещё молода — года двадцать два, наверное, или чуть больше… Красива, но не настолько, как её сильный, властный, напоминающий самого Перуна муж. И слабая красота эта меркла под напором робости и даже испуга, плескавшегося в светло-голубых глазах Володеи. Пальцы её сжимали подлокотники престола — алые камни на перстнях резко оттеняли бледную кожу. Одета она была богато, в яркое жёлтое с коричневыми узорами платье ромейского образца — широкое, просторное, с огромными рукавами. Платок на голове был алым, как летний закат, а очелье — вышитое золотом. С него свисали три пары серебряных колец, на каждом — по три прозрачных стеклянных бусины.

«Не то что наша княгиня, —

Князь, даром что мужик, нарядился своей княгине под стать. Его кафтан из светло-зелёной шерсти был отделан ромейским шёлком, а широкий кожаный пояс — золотистыми бляхами. На поясе висели ножны с мечом, чья рукоять была перевита золотой нитью. Да и сами ножны тоже поражали воображение: золотая отделка, узоры и защитные резы… Ясно, что с таким мечом князь в бой не ходил — жалко ведь портить такую красоту!

А у Вельмиры Богомиловны никакого меча нет, разве что у жениха своего может из ножен вырвать, чтобы несогласных попугать…

Лютомир склонился перед князем, что вызвало у него широкую насмешливую улыбку.

— Будь жив, князь Судислав Ратимирович, и ты, матушка-княгиня… — начал было боярин, но Судислав прервал его:

— Что, ваш новый князь всё-таки нам покориться решил?

Голос его звучал громко, с усмешкой и даже некоторым пренебрежением.

Лютомир долго готовился к этой встрече, подбирал слова, но внезапный вопрос Судислава сбил его с толку, и все придуманные речи тут же вылетели из головы. Только сейчас он понял, что в Верхнереченске до сих пор не знают, что у победичей теперь не князь, а княгиня, ещё и девка. И именно он, Лютомир, должен сообщить им об этом… Да его же обсмеют! Ну Велька, ну ведьма…

— Нет у нас теперь князя, — заговорил он робко и, видимо, слишком тихо — Судислав чуть подался вперёд, вслушиваясь, и все постыдные вещи Лютомиру пришлось говорить громче: — Старый наш князь, Богомил, в битве сгинул — ты это и сам помнишь. — Он как-то виновато пожал плечами. — И сын его вместе с ним… Осталась у князя Богомила только дочь — она теперь и правит победичами, — выдал в конце концов Лютомир и опустил голову.

Недолгое молчание овладело княжеским чертогом. Страшно было даже взглянуть на Судислава Ратимировича, его воеводу или оружников, страшно было представить, о чём они думают… Лишь княгиня, скорее всего, смотрела спокойно и безо всяких чувств.

— Это что же у вас… баба на престоле княжеском? — послышался голос Судислава Ратимировича откуда-то издалека — будто и впрямь сам Перун говорил с Лютомиром с небес.

— Девка, — поправил он. — Она ещё не замужем, пока по отцу печаль носит…

— Ещё лучше, — хмыкнул Судислав и вновь замолчал.

Лютомиру становилось всё более неловко, но он наконец выдал то, зачем сюда пришёл:

— Передала наша новая княгиня, Вельмира Богомиловна, тебе дары. — Он кивнул, и пришедшие с ним слуги поднесли к княжескому престолу укладку.

— Дары? — Судислав изумлённо изогнул бровь. — Какие дары может прислать девка? Бабьи цацки?

Это вызвало усмешку уже у Лютомира, ибо бабьи цацки среди даров и правда были.

— И для тебя, и для княгини твоей, — кивнул он.

В глазах Володеи на миг вспыхнуло любопытство — и тут же погасло, сменившись полным безразличием. Она как княгиня обязана была приветствовать гостей вместе с мужем, но лишь слепой бы не увидел, насколько всё это ей претит. На мужа Володея не смотрела, а когда он смотрел на неё — отворачивалась. Не было ей дела и до Лютомира (кажется, она даже не заметила, что он разглядывал её) со спутниками. Казалось, что подлокотники престола и вышитые красными узорами белые рушники на стенах волновали её сильнее всего на свете.

Ну что ж, подумалось Лютомиру, зато победская княгиня, в отличие от дубянской, точно не была несчастна. Да, она, конечно, не готовилась к правлению, ей и не снилось, что она сможет занять отцовский престол… Но всё-таки заняв его, Вельмира Богомиловна оказалась деятельна и бодра, глаза её так и светились задором, она выглядела целеустремлённой и вполне довольной такой участью — хоть и неожиданной, но явно приятной для неё… Чем-то подобным она напоминала Судислава, правда, не источала при этом опасной силы и какой-то весёлой ярости — ясное дело, девка ведь.

Впрочем, это она ещё замуж не вышла. Посмотрим тогда, насколько она станет отличаться от Володеи.

— Мира она с тобой хочет, — продолжил Лютомир, вновь взглянув на Судислава. — Предлагает друзьями стать и союз заключить. Если вдруг ты на ромеев соберёшься или на нас хазары придут — станем друг другу помогать, а меж собой воевать не будем. Зато торговать станем, как добрые друзья.

В чертоге загалдели, но князь взмахнул рукой — и тут же воцарилась кромешная тишина. Длилась она долго, всё это время молчал князь, молчала княгиня, молчали бояре дубянские, воевода и дружина… Лютомиру даже страшно стало — никак онемели все?

Наконец Судислав подал голос.

— Поговорить мне надо, посоветоваться, — сказал он, — с дружной, с воеводой своим… С княгинюшкой. — Он в очередной раз взглянул на Володею, но та даже не шелохнулась. — Дары посмотрим, обсудим, достойны ли они нас… А тебе, Лютомир Будинович, спасибо, — кивнул вдруг Судислав с улыбкой, — что добрые вести мне принёс. Девка на престоле — это… это любопытно.

Лютомир поклонился и направился к выходу.

В любом случае — своё дело он сделал. С дубянским князем поговорил, слова Вельмиры передал, дары тоже… За итоги он не отвечает.

Но каким бы ни оказался итог, Лютомир знал, как к нему подстроиться.

* * *

После ухода победского посла в чертоге воцарилось продолжительное молчание. Володея ожидала, когда начнёт говорить её муж, но тот поглядывал на воеводу — варяга Ингольва. Сколько княгиня себя помнила, решения они всегда принимали вместе, конечно, советуясь с боярами и дружиной, но последнее слово всегда было за кем-то из них.

А теперь молчали оба.

— Скажи мне, воевода, — вдруг подал голос Судислав, — много мы победских воинов в прошлый раз уложили?

— Не то чтобы очень много… — Ингольв неплохо говорил по-славянски, но всё-таки было слышно, что славянский язык для него не родной. Володее нравился этот особый северный выговор — в речи варягов, коих в Верхнереченске жило немало, он всегда проявлялся по-разному, но лишь то, как он звучал у Ингольва, вызывало в ней какой-то странный восторг. — Они же в итоге нас прогнали, если помнишь, — усмехнулся воевода, — хотя их князья погибли.

Судислав лишь отмахнулся — поражение на победской земле он считал позорным и предпочитал о нём не вспоминать. Он очень недооценил это племя и теперь жалел о своей самонадеянности. Володея не раз слышала его жалобы, когда они были наедине, и

Знала Володея и то, что жаловался он именно ей не из-за большого доверия. Напротив, княгиня была для него пустым местом, рассказывать ей о своих переживаниях для него было всё равно, что общаться со стеной. Правда, у стены не было живых человеческих глаз, что смотрели на него с тоскливым сочувствием… Но сочувствия этого Судислав, кажется, не замечал, и со временем Володея поняла, что и сама его больше не испытывает. Видать, муж думал, что она и не слушает его, не запоминает его слов… А она помнила.

— Если теперь девка на престоле, то на этот раз не смогут нас прогнать, — решил князь. Он оперся одной рукой о подлокотник, а другой сжал выглядывающую из ножен рукоять меча, словно подтверждая свои воинственные намерения. — Я думаю, они сами её не воспринимают всерьёз… И они наверняка расслабились после прошлой битвы. Мы можем этим воспользоваться, дать им понять, что готовы к миру, а сами нападём…

— А почему ты считаешь, — решилась вставить своё слово Володея, — что при княгине-девке они нам отпор не дадут?

Судислав рассмеялся, и с ним — несколько оружников. Княгиня обратила внимание, что Ингольв не смеялся.

— Ясное дело, что княгиня девку будет защищать, — сказал наконец князь. — Но сама подумай, душа моя, что она сможет?

— Ты тоже подумай, — Володея сама не знала, откуда в ней взялось столько смелости… Не следовало ей говорить сейчас, при толпе мужчин, но пути назад уже не было, — если бы ты, упасите боги, в той битве голову сложил… Дети наши малы ещё, престол занять некому. Думаешь, я бы сама не справилась?

— Негоже жене мужу перечить, — странно, даже как-то пугающе улыбнулся Судислав. — Володеюшка, душа моя, мы с тобой об этом после поговорим… А пока поди к детям, отдохни от нас.

В речах его сквозила забота, улыбка была ласковой и тёплой, но глаза… Стоило Володее взглянуть в его глаза, как она невольно отпрянула. Угроза, раздражение, ненависть — взгляд мужа светился всем тем, чего не видели другие.

Володея поняла, что «после поговорим» — это непременно побои, она уже привыкла к этому и ничего иного не ожидала. Причём Судислав всегда ухитрялся бить так, что следов не видел никто, а ещё он намекнул жене: если будет кричать — ей же хуже.

В ту ночь Володея так и не смогла уснуть, и дело было даже не в боли — к боли она давно привыкла. Просто она не могла понять: что за сила заставила её тогда, в главном чертоге, подать голос? Редко раньше княгиня могла что-то сказать — просто кивала, если муж шутя её спрашивал, согласна ли она с его решениями… Кому нужен её, бабы, совет? Эти вопросы Судислава были просто игрой, потехой скоморошьей, которую он иногда отыгрывал перед своими оружниками от скуки. Но сегодня… Острое чувство несправедливости побудило Володею высказаться, а теперь она не могла понять, жалела ли об этом.

Пожалуй, всё-таки не жалела.

И какое ей дело до той девчонки из Воронца? Ну стала она княгиней по праву наследства, и что? Зависти Володея не испытывала, но вот какое-то странное… сочувствие… Будто она, Володея, могла бы оказаться на месте этой Вельмиры Богомиловны. Тогда бы ей, конечно, было обидно, если бы её где-то за тридевять земель обсуждали, смеялись над ней и считали слабой, ни на что не годной.

Но Володея трезво оценивала своё будущее и понимала: она никогда не окажется на месте Вельмиры. Отчего-то хотелось надеяться, что и Вельмира никогда не окажется на месте Володеи.

Глава 8. Вещие сны

Это ритуал — зажигаем костровища,

Риту-ритуал — наше племя хочет пищи,

Это ритуал — каждый сон твой будет вещим,

Риту-ритуал — все найдут, что они ищут.

(Helvegen — Ритуал)

Во второй раз князь Судислав позвал к себе Лютомира через три дня. Всё это время он обсуждал предложение княгини Вельмиры со своими боярами и воеводой, но Володея в этих советах участия не принимала и поэтому не знала, что именно решил её муж насчёт победичей. Да даже если бы и узнала — что толку? Её мнения всё равно никто не спрашивал.

Конечно, Володея хотела мира. В прошлый раз победичи разбили дубян, и кто сказал, что не разобьют вновь? Разве что Судислав учтёт допущенные прежде ошибки… Может, прикажет другим племенам привести ему помощь — с тех пор, как он завоевал летичей и берестян, они должны были подчиняться ему во всём. Володея сама была родом из племени летичей и вышла замуж за дубянского князя в знак мира между двумя племенами. Хотя все вокруг понимали: княгиню следовало считать скорее заложницей, едва ли не полонянкой. И если её отец, летичский князь, задумает вновь обрести свободу и независимость от дубян, Володее точно не поздоровится.

Поэтому и привести в Верхнереченск войско, хотя бы сотню человек, он тоже обязан. Но княгиня за годы брака успела неплохо узнать своего мужа и быстро уяснила: он самоуверен до глупости. Он может решить, что его дружины и дубянского войска хватит для того, чтобы покорить «лесных дикарей» несмотря на то, что в прошлый раз у него ничего не вышло.

И обе её догадки в равной степени оказались верны.

За день до того, как Судислав объявил о своём решении, вечером, на закате, Володея шла из поварни в избу. Начало лета в дубянских землях выдалось прохладным, но сегодняшний вечер оказался довольно жарким. Княгиня то и дело обмахивала лицо краем убруса: в душной поварне она едва не упала в обморок, а снаружи сильно легче не стало. Володея подняла голову и сделала глубокий вдох, но это не помогло, и тут же у неё закружилась голова, а к горлу подступила тошнота. Вечернее небо над головой резко стало темнеть, будто солнце-Дажьбог, увидев, что княгине худо, поспешило побыстрее спрятаться за небесными воротами, дабы больше не припекать ей голову.

Может, Володея бы и упала — а облокотиться о стену она не успела, — но её вовремя поймали. Чья-то рука пребольно сжала плечо, отчего захотелось вскрикнуть, но княгиня сдержалась: даже здесь, в безлюдном дворе,

А когда головокружение прошло, она увидела напротив себя воеводу Ингольва. Он улыбался, но в его ярко-синих глазах плескалась тревога.

— Что с тобой, княгиня? — протянул он полушутливо.

Тогда Володея обнаружила, что вокруг ещё светло, вопреки тому, что ей показалось несколько мгновений назад. Солнце садилось медленно, но даже последние его лучи были ярки и горячи… И волосы Ингольва — длинные, покрывающие плечи, — напоминали эти лучи, а ещё мёд или робкое пламя только-только занимающегося костра.

— Ты береги себя, — продолжал воевода, — тебе же с нами в поход идти…

— Что?

Володея замерла. Ингольв по-прежнему держал её руку своими цепкими пальцами, и слава богам, иначе бы она точно упала — но уже не из-за жары и головокружения, а от оглушающего удивления его словам. Какой поход, что он такое говорит?

— А князь тебе не сказал? — Ингольв перестал улыбаться и поднял рыжую бровь.

— Он мне ничего не говорил, — призналась Володея, тряхнув рукой.

— Прости. — Воевода положил ладонь на рукоять своего варяжского меча. — Может, он опять передумает: вчера он не хотел идти на победичей сам, решил натравить на них хазар… Потом сказал, что не станет воевать, попытается добиться мира и в знак его женится на княгине победичей.

— Женится? — Володея вскрикнула, но Ингольв посмотрел на неё пронзительно, призывая к тишине. — Но ведь… а как же я?

— Я слышал, ваши князья могут брать и по две жены, и больше…

— Не только князья, — вздохнула она. — Все мужчины могут… Могли. Так уже давно никто не делает. Точнее, может, те же победичи делают, я не знаю, но у нас, летичей, да и у дубян тоже…

И что же, Судиславу мало челядинок, с которыми он то и дело развлекался? Он делал вид, что скрывается от Володеи, но ей частенько втайне сообщали, что князь ту одну девку в углу зажмёт, то другую в горницу княжескую притащит — а они и слова сказать не смеют… Володея не винила их. Да и мужа тоже не винила — такова его природа, таковым его, мужчину, боги создали. Но раз он захотел обладать этой девушкой, княгиней победичей, то обязательно ли жениться на ней?

— Наверное, князь об этом вспомнил и передумал. — Ингольв усмехнулся снисходительно, словно говорил о ребёнке, о мальчишке, который только-только оторвался от груди матери, а уже мечтает о подвигах, спасении дев из княжества Кощеева и сражениях с поляницами. — А сегодня он вот что решил. — Воевода оглянулся, проверяя, не подслушивает ли кто, но во дворе было пусто. — Он всё-таки собрался идти сам, со своей дружиной, но понял, что ему не помешает помощь других князей. Твоего отца, например…

Володея вздрогнула — только недавно она думала об отце, боялась, что Судислав заставит его участвовать в этой войне… Неужели угадала?

— Так пусть отец идёт в поход, — пролепетала она дрожащим голосом, — я-то здесь причём? Не поведу же я его войско вместо него.

— Дело в том, что войско твоего отца князю пока не нужно, — терпеливо объяснил Ингольв. — Но оно может пригодиться, если победичи нас снова разобьют или если разведка узнает, что они много людей собрали, больше, чем у нас. А чтобы твой отец наверняка привёл подмогу… — Воевода замолчал и отвернулся, глядя на небокрай.

Володея поняла его. Если она останется в Верхнереченске, пока муж её будет воевать в Воронце, то заложницей быть, можно сказать, перестанет. И её отец сможет не бояться за жизнь своей дочери и будет только рад отказать Судиславу в помощи. Или вообще ударит в спину, перейдя на сторону победичей. А вот если она поедет с мужем… постоянно будет у него на виду… Стоит летичскому князю хоть слово против сказать — и первой пожалеет об этом именно Володея.

Что ж, это была хорошая мысль. Княгиня даже на миг почувствовала, что восхищена своим мужем, который это придумал.

— Но как же я поеду? — вдруг спохватилась она. — Я, кажется, в тяжести снова… — Возможно, это уже третье её дитя. — А пока князь соберётся, пока суд да дело, я же уже совсем круглая буду, — сдавленно усмехнулась Володея.

— Может, ты просто… — Ингольв замолчал, задумался, пытаясь вспомнить славянское слово. — Просто жарко тебе? — нашёлся он. — Посмотри, сколько на тебе платков. — И он вдруг коснулся своими грубыми пальцами края её шёлкового убруса — под ним, правда, другого платка не было, зато был повойник, а поверх — очелье, которое слегка сдавливало голову. — У нас на севере даже замужние женщины так усердно не покрывают голову.

— Не трожь, — даже не приказала, а взмолилась Володея. Не дайте боги Судислав увидит… — Я с князем поговорю. Нельзя мне ехать… Я понимаю, что надо, но нельзя.

«Да и ему тоже нельзя», — подумала она, но вслух сказать не решилась.

А всё дело в том, что с тех пор, как в Верхнереченск приехал посланник от победичей, каждую ночь снился ей один сон. Видела она своего мужа, князя Судислава, посреди дремучего леса. Огромные густые сосны, мощные, покрытые мхом, страшные чёрные пни — то сгоревшие, то сгнившие… Неба за мрачными тёмно-зелёными кронами видно не было. Но князь будто бы сам по себе светился, изнутри, как истинный сын Дажьбога.

По непроходимым зарослям, по дремучей тьме поняла она, что её муж оказался во владениях победичей.

И вот слышит Володея — гроза. Перун по небу на коне скачет, бьёт своей секирой, пускает молнии из глаз… Падают молнии одна за другой, но Судислав пока остаётся невредимым. Страшно лишь, что молнии могут поджечь деревья — тогда ведь начнётся страшный пожар, весь этот лес сгорит!

Володея дрожит, но ничего сделать не может. Хочет броситься к мужу, увести его отсюда, хоть и не знает, куда идти, но сил нет, ноги не двигаются, руки одеревенели.

А потом она подумала — нужно ли ей это? Нужно ли спасать мужа, который сам воспринимал её не как жену, а как заложницу и обладательницу чрева, вынашивающего ему наследников… Мужа, который порой бил её и вообще никак не беспокоился о её чувствах…

Володея просыпалась всякий раз, когда приходила к этой мысли. А следующей ночью сон повторялся, и снова ей хотелось спасти Судислава, помочь ему, вывести из этой страшной чащи, из-под ударов молний… Лишь мысль о том, что он не заслуживает спасения, заставляла её просыпаться.

И что же значил этот сон? Володею он пугал, она понимала, что видит всё это не просто так… Ясное дело, что Судислава, оказавшегося в победских лесах, подстерегает

Володея не знала, как рассказать мужу об этом. Если опять осмелеет и заговорит при всех… после будет больно. А наедине он тем паче слушать не будет. Может, присутствие других людей хоть как-то его образумит…

К полудню в главном чертоге, как всегда, собрались бояре, и Володея, присев на самый край своего небольшого престола, еле-еле разглядела Лютомира Будиновича у самого входа в избу. Странно, что победской княгине пришло в голову отправить послом такого неприметного, тихого человека. Очевидно, он вряд ли смог бы добиться того, чего хотела Вельмира Богомиловна… Да он и не добился. Не уговорил Судислава на мир и союз.

Взглянув на его ещё раз, Володея подумала: а вдруг его это устраивает?

Наконец в чертоге появились Судислав с Ингольвом — разумеется, без князя и воеводы совет состояться не мог.

— Подойди, — велел Лютомиру князь, вальяжно усевшись на престоле. — Мы приняли решение… Я принял, — поправился он, окинув взглядом присутствующих. Что ж, судя по всему, его отговаривали, но он, как всегда, всё решил по-своему. — Дары твоей княгини нам понравились, хоть и слишком они скромны…

Утром Судислав велел жене надеть что-нибудь из Вельмириной укладки. Володея недолго выбирала: своё рдяное платье из ромейского шёлка она подпоясала дарёным тёмно-красным с жёлтым узором поясом. Стало любопытно, сама ли Вельмира его соткала или помог кто? Володее понравились и богатые бусы из стекла и ракушек с тяжёлой серебряной подвеской посередине, но она поняла, что к ромейскому платью они не подойдут. Да и височные кольца, сделанные по победскому образцу, с семью лепестками, тоже оставила в укладке — вместо них прикрепила к расшитому мелкими жемчужинами очелью свои любимые, с тремя бусинками, которые были в ходу в Верхнереченске. Зато подаренные обручья надела и княгиня, и её муж — он тоже отнёсся к дарам благосклонно, однако, видимо, желания повоевать с теми, кто эти самые дары ему прислал, они ему не отбили.

Лютомир поглядывал на новые княжеские украшения, но лицо его не выражало никаких чувств — ни надежды на то, что подарки Вельмиры Богомиловны смягчили сердце верхнереченского князя, ни страха перед его решением, ни волнения… Ну что же он за человек-то такой? Живой ли он вообще? Володея слышала, что только мёртвые так умеют свои чувства скрывать — потому что на самом деле не испытывают никаких чувств.

Если земли победичей, как говорят, и вправду покрыты непроходимыми лесами, может, этот Лютомир — леший? Хотя росту он не громадного, даже низковат для мужика, а его явно заметная полнота напоминала скорее водяного, нежели тощего, высокого, угловатого лешего. Да и глаза зелёным не светятся…

Володея улыбнулась своим детским мыслям по поводу победского посла.

— Но мира победичам мы пообещать не можем, — продолжал между тем Судислав. — Многие подчинившиеся мне князья, — он едва заметно кивнул Володее, дочери одного из таких князей, — поняли, что нам нужно объединяться. Создать великую державу и вместе давать отпор и хазарам, и ромеям, а то и самим на них ходить в случае чего… Мы должны быть вместе — как единый народ… под властью единого князя, — улыбнулся он. — Многие это понимают. До Холмогорода, может, ещё не совсем дошло — уж больно далеко они. — В чертоге раздались короткие, сдержанные смешки. — Но они там умны, я знаю, раз первыми догадались с варягами дружить, а не воевать. — Теперь Судислав кивнул Ингольву, а тот неглубоко поклонился, подтверждая, что дружба варягов и славян касается не только Холмогорода. — А вы, победичи, и девка ваша, видать, не поняли ещё. Я думал, опыт Богомила её хоть чему-то научил… Думал, она тебя прислала, чтобы признать мою власть над ней. Но исходя из того, что ты, Лютомир Будинович, говоришь… Видимо, придётся мне научить её. — Судислав ухмыльнулся хищно, как волк, и Володея почувствовала, что ей стало холодно, словно в душноватую избу вдруг ворвался порыв ветра.

Научить… Княгиня поёжилась. Если Ингольв говорил правду, в голову Судислава приходила мысль сделать Вельмиру своей второй женой и тем самым обозначить свою власть над ней. У летичей такие обычаи давно уже были не в почёте: в родных краях Володеи взять вторую жену было равноценно браку с родной сестрой. У дубян, как ей казалось, тоже… Кто знает, как к этому относятся победичи: раз у них девка княгиней стала, может, она себе сразу двух мужей возьмёт.

Поэтому мысль Судислава испугала Володею — словно муж её, несмотря ни на что, хороший князь, добрый правитель, вдруг оказался дикарём, век не видавшим разумных людей.

— Я против тебя ничего не имею, Лютомир Будинович, — вздохнул князь, — но к княгине своей ты не вернёшься. Зачем ей знать о том, что я на неё ратью иду, верно?

Бояре и оружники закивали, и лишь Лютомир стоял неподвижно.

— Так ежели я вернусь и скажу, что ты дары принял и мир пообещал? — пожал плечами он.

— Рад бы я тебе поверить… — вновь вздохнул Судислав, делая вид, что сам сожалеет о своей подозрительности. — Но даже самые одарённые мои волхвы не могут день и ночь в воду глядеть, следить за тобой, убеждаться, что ты слово своё держишь. Поэтому ты останешься, а Вельмира Богомиловна не узнает, что я решил, пока я сам к стенам Воронца не подойду. Может, она подумает, что ты по дороге сгинул… В общем, плевать, что она подумает — если вообще думать станет.

Володея смотрела на Лютомира, но никак не могла понять, как он отнёсся к решению Судислава. Испугался, возмутился, смирился… обрадовался? Он не был похож на ярого сторонника своей княгини, на защитника и почитателя, готового отстаивать её честь и свободу своей земли до конца. Может, он изначально хотел перейти к Судиславу или хотя бы стать сторонним наблюдателем за этой войной… чтобы потом извлечь из её плодов выгоду? Володея задумалась. Если появится возможность — стоит с ним поговорить. Вежливо, спокойно, без намёков и уж тем более каких-то обвинений.

И с мужем тоже поговорить стоит, но… Разве он послушает? Даже если она ему о сне расскажет — разве это его убедит? Судислав был горд и упрям, порой Володее казалось, что он считает себя сильнее и мудрее богов. Боги послали ей сон-предупреждение, но мужу, если бы он о нём узнал, было бы всё равно. Впрочем, попробовать в любом случае стоит, и пусть после этого на её теле вновь окажется пара синяков. Если Судислав хоть на мгновение задумается, если в кои-то веки поверит богам

Ради того, чтобы остановить войну, Володея была готова пережить любую боль.

* * *

Настало лето, тёплое, хорошее, ладное: Дажьбог щедро одаривал землю жаром и светом, солнечные блики весело плясали на голубой воде Воронца, на утренней свежей росе, на мечах и шеломах оружников… Леса зеленели, девушки уже ходили по землянику и приносили полные корзины. Вельмира думала, что Нежданка с Дарёнкой тоже наверняка ищут ягоды в заповедном лесу Марены, а Алдона теперь им помогает… если Завета её приняла. Пока у победичей не было нужды вызывать жрицу или её помощниц из заповедного леса, и точно узнать о судьбе голядки Вельмира не могла. Гадать она боялась — и так недавно слишком уж заигралась с навью. С тех пор ей иногда снились страшные сны. То заходит она в Воронец, чтобы погадать, а вода вдруг поднимается, становясь чёрной, вязкой, как грязь, выходит из берегов и топит и Вельмиру, и все земли победичей. То русалок видела, причём не в том облике, в каком они являются простодушным людям, а в истинном — с полусгнившей спиной, с сильно отвисшей сухой грудью, впалыми глазами и костлявыми пальцами… Ясное дело, что русалки в Воронце живут, но сейчас, пока русалья неделя не настала, они не опасны. Но даже тогда можно от них защититься — если знать особые слова и на всякий случай носить с собой полынь.

Оставалось надеяться лишь на милосердие Заветы, которая прислушается к Алдоне и приютит её. Видят боги, третья помощница ей уж точно не помешает — пусть и не княжеская дочь.

Иногда светлые, жаркие дни перемежались грозами: на небе собирались серые и чёрные тучи, такие плотные, что ни один солнечный луч сквозь них не пробирался, и становилось темно, как ночью. Бил Перун своим молотом, выбивал гром и искры-молнии, хохотал над этим смешливый Похвист, а Стрибог седлал коней для себя и своих внуков — ветров… Веселились громовники, резвились на небе, а люди на земле прятались по домам. Радовало, конечно, что боги летом людей без дождя не оставили, что не надо Додолу проводить, лишний раз хлопотать, но всё-таки не пугать грозы не могли. Кто молился, кто детей малых успокаивал, а Вельмира всё думала: как там Лютомир? Справится ли? Уговорит князя Судислава не воевать?

Гроза волей-неволей навевала мысли о войне. Княгиня никогда войны не видела, но представляла, что на грозу она и правда похожа, а Ярослав и Мстивой её догадки подтверждали.

Зато после грозы становилось совсем прекрасно. По миру разносились запахи чёрной рыхлой земли и свежей листвы. И будто бы цветы расцветали ярче, а уж птицы-то как пели — не наслушаться! Вельмира любила выходить из избы после грозы, вдыхать эти запахи, слушать эти птичьи песни… поднималась на городскую стену и смотрела на реку, на леса и поля, с высоты напоминающие лоскутное одеяло — там жёлто, там зелено, где-то коричневый проглядывает, где-то — болотный, вот синяя нитка бежит… Красива была земля победская, красива и богата. Неудивительно, что князь Судислав хочет её подчинить себе. Да вот только не получит он ничего — уж Вельмира-то об этом позаботится.

А от Лютомира вестей всё не было и не было. Княгиня терпеливо его ждала, но терпение её иссякало. Боярин уехал, когда закончился цветень; теперь в разгаре был червень, приближался Ярилин день… Неужели Лютомир до сих пор не добрался до Верхнереченска?

Подсчитывая дни, Вельмира понимала, что самой ей в обрядах солнцеворота поучаствовать не удастся — срок печали к ним ещё не пройдёт. Зато начать жатву на зажинки она сможет — к концу липня уж точно можно будет одеться не в белое и не швами наружу.

— А ты пойдёшь на Ярилин день? — спросила Вельмира у Заряны.

Она в последнее время часто захаживала в гости к воеводе, сегодня вот заглянула, дабы обсудить с ним внезапную пропажу Лютомира. Мстивой был спокоен и даже весел, но чем дальше, тем сильнее Вельмира невольно заражала его своей тревогой. Конечно, он виду не подавал, но княгиня чувствовала его беспокойство. Однако сегодня Мстивоя дома не оказалось, и княгиню принимали Ярослав с Заряной. Последняя быстро велела челядинкам принести блинов, молока, варенья и жареных яиц: время ужина ещё не настало, но всё-таки встречать гостей за пустым столом было невежливо, а уж тем более саму княгиню!

И тогда же речь зашла о грядущем празднике солнцестояния — и не только о нём…

— На утренний обряд пойду, конечно, — пожала плечами Заряна, поправляя стеклянные бусы на шее. — Мы с Ярославом уже года четыре Ярилами по городу проезжаем.

Вельмира округлила глаза.

— А почему я об этом не знала? — смущённо рассмеялась она и бросила короткий взгляд на Ярослава — тот улыбался, но было заметно, что он тоже немного растерян. — Эх, жаль, что я на вас не взгляну, вы, наверное, такие красивые будете…

— Да мне уже надоело, если честно, — вдруг сказал Ярослав, чуть закатив глаза. — Мне двадцать лет, почему бы мальчишку помоложе не найти? — Тут он взглянул на Вельмиру и снова расцвёл в улыбке. — Ничего, вот женюсь скоро, тогда и отстанут.

— Это что же, я тебя как Ярило так и не увижу? — подалась вперёд княгиня, вглядываясь в его зелёные, искрящиеся лукавой усмешкой глаза.

— Говорю же: ничего особенного там нет, — отозвался Ярослав, поправляя золочёную застёжку на своей расшитой красными летними узорами рубахе.

День был тёплый, почти жаркий, и кафтана на нём, конечно, не было — к тому же у себя дома Ярослав вполне имел право его не надевать.

— А вечером? — вспомнила Вельмира, с трудом оторвавшись от блеска застёжки и тонких пальцев воеводского сына, что вертели эту застёжку, пожалуй, чересчур усердно. — Уж про то, что вечером творится, я помню не хуже, — усмехнулась она, чувствуя, как краснеет.

— Вечером не пойду, — отмахнулась Заряна. — У меня уже есть жених.

Тут была её правда: молодёжь ходила на вечерицы Ярилина дня в основном для того, чтобы подобрать пару для женитьбы. На первый взгляд это было просто, хотя цель вечерних обрядов была иной: полюбиться избраннику или избраннице, привлечь его, очаровать — и при этом честь не потерять.

Вельмира не могла вспоминать о вечерицах без смущения и алых щёк. После «утопления» брата и сестры, Ярила и Ярилы, молодёжь расходилась по берегу реки, по полям и лугам, в тень зелёных деревьев. Девушки водили хороводы, пели песни, плели венки и гадали с их помощью, парни же шутливо боролись и бегали

«Хорошо, что я все Ярилины дни пропустила», — с облегчением подумала Вельмира. И этот пропустит, а через год быть ей уже замужней, и не попадёт она ни на какие вечерицы. И слава богам.

— Жених есть, а у нас, бывает, и просватанные ходят, — тем временем возразил сестре Ярослав, наконец оставивший в покое свою застёжку. — Добран два года назад весной сватался, после дожинок свадьбу назначили, а на Ярилин день всё равно ходил.

— Чего ещё от вас, мужиков, ждать, — рассмеялась Заряна. — А я ради жениха своего потерплю немного, да и не хочется мне.

Вельмире до сих пор не верилось, что Заряна всерьёз намерена уехать в Холмогород — почти на край света, дальше, чем волости Марены! — к своему незнакомому жениху. Поначалу это казалось ей какой-то блажью, пустыми мечтами юной девушки… Но Мстивой и Ярослав не раз подтверждали слова Заряны о том, что у них есть договор с холмогородским боярином. Однако даже после этого Вельмира всё равно не вполне верила.

Просто она очень не хотела отпускать подругу в неведомые края, к чужим людям.

— А вдруг он тебе не понравится? — сказала Вельмира. Заряна вздрогнула от её слов и округлила глаза. — Вдруг приедешь ты в свой Холмогород, а там жених тебя поджидает какой-нибудь старый да кривой?

— Отец говорил, что вроде бы не старый… — нарочито задумчиво протянул Ярослав, прищурив глаза. — Но, сестрица, он же мог и приукрасить, верно?

Вельмире захотелось рассмеяться, она даже отложила ложку, напрочь забыв про еду. Заряне же явно было не до смеха: она, кажется, только сейчас поняла, что в Холмогороде её может ожидать вовсе не молодой красавец-богатырь, сын Солнца-Дажьбога или Зари-Заряницы, у которого руки по локоть в серебре, а ноги по колено в золоте. Сама воеводская дочь казалась вполне достойной такого жениха, даже сегодня, в обычный, не праздничный день, когда одеваться ярко и нарядно не было нужды. Рыжая коса Заряны была перевита червонной тесьмой, по цвету сочетающейся с шёлком на очелье; стеклянные бусы переливались голубым и зелёным, а нежно-розовое платье, украшенное золотистым ромейским шёлком, и правда придавало ей вид самой богини рассветов и закатов, сторожницы небесных ворот.

Разве заслуживает такая прекрасная девушка какого-нибудь косого да хромого старика похуже самого Кощея?

Конечно, старого жениха для своей дочери Мстивой вряд ли бы подобрал, да и негоже какому-нибудь вдовцу жениться на девушке — лучше такую же вдову найти по обычаю… Но и молодой человек может быть просто непривлекательным, нелюдимым или злым, и что тогда делать?

Но, пожалуй, Заряна зря переживает. Воевода Мстивой души в своей дочери не чает, наверняка он нашёл для неё того самого молодца-богатыря получше, чем в сказке или старине.

— Чего вы меня пугаете? — встрепенулась Заряна, и холмогородские треугольные подвески на её височных кольцах тревожно звякнули. — Вот возьму и правда на вечерицы пойду… Найду там себе… может, бедного, не знатного, зато пригожего!

— Я тебе пойду! — пригрозил Ярослав. — Смотри, даже не думай. Лучше пойди вели челядинкам ещё блинов принести. — И он кивнул на опустевшее глиняное блюдо.

Заряна закатила глаза и вышла.

Вельмира тут же почувствовала, как краснеет: неловко было сидеть здесь наедине с Яриком, особенно после разговоров о вечерицах на Ярилин день. Да, она княгиня, ей можно чуть больше, чем любой другой девушке, но всё же… Будь здесь Заряна, Мстивой или его сестра Невзора, одна из жриц Мокоши, Вельмира бы чувствовала себя спокойнее.

— А ты на вечерицы случайно не собираешься? — выпалила она неожиданно для себя. Убрала руки со стола и сцепила их в замок, понимая, что пальцы дрожат.

А Ярик смотрел ей в глаза совершенно бесстыдно и улыбался.

— Зачем мне туда идти? — ухмыльнулся он. — Разве что за сестрой приглядывать, чтоб и правда абы с кем не убежала, а так… Мне Добран — не пример. У меня ведь уже есть невеста.

— Пока ещё не невеста, — возразила Вельмира уже смелее. — Вот как увидишь, что я белые одежды носить перестала, так засылай сватов… Невзора тебе вместо матушки будет — что ей вечно подле Мокоши торчать? Пусть придёт повеселиться на свадьбе, заодно все обряды с нами справит, как положено.

На самом деле выходить замуж в такие неспокойные времена, когда Судислав мог напасть в любой миг, казалось ей неуместным и опрометчивым… С другой стороны, именно то, что княгиня победичей была девкой, заставляло соседей (да и местных тоже) не воспринимать её всерьёз. Поэтому замуж выйти стоит как можно скорее — как только срок печали закончится.

Как и ожидалось, праздники Ярилина дня Вельмира всё-таки пропустила. Ей оставалось лишь невольно льнуть к окну и слушать песни, представляя себе убранных Ярилами Заряну и Ярослава. Наверняка их нарядили в красные шелка и золото, украсили волосы цветами и свежей листвой, вручили им берёзовые ветви… А затем в богатой повозке, увитой буйной пышной зеленью, повезли по улицам до реки.

Краем уха Вельмира слышала пение проходящей мимо княжьего дома толпы:

Нам во луг идти, лёли-лёли-лель,

Нам цветов сорвать, лёли-лёли-лель,

Нам венки завить, лёли-лёли-лель…

Вскоре пение стихло: видимо, люди покинули город и пошли к Воронцу. Там Ярило и Ярилу утопят — не по-настоящему, конечно, давно прошли те времена, когда боги требовали человеческих жертв и каждый праздник племя собиралось в первую очередь для убийства, а потом уже для веселья. Ярил просто окунали в воду с головой, точнее, сначала брат погружал в воду сестру, как бы убивая, а затем нырял сам…

Завета, помнится, рассказывала, что обычай сей брал корни в древнем сказании о брате и сестре, которые, не зная о своём родстве, полюбили друг друга, а когда правда открылась, брат убил сестру и умер сам. Но боги пожалели несчастных, и из их капель крови вырос цветок — так они и живут по сей день, не разлучаясь.

Конечно, никто, кроме детей воеводы, не смог бы наилучшим образом воплотить собой этих героев древнего предания: не найти в Воронце брата и сестру красивее, статнее и ярче, чем они. Рыжая большеглазая Заряна и белокурый, словно поцелованный самим Дажьбогом Ярослав были рождены, чтобы изображать Ярилу и Ярило в день летнего солнцеворота.

Хотелось Вельмире на них взглянуть, и она сходила бы, если бы не носила печаль, — но лишь на проводы Ярил. На ночных игрищах ей делать нечего. И она искренне надеялась, что Ярослав не шутил в тот день, когда она сидела у них

Вельмира волновалась, думая о том, что к зажинкам она уж точно сможет снять белые одежды — и тогда полноправно возглавит женщин Воронца и окрестностей во время начала жатвы… Конечно, она умела жать: и в детстве её учили, и у Заветы доводилось. Но старшие, более опытные победские женщины, большухи селянских семей и боярыни из Воронца, будут следить за каждым её шагом, каждым взглядом, будут оценивать каждый срезанный ею колос. Тяжело не оплошать!

…Ярилина ночь и для неё оказалась неспокойной. Как никогда явственно ощущая вокруг присутствие нави, Вельмира ворочалась, не в силах сомкнуть глаз. Ночь всё-таки была опасной; конечно, по всей княжеский избе висели пучки полыни — от русалок, — но Вельмира, вдыхая этот горький травяной запах, понимала, что именно её слуги Марены найдут даже здесь. Может, в избу они не зайдут, но в мысли её проникнут с лёгкостью — она сама открыла их для нави шесть лет назад.

«Берегись, берегись!» — шептали они, и Вельмира сначала решила, что так они предупреждают её о своём появлении… Но нет же, зачем им предупреждать, если они уже пришли?

«Будь готова», — послышались слова. Точнее, не послышались — а возникли из ниоткуда в её разуме, словно росток пробился из толщи земли на поверхность… Словно меч, направленный мощной рукой витязя, пронзил чью-то мягкую плоть.

Вельмира вздрогнула, подскочила. Прижала к груди одеяло, оглянулась по сторонам — но ничего не разглядела, ибо ночь была хоть и короткой, короче всех остальных в году, но тёмной, густой, непроглядной… Тьма окутала княжескую избу и проникла внутрь, заняла всё пространство, растеклась по углам. И даже Хорс со своими дочерями-звёздами спрятал свой светлый лик за этим тёмным покрывалом.

Благодатное время для нави.

«Готовься, берегись!» — повторяли они.

Тут же в избе стало холоднее — видимо, через оконце порыв ветра залетел… Точнее, это Вельмира для себя так пыталась объяснить внезапное похолодание, но на самом деле… понятно, откуда холод. Понятно, откуда тьма. Мать-Марена, навещая своих смертных дочерей, всегда оставляет следы.

Вельмира хотела прошептать заговор, но побоялась. Помощь Марены ей ещё понадобится, а никак она разозлится, что её слуг решили прогнать? Да, страшно, но что поделать… Страх — это меньшее, что может потребовать богиня за свои советы.

— К чему готовиться? — решилась прошептать Вельмира. Она закрыла глаза и вцепилась пальцами в одеяло. Холод пробирался под тонкую льняную сорочку, больно кусал покрывшуюся мурашками кожу, но она терпела.

Вельмира пыталась вслушиваться в шёпот нави, но шёпота больше не было — сквозь неясные, разрозненные звуки ночи, от завываний ветра до шума листвы, она вдруг отчётливо услышала звон стали.

Сердце заколотилось с такой силой, что, кажется, его мог услышать Ярослав в воеводском доме неподалёку. Вельмира наконец-то поняла: последние дни она так много думала о том, куда пропал боярин Лютомир Будинович, что решил князь Судислав, будет ли война… Марена же ей ответила — будет. Ну или, по крайней мере, верхнереченский князь на неё настроен.

«Готовься», — в подтверждение её догадок среди звона проскрежетало последнее слово — и тут же всё стихло.

Вельмира откинулась на подушку и тут же уснула, краем глаза заметив, что чёрное летнее небо начало светлеть.

Глава 9. Раскрытая тайна

Спой мне, земля, о своих отчаяниях!

Спой мне о том, о чём все молчали!

Как делят плоть твою всем на части,

Спой мне о том, в этом ли есть счастье?

(Helvegen — Человечность)

Она никому не рассказала о том, что слышала. Мать спала рядом с Вельмирой, на соседней лежанке, но явно ничего не чуяла — иначе бы точно проснулась, спросила, в чём дело. Оружники, охранявшие избу, челядь — видимо, никто ничего не знал и не слышал. По их взглядам, поведению, словам было понятно, что навь их в ту ночь не потревожила, что для них не изменилось ничего.

Но скоро изменится.

В то же утро Вельмира позвала к себе Мстивоя. Встречала его вместе с матерью в главном чертоге, за завтраком — не сразу поняла, что для объявления подобных решений следовало бы собрать вече… Но потом догадалась, что совет Мстивоя наедине ей всё же не повредит. А потом уже можно будет и вече созвать, выслушать, что бояре и старейшины скажут… На этот раз, впрочем, Вельмира не сомневалась: теперь они спорить наверняка не будут.

— Надо к войне готовиться, — объявила она, когда завтрак закончился и челядь убрала посуду со стола.

Княгиня Светорада даже не шевельнулась, лишь мимоходом коснулась перстня на одном из пальцев. Мстивой же довольно усмехнулся, словно только этого и ждал.

— Лишь прикажи, княгиня, — наклонил он голову, — и соберём войско. Только… — Улыбка мигом пропала с его лица, словно он вспомнил что-то неприятное. — После прошлой битвы молодцев у нас осталось мало. Дружину-то я худо-бедно пополнил, а вот ополчение… Можно, конечно, по окрестным весям клич кинуть, но… — Мстивой пожал плечами и положил руку на навершие своего меча. — Селян нужно обучать, учить порядку, послушанию.

— И хоробрости, — добавила княгиня Светорада с невесёлой усмешкой.

— Хоробрости даже сам Перун не научит, — возразил Мстивой. — Тут иначе дело обстоит. Смелость, отвага — это как голубые или серые глаза. — Взглянув на Вельмиру, он подумал и добавил: — Ну или карие. Ты с ними рождаешься и никак потом этого не изменишь. Так и тут… с хоробростью.

Вельмира молчала, не зная, соглашаться или нет. Конечно, можно созвать мужиков с окрестных поселений, дать им копья и луки, обучить боевым навыкам… Но ведь они родились не в княжеских и воинских семьях, род от Дажьбога или Перуна не ведут, пресловутая хоробрость в их крови не течёт. Хотя… кто-то из них на медведя ходит и не боится, кто-то плавает в бурном Воронце летом или ступает на его лёд зимой, чтобы порыбачить. Разве это — не смелость, не твёрдость духа? Вельмире казалось, что иные пахари и рыбаки могут быть ничуть не трусливее воеводы.

— Всё равно созовём, — решила она.

Земли победичей были обширными, богатыми и плодородными, но заселёнными не вполне густо. Большинство ближайших к стольному городу весей располагались недалеко от берегов Воронца или его притоков. Текла во владениях победичей и другая крупная река, Ключка — к северу от Воронца, и на её берегах, конечно, тоже были и веси, и даже небольшой городок Вятов, названный в честь его

На южном рубеже победских земель текла река Колодка, а возле неё стоял город Чернозёмск. Обоими городками управляли посадники, назначенные князем, они же собирали дань с окрестных селений, а затем передавали её князю. Ещё южнее уже начинались степи и земли хазар, которые в последние годы славян не трогали: судя по слухам, что долетали до Вельмиры, они были заняты собственными внутренними распрями. На северо-востоке жило племя мещера, дружное победичам, равно как и обитавшая на севере голядь. Когда Вельмира вспомнила о них, Мстивой снова усмехнулся и покачал головой:

— Эти просто так воевать за тебя не пойдут, — мягко объяснил он, — их можно разве что нанять, но есть ли у нас лишнее серебро?

Лишнего серебра у Вельмиры не было, а на бескорыстие мещеры и голяди надеяться бессмысленно: если победичи Вятова и Чернозёмска ей почти родня, то мещера и голядь — совсем другие племена, с другим языком, другими обычаями, другими богами… Они даже не были славянами, хоть и жили рядом и не чурались тех или иных союзов — брачных, торговых… Военных тоже, но за такой союз, как сказал Мстивой, надо заплатить.

И уж тем паче бессмысленно было звать на помощь живущих на юго-западе от победской земли летичей или соседствующих с голядью берестян — тех давно уже покорил воинственный и алчный Врехнереченск.

— Может, на восстание их подговорить? — предложила Вельмира, и Мстивой посмотрел на неё со снисходительной усмешкой, как на малое дитя.

— Мы не можем наёмников из голяди или мещеры звать, княгиня, ибо для этого серебро нужно; а для того, чтобы берестян или летичей на свою сторону переманить, по-твоему, нужно просто им в ножки поклониться? — Его насмешливость Вельмире не понравилась, и она нахмурилась. Мстивой это заметил: — Прости, матушка, но всё же послушай… Дело это долгое, нелёгкое и неблагодарное. Князья летичей и берестян должны быть уверены, что восстание обернётся успехом. А успехом оно обернётся только в случае нашей победы над Судиславом. На иное они не согласятся.

Вельмира осознавала его правоту: летичи и берестяне уже проиграли Судиславу войну, новое поражение, ещё более позорное и бесславное, им не нужно. И если, захватив их земли и присоединив к своей державе, Судислав оставил в живых их князей, ради собственной выгоды в первую очередь не сжёг их дотла, не вырезал население, которое теперь платило ему дань, то в наказание за восстание он может уничтожить их, и глазом не моргнув.

Но, может, всё же стоит попробовать их уговорить, хоть кого-то? Может, даже заплатить… Хотя не надёжнее ли будет заплатить наёмникам из голяди и мещеры — или даже далёким варягам?

— А что с Холмогородом? — вдруг осенило Вельмиру. — Ты же сам говорил, что они нам друзья, ибо ты свою дочь за холмогородского боярина выдаёшь…

— Если я прямо сейчас, в этот миг поеду в Холмогород, то доберусь до него в лучшем случае к месяцу вересню… Что к тому времени от Воронца останется?

Вельмира прикусила губу. Не стоило ей спорить с опытным, многое знающим воеводой, который уже выиграл у Судислава одну битву, пусть и ценой гибели князя и княжича. Мстивой советовал обойтись своими силами, силами одних победичей, не рассчитывать на подмогу других племён и народов…

Собранное на следующий день вече поддержало решение воеводы.

— Некогда нам ни с летичами да берестянами сговариваться, — высказался боярин Братислав, — ни голядь с мещерой нанимать. И уж точно не варягов с холмогородцами! Дождёмся дружины Чернозёмска и Вятова…

— Кто знает, когда Судислав нас навестит, — кивнул Добран. — Может, он уже в путь выдвинулся? У нас каждый день на счету, княгиня.

Также Вельмира про себя рассудила, что Судислав ведь тоже наверняка потерял множество воинов во время прошлой битвы и теперь должен собрать войско побольше и покрепче, чтобы уж точно не оплошать… И она не скрывала своих чаяний, чтобы у него этого не получилось.

Она слышала где-то, что единый бог ромеев учит уважать ворога и не желать ему зла. Но её боги, боги победичей и всех славян, учили иному.

В начале липня настал день, когда Вельмира и Светорада наконец смогли снять печальную одежду. Утром девушка по привычке надела сорочку швами вверх, но когда увидела свою мать в синем платье и красном убрусе, расшитом жёлтым и золотым, то опомнилась. Она до сих пор так и не смогла до конца осознать, что отца и брата больше нет на этом свете. Шесть лет она жила у Заветы, вдали от родичей, будучи сама для них ни живой, ни мёртвой, и их воспринимала как людей далёких, тоже почти покойников. Но пора бы уже признать, что ни князя Богомила, ни княжичей Вышеслава и Всеволода в этот мир не вернуть. Забрала их Марена, увела в Вырей по радужному мосту. А обратной дороги оттуда нет.

Вельмире хотелось плакать от накативших на неё горя и чувства несправедливости. Она же всего лишь девушка, к тому же призванная быть ягой, жить на левом берегу Воронца в избушке на курьих ножках, учиться у Заветы ворожбе и тайным обрядам, заговорам и песням… а не собирать рать для войны с соседями. Но, как поняла Вельмира, обратной дороги с правого берега Воронца на левый у неё тоже не было. Теперь лицом к лицу она встретится с Мареной лишь тогда, когда умрёт и пойдёт вслед за богиней по радужному мосту.

Она сдержала слёзы и оделась наконец так, как следовало одеваться девушке в повседневной жизни. Серое очелье сменила на красное, с тонкой шёлковой золотистой отделкой. Сорочку выбрала белую, но с червонной и чёрной вышивкой на рукавах и сборчатом вороте. Понёву надела яркую, с чёрной и красной клеткой.

Вот обрадуется Ярослав, когда увидит её такой… пёстрой, нарядной, словно богиня Жива.

И тут же сватов пошлёт наверняка. Вельмира уже сама с нетерпением ждала этого часа. И даже не потому, что была влюблена в Ярослава, — не только сердце, но и холодный разум твердил, что следует поскорее выйти замуж и родить наследника. Так её права на отцовский престол и победскую землю будут только крепче.

Свадьбу стоит сыграть до зажинок: может, и не совсем по обычаю, но Вельмире как княгине предстояло возглавить обряд начала жатвы, однако если она останется девушкой, то сделать этого не сможет. Почти полностью ослепшей княгине Светораде тоже такое не поручишь, а передавать свои обязанности кому-нибудь из боярынь Вельмира не хотела. И в то же время открыто торопить Ярослава с

* * *

Победский посол Лютомир Будинович жил на восточной окраине Верхнереченска, в гостевой избе. Там же расселили двадцать человек, приехавших с ним. Володея добиралась до неё недолго: Ингольв настоял, чтобы княгиня проехала по городу на коне. Судислав не знал об этой поездке — уехал на лов. Он и воеводу с собой звал, но тот отказался, сославшись на больную голову. На самом деле он просто хотел сопроводить княгиню и обеспечить её безопасность.

Лютомир наверняка не ждал её, однако принял радушно, с улыбкой — причём в его глазах Володея не разглядела ничего, никаких чувств. Он был, как обычно, холоден и равнодушен, и лишь одним богам ведомо, что у него на уме. Это несколько пугало: тот же Судислав никогда не скрывал то, что думал и чувствовал, его поведение можно было предсказать и подготовиться… Если честно, Володея несколько раз избавила себя от побоев и ссор благодаря такой открытости своего мужа. Но теперь понять, к чему ей готовиться во время этой встречи с Лютомиром, она не могла.

Гостевая изба была просторной и чистой, однако до сих пор казалась необжитой, хотя Лютомир обитал в ней довольно долго. Володея присела на край лавки у стола, Ингольв с оружниками остались у входа. Челядины принесли перекусить — квас, блины со сметаной, ягод. Но Володея есть не спешила, да и не хотелось ей особо, зато оружники с Ингольвом набросились на квас: день был жаркий, сопровождая её на самую окраину города, мужчины умаялись.

— Будь жива, княгиня, — поклонился Лютомир. — С чем пожаловала?

— Да так, просто узнать хотела, как тут тебя принимают, всем ли доволен? — Володея улыбнулась, надеясь, что он не заметит некоторую натянутость её улыбки. — Я же здесь хозяйка, всего города госпожа, я обязана знать, хорошо ли нашим гостям.

Лютомир едва заметно прищурился, услышав последнее произнесённое ею слово.

— Всё хорошо, княгиня, всё ладно, — отозвался он после короткого молчания. — А вы с князем как? Не надумали меня отпустить домой?

Володея закатила глаза. Надумали, конечно… Она и думать-то права не имела, не то что говорить вслух.

— Пока мой господин Судислав Ратимирович не хочет, — пожала плечами она. — Он уже говорил тебе, почему. Я просила его смилостивиться, — тут она приврала, — но он непреклонен. Ты прости нас, Лютомир Будинович, мы же не со зла… Мы к войне готовимся, и Судислав не вполне тебе доверяет. Я — доверяю, и я бы тебя отпустила, чтобы ты своей княгине всё передал… Тогда бы бой был честным, — добавила Володея тихо.

То, что муж её пошёл на настоящую подлость, скрыв от победской княгини свои истинные намерения и удержав у себя посла с частью дружины, она понимала прекрасно. Понимала она и то, что сама бы так ни за что не поступила. Может, она была чересчур простодушна, может, ей как женщине, в военных хитростях не разбирающейся, не понять, зачем Судислав поступает именно так, но… разве есть почёт и честь в победе, добытой таким подлым способом?

— Но что мы всё о нас? — заговорила Володея. — Расскажи мне, Лютомир Будинович… Вот княгиня ваша, какая она? Прости мне моё бабье любопытство… — Она почти искренне смутилась.

— Княгиня… — Лютомир задумался. — Да девка как девка. Смышлёная, но вспыльчивая. Когда у нас вече было и кто-то из бояр заикнулся, что её отец погиб зря, что лучше было бы мужу твоему покориться, она у воеводского сына меч выхватила… — Он едва заметно улыбнулся, кажется, ему и впрямь было весело это вспоминать, но и от веселья этого веяло каким-то навьим холодом. Володея с трудом сдержалась, чтобы не поёжиться. — Но если на неё со стороны посмотреть, не зная, кто она, то можно и не понять, что княгиня.

Лютомир внимательно оглядел Володею, и та невольно гордо приосанилась. Сегодня был самый обычный день, важных послов она не принимала, с боярами не беседовала, боярынь не привечала, а эта встреча вообще была тайной… Но всё же княгиня должна всегда выглядеть прекрасно и величественно, под стать своему званию. Поэтому на ней было голубое льняное платье с богатой шёлковой отделкой — полностью шёлковые, скроенные по ромейскому образцу платья она всё-таки берегла для особых случаев. Белый убрус с алым, расшитым золотом очельем прятал заплетённые светлые косы, была видна лишь небольшая полоска волос надо лбом. Бусы с подвеской-лунницей, тяжёлые золотые височные кольца, обручья и перстни намекали, что обладательница этих украшений, мягко говоря, не бедна. Носит ли Вельмира Богомиловна такое? Есть ли у неё золото, серебро, шёлк? Или она, как селянки из весей под Верхнереченском, бусы из рябины делает? А что же те дары — неужто последнее отдала, от сердца оторвав?

Не верилось Володее, что победичи шибко богаты, но и в то, что их княгиня не может себе позволить хотя бы пару серебряных колец и подвеску-лунницу, тоже не верилось.

Да и чем-то же приглянулись их земли Судиславу…

— Как и все девки, понёву она носит, — продолжил Лютомир. — А на ваших девок и баб в Верхнереченске посмотришь — понёв и нет почти.

— В весях наших носят понёвы, — пожала плечами Володея. Но он заметил правильно: жители города предпочитали другие наряды.

— А у нас, знаешь ли, и в княжеской избе. — Ухмылка Лютомира ей, как всегда, не понравилась. Не похоже, что свою княгиню он уважал.

— Неужели ваши воины за неё в бой пойдут?

Ей захотелось спросить у Ингольва, пойдёт лиза неёв бой его дружина, в особенности варяги — чужаки, служащие за серебро? Но если и говорить об этом, то позже, наедине, не при гостях и послах.

— Наш воевода всецело на её стороне, а сын воеводы — её жених, — отозвался Лютомир холодно. — Что у воинов, у дружины в голове — я не знаю, но раз уж воевода поддерживает, то, стало быть, пойдут. А для простых людей, пахарей и рыбаков, да и горожан тоже она важна тем, что умеет общаться с богами.

— Что ж тут дивного? Я тоже умею… — в изумлении приподняла бровь Володея. — Я же ещё и верховная жрица…

— А ты не знала, княгинюшка? — усмехнулся Лютомир. — Что же это я не сказал? — Он покачал головой, с явным притворством укоряя себя за забывчивость. — Наша Вельмира Богомиловна — не просто верховная жрица, она должна была стать ягой.

— Ягой? — не поверила своим ушам Володея; Лютомир решил, что она не поняла значения слова, и пояснил:

— Жрицей

Володея замерла, округлив глаза. Пальцы безвольно сжали ткань платья. Имя богини зимы и смерти вслух произносили нечасто — по крайней мере здесь, в Верхнереченске, и среди её родного летичского племени. А Лютомир говорил об этом так просто, без какого-либо смущения… Неужели победичам имя Марены не внушает страха и трепета? А почему? Потому что их княгиня, помимо дружины, оружников, ратников, призвала на службу навь?

— Да откуда ж мне знать… — пролепетала Володея спустя несколько мучительно долгих мгновений молчания. Лютомир смотрел на неё выжидательно, с улыбкой, словно торжествовал в душе из-за этого сверхъестественного превосходства своей княгини над дубянами. Хотя Володея до сих пор не понимала, желал ли он победы родному племени или всё-таки больше полагался на Судислава. — И что же она, многое может?

Лютомир пожал плечами.

— То мне неведомо, — ответил он, приосанившись.

Володея задумалась. Почему-то на первых двух встречах с Судиславом Лютомир о невероятной дружбе Вельмиры Богомиловны с богиней смерти ничего не говорил… Сделал вид, что забыл. Но теперь сказал ей, княгине, за этой тайной беседой. Желает ли он, чтобы эти его слова разнеслись над Верхнереченском, словно гром? Наверное, Володее следует рассказать об этом мужу, но… что это изменит? Судислав не испугается жрицы Марены, он наверняка считает Перуна-громовника, бога войны, сильнее богини смерти. Хотя война всегда идёт рука об руку со смертью, и Володея вдруг даже слегка удивилась: почему Перун не взял в жёны Марену? Змей тогда вряд ли бы решился похитить супругу князя богов…

Разговаривать с Лютомиром ей больше не хотелось, да и не о чем было. Она желала узнать что-то о Вельмире Богомиловне — и она узнала.

Но что ей теперь делать с этим знанием?

Глава 10. Сватовство

Хочешь не хочешь, но всё же придется

Видеть во снах черное солнце.

Мара стоит у тебя на пороге.

Севером правят тёмные Боги!

(Шунема — Севером правят тёмные Боги)

— Жива ли ваша княгиня молодая? — с улыбкой вопрошал воевода Мстивой, кланяясь в сторону печи.

Во многих свадебных песнях жениха и невесту называют князем и княгиней, но сегодня речь и правда шла о княгине. Вельмира наконец-то дождалась сватовства. Точнее, это скорее Ярослав дождался — он едва ли не сгорал от нетерпения всё время, пока она носила печальные одежды.

— Жива! — дружно отвечали княгиня Светорада и её брат, Светлояр, Вельмирин вуй.

Принимать сватов всегда должны были родители, но у невесты не было отца, и его место занял дядя по матери. Жил он в городке Чернозёмске, служил там посадником ещё при князе Богомиле, но в Воронец приехал на свадьбу племянницы, а заодно и войско привёл, как та приказала. Сегодня, в такой важный и торжественный день, на нём был красочный жёлтый кафтан, расшитый ромейским алым шёлком. На кожаном поясе с серебряными бляхами висели ножны с мечом. Так, пожалуй, достоин одеваться князь… Впрочем, и сваты, в том числе и Ярослав — тот, кому вправду суждено вот-вот стать князем, — выглядели не хуже. Мстивой в зелёном кафтане с золотистыми пуговицами и красном плаще с жёлтой шёлковой оторочкой лукаво улыбался.

Дождавшись ответа от родни невесты, он продолжил:

— А наш князь молодой остался в чистом поле,

Широком раздолье,

На вороных конях, на шелковых коврах,

Под белой березой.

На самом деле «князь молодой», конечно, был здесь — в волнении переминался с ноги на ногу чуть позади отца, потупив взор. Вельмира тоже старалась на него не смотреть. Она стояла у печи, словно невидимая. В княжеской избе собралось немало народу: семьи обеих сторон, соседи, бояре с жёнами… Но на невесту никто не смотрел, да и на жениха тоже. На сватовстве всё решали родители.

От беспокойства Вельмира почти не слушала слов обрядовых песен, хотя следовало слушать — ей тоже предстояло принять в них участие. Она переживала, хоть и понимала, что свадьба так или иначе произойдёт, а сватовство со сбором гостей, песнями, рукобитием и пропоем нужно лишь для того, чтобы соблюсти обычай. Настоящее сватовство состоялось в тот час, когда Вельмира вернулась в Воронец и зашла во двор к воеводе Мстивою, чтобы повидаться с Ярославом. Чтобы дать ему понять, что она — больше не жрица Марены, не будущая яга, живущая в заповедном лесу за рекой. Не холодная русалка, не навья душа, а живой человек, способный любить, вступать в брак и рожать детей.

Она то сжимала пальцами свою новую червонную понёву, то поправляла цветы на очелье. Каждый раз, поднимая руку, она невольно задевала золотые височные кольца с пятью «лепестками», и они гулко звенели, словно маленькие колокольчики. Это немного успокаивало.

— Приходится нам ударить по рукам, выпить мёду да слово дать крепкое, верное, — раздался вдруг голос Светлояра, и Вельмира встрепенулась — вот-вот настанет её черёд говорить.

Мстивой и Светлояр пожали руки. К Светораде челядинка тут же поднесла пирог на блюде; княгиня-мать приподняла пирог и разломила его на две части. Одну из них заберёт семья жениха, другая останется в доме невесты как залог того, что свадьба состоится, — а потом оба этих куска положат на свадебный стол.

Княгиня Светорада сегодня тоже выглядела под стать своему имени. Как недавно заметила Вельмира, понёву её мать почти не носила, но сегодня, в день важного для всего племени обряда, она сделала исключение. Бледно-жёлтая сорочка с лиловой отделкой на вороте и рукавах, две низки цветных стеклянных бус с серебряной подвеской-лунницей, звенящий оберег возле сердца, голубой шёлковый убрус и золотые кольца на червонном, расшитом золотом очелье… Синяя понёва без единой красной крапинки означала, что её обладательница больше не станет матерью детям. Вельмира сама носила такую, когда жила у Заветы. Светорада, правда, была ещё не так стара и вполне могла бы родить детей, но все понимали, что замуж она больше не выйдет. И дело даже не в её нежелании: зачем, если сама Вельмира вскоре подарит своему племени наследников-княжичей?

Светорада позвала гостей за стол, и невесте пришло время выходить из тени.

Она сделала шаг вперёд и запела:

— Ты родимая матушка!

У тебя сердце каменно,

Во булате сковано,

В укладку положено,

За тремя замками замкнуто…

Конечно, на самом деле Вельмира так не считала. Ей хотелось улыбаться от несоответствия слов этой песни её истинным чувствам.

Следом она обратилась к вую Светлояру:

— Батюшка ты мой, родимый ты мой,

Сходи выкупи меня…

Тут же сердце болезненно сжалось: она могла бы обращаться не к вую, а к родному

Но к отцу она всё-таки тоже обратится сегодня. После пира пойдёт за город, к кургану, и будет там петь особое причитание — причитание невесты-сироты.

— Доченька моя, родимая моя,

Они люди не таки,

Люди не таки, не рассудливые.

Денег не берут, нам уступу не дают…

У Светлояра были свои дети, в том числе и дочери — двоюродные сёстры Вельмиры. Они тоже были здесь, стояли в толпе девушек: красные понёвы, золотистые височные кольца и обручья, пёстрые очелья… Они сами были завидными невестами и, наверное, через год-два тоже будут вот так стоять и причитать, уговаривая отца не выдавать их замуж, как того требовал обычай.

Получив отказ от «отца», Вельмира обратилась к девушкам:

— Вы, голубушки подруженьки,

Вы лебедушки да белые,

Вы соседушки болезные!

Что вы долго снаряжалися?

Иль посылу дожидалися?

Невольно Вельмира взглянула на Заряну, стоявшую рядом с Мстивоем. В отличие от Ярослава, она своё присутствие никак не скрывала. Пожалуй, из всех девушек Заряна была единственной настоящей подругой Вельмиры — остальные, пришедшие на княжеское сватовство вместе с родителями, приходились ей просто хорошими знакомицами.

Родственницы и соседки вместе запели своё: начали уговаривать невесту, чтоб берегла себя и не надрывалась в своём плаче. Гости тем временем рассаживались за стол, и Вельмире следовало сесть во главе: по правую руку от неё села семья невесты, по левую — семья жениха. Рядом с ней оказался Мстивой, а левее Мстивоя — Ярослав, по-прежнему молчавший и смотревший в пол. Вельмира же не выдержала и бросила на него короткий взгляд. Она никак не могла дождаться, когда придёт его очередь петь и говорить. Не терпелось услышать его голос и внять тому, что он скажет ей как жених невесте.

А ей по-прежнему предстоит делать вид, что она не рада, укорять его, татя-разбойника, сокола — похитителя белой лебёдушки… Вновь стало смешно, но Вельмира не засмеялась — сдержалась, сохранив умеренно скорбное лицо.

Пир длился дотемна, и Вельмира устала. Стало душно, начинала болеть голова от этого шума и смеха, бесконечных песен, резкого запаха мёда и жареного мяса… Девушки то и дело запевали хвалу жениху, отмечая, как он «хорошохонек» и «пригожохонек». Сам же «князь молодой» не притрагивался ни к мёду, ни к ценнейшему ромейскому вину — с чего это вдруг?

Хвалили песнями и её, княгиню, белую лебёдушку, ягодку-землянику… Но она почти не вслушивалась. Поскорее бы пир подошёл к концу. В то же время страшно представить, каким будет свадебный пир — в два раза дольше и в десять раз многолюднее! На него же весь город, если не всё племя соберётся! Но лишь одному гостю она не была бы рада — дубянскому князю Судиславу.

А если он всё-таки нагрянет, и не как добрый гость, а как ворог — она его не с хлебом-солью встретит, а с мечом.

В конце концов, Вельмира и Ярослав встали, подошли к печи, раскланялись родителям… При этом они друг друга не касались — пока нельзя, по сути, сейчас они — чужие люди, по-хорошему — вообще незнакомые. Их осыпали хмелем и подсолнечными семечками, чествуя песнями; девушки смеялись, Ярик тоже сдержанно улыбался… Семечки путались в волосах Вельмиры, но она стояла недвижимая, будучи не в силах убрать ни одной. Хотелось, чтобы Ярик убрал. Чтобы он коснулся рукой её волос, вытряхнул оттуда семечки и хмель… Но нет, ещё рано. Они только-только просватаны, надо ждать свадьбу.

Наконец все гости разошлись. Челядинки принялись мести пол, убирать грязную посуду, ссыпать объедки в мешки, чтобы потом отдать собакам и курам… Вельмира ждала темноты. Ей предстояло под покровом наступающей ночи дойти до кургана. Задержавшаяся Заряна предлагала проводить, но Вельмира отказалась. Этот обряд ей следовало провести одной. Можно, конечно, пройти по городу до ворот с подругами, можно, чтобы они довели её до кургана и ушли с кладбища, оставив наедине с духами предков и могилами дедов… Но ей отчего-то не хотелось этого. Она бы, наверное, даже от помощи родной матери отказалась, если бы та не была почти полностью слепой и смогла бы сопроводить дочь.

И вот наконец солнце-Дажьбог вошёл в небесные врата, и Заря-Заряница закрыла их за ним, на мгновение лишь оставив небольшой просвет, чтобы на небо выбежали звёзды, дочери Хорсовы. Вельмира решительно встала. Перевязала очелье, поправила понёву и вышла из избы.

Идти по городу не страшно, страшнее — там, за частоколом, за воротами. Навь не дремлет; может, она и помнит, что Вельмира служит её госпоже Марене, но всё же по-прежнему опасна. Поэтому она сунула за пояс веточку засушенной пахучей полыни и привесила к бусам пару обережных рез. Небольшие серебряные бубенчики, подвешенные на цепочках к колечку на её рубахе, у самого сердца, предупреждающе звенели — это был один из самых сильных оберегов, своим звоном распугивающий любую потустороннюю силу.

Вспомнилась ночь, когда она шла к Воронцу узнать у нави, кто убил купца Ясновита… Правда, гадать и призывать слуг Марены тогда не пришлось. Но сегодня легко отделаться не получится: поплакать и попричитать у отцовской могилы ей необходимо так или иначе.

Она вышла из города и пошла к курганам. Княжеский — самый высокий, не заблудишься. Город уже засыпал, укрытый тёмно-серым ночным покрывалом. Звёзды светили тускло, и идти приходилось едва ли не на ощупь. Ветер слабо шевелил свежие листки на деревьях и нежную траву вдоль дороги. Вдалеке слышались звуки ночных птиц и волчий вой. Слава богам, что в лес идти не надо… Будучи ученицей жрицы, Вельмира ещё как-то могла взаимодействовать с лесными зверями: она не боялась ни волков, ни медведей, знала, что делать при встрече с ними на узкой лесной тропке… Они с Заветой часто оставляли угощение и для хозяина леса, понимая, что им может оказаться сам Велес, и для волков, слуг лешего, которого, как известно, тоже злить не стоит.

Но сейчас Вельмира боялась. Конечно, вряд ли волк выскочит из леса к городу, но всё-таки от далёкого воя ей было неуютно, мурашки побежали по коже, а внутри поселился потусторонний, странный холод, словно сердце сжала чья-то ледяная рука. Вельмира замерла на миг: обняла себя, покачала головой,

Наконец Вельмира дошла до курганов.

И тревога, и боязнь нави отчего-то тут же развеялись. Кладбище располагалась под холмом с истуканами богов, и под их покровительственными взглядами липкий страх испарялся. Да и сам курган… Будто не к могиле отца она пришла, а к нему самому, живому, будто он ждал её, раскрыв объятия, и улыбался… В последний раз Вельмира видела князя Богомила живым шесть лет назад, но отчего-то сейчас ясно вспомнила его облик, лицо, глаза… В год, когда она ушла к Завете, ему было не более тридцати пяти, но всё же выглядел он постарше — в тёмно-русых волосах, в густой бороде серебрилась проседь, вокруг глаз виднелись морщинки… Вельмира улыбнулась этим воспоминаниям и пошла вперёд — не к кургану, а к отцу, живому, настоящему… Поклонилась ему в пояс, как требовали и обычай, и вежливость.

Не сразу вспомнила, что нужно делать. Рухнула перед князем Богомилом на колени и запричитала тихо, боясь, что от звука её голоса он исчезнет:

— Вы повейте, ветры буйные,

Нанесите тучу черную!

Расступися, Мать Сыра Земля!

Расколися, доска гробовая!

Встань, проснись, родимый батюшка!

Несмело Вельмира подняла взгляд: отец улыбался. «Вот же я, — словно говорил он: конечно, наяву она не слышала его, но ясно представляла в мыслях его голос, низкий, чуть с хрипотцой, но при этом такой тёплый, такой ласковый… Как треск огня в очаге. — Встал, проснулся. Зачем зовёшь?»

— У меня, у красной девушки,

Нет родителя-батюшки…

Ты восстань, родимый батюшка!

Не прошу золота-серебра,

Я прошу благословеньица.

Голос устал от бесконечных песен и причитаний, что вылились из уст Вельмиры за этот день, но она упорно продолжала обращаться к отцу, который сейчас лежал в кургане… и который так ясно, как живой, стоял перед ней и ждал её слов и просьб.

Нужно было заканчивать: дело близилось к полночи, Вельмира устала

— Ох, родимый ты мой батюшка!

Благослови меня в путь-дорогу ехати,

В путь-дорогу, в чужую семеюшку…

И в тот же миг, когда впервые за день искренние слёзы появились на её глазах, она ощутила холодное, невесомое прикосновение к своему лбу. Не посмела поднять взгляда, но поняла, что это отец, призванный из Вырея на мгновение её причитаниями, всё-таки внял её мольбам и дал ей своё благословение.

Вельмира стояла на коленях, считая удары сердца: когда досчитала до тридцати, тихо встала и огляделась. Кромешную полуночную темноту еле-еле разрезал свет слабых звёзд, Хорсовых дочерей — что-то ленятся они сегодня, светить в полную силу не хотят… Тоже устали, видать. Пусть хоть ночку отдохнут. И ей тоже пора бы.

Она так и не смогла прекратить плакать. Весь этот день ей было весело, и с трудом она сдерживала смех, когда причитала, не всерьёз прося родню не выдавать её замуж, не отправлять в чужой род. А теперь… Душа отца предстала перед ней, он смотрел на неё выжидательно, а в конце выполнил просьбу и благословил на брак. И это не могло не всколыхнуть её душу. Если бы отец не умер, Вельмира бы не стала княгиней и невестой… Можно сказать, он отдал свою жизнь, чтобы могла жить она. Жить полной жизнью обычного человека, а не яги-отшельницы.

Чтобы она была счастлива.

Вельмира пошла назад, к городу, оставляя кладбище позади. Однако ощущение, будто за ней кто-то следит, всё ещё не покидало её. Тело било дрожью, слёзы непрестанно текли из глаз, а теперь ещё и вернулся страх. Он окутал её душу, заставлял трястись и то и дело оглядываться… Однако образ отца она больше не видела.

Поэтому Вельмира прикоснулась к оберегу на шее и, смахнув со щеки очередную слезу, взмолилась Марене. Матушка, госпожа, отгони от меня слуг своих тёмных, пусть не трогают, пусть зла не делают… Я же им как сестра родная, я же своя! Я же сама тебе долгих шесть лет служила, а как срок придёт, так дочь на службу отдам…

Вельмира замерла, шевеля губами и плача. Ночь была тихой, и даже волки в далёком лесу замолкли, но вдруг в этой тишине раздался звонкий голос:

— Велька!

Она аж подпрыгнула — боги дали сил не закричать. Да и не получилось бы: после целого дня песен и причитаний голос охрип. Захотелось сжаться, упасть за землю, закрыть голову… Но понимание, что голос был до боли знакомым, позволило ей взять себя в руки.

— Я тебя напугал? Прости.

Со стороны города к ней приближался Ярослав.

Вельмира с облегчением выдохнула, однако плакать не перестала — не получалось, слёзы лились против её воли, и руки по-прежнему тряслись, и колени дрожали… Она отвернулась, чтобы Ярик не увидел её слёз, но он подошёл слишком близко и уже явно их заметил.

Хотелось его обругать, накричать на него, упрекнуть, что он посреди ночи, в темноте и тишине ходит тут… Что он вообще здесь забыл?

Но Вельмира ни слова не смогла вымолвить: подстрекаемые испугом, слёзы душили ей горло и не давали даже вдоха сделать.

Ярик приобнял её за плечи, коснулся рукой мокрой щеки, заставив всё-таки посмотреть на него.

— Ты чего плачешь? — как-то строго спросил он. — Из-за меня? Ну прости, я просто решил встретить тебя, ночь же, вдруг что…

— Нет, — покачала головой Вельмира, шмыгая носом. — Не из-за тебя, но… Весь день я причитала — и ничего, а тут к кургану отца пошла… — И вновь она разрыдалась, чувствуя, что ноги уже почти не держат от слабости… Поэтому пришлось ухватиться за локоть Ярика и уткнуться лицом в его плечо.

Через мгновение она почувствовала, как он погладил её по затылку. Говорить ничего не стал — видимо, и не знал, что сказать, не привык плачущих девушек утешать… Но Вельмиру и не надо было утешать. Она не чувствовала ни горя, ни досады… да и страха уже не чувствовала. Как только Ярик появился на дороге к Воронцу, она перестала бояться. Не боялась ни волков в лесу, ни нави, летающей под ночным покрывалом Марены, ни туманного будущего, которое сулило не то войну с князем Судиславом, не то что-то хуже…

Вельмира с трудом подняла голову. Даже в темноте глаза Ярослава ярко зеленели, и смотрел он с тревогой, словно ей угрожала опасность.

— Ладушка моя, и что же тебя опечалило? — Голос его зазвучал совсем тихо, почти шёпотом. — Замуж передумала выходить? Не хочешь?

Как ни странно, обиды в

И это заставило Вельмиру слабо улыбнуться.

Она решила не рассказывать ему о своём видении, что средь курганов ей явился дух её отца, что он благословил её коротким прикосновением ко лбу… Мало ли, вдруг напугает, и уже сам Ярослав, подумав, что его невеста сошла с ума, решит отменить свадьбу?

— Нет, — покачала головой Вельмира, касаясь пальцами его лица. — Ничего я не передумала.

— Но…

Она не дала ему договорить, приложив палец к его губам. Подумала, что он сейчас отстранится, перестанет её обнимать, а ей так этого не хотелось… Всю ночь бы простояла здесь с ним, цепляясь за его плечи и смотря в его глаза.

Но Ярослав не отстранился, а как-то странно улыбнулся — лёгкое движение губ заставило её убрать палец. Думалось, что ближе к нему быть уже невозможно… Но, когда Ярик осторожно, даже как-то несмело прикоснулся губами к её губам, Вельмира поняла, что возможно всё.

* * *

Вельмира сидела за пиршественным столом, накрытом белой скатертью без вышивок и узоров. Да и еды на нём не было никакой, лишь обглоданные кости, надкушенные чёрствые корки хлеба и лужицы пролитого мёда давали понять, что недавно здесь проходил пир.

Девушка оглянулась — вокруг не было никого, но откуда-то из углов или из-за окошка слышалась песня, которую обычно пели подруги невесты, увидев свадебный поезд жениха:

— Не было ветру, не было ветру —

Вдруг навеяло.

Не было гостей, не было гостей —

Вдруг наехали.

Её затрясло от ужаса: кто может это петь, если в избе пусто?

И вообще… чья это изба? Где она?

Всё вокруг словно нашёптывало, намекало: ей тут не рады. Холодная, пустая изба, покинутый свадебный стол, с которого никто не убрал объедки… И она, Вельмира, совсем одна. С распущенными волосами, в ярко-красной понёве и с венком из свежих цветов на голове — невеста.

Но где жених, где дружка, где гости?

— Не было ветру, не было ветру —

Вдруг навеяло.

Не было гостей, не было гостей —

Вдруг наехали.

И тут дверь открылась.

Вельмира резко встала, ощутив, как холодный ветер влетает в избу, занося внутрь коричневые сухие листья и колючие ледяные снежинки. Но откуда? Сейчас же лето, день Ярилин недавно был… Вельмире захотелось броситься прочь, но выход был один — через дверь, откуда дуло так, что идти против ветра было попросту невозможно. Вот она и замерла у стола, сжав пальцами край белоснежной печальной скатерти.

В избу вошёл человек с мечом, а за ним влетел целый рой теней. Они казались полупрозрачными, бесплотными, но у каждой из них тоже был меч. Клинки сверкали угрожающе, а с меча возглавляющего войско теней человека — единственного, кто тенью как раз не был — капала кровь.

Вельмира не видела лица этого человека — оно было каким-то расплывчатым, затенённым, равно как и волосы, и шея… Ниже сверкала серая тяжёлая кольчуга, а внизу алели степняцкие черевьи с высокой голенью — сапоги. У некоторых знатных и богатых людей в Воронце тоже такие были.

Вельмира сразу поняла — это князь Судислав. Она никогда не видела этого человека, даже не представляла, каков он… Наверняка воевода Мстивой, да и Ярослав тоже знали его в лицо, хотя бы видели издалека, но ей и не приходило в голову спрашивать, как он выглядит. Однако сейчас она чётко знала, ведала — это он. Судислав Ратимирович, князь дубян, владыка Верхнереченска… Да и не только его. Он и летичей себе подчинил, и берестян. Вот на победичей теперь глядит…

Вельмира попятилась, но уперлась спиной в бревенчатую стену и поняла, что бежать некуда. Тени заполнили избу, а Судислав, опустив голову и пряча лицо, подходил к ней всё ближе. Всё опаснее выглядел его меч, чьё остриё покрывала густая кровь… «Кровь моего отца!» — поняла Вельмира. Судислав убил князя Богомила, и вот пришла её очередь.

Был бы у неё меч… Да, она, как и любая женщина, не умела им пользоваться, но, когда на вече меч Ярослава оказался в её руках, бояре и дружина мигом поняли, что уступать отцовский престол она никому не собирается. Может, и на Судислава этот довод подействовал бы… Да нет, он скорее бы рассмеялся.

Осознав, что, помимо праздничных бус, подвесок и обережных рез, на её шее висит отцовская княжеская гривна, Вельмира прикоснулась к ней кончиками пальцев. И, закрыв глаза, тихонько зашептала заговор, которому её учила Завета:

— Мара полнощна, матушка кощна, Мара-Марена, матушка гневна, за реку ходила, души водила к морю-океану, к острову Буяну, к камню Латырю…

Но навь, прислужница Марены, её не слушалась. Уж не она это, став разномастными тенями, сейчас сопровождает князя Судислава? Уж не предала ли навь Вельмиру?

Поняв, что божественная покровительница её не услышит, девушка прочистила горло и пронзительно вскрикнула:

— Ярослав!

Но услышал её не жених, а ворог. Князь Судислав поднял голову, правда, лица его Вельмира всё-таки не увидела — оно было заволочено мглой, лишь два глаза горели пронзительным золотом.

— Не ходи, свет Вельмирушка, за Ярослава Мстивоеча, — зашептали тени вокруг Судислава, — пойди за Судислава Ратимировича, ясна сокола!

Что это значит? Вельмира округлила глаза от ужаса. У князя верхнереченского же есть жена…

— У вас товар, у нас купец, — шептали тени, — он богат человек — богаче нетути! Он удал человек — удалее нетути!

— Нет! — вскрикнула Вельмира, чувствуя, что голос начинает пробиваться, освобождаясь от плена хрипоты. — Нет, я не пойду! Ярослав!

Ярослав не отзывался, а князь Судислав не отступал. Вот уже острие его клинка коснулось её груди, точнее, отцовской гривны… Вельмира зажмурилась, готовая завизжать — от страха, от ужаса перед смертью, и плевать, что там, за гранью, она встретит свою наставницу Марену… Та предала её, не услышала её молитв, а навьи слуги её переметнулись в войско ворога.

Но когда она почувствовала на груди холод меча, то всё вокруг стремительно развеялось. Исчезла пустая тёмная изба, исчез стол с объедками… Исчез Судислав вместе со своим мечом, и предательские тени нави тоже исчезли.

Вельмира открыла глаза и поняла, что сидит на своей лежанке, что одеяло сползло с неё на пол, а простыня сбилась и опутала её ноги. И не было на княгине ни гривны, ни свадебного венка, ни праздничной понёвы — лишь ночная сорочка из некрашеного льна.

Так ей всё приснилось?

Боги, боги, это просто сон! Вельмире захотелось засмеяться

Вельмира подняла одеяло, расправила простыню и легла, уткнувшись лицом в подушку. Да, это просто сон, но… Вдруг он вещий? Вдруг боги хотят её о чём-то предупредить? Марена на что-то намекает?

Но обдумать это Вельмира не успела — она снова провалилась в сон, вспомнив лишь, что настал день её свадьбы.

Глава 11. Поймал сокол кукушечку

Целовали дочке на прощанье щёчки,

Миловали, тешили да серёжки вешали,

Наряжали всем селом, провожали в чужой дом,

Нравится, не нравится, складывали платьица,

Запрягали лошадей да учили: «Слёз не лей»,

Только им всё нипочём — льются тоненьким ручьём…

Ой, тугие косы сделай мне

До пояса, покрепче обвяжи!

Выросла, подруженьки, созрела я,

Надежды мои очень хороши.

(Монеточка — Тугие косы)

Утро для Вельмиры началось с причитаний.

Она проснулась — и сразу оказалась окружена девушками и девочками, которые пели, суетились, метались туда-сюда… Заряна умело ими руководила, словно ей уже пришлось самой пройти через что-то подобное. Словно она уже на девичнике была и невестой, и подружкой невесты…

Впрочем, в последнем Вельмира не сомневалась. Одна из самых знатных девушек Воронца, Заряна наверняка была завидной гостьей на многих свадьбах. Но если бы она прошла через эти обряды как невеста, то присутствовать на девичнике уже не смогла бы: неспроста же это действо так называется, сюда даже молодух не пускают.

Начали они ещё вчера после полудня: до темноты, когда даже лучины с трудом стали разрезать ночную густую тьму, пели, шили, вышивали и пряли. Пели протяжно, тоскливо, а одеты все были в белое, печальное, но у всех на душе было весело и легко: княгиня замуж выходит! Будет наконец-то у победичей князь, пусть и не рода Богомилова, не крови его, а всё-таки князь, мужчина!

А утром стало ещё веселее, да и денёк выдался хороший, благодатный: солнце-Дажьбог, отец князей, пуще всех радовался свадьбе одной из своих дочерей. Листва негромко шуршала за окнами, в ней щебетали птицы, цвели и источали сладкие запахи цветы на яблонях и в полях… Весь мир во главе со Сварогом-небом и Матерью Сырой Землёй ликовал в преддверии княжеской свадьбы.

Но Вельмира не ликовала — из головы не выходил тот тревожный сон. Так отчаянно, так болезненно она надеялась, что сон не вещий. Что это её разум растревожился бесконечными заботами… Что её всего лишь одолели мысли о войне с дубянами. И что боги на самом деле ничего такого не хотели ей сказать.

Поэтому сегодня жалобные свадебные песни давались Вельмире легче и звучали искреннее — несмотря на то, что окружавшие её девушки смеялись и веселились.

— Батюшка, пойди, косу русу расплети,

Косу русу расплети, по плечам расклади.

Когда Вельмира пела об отце, она невольно вспоминала ту ночь, когда пришла к курганам. Правда ли дух отца на несколько мгновений вырвался из Вырея, чтобы благословить её на брак? Возможно, мать Марена, сжалившись над своей прислужницей, позволила ей хоть так повидаться с отцом…

Или ей лишь причудилось в темноте, в слабом свете звёзд?

Именно в тот миг она наконец осознала всю серьёзность и необходимость причитаний. Да, насильно её замуж никто не отдавал. Да, жениха своего она любила и с радостью принимала то, что ей предстояло стать частью его семьи: породниться с воеводой Мстивоем, уважаемым, мудрым, отважным человеком даже для князя не было бы уроном чести. Но всё же небольшая, едва трепещущая в душе тоска давала о себе знать. Жизнь её вот-вот круто поменяется во многом… Хотя и во многом останется прежней.

Когда расплетали косу, Вельмира дрожала. Больше никогда у неё не будет одной косы… Весь этот день она проведёт с распущенными волосами — так, как часто ходила, когда жила у Заветы. Но то был иной знак — знак её принадлежности к власти Марены. Так в своём лесном мирке ходят все жрицы, а ещё колдующие или гадающие женщины, и посторонним на это лучше не смотреть. Но сейчас, в день свадьбы, — можно. Все будут любоваться ею, прекрасной невестой, наряженной в червонную понёву, расшитую солнечными узорами рубаху, всю в цветах, бусах и серебре… Хоть на день станет Вельмира красивее Заряны, признанной красавицы Воронца, а то и всего победского племени.

Но Вельмира никогда не завидовала красоте подруги. Её подобные вещи вообще редко волновали.

Потом её повели в баню, и издалека она напоминала призрака: в белой длинной рубахе, без пояса, с распущенными волосами почти до бёдер, что постоянно падали на лицо и скрывали его от взоров людей… Девушки вели её за руки, чтобы Вельмира не споткнулась: сама она боялась даже шелохнуться, уж тем более убрать от лица хоть прядку.

— Ты вставай-ка, наша подруженька,

На свои на резвы ноженьки.

Для тебя банька истоплена,

Ключева водица нагретая,

Берёзовый веничек распаренный…

В бане ей подали кувшин ледяной родниковой воды: после жаркой парилки Вельмира не представляла, как будет ею умываться, но всё же покорно подставила ладони, и Заряна наклонила кувшин; оттуда полилась чистейшая прозрачная вода, пахнущая льдом и свежестью.

— Вода — с лица, красота — на лицо, ни чужому, ни соседскому, а своему суженому на лицо моё смотреть — не наглядеться, не налюбоваться, а других лиц не замечать, — умывшись, быстро произнесла Вельмира. Девушки зашептали те же слова за ней, трижды повторили заговор и лишь потом подали рушник вытереть лицо.

Вельмира почувствовала, как покрывается мурашками от холода — и от небольшой тревоги. Здесь, в бане, особенно зыбка грань между мирами… Вдруг тут одолеет её предательская навь?

Но вскоре девушки покинули баню, и ничего страшного снова не произошло. До полудня они ждали жениха, и чем дальше, тем сложнее было причитать: девушкам хотелось смеяться, веселиться, наряжая Вельмиру в ярко-красную понёву, надевая ей бусы на шею и обручья на запястья. Чтоб не сглазил кто невесту, в подол воткнули ей булавку. Заряна принесла большой венок из цветов и трав, который надели на голову невесты вместо очелья — а кольца и подвески вплели в волосы. И как потом цветки из прядей выдёргивать?..

И снова вспомнился сон — как сидела Вельмира одна в

Наконец, Вельмира встала, достала из укладки белую мужскую рубаху — похожую на свою, с теми же солнечными красными узорами, но короче. Долго и кропотливо она вышивала этот свадебный дар для Ярослава, и представлять его в ней было тяжело — сразу же в груди становилось то жарко, то холодно, и живот как-то странно сводило… В ней он, наверное, станет прекраснее самого Дажьбога. И вот сейчас она в этом убедится.

Вельмира поклонилась Заряне, протянула ей рубаху и пропела:

— Ждала, ждала кукушечка сокола,

Ждала, ждала молоденька сокола —

А что долго соколушек не летит,

А что долго молоденький не летит?

Так она намекала, что подруге стоит передать жениху подарок и тем самым пригласить его в невестин дом.

И вот зазвенели бубенцы, зацокали копыта, полились песни повеселее да погромче — жених приехал! Вельмира затряслась ещё сильнее. Во сне она звала Ярослава, ждала, что он придёт и защитит, спасёт от князя Судислава, от предательских теней, но он не отозвался… Вдруг и сейчас не явится?

Да нет, с чего… Полно вообще думать об этом сне. Нечего портить настроение всем вокруг своим тревожным взглядом.

К Вельмире наконец-то подошла мать, и челядинки, и прочие замужние женщины, а также вуй с мужчинами — все, кто на девичнике присутствовать не мог. Теперь им предстояло провожать Вельмиру в чужой дом и чужой род. И снова опустеет княжеская изба, снова княгиня Светорада будет здесь единственной хозяйкой… Вельмире и Ярославу как молодой чете предстоит построить собственный дом и двор, и теперь там, а не в старой избе будет проходить вече и другие важные встречи, собрания и беседы.

Жизнь свою теперь Вельмира должна посвятить мужу, а не матери. Казалось бы, прошло несколько месяцев с тех пор, как она вернулась от Заветы, стала княгиней и осознала необходимость брака… Но смириться у неё так и не получилось. А против обычаев идти нельзя: что ж это за семья такая, где не жена у мужа живёт, а муж у жены?

Теперь пели уже не только девушки, а все, кто знал слова:

— Не было ветру, не было ветру —

Вдруг навеяло.

Не было гостей, не было гостей —

Вдруг наехали.

Вельмира старалась не думать о том, что эта песня звучала в её сне. Да и там она звучала иначе: вкрадчивым шёпотом, напоминающим шипение змеи или шорох листьев на ветру. Сейчас же её пели звонко, громко, радостно — весь княжий двор ждал жениха, который приедет и заберёт наконец свою красну ягодку, сизу голубку, белу берёзку — невесту.

Гости и впрямь наехали — иначе и не скажешь. Вся Ярославова родня, друзья, соседи… А как иначе справлять княжескую свадьбу? Вельмира даже испугалась, что её изба не вместит их всех — впрочем, это было необязательно. Главное, чтобы присутствовали жених с невестой и их родители.

Вельмира, сжавшись, сидела на лавке у печи. Сейчас он войдёт, сейчас… Сейчас её свадьба начнётся. Поверить сложно… Если бы ей хотя бы полгода об этом кто-то сказал — не поверила бы!

Главное, чтобы вместо поезда жениха князь Судислав не явился…

Воевода Мстивой со своей сестрой Невзорой, что заменяла сегодня Ярославу мать, зашёл первым. За ним — Заряна и ещё несколько дальних родственников жениха, а потом — он сам. В той самой рубашке… Конечно, он обязан был её надеть, принять подарок своей невесты, но всё же созерцать сейчас его таким… Это очень волновало.

Ну вот. Никакого вражеского князя. Никаких теней.

Вельмира заметила, что Ярослав тоже смотрит на неё с восхищением. И поняла, что он и раньше так смотрел… Когда она вернулась в Воронец, когда она расследовала убийство купца… той ночью, когда она ходила к кургану плакать об отце, а Ярослав решил встретить её и невольно напугал… Для него неважно, одета его невеста по-праздничному или нет. В конце концов, Вельмира долгое время ходила в печальных одеждах, белых и неприметных. Кого-то они вообще могли оттолкнуть, напугать, а Ярослав… Она всё равно нравилась ему, нравилась любой.

— Заря, зорюшка, утренняя зорюшка! — громко, радостно, торжественно проговорил Ярослав. — Открывай замки ключами золотыми, отпускай суженую мою!

Вельмира почувствовала, как счастье разливается по её груди. Дальше всё было как в тумане: мать их благословила, потом они поехали в дом Мстивоя на разных повозках — пока ещё нельзя на одной… Двор воеводы стоял недалеко от княжеской избы, но свадебный поезд сделал огромный крюк почти через весь город. В дороге гости распевали песни, но Вельмира молчала, хоть и могла подпевать. Вместе с ней повозке ехала княгиня Светорада, вуй Светлояр и несколько подруг, а также укладки с приданым. Понёвы, сорочки, постельные принадлежности, рушники — всё, что положено иметь в приданом девушке… Но Вельмира не была обычной невестой, поэтому везла в дом жениха ещё и серебряные обручья, кольца, в том числе височные, золотые нити для вышивки, звенящие обереги, шейные гривны, подвески и стеклянные бусы…

Она везла в его дом права на княжеский престол, которые ни в одну укладку не спрячешь.

Самая важная часть свадебного обряда происходила именно в доме жениха. Он сегодня выглядел ярче и даже больше княжеского, хотя каждый победич знал, что именно княжеская изба в Воронце была самой высокой. Но сегодня дом воеводы Мстивоя украшали разноцветные венки из свежих цветов и пахучих трав, подвешенные к коньку на крыше и приоткрытым раскрашенным ставням на окнах; расшитые всеми оттенками красного рушники — и внутри, и снаружи; дорогая ромейская посуда на полках — в высоких синих, зелёных, жёлтых полупрозрачных горшках красовались охапки цветов. Увидев это, Вельмира усмехнулась — делают ли так сами ромеи, у которых эти горшки купили?

Ярослав, зашедший в избу первым, ждал её у печи. Песни гостей она уже почти не слушала, но иногда улавливала отдельные слова:

— Дунули ветры по чисту полю,

Заиграли гусли во высоком терему…

А гусли и впрямь играли — какая же свадьба, какой же

Вельмира, сопровождаемая матерью, Светлояром и подругами, подошла к печи, поклонилась ей и встала на белый, вышитый червонными и чёрными солнечными узорами рушник рядом с Ярославом. Тот смотрел на неё, не отрываясь, и она тоже остановила на нём свой взгляд, не желая одарять вниманием кого-то ещё. Это их день, все остальные же… Они просто свидетели их союза. На случай, если у князя Судислава возникнут какие-то вопросы по поводу положения своей соперницы, если он не захочет воевать с девкой… Есть кому доказать, что и не девка она больше, и мужчина за ней стоит… причём не один.

Но главные свидетели этого брака — боги. В особенности богиня Мокошь, чей деревянный истукан тётка Ярослава вынесла к печи. Истукан был украшен цветами и одет в яркое платье, расшитое красными, чёрными, золотыми узорами. На груди платья красовалась утка, вещая птица, помощница Мокоши.

Сестра Мстивоя, Невзора, кажется, что-то говорила — она возглавляла обряд не только как посаженная мать Ярослава, но и как жрица Мокоши, женской богини, благословляющей брак. На самом деле при рождении Невзоре дали другое имя, но когда она решила посвятить свою жизнь богине-матери, то сменила имя на обережное, защищающее от сглаза — простых людей, наоборот, подобными именами обычно не называли.

Вельмира не слушала её слов. Она тонула в зелёных глаза Ярослава, рассматривала каждую его черту, ловила каждый взгляд — словно видела в последний раз… Или, наоборот, в первый. И оценивала, решая, стоит ли оно того… Да нет, конечно, стоит! Кто, если не Ярослав, достоин стать князем победичей? Войти в род детей Дажьбога, принять меч покойного князя Богомила и водить в бой его дружину? Стать отцом будущего князя победского, чьи права на престол будут уже неоспоримы?

Стать отцом… Вельмира тут же вспомнила о двух важнейших вещах. Первое — что им с Ярославом предстоит сделать после пира. И задрожала ещё сильнее. Думать об этом было неприлично, и она тут же почувствовала, как заливается краской. Не дайте боги кто-то поймёт, почему невеста вдруг покраснела…

А второе — обещание Завете. Свою старшую дочь Вельмира должна отдать ей взамен себя… Когда она давала это обещание, час его исполнения казался ей далёким, почти невозможным. Но теперь… Вот её свадьба. После свадьбы у неё родятся дети. Дай Мокошь, чтобы первым был сын… И примета хорошая, и наследник сразу появится, и миг исполнения обещания Завете оттянется на неопределённое время.

Но Мокошь Мокошью, а свидетельницей того обещания была не она. Ею была Марена — и она уж точно может сделать всё, чтобы Вельмира своё обещание выполнила.

Ярослав, видимо, заметив, что его невеста помрачнела, сильнее сжал её руки — и Вельмира нашла в себе силы улыбнуться. Всё-таки тот день, когда ей предстоит исполнить своё обещание, ещё очень далёк. Даже если у неё первой родится дочь — до этого самое малое девять месяцев, а потом ещё лет одиннадцать ждать, когда девочка созреет, или больше… Да мало ли что может произойти за эти годы!

Наконец Невзора, взяв из рук Светорады тканый солнечными узорами пояс, опоясала им жениха и невесту, соединяя в одно целое их перед лицом богов и людей. Пояс был длинным, даже двух человек им хватило обвязать два раза. Вельмира с радостью прижалась к Ярославу, и их лица были так близко — даже особо тянуться не надо, чтобы поцеловать…

Ну вот и всё. Её привязали к роду мужа и к самому мужу. Вот они и женаты.

Мстивой подал им чашу с мёдом: сначала пригубил Ярослав, потом — Вельмира. И следом чаша пошла по рукам, и каждый, несмотря на то что мёд был отменным, из княжеских погребов, морщился и бормотал: «Горько, ой, горько…»

Наконец чаша дошла до дружки — им Ярослав выбрал сотского Добрана, своего довольно близкого друга. Поправив повязанный через плечо вышитый рушник, положенный для дружки, Добран отпил из чаши мёда, покачал головой и громогласно заявил:

— Горько!

И тут уж все подхватили, что горько. Что ж, делать нечего.

Вельмира обняла Ярика за шею и первая припала к его губам, хоть это было и не вполне прилично и подобающе девушке. Ему оставалось лишь ответить на поцелуй, закрепляя их брак. Хотя полностью и окончательно он будет закреплён, конечно, ночью.

Вельмира вздрогнула, подумав об этом, но надолго задумываться о чём-то сейчас было невозможно: Ярослав уже, крепко держа за руку, повёл её к пиршественному столу.

Во всех свадебных песнях, неважно, справлялся брак у князей, бояр, купцов или землепашцев, пиршественный стол назывался княжеским. Но не все, конечно, могли обеспечить на нём всё то, что просто обязана была обеспечить на своей свадьбе княгиня. На широком ромейском блюде лежали те два куска пирога, которые разломили над руками Мстивоя и Светлояра в день сватовства. Эти куски хранили бережно, но всё же было видно, что они немного зачерствели. Вельмира, которой вместе с Ярославом полагалось первой попробовать этот пирог, едва смогла откусить твёрдую корочку, зато под ней тесто почти не испортилось, оставаясь таким мягким и нежным, будто пирог испекли только что.

Помимо этого, на столе стояло не менее десяти иных пирогов — в основном с курятиной, но и с ягодами, и с рыбой тоже. Особенно поражал самый большой куриный пирог, который так и называли — курник. Казалось, что все собравшиеся на княжескую свадьбу гости, едва ли не всё победское племя, его съесть не смогут — таким он был объёмным, пышным, с каймой и тонко вылепленной из теста петушиной головой.

По белой вышитой скатерти между блюдами и ложками, горшками и кружками, ромейскими кубками и рушниками были разложены цветы барвинка и ягоды калины — чтобы брак был крепким, чтобы любовь была сильной… Деревянные истуканы Мокоши и Живы в углу предназначались для того же, равно как и развешенные между рушниками по стенам резы.

Да и песни величальные, которые почти не прекращались, тоже обещали молодым и любовь, и согласие, и вечную красоту и молодость… Вельмира задумалась: неужто предкам сложно было придумать хоть одну песню, которая оградила бы новобрачных от войны? Ей казалось, что князь Судислав может явиться в любой миг, а она совсем не будет к этому готова… Прямо как в том сне… Боги милостивые, ну не вещий же он? Не вещий?..

«Не было

Вдруг навеяло.

Не было гостей, не было гостей —

Вдруг наехали…»

Постепенно темнело. Уже давно миновал летний солнцеворот, и чем дальше, тем раньше садилось солнце. С одной стороны, свадьба длилась довольно долго, хотя никому этот весёлый, бурный пир не надоедал: песни и мёд лились рекой, челядь подавала блюдо за блюдом из поварни, и Вельмира подумала, что стоит завтра как следует наградить своих слуг за такой усердный труд. С другой стороны, слишком уж быстро настал вечер. На полках зажигали свечи, на стенах — светильники, а песни и пляски потихоньку улеглись. Тогда-то настал черёд Весёлки, который доселе сидел молча, лишь наигрывал на гуслях, но не пел — берёг силы на тот миг, когда гости устанут и он сможет запеть так, как не смог бы ни один житель Воронца — даже Заряна, чей голос был не менее прекрасен, чем её внешность.

Весёлка пел не песни, а старины о древних богатырях и князьях, пахарях и жрецах, великих чудищах и волшебных зверях. Больше всего Вельмире понравилась одна — о жене богатыря Добрыни, прекрасной и сильной девице, которая была настолько велика, что посадила своего мужа за пазуху:

— Догнал Добрыня поляницу, богатыршу удалую,

Ударил поляницу булатной палицей,

Да ударил её в буйну голову.

Поляница тут назад приоглянется,

Говорит поляница таковы слова:

«Я думала, меня комарики покусывают,

А это богатырь меня пощёлкивает!»

Вот бы и она, Вельмира, была такой… Богатыршей удалой с мечом и палицей, которой ничего не стоит посадить здорового мужика за пазуху. Она слушала, подперев рукой голову, и Ярослав, заметив это, поставил на стол свой кубок с мёдом и участливо на неё взглянул.

— Что ты закручинилась, душа моя?

— Устала, — вздохнула Вельмира, не желая портить настроение Ярославу своей тоской и тревогой. Взяла свой кубок, отпила мёду и закашлялась — глоток невольно получился слишком большим, крепкий напиток обжёг нутро.

Несмотря на то, что мёда сегодня было выпито много, Ярослав оставался совершенно трезвым, как и сама Вельмира. Зато воевода Мстивой выглядел весьма пьяным: лицо его покраснело, волосы растрепались, он расстегнул пару верхних пуговиц кафтана и то и дело обмахивал себя рукой, спасаясь от жары и духоты. Непривычно было видеть Мстивоя таким… А вдруг Судислав всё-таки явится прямо сейчас, прямо на свадьбу? Тогда Вельмире, как той полянице, богатырше удалой, придётся выхватывать его меч и идти сражаться с ворогом…

Правда, что ли, девок на рать звать?

От усталости думать об этом всерьёз не хотелось.

Наконец настал главный миг свадьбы — провожание молодых. Вельмира и Ярослав встали, взявшись за руки, и их начали осыпать хмелем, приговаривая: «Хмель хорошо вьётся, так и хозяйство и семья хорошо ведётся», а Невзора и княгиня Светорада вместе поднесли блюдо с жареным петухом. Вельмира, наевшаяся до отвала, отщипнула лишь пару мясных волокон, зато Ярослав съел целую ножку.

Девушки вновь запели осипшими, усталыми, но всё ещё весёлыми голосами:

— Ай, рано, рано по заре

Поймал сокол кукушечку,

Не сизу кукушечку, красну девицу,

По ей девушки плакали,

По ей красные плакали…

Вельмира подхватила:

— Вы не плачьте, красны девушки!

Мы давно сокола знаем:

Он не ясен соколик,

Он удалый молодец!

Это была ли не единственная свадебная песня, где невеста не корила жениха, который, разбойник-лиходей, решил её похитить у родных, а наоборот — защищала перед подругами.

Потом её отвели за руки в тёмную горницу. Там на лежанке, поверх прошлогодних снопов (новые ещё не появились — пора жатвы не наступила), уже была расстелена дружкой белоснежная простыня, которую завтра повесят на забор, дабы доказать честь невесты. Вельмира немного сжалась от этой мысли — она же княгиня, как смеют… А потом смирилась. Она княгиня — но она по-прежнему девушка, ничем не отличающаяся в этом смысле от других.

Ярослава в горницу затолкал Добран и другие парни — они смеялись и шутили, но как только дверь за женихом закрылась и ночная темнота окутала всё вокруг, смех затих.

Снизу ещё доносились отголоски пира — он будет длиться долго, до рассвета, наверное, пока все гости, упившись и утомившись, не разойдутся по домам или не уснут прямо в чертоге на столах, лавках и даже на полу. А дружка Добран должен петь и звенеть посудой под окнами, отгоняя от избы нечисть и сглаз. Но Вельмире удалось быстро отгородиться от этих звуков, создав для самой себя ощущение, что вокруг царит кромешная тишина.

Ярослав подошёл к ней сзади и обнял, прижавшись губами к шее. Девушка закрыла глаза, на миг подумав, что у её жениха… или уже мужа… что у него наверняка есть нужный опыт. Ему же двадцать лет, явно не сидел он без дела, пока она училась у Заветы искусству яги. Не мог же Ярик надеяться, что его подруга детства рано или поздно вернётся, и беречь себя для неё.

Но потом она отбросила эти мысли. Резко развернулась, заставив Ярослава чуть отпрянуть, но тут же сжала его плечи и притянула ближе, вновь разрешив себе поцеловать его первой.

— Ну что, садись, обувь снимать с тебя буду, — через несколько мгновений кивнула Вельмира на лежанку.

Ярик изумлённо поднял бровь.

— Ты? Княгиня? — В его голосе прозвучала лёгкая усмешка.

— Это я до свадьбы была княгиня, — улыбнулась Вельмира. — А теперь я — супруга твоя.

Тогда он понимающе кивнул и, потянув её за руку, попятился к постели.

Глава 12. Пролитая кровь

Страх перед смертью вновь призывает

Нам оглянуться назад и поверить в судьбу, Марена!

Слеп человек страхом пред жизнью,

Но прорываюсь сквозь смерти твою пелену, Марена!

(Аркона — Марена)

— Жрица Марены, значит?

Володея не представляла, кто мог рассказать об этом её мужу. Сама она молчала, так и не решив, стоит ли ему сообщать или не надо. А пока она раздумывала — донёс кто-то другой. Но кто? С ней ездила девка-челядинка, Ингольв и несколько оружников… Ингольва она сразу исключила — стало быть, кто-то из дружины или служанка. Впрочем, искать виновных было поздно, да и какой смысл? Судислав всё узнал, а по княжескому двору и, как полагала Володея, всему Верхнереченску слухи ходили один смешнее другого.

Победская княгиня — жрица Марены!

Победичи саму Марену на помощь призвали, привела она им целую рать навьих душ всех мастей и сама лично Вельмире, княгине смерти, меч вручила.

Всему этому Судислав поверил, и, кажется, не на шутку испугался. Он чтил богов, в особенности, конечно,

Одной из таких волховиток была старуха Ведуна — Володея знала, что это не настоящее имя, а скорее прозвище, ибо женщина и правда многое ведала, в том числе и будущее в воде видала…

Из рассказов Лютомира Володея поняла, что у отношения победичей с богами в общем и целом были такими же, как у дубян, с одной лишь оговоркой: Вельмира должна была со временем стать волховиткой, жрицей Марены. Но как так вышло, что княжна, старшая дочь князя оказалась в служанках богини смерти? Видимо, тут у победичей всё иначе… Лютомир объяснить не успел, а спросить точнее не было возможности.

Судислав просил совета у бояр, но те лишь пожимали плечами.

— Ты не к нам обращайся, княже, — говорили они, — а к волхвам. Бабку Ведуну позови… Пусть она скажет, на чьей стороне нынче мрачная мать Марена.

А волхвы и старая Ведуна — женщина невысокая, сгорбленная, в чёрной понёве, с распущенными седыми волосами, доходящими почти до колен — советовали, во-первых, погадать, а во-вторых, жертвы Марене принести. Судислав согласился и решил лично проследить за гаданием — Володее не хотелось идти с ним, старую Ведуну она не жаловала и даже побаивалась, но муж возражений слышать не желал.

Если истукан Велеса можно было найти у холма, под городской стеной, то мрачный лик Марены скрывали ещё пуще и выносили из святилища лишь в исключительных случаях. Вот и сегодня вынесли прямо в середину площадки капища, так, что чёрную мать окружали остальные боги во главе с Перуном. Ведуна поставила возле истукана чашу с водой. Волхвы били в барабаны, зажигали костры, кидая в них засушенные перемолотые травы, чей запах разносился по всему священному холму. Володея невольно вцепилась в руку мужа, смотря на это, хотя он был вовсе не тем, у кого она обычно искала защиты. Но Ингольв к святилищу не пошёл — он, будучи варягом, верил в других богов, северных, с иными именами, да и до гадания ему не было особого дела.

Володея привыкла гадать иначе, не так, как это сейчас делала Ведуна. Вообще гадала она редко, но если требовалось, то шла в баню, где распускала волосы, снимала пояс и смотрела в воду в небольшом ромейском блюде при свете лучины, надеясь в отблесках огонька разглядеть размытые очертания будущего. Но сейчас Ведуна, кажется, полностью погрузилась в мир богов, пустила навь в свою душу и в воде видела нечто отчётливое, яркое, понятное — то, что имеет одно определённое значение и не подлежит никакому сомнению.

— С Вельмирой Мара-Марена, с Вельмирой… — пробормотала вдруг Ведуна — не все смогли бы расслышать её слова, но Судиславу и Володее, стоящим рядом, всё было понятно. — Идёт за ней по пятам, навь за собой ведёт. Надо её к нам переманить, надо… — Жрица вдруг поднялась с колен и резко взглянула на князя. — Подойти, княже, шепну тебе кое-что…

Судислав, видимо, сперва не понял, что от него требуется. Неуверенно оглянулся, будто решил, что зовут не его, а кого-то ещё. Но потом освободился от слабой хватки Володеи и подошёл к Ведуне, нагнулся и прислушался. То, что на этот раз прошептала старая волховитка, Володея не расслышала.

Но вскоре князь сам рассказал об этом — и ей, и всем боярам, дружине и воеводе.

* * *

— Ты что, рехнулся? — не выдержала Володея, когда они с Судиславом покинули главный чертог и поднялись в горницу.

Князь по привычке занёс руку для удара, но вдруг замер и как-то странно улыбнулся.

— Ну что ты, душа моя. — Вместо удара он ласково коснулся её щеки. — Не понимаешь опять?

Володея не знала, что хуже: когда он бил её или когда относился к ней как к чаду неразумному.

— Марена на стороне победичей, — продолжил Судислав, — и это опасно для нас, ведь тогда даже помощь всех остальных богов, от Перуна до Мокоши, будет бессмысленной. Сама подумай… — Он чуть попятился и задумчиво посмотрел куда-то вверх, к потолку. — Поведёт Перун наших воинов в бой, а Марена навстречу выйдет и всех своим серпом порежет. Благословит нас Дажьбог, отец всех князей, а Марена своим серпом его лучи отразит и пожжёт посевы наши, засушит землю и воду…

— Я поняла тебя, — кивнула Володея, не желая, чтобы он продолжал. Мысль о том, что Марена способна победить всех остальных богов, казалась ей безумной и пугающей. — Но неужели обязательно человека? Нельзя ли быка, коня, барана?

— И быка, и коня, и барана… Все, кто нужен, под нож пойдут. Но ты же должна догадываться, что это Марену не умилостивит, особенно если победичи ей чем-то понравились.

— Уж не думаешь ли ты, что они человеческие жертвы каждый месяц приносят? — Володея позволила себе усмехнуться. Сегодня из-за волнений, тревог, а ещё зноя и духоты, которые принёс с собой месяц липень, она устала, поэтому скорее прошла к лежанке и рухнула на неё. Тут же принялась разматывать с шеи убрус, который душил её и натирал кожу.

— Спросила бы у Лютомира Будиновича. — В голосе мужа скользнула какая-то странная усмешка.

Володея замерла в истинном ужасе. Неужели он всё-таки узнал, что она ходила к победскому послу? Но как, откуда? Впрочем, слухи, что княгиня Воронца служит Марене, по городу разлетелись, словно внуки Стрибожьи… О том, что Володея спускалась с княжеского холма и ездила за город, к гостевым избам, тоже могли распустить на торгу.

Но что по этому поводу думал Судислав? Кажется, он не злился… Хотя Володея понимала, что злость он мог скрывать за доброй улыбкой — часто такое случалось, много раз так он делал. Поэтому по привычке она сжалась, готовая к его ударам… которых всё-таки не последовало — муж стоял, смотря на неё сверху вниз, и улыбался.

— А что жеты, — решилась спросить Володея, — насчёт Марены у него не спросил? Чай, боярин Вельмиры Богомиловны точнее знает, каким

— Ты что, Ведуне не веришь?

Володея пожала плечами.

— Погадай сама, если хочешь, — отмахнулся Судислав и направился к выходу из горницы — у него на сегодня, видимо, ещё оставались дела, хотя день клонился к вечеру. — Но человеческой кровью я Марену всё равно напою — лишним не будет. Перед выходом к победичам всё справим.

С этими словами он почти переступил порог, но Володея вдруг вскочила с лежанки и окликнула его:

— Ратимирович, а кого? Кого жертвой-то сделаешь? Надумал?

Судислав обернулся. Он продолжал улыбаться, явно довольный собой, и Володея поняла, что да — надумал. И боялась услышать ответ. Любая человеческая жизнь казалась ей безмерно ценной, и даже отдать её в жертву кому-то из богов — или всем богам — выглядело святотатством.

— Лютомира твоего ненаглядного, — отозвался Судислав.

В её груди резко стало холодно.

— Но как же! — Володея подбежала к мужу, схватила его за руку, но тот даже не шелохнулся, продолжая стоять на пороге, словно навий мертвец, упырь, не способный войти в дом без приглашения. — Он же посол! Не сделаем ли хуже? Не разгневаем ли богов?

— Марену свежая кровь только порадует, — осклабился Судислав, словно безумный.

Володея решила, что князь составил о богине слишком уж мрачное впечатление. Да, она повелевает навью, но сама просто так, ради веселья, никого никогда не убивает… Она лишь берёт человека за руку, поднимает с погребального костра и ведёт по радужному мосту в Вырей — без неё он заблудится, дороги не найдёт! Да, она укрывает зимой всю землю снегом, отчего засыпает природа, но ведь весной-то всё пробуждается! Как же иначе? Марена — такая же важная часть мира, как Дажьбог и Хорс, как Стрибог и Похвист, как водяные и лешие… Она не добра и не зла, поэтому Володея не понимала, зачем ей пить человеческую кровь.

— А как же дружина его? Двадцать человек с ним приехало…

Судислав не ответил, закатив глаза. Он дёрнул плечом, отчего Володее пришлось ослабить хватку. Она попятилась, а князь всё-таки покинул горницу и закрыл дверь снаружи, оставляя её одну.

* * *

Ведуна посоветовала Судиславу провести жертвоприношение в полночь. Поэтому под вечер, когда небо началось окрашиваться кровью заката, князь послал оружников к гостевым избам, чтобы схватить Лютомира. Володея всё это время сидела в горнице: хотела прясть, но уколола веретеном ладонь и отложила пряжу. Прибежали дети, она немного поиграла с ними, но веселее и легче от этого не стало.

Неужели Судислав и правда убьёт победского посла?

Или он решил его напугать? Или напугать Вельмиру? Может, он сейчас притащит Лютомира на священный холм, занесёт кинжал, а потом резко уберёт и скажет ему ехать в Воронец и передать своей княгине условия Верхнереченска?

Да нет… скорее всего, всё намного хуже.

Володея металась по горнице, понимая, что не уснёт сегодня до тех пор, пока Судислав не вернётся с жертвоприношения… да и потом тоже не уснёт. Он ляжет рядом с ней, накроется одеялом и погрузится в глубокий, спокойный сон с чувством выполненного долга, а она будет смотреть в чёрный потолок с тонкими клочками паутины по углам и думать, сколько же крови на руках её мужа — и сколько ещё появится…

Но когда уже совсем стемнело и даже закат погас, в горницу вдруг постучался Ингольв.

— Пойдём, княгиня, — позвал он и протянул руку.

— Куда? — встрепенулась Володея, кивая челядинке — та тут же увела детей за занавеску, к их постелям.

— Князь тебя на жертвоприношение зовёт, — сообщил Ингольв спокойным, ничего не выражающим голосом.

Володее бы его спокойствие… Она сжала пальцами лён своего скромного домашнего платья, прикрыла глаза, понимая, что кружится голова… Ей не удалось убедить Судислава не совершать этого страшного поступка, но она даже подумать не могла, что он и её в это втянет… Повяжет её кровью.

— Я тоже не хочу туда идти, — тише и как-то печальнее вдруг сказал Ингольв, — и в само ваше святилище я не пойду. Но тебя князь приказал довезти. Делать нечего, княгиня, пойдём. — И он вздохнул.

А вот Володея и вздохнуть не могла — горло как будто чем-то сковало, а в груди стало горячо, тяжело, и сердце заколотилось гулко… И как ей идти? При всём желании она бы в таком состоянии и шага не смогла сделать… Но Ингольв, заметив, что княгиня не очень в себе, бросился к ней, крепко схватил её руку — прямо как тогда, месяца два назад, когда она встретила варяжского воеводу во дворе у поварни и он рассказал ей о задумке Судислава взять её с собой в поход на победичей. Что-то тогда в Володее ожило после нескольких лет несчастной, бессмысленной жизни в Верхнереченске, куда её, едва ли не полонянку, привёз князь Судислав, захватчик её родного племени.

Она была преданна своему мужу и старалась, изо всех сил старалась его во всём поддерживать, помогать ему, слушаться… Не хотелось гневить богов, перед ликами которых её и Судислава обвязали поясом, осыпали хмелем и восславили как мужа и жену. Не хотелось прослыть плохой княгиней — ведь она оказалась правительницей не только дубян, но и других подвластных Верхнереченску племён. Да и сам Верхнереченск, большой, яркий, шумный город, напоминающий бурный речной поток, ей полюбился, она старалась быть в нём приличной хозяйкой — искренне и исправно исполняла все обряды, открывала дожинки, устраивала пиры, привечала гостей… И вот одного гостя, которого она встретила под своей крышей, которому подала приветственный рог с мёдом, которого расспрашивала, всё ли у него хорошо, ладно ли ему живётся, — хотят убить. Да, это будет жертва грозной Марене, чёрной матери, что помогает ворожьему племени. И всё же — это будет убийство…

И не хотелось больше Володее быть преданной Судиславу как мужу. Рядом с ней стоял Ингольв, суровый северянин, закалённый в боях варяг — об этом говорили многочисленные шрамы: и тот, что виднелся из-под ворота рубашки, и тот, что пересекал высокий лоб и край правой тёмной брови. Его волосы цвета мёда, рассыпанные по плечам, его холодные синие глаза, усмешка тонких, словно высеченных из камня губ… Всё это было Володее дороже и милее, чем любая черта Судислава.

— А что же с дружиной его? — задала княгиня вопрос, на который муж её так и не ответил намедни.

— Князь сказал, что пока в темницу бросит, а потом посмотрит. — Ингольв, не выпуская её руки, повёл княгиню к выходу. — Сперва надо сходить войной на победичей, а

Она шла, едва переставляя ноги, и думала: если бы воевода был с ней на жертвоприношении, ей бы не было так тяжело и страшно… Но он, варяг, верящий в своих северных богов, не желал идти в славянское святилище. К тому же он не князь, его участие в обряде не было необходимым.

Весь путь до священного холма прошёл как в бреду. Только недавно Володея думала, что смогла полюбить столицу дубян и стать ей достойной хозяйкой, но сейчас… Сейчас она не видела ни домов, ни заборов, ни людей, ни дороги. Её коня вёл один из оружников, за что она была безмерно ему благодарна — сама бы управлять не смогла. Ей оставалось лишь крепко сжимать луку седла и стараться не упасть.

У святилища её встретил Судислав. Он улыбался так счастливо, будто уже захватил всю победскую землю, взошёл на престол Вельмиры, а её саму сделал своей челядинкой и наложницей (не дай Мокошь, второй женой!). В глаза бросался кинжал на его поясе, которого Судислав никогда раньше не носил. У него была длинная изогнутая костяная рукоять, которую венчало навершие в форме человеческого черепа. Володея, увидев это, вздрогнула и отвернулась.

— Ведуна сказала, что я сам должен пролить священную кровь к истукану Марены, — довольно заявил Судислав, беря жену под руку.

Лютомира уже привели: его заставили опуститься на колени, руки ему связали за спиной, а плечи его сжимали два оружника, чтобы не пытался сбежать. Когда Володея приблизилась к нему, он вдруг поднял голову, и в его холодных, доселе ничего не выражающих глазах загорелся проблеск надежды.

— Княгиня! — одними губами зашептал он. — Княгиня, матушка, сделай что-нибудь…

— Не она твоя матушка, — насмешливо возразил услышавший его Судислав, — а Вельмира Богомиловна, княгиня смерти.

Володея встрепенулась: вдруг её догадка верна? Вдруг Судислав просто решил напугать Лютомира, а потом отпустить назад к Вельмире? Неспроста же он упомянул её сейчас…

Но нет. Князь медленно, величаво прошёл к истукану Марены, возле которого уже ждала его жрица Ведуна и несколько волхвов — с барабанами, чашами и травами. Один держал деревянный светильник — головню, на конце которой разгорался огонь. С неба на собравшихся в святилище строго взирал Хорс, ставший почти полной луной. И больше священный холм ничто не освещало.

Помимо Лютомира, своей участи ожидали другие жертвы — белый бык и чёрный конь.

Ведуна, кивнув своим помощникам, запела славу Марене. Волхвы забили в барабаны, а тот, что держал в руках светильник, поднёс его к жаровне под идолом богини. Чёрные угли сначала не хотели заниматься, но потом один за другим заалели — оставалось только чуть обмахивать их куском бересты, чтобы огонь не гас.

Закончив свои молитвы, древние, доставшиеся от предков, Ведуна заголосила уже своё, от своего имени, от имени Судислава — и всех дубян:

— Мать Марена, гляди — взываем мы к тебе! Мы, дети твои, ждём твоей помощи и поддержки в войне, которую объявляем племени победичей! Так отверни от них свой тёмный лик, матерь великая, стань к нам ликом, взгляни на нас и прими наши дары!

Оружники подтолкнули Лютомира вперёд. Тот, к удивлению Володеи, не пытался как-то сопротивляться и больше не звал её — он повесил голову и сгорбился, словно принял свою участь и даже был рад ей… Впрочем — почему нет? Если победичи и впрямь поклоняются Марене охотнее, чем другим богам, может, для него честь быть отданным в жертву чёрной матери? Но почему тогда он предал свою княгиню, жрицу Марены, уста её и очи? И почему всё-таки взывал к Володее, пытаясь хоть как-то это остановить?

Впрочем, княгиня дубянская давно уже смирилась с тем, что этот победский посол — самый таинственный человек из всех, что она знала. Даже сама Вельмира не казалась ей столь загадочной, она живо представляла себе её образ, пусть и без определённых черт. Легко было догадаться, о чём она думает и чего хочет. А вот Лютомир… Ему оставалось жить считанные мгновения, а Володея так и не поняла, зачем и почему он предал свою княгиню.

Оружники толкнули его, и Судислав, выхватив кинжал из ножен, резко наклонился, сжал его плечо и развернул к себе спиной, чтобы удобнее было резать.

Володея хотела отойти, закрыть глаза, спрятаться, отвернуться… Но если она это сделает, то опозорится перед всеми собравшимися. Да и муж не будет доволен — жди беды… Придётся смотреть. И пусть Лютомир всё-таки видит, что ей больно за него. И это всё, что она могла в тот миг для него сделать.

— Мать Марена, стань к нам ликом! — воззвал Судислав не своим голосом и полоснул по горлу Лютомира.

Кровь ручьём потекла на алые уголья — те зашипели, задымились, дым окутал истукан Марены и вознёсся к небесам… Следом на уголья пролилась кровь быка и коня. Как и полагается, туши были разделаны, часть оставили богам, а часть отправили готовиться для жертвенного пира.

Пировали всю ночь до рассвета. Володея на пир не осталась, и захмелевший от мёда и предчувствия грядущего успеха Судислав отпустил её домой. Всю дорогу до княжеской избы у неё сильно тянуло в низу живота, ломило поясницу, будто она весь день жала рожь. Кружилась голова, темнело в глазах, и до горницы Володею пришлось вести под руки челядинкам и оружникам. На пороге спальни живот разболелся сильнее, боли стали режущими, и вскоре подол платья окрасился алым…

А Судислав так и не узнал, что у него могло бы родиться третье дитя.

* * *

Разбудил Вельмиру материнский голос, и она на миг даже удивилась: как это, она снова в родительском доме? Вчера же свадьба была… Но, когда вместе с голосом княгини Светорады она услышала Невзору, всё встало на свои места.

Пришли будить молодых.

Тут же Вельмира вздрогнула: сейчас они всё увидят… Ярослав был так нежен, так осторожен, и она даже боли не почувствовала ни капли, и кровь у неё не шла… Когда это обнаружилось, Вельмира закрыла лицо руками, понимая, что подумать о ней могут всякое. А она ведь и правда была честной девушкой, да и с кем ей, когда?..

Но Ярослав лишь улыбнулся. Погладил её волосы, успокаивая, а затем поднял свой пояс, вынул из ножен кинжал и поднёс его к ладони… Поняв, что он собрался делать, Вельмира мягко коснулась его запястья, призывая остановиться.

— Давай я это сделаю, — предложила она неуверенно. — Всё ж таки моя кровь должна была пролиться.

Помнится, Завета говорила ей, что в древности мужчины

Она порезала себе палец и мазнула кровью по белой простыне. А Ярослав, забрав у неё кинжал, отбросил его подальше и лёг, увлекая Вельмиру в свои объятия. Дело было уже совсем глубокой ночью, оба они устали после пира и всего прочего, поэтому уснули быстро, забыв обо всём.

А теперь… Конечно, мать ничего не увидит, но Невзора — женщина опытная, ей ли не отличить кровь из пальца от крови из… Вельмира краснела, прятала глаза, когда её одевали в рубаху — а у девушек, стоявших за спинами баб, уже были в руках все необходимые предметы женского убора, который сегодня ей впервые в жизни предстояло надеть. Впервые — и навсегда.

Но Невзора улыбалась, довольная. Сегодня она выглядела, казалось, ещё наряднее, чем вчера: яркие вышивки на белоснежной рубахе, тёмно-розовый убрус поверх рогатой кички, золото на очелье, три пары височных колец, что искрились серебром вместе с лунницей на бусах и обручьями. Даже княгиня Светорада оделась скромнее; Вельмире подумалось, будь её воля, она бы снова в печальные одежды облачилась, в белое платье и белый убрус вместо сегодняшнего жёлтого. И рогатой кички, равно как и красной понёвы она больше не носила.

Невзора подняла простыню, осмотрела пятно крови, которое за ночь высохло и стало цвета скорее коричневого, нежели красного. Показала простыню девкам и бабам — те кивнули, мол, видим всё, мы свидетельницы — честной была невеста.

Светорада тем временем приняла из их рук кувшин и два глиняных блюда, самых простых и старых, что не жалко, и по очереди разбила их об пол. Следом накидала немного соломы, а Невзора вручила Вельмире веник.

— Мети, мети хорошо да чище, люби, люби моего Ярослава пуще, — велела она с улыбкой.

Вельмира, в отличие от, наверное, многих княжон подметать умела — попробуй у Заветы не обучись, когда там ни челяди, ни прислуги… Поэтому подметала она на совесть, до последней соломинки, до последнего черепка; подметала в рубахе без пояса, босая, с распущенными, спутанными после сна волосами, как последняя рабыня… Невзора осталась довольна — прошла молодая жена испытание, можно ей, пока ещё незнамо кому, уже не девушке, но ещё и не женщине, заплетать две косы.

Вельмиру усадили на лавку. Принесли воду умыться, рушники, гребни… Невзора лично водила костяным гребнем по тёмно-русым волосам невестки: посторонним бабам доверять этот важнейший обычай она не хотела, Светорада бы из-за своей слепоты вряд ли смогла сделать всё ладно, а девкам такое совершать не положено. Расчесав волосы, сестра воеводы разделила их надвое и принялась плести. И вот тут уже Вельмире хотелось плакать и причитать: как ни рада, как ни счастлива она была выйти замуж, а с косой прощаться — жалко и тоскливо…

Невзора уложила обе косы вокруг головы, и одна из женщин торопливо подала ей льняной белый волосник. Он тут же как-то сжал голову Вельмире, и она закрыла глаза. Нет, было не больно, но как-то неудобно всё равно… А сейчас ещё и убрус будет… Мокошь, помоги!

Поверх волосника надели ещё и рогатую кичку с берестой — это была часть праздничного убора, в повседневности её носить необязательно, но сейчас, на второй день свадьбы, она совершенно необходима. Рожки из бересты, как считалось, способны были сделать женщину плодовитой под стать корове или козе. Поверх кички Невзора покрыла тонкий шёлковый платок насыщенного тёмно-червонного цвета, через который отчётливо проступали рожки. Она не стала обвязывать им шею Вельмиры, ибо было жарко, а завязала его сзади, на затылке. Сверху повязала тканое бело-золотое, украшенное ракушками очелье — не только с височными кольцами с семью лепестками, как это принято у победского племени, но и с шерстяными мохрами — они тут же защекотали щёки, и Вельмира невольно улыбнулась.

Девушки подали Невзоре новенькую понёву из плотной ярко-алой шерсти с чёрными полосками, длинный серый пояс с красными узорами в виде уток Мокоши, блестящие свежей кожей черевьи… Казалось, что сегодня Вельмиру одевали дольше, чем вчера, а ведь свадебное утро уже миновало! Но первое утро после свадьбы важно не меньше, может, даже больше: девушка стала женщиной, женой, и одежда у неё теперь особая, подобающая её новому положению.

В конце концов Светорада поднесла дочери до блеска начищенное медное блюдо.

— Посмотри на себя, доченька, — улыбнулась старая княгиня, но Вельмира не могла не заметить слёз в её невидящих глазах. И вновь стало жаль её до боли в груди… Вновь бедная мать остаётся одна — без мужа, без сыновей… Дочь, конечно, будет рядом, но всё же в другой семье, в чужом гнезде, птичка-кукушка… Ничего, скоро Вельмира ей внуков нарожает, будет Светораде счастье в её нелёгкой жизни — мальчики и девочки, будущие князья, воеводы, бояре, княгини, боярыни и жрицы.

Наконец Вельмира подняла взгляд и осмотрела своё отражение в блюде. Женский убор немного увеличивал её голову, а рожки смотрелись забавно, но в целом новый облик ей понравился. Она выглядела более статной, ибо тяжёлый убор невольно заставлял её постоянно следить за прямотой спины, и даже внушительной, как истинная княгиня. Говорят, за морем ромейские господа в знак своей власти на головах золотые венки носят… Вельмира лишь усмехалась, пытаясь представить это. Если какой-нибудь по золотым делам искусник возьмётся повторить ярилин венок из многочисленных цветов, трав и берёзовых ветвей, то работа у него займёт, наверное, годы. А несчастный государь ромейский будет потом это носить и охать от тяжести. Ничего, ей и бабьего платка с золотым очельем для свидетельства своей власти и силы хватит.

— Всё? — поторопила Невзора.

— Всё, — кивнула Светорада и украдкой смахнула выкатившуюся из слепых глаз слезу.

Она положила блюдо на скамью, подала Вельмире руку, призывая подняться, и подвела её к Невзоре. Тут же среди женщин началось какое-то шевеление: они возмущались, отшатывались, отходили к стенам, и вскоре сквозь их толпу к молодым пробрался воевода Мстивой. Видно было, что он изо всех сил старался придать себе наиболее нарядный и опрятный вид, но следы вчерашнего пира и похмелья давали о себе знать, правда, не на одежде, не на синем с ромейским шёлком кафтане и виднеющейся сквозь вырез белоснежной рубахе, а на лице. Поэтому, видимо, он

Она вложила руку Вельмиры в руки Невзоры и Мстивоя.

— Отдаю вам свою дочь, Вельмиру Богомиловну… — говорила княгиня громко, но голос её дрожал от слёз и волнения. — Прошу беречь и любить как родную. Будьте ей и свёкор со свекровью, и мать с отцом, и брат с сестрой.

— Принимаем. — В голосе Мстивоя слышалась хрипотца.

Вельмира поклонилась им и произнесла:

— Как матица неотделима от потолка, так я буду неотделима от семьи вашей… И от мужа моего.

Начался второй день пира, который должен был проходить в невестиной избе, поэтому во дворе воеводского дома уже готовили поезд, наряжали коней, украшая их гривы и вешая к повозкам колокольчики. Теперь молодые поедут вместе под весёлые песни, под перезвоны гуслей, под игры и смех… Наверняка и Добран уже проснулся, хоть и ночью он под окнами молодых защищал, а в свадебный поезд ему теперь первому входить. В доме княгини Светорады уже готовы кушанья и мёд, а по улицам города, почти каждую из которых поезжане объедут, чтобы показать всем, как хороша княжеская свадьба, уже ждут довольные люди с цветами в руках, с хмелем и берёзовыми ветвями.

Но сначала Невзора вывесит на заборе простыню с кровавым пятном, чтобы все могли убедиться: невеста была честной девушкой.

Глава 13. Жатва

Осени колесо повернулось на засов,

Двери от голосов, будто в поле колосок,

Серпом да до низов, а потом за поясок,

Жатва и Жива от тебя на волосок…

С поля да донеси

По ветру да весточку,

Долго ли коротко ли

Виться да веточке?

(Helvegen — Жатва)

Несмотря на положенную княжеской свадьбе торжественность, гуляли всего два дня. Жатва ещё не началась, запасы пищи, видят боги, бесконечными не были, и давать брачные пиры семь дней Вельмира не могла. На третий день Ярославу как новоиспечённому князю победичей вручили меч Богомила. В святилище за городом собрались все бояре, дружина, ближайшие родственники, а также волхвы и жрецы. Лишь Завету не позвали, но она не должна обижаться: единственный пир, на который ей есть вход, — это тризна.

Принесли жертвы Перуну, прося благословения новому князю-воину, и Мокоши — чтобы, так славно пособив с доброй свадьбой, не оставила молодую семью, чтобы послала ей много детей, здоровья, благоденствия… Вельмире хотелось поблагодарить и свою старую покровительницу, но она понимала, что жертвы Марене на таком празднике будут очень неуместны.

Отдавать Ярославу отцовский меч княгине было не жалко. Ей-то он на что? Она с ним обращаться не умеет, а в пыльной укладке ему лежать и ржаветь негоже. Пусть найдёт себе применение в надёжных руках молодого, но уже набравшегося опыта воина, нового князя победичей, взвалившего на свои плечи воинскую часть обязанностей правителя. Вельмире же бояре доверили суд (хотя она не отрицала, что ей будут необходимы советы и Ярослава, и Мстивоя, и матери), совершение обрядов и в общем мирное ведение дел как среди родного племени, так и с племенами соседними. В том числе и взаимодействие с Судиславом из Верхнереченска…

Ни о нём, ни о Лютомире не было ни слуху ни духу. Если не брать в расчёт тот сон, конечно… Но о том, что ей приснилось в ночь перед свадьбой, Вельмира никому не говорила, ибо это не было какой-нибудь точной вестью, что мог привезти гонец или дозорный. Она просто разволновалась из-за свадьбы и возможной войны, вот и всё… Оба эти обстоятельства смешались в её голове, и родился тот страшный сон, омрачивший её настроение в день свадьбы.

Тогда же у Ярослава появилась мысль выстроить новую княжескую избу: он предложил разрушить старые клети и овин, которым давно никто не пользовался, поменять забор и на освободившемся пространстве начать строительство. Да, старый княжеский дом по-прежнему был самым красивым и высоким в городе, но он уже стар, а жить новобрачным в воеводской избе, с Мстивоем и Заряной, не привыкшей к тесноте, было неудобно. А новый дом молодой княжеской семьи будет ей под стать.

Правда, княгиня Светорада на это предложение лишь невесело усмехнулась.

— Челядь пусть Величка себе берёт, мне только одну девку оставит, чтоб ходить помогала, — пожала плечами женщина. — А так на что мне такая большая изба? Что мне с такой просторной горницей и чертогом одной делать? Какие пиры закатывать, какие вече собирать? Ежели вам у Пресветича тесно, — добавила она тихо, — так возвращайтесь и живите…

Но всё-таки строить новый дом — знак новой семьи, новых князей, нового пути победичей — было необходимо, и Вельмира с радостью оставила матери в полное владение старую княжескую избу и всю челядь тоже забирать не стала. Полупустая изба в княжьем дворе всегда пригодится: вдруг гости какие нагрянут, слишком важные, чтобы селить их в гостевых домах на околице?

Вскоре началась жатва. Вельмира боялась, что смогла понести в первую брачную ночь или все последующие и поэтому ей всё-таки не удастся начать обряд — беременным жать запрещалось безоговорочно. Но ночью перед зажинками у неё пошла кровь. Было и радостно (она так мечтала стать главой зажиночного обряда!), и досадно — живот болел, голова кружилась, а жатва — дело непростое, работа тяжёлая… Ещё и жара началась, а Вельмира пока не привыкла к женскому убору, всё время запаривалась в нём — и в особых портах с нашитым на них куском стёганой ткани, чтобы рубаху кровью не запачкать.

Но всё-таки приняв старинный серп победских княгинь из рук матери, она тёплым утром месяца липня повела почти всех женщин и девушек Воронца на ближайшее поле ржи. Назавтра она оставит их одних и поедет по другим полям, которые убирают селянки, жёны и дочери пахарей и рыбаков. Покажет им, что победское племя — не только горожане, дружина и купцы, но и простые люди, как их иногда с некоторым пренебрежением называют, смерды, — находятся в надёжных руках.

Но главное —сейчасв грязь лицом не ударить… Вельмира умела жать, но никогда не делала этого как княгиня, да ещё и при таком скоплении народа.

Идя к полю, жницы пели:

— Говорило ржаное жито,

В чистом поле стоя:

«Не хочу я, ржаное жито,

Да в поле стояти,

Колосом махати,

А хочу я, ржаное жито,

Во пучок завязаться,

Чтоб меня, ржаное жито,

Во пучок взвязали,

С меня рожь выбирали».

И каждая из них чувствовала себя в тот миг тем самым ржаным житом, золотым колосом, созревающим под жаром солнечного ока. Маленький, хрупкий колосок, который легко сорвать, срезать или смять, был, тем не менее, важен для людей: хлеб — это величайшее богатство, драгоценность, золото… Да, пусть не то, из которого для ромейских князей делают венки, знаменующие их власть. Но для жниц, для их мужей и детей то золото, что представляла из себя рожь, было гораздо важнее золота, из которого делают украшения.

Лишь Вельмира думала о другом. Женские голоса наталкивали её на мысли о полянице удалой, жене богатыря Добрыни… Вспомнился и сон, о котором рассказала ей Завета, прежде чем отпустить на правый берег Воронца. «Налетели на землю победскую чёрные вороны, стали с ними биться соколы, да никак одолеть не могли. И вдруг из-за леса вылетела одна голубка, сама прогнала воронов, спасла соколов и всю землю нашу…» Вельмира тогда подумала, что это она, но справится ли она в одиночку с целой стаей чёрных воронов, слуг Кощеевых?

Была у неё одна мысль, которую хотелось озвучить сегодня на жатве, но в то же время Вельмира побаивалась: что на это скажут бабы? Впрочем, она же княгиня… Она может приказать… С другой стороны, это чревато мятежом или даже предательством, чего ей, конечно, совсем не хотелось.

Наконец женское войско, вооружённое серпами, рушниками, хлебом и солью — поле угостить, — дошло до жнивья. Среди золота ржи иногда проглядывала синь цветков-волошек и зелень летней травы. Вельмире было жарко в непривычном бабьем уборе, и она даже завидовала более зрелым женщинам, которым этот убор уже — что вторые волосы. Вытерев лоб рукавом, она поглубже вздохнула, прочистила горло и, подняв руки, воскликнула:

— Благослови нас, Мокошь, матушка!

— Благослови! — повторили женщины все разом.

И Вельмира как княгиня, словно отвечая за богиню, запела:

— Пожинайте, дочки,

Дочки-лебедки,

Невестки-перепелки,

По утру раненько,

Вечерком поздненько,

Чтоб было с чего жити

Добренько, ладненько!

Наклонилась и прошептала немного осипшим голосом:

— Как матушка рожь стояла и не устала, так моя спинушка жать бы не устала…

И каждая из женщин шёпотом повторила этот заговор: никому не хотелось страдать от боли в спине и пояснице.

Руки Вельмиры чуть тряслись от волнения, голова кружилась, глаза слипались из-за яркого, пронзительного света летнего солнца… Но нужно было сосредоточиться и начинать жатву — этого ждало от неё всё победское племя.

Она срезала три первых колоска и заткнула их за пояс. Тут же на опустевшее место одна из женщин положила посыпанный солью кусок хлеба на рушнике: в конце дня, когда жатва на сегодня будет окончена, этот хлеб, как и первые три колоска, отнесут к истуканам богов и принесут им в жертву как благодарность за славные зажинки.

Эти три колоска немного воодушевили Вельмиру. Волнение никуда не делось, но хотя бы головокружение прошло, ноги перестали дрожать, и она пошла жать дальше, а остальные женщины — за ней.

Палящее солнце внимательно наблюдало за работой женщин, явно довольное: потрудились они за этот день хорошо. Лишь когда небокрай начал краснеть — скромная, стыдливая Заря-Заряница вышла отворять небесные врата, — они сели на голое поле перекусить. У Вельмиры поднялось настроение, она была довольна собой и своей работой, доселе не ожидая от себя такой выносливости и прыти. Поясница не болела — видимо, помог заговор, — голова не кружилась… Но к вечеру напомнила о себе женская кровь — заболел живот; ещё руки, так долго сжимавшие серп, немного устали, а на ладонях появились небольшие мозоли. Зато её соратниц, привыкших к ежедневному труду женщин и девушек, мозоли уж точно не пугали.

Они веселились и пели, с некоторым умилением глядя на плоды своего труда. Большая часть поля, конечно, продолжала колоситься рожью, словно огромное золотое озеро или даже море… Вельмира моря никогда не видела, но понимала, что оно — всё равно что озеро, только очень большое, бескрайнее, уходящее до небокрая и сливающееся с небом. Вот и колосящееся поле сейчас как раз напоминало море, и казалось, что убирать его придётся вечно: и под палящим летним солнцем, и под осенними дождями, и даже под снегопадом… А ей, Вельмире, завтра ехать в ближайшее село, чтобы жать там — и как же местные бабы справятся без неё, без княгини? Впрочем, одного дня, когда она призвала благословение Мокоши на это поле и на жниц, наверное, всё-таки достаточно, а дальше присутствие княгини не так уж и обязательно.

Но вскоре, когда издалека повеяло прохладным ветерком, разогнавшим духоту и жару, женщины замолчали. Заканчивался хлеб, пустели кувшины с водой и квасом: пора забирать поднесённые полю дары, вынимать из-за пояса три первых колоска и нести их богам, благодаря за славные зажинки. Но Вельмира не торопилась вставать. Она всё думала, стоит ли… И решила, что стоит. Возможно, тут же бабы зарежут её серпами — но тогда на их совести грех, не на её.

— Простите, подруги, что начинаю такую речь, — вздохнув, заговорила Вельмира, — но сами знаете, что ворог на нас идёт. Нет покоя князю Судиславу, хочет он землями нашими завладеть, мужиков в бою побить, девок в полон увести…

Женщины заохали, закивали: все это знали, до последней челядинки.

— Ведомо мне, что ваши сыны и мужья вместе с моими отцом и братом отважно сражались и прогнали захватчиков из наших земель. — Вельмира нарочно говорила величаво и торжественно, чтобы её слушали внимательно — чтобы прислушивались хорошенько… чтобы в итоге сделали то, чего она хочет. — Пойдут ли они снова Воронец и все земли победские защищать? — Голос дрогнул на этом вопросе; впрочем, насчёт сыновей Вельмира не сомневалась. Да, дружина у Мстивоя была большой, крепкой, надёжной, но без ополчения против князя верхнереченского им всё равно не выстоять.

— Пойдут, куда денутся! — Некоторые женщины засмеялись: вполне осознавая опасность присутствия своих мужчин в бою, они всё-таки гордились тем, что сама княгиня, свет земли победской, призвала их на службу себе, Перуну и всем богам. А бок о бок с дружиной, князем молодым и воеводой удалым сражаться — честь большая… И пасть в битве, защищая землю свою, тоже честь.

— А дочери? — наконец выдала Вельмира то, о чём так долго думала.

Женщины замолчали. Слышно было лишь, как ветер шелестит мягкой рожью и как где-то вдалеке, в лесу, кричат вечерние птицы. Тишина давила, словно огромный плоский камень, упавший с неба Вельмире на плечи. Сердце застучало громко,

Кажется, одна из жниц стиснула в руках свой серп… Вельмира аж усмехнулась: и правда, того и гляди, зарежут!

Она часто-часто заморгала, готовясь объяснить свои слова, как вдруг та женщина с серпом в руке проговорила, запинаясь:

— Ты что же это, княгиня, матушка… Хочешь не только мужиков, но и баб с девками в битву отправить?

— А силёнок-то хватит? — раздался голос другой женщины, помоложе — судя по таким же, как у Вельмиры, мохрам на очелье, недавно вышедшей замуж и ещё не успевшей родить детей. — Воины — это тебе не колосья, их серпом не сожнёшь… Или ты и нам мечи дашь?

Некоторые посмеялись, но большинство женщин сидели тихо, круглыми от изумления и страха глазами глядя на онемевшую Вельмиру.

— Побьёт же их Судислав, мужики — ладно, удел их такой — в бою кровь проливать, — раздался откуда-то из толпы ещё один голос, немного знакомый. — Погибнет кто, муж, сын, брат — горе великое каждой семье, и всё же понятно, что именно такой жребий им суденицы и вынули… Так что вместе с горем и гордость придёт, что долг свой исполнил как следует. А девки что? Им суденицы другое вытягивают…

— Девки в любом случае пострадают, — нашла в себе силы возразить Вельмира. — Увезёт их Судислав в полон, дружине своей раздаст, и будут они, простите, ублюдков плодить на чужой земле чужому племени.

Женщины зароптали: каждая понимала, что ждёт её саму и её дочерей, если Судиславу удастся взять Воронец.

— А ежели мы и девок вместе с мужиками поднимем, то землю свою защитим, город спасём… Друг друга спасём! — нашлась наконец Вельмира. — И нет, вы напрасно рассудили, что я ваших дочерей хочу в битву кинуть. Мечей и топоров им не дам, да и копий тоже. Но есть другое оружие, с которым как раз в гущу боя не ходят, с ним в засаде сидят…

— Лук что ли? — вновь раздался знакомый голос из толпы женщин.

Вельмира оглянулась, пытаясь понять, кому принадлежал этот голос, и вскоре обнаружила устремлённый на неё взгляд немолодой женщины — купчихи Беляны. Рядом сидела её дочь, смуглая Яснянка. Это они, помнится, вбежали в княжескую избу в окровавленных рубахах и сообщили, что их муж и отец, купец Ясновит, кем-то заколот… Кажется, действиями Вельмиры, расследовавшей этой преступление, они особо довольны не остались. Она сказала им, что убийца Ясновита утопилась, и те, судя по всему, не очень ей поверили. Но всё же наверняка были благодарны, что помогла, внимание обратила, на произвол судьбы осиротевшую семью не бросила…

— А что, — заговорила вдруг Яснянка, всегда такая бойкая и уверенная в себе девка, — пока ты, княгиня, у Заветы сидела,яу воеводской дочери лучшей подругой была. — В её голосе обиды не слышалось, хоть и намекала она совершенно прозрачно. — Так мы с ней на охоту с отцами ездили, сами коней седлали, сами уток да зайцев стреляли…

Ну, от Заряны Вельмира могла ожидать чего-то такого. Воеводская дочь, первая красавица, завидная невеста уже не раз проявляла свой бойкий норов, а ещё догадливость и знание жизни, так умело скрывающиеся под видом скромной, покорной отцу и брату девушки. Неудивительно, что шустрая, даже немного наглая Яснянка с ней дружит. И представить их на охоте, гонящих коней по лесу, сжимавших в руках луки и стрелы, было легко. Вот они — удалые поляницы из старин… Вовсе необязательно им быть с гору размером, чтобы женихов своих, богатырей вроде Добрыни, в карманы класть. Они могут быть обычными хрупкими девушками с длинными косами, с причудливыми холмогородскими подвесками у очелий, с тонкими запястьями и нежными, почти не знающими работы ладонями… Но души их — души поляниц, отважных воительниц из прошлого, готовых защищать свою землю до последнего.

— Говори, что делать, — продолжила Яснянка. — Приду, подсоблю. Да, матушка?

Беляна лишь кивнула. Ей явно не хотелось отпускать свою дочь в бой, пусть даже не напрямую, а просто, если что, из лука пострелять… Но Яснянку останавливать уж точно бесполезно — не та девка.

— Матушка, а можно мне тоже? — вдруг послышался из толпы звонкий девичий голосок. Девушек на жатве было немного, в основном — зрелые замужние бабы, но те, что пришли, начали одна за другой подавать голоса:

— А мне?

— Батюшка бы отпустил, ты же знаешь!

— Матушка, и я хочу!

Вельмира замерла, ей даже показалось, что сердце её остановилось. Она ожидала чего угодно… в том числе и смертоубийств. Она ожидала покорности, повиновения, но невольного, через силу — лишь потому, что княгиня приказала, не по своему выбору. А тут… девушки одна за другой выражали желание научиться стрелять из лука и составить тем самым небольшой засадный полк. Конечно, рассудила Вельмира, они будут там не одни, мужики всё-таки должны преобладать, но это надо с Мстивоем и Ярославом ещё обсудить… Кто и где стоять будет, если битва всё-таки состоится… То есть много девок не надо: тех, что сегодня были на жатве, хватит… В весях просить не придётся: оттуда по паре парней взять, и довольно… Но Заряна, которой сегодня не было на жатве, наверняка тоже захочет — отпустят ли её брат и отец?

От неожиданности Вельмира потеряла власть над своими мыслями, и они теперь роились в голове, словно пчёлы. Она покачала головой, одёрнула понёву, встала и сделала земной поклон.

— Благодарю вас, добрые женщины! — громко произнесла она. — Благослови вас Мокошь, благослови Перун ваших мужей, сыновей и братьев, что на рать пойдут, да и дочерей тоже, раз такое дело! — Вокруг раздался негромкий смех. — И благослови Дажьбог всех нас!

«А ты, мать Марена, благослови меня…» — мелькнула мысль и тут же скрылась в потоке других.

* * *

Ещё утром, взяв десяток оружников для охраны, Вельмира уехала в окрестные сёла начинать жатву. И сколько дней она теперь так пропадать будет? Ярославу было досадно из-за этого, но дела и заботы немного отвлекали его от невесёлых мыслей.

И главная забота, обрушившаяся на его плечи волей всё той же Вельмиры, — девичье войско.

Ни он, ни отец не знали, что сказать на предложение Вельмиры собрать лучный полк из девиц. Да, числом победичи могут уступать дубянам: Судислав не дурак, после предыдущего поражения явно людей побольше наберёт, в том числе из других захваченных им племён. Но неужто восполнять этот недостаток в воинах придётся девками?

Однако уже с утра

— Мне матушка говорит, — смеялась подруга Заряны, Яснянка, у которой не так давно челядинка-голядка убила отца, — что я просто от работы отлыниваю, жать не хочу… Так я ж после обеда жать пойду, когда полуденницы улягутся, а с утра тут у вас постреляю.

— Не устанешь? — усмехнулся сотский Добран, что стоял недалеко и натягивал тетиву.

Яснянка лишь показала ему язык, но было видно, что на сотского она не разозлилась за эту добродушную насмешку.

Некоторые девушки и правда стреляли хорошо. Та же Яснянка с первого раза выпустила в цель сразу десять стрел, стояла она правильно, тетиву держала и натягивала тоже, словно с самого детства стрелять училась… Впрочем, возможно, так оно и есть. Заряна ездила с отцом на охоту лет с двенадцати, кажется, примерно тогда же она с Яснянкой подружилась… Сейчас им обеим шестнадцать, а за четыре года, пусть даже выезжая на лов раза три в год, навык можно отточить как следует. И Ярослав заметил, что, однажды научившись стрелять из лука, ты уже никогда не забудешь, каково это.

Но многих девок пришлось учить: они не знали, как правильно держать лук, как стоять, даже как щуриться… Ярослав был терпелив, подходил к каждой, объяснял, показывал, смотрел, оценивал… Ради Вельмиры он готов был на всё. Пусть хоть русалка, леший, хоть сама Марена придут к нему и потребуют научить — научит!

После полудня некоторые девушки и правда ушли: надо пообедать, переодеться — и на жатву, матерям помогать. Тех, кто остался, Заряна пригласила есть в избу, сама подала им квасу, блинов, каши и даже мяса. Кажется, решению Вельмиры она была рада больше всех и теперь делала всё, чтобы помочь княгине и подруге. А ещё чтобы удержать этих девушек рядом с ней, дать им понять, что они сделали правильный выбор, не ошиблись… Сестра сколько угодно могла строить из себя скромную недотрогу, но Ярослав знал, что ума, догадливости и даже хитрости ей было не занимать.

Ох, не дайте боги, учудит она со своей свадьбой в Холмогороде, ох, учудит…

* * *

Вельмира недолго ездила по окрестным весям, срезая там первые колосья с полей. Далеко от Воронца ей уезжать не хотелось, и пусть Ярослав каждый день всё дальше отправлял дозорных — она была неспокойна. Возможно, наслушалась россказней и старин о Вольхе Всеславиче, древнем князе-чародее, который в волка оборачивался и за ночь свои владения обегал… и испугалась, что князь Судислав тоже так может.

— А ты в кукушку оборотись или в голубку, — с улыбкой предложил Вельмире Ярослав, когда она, уставшая, вернулась из очередной веси, быстро сбегала в баню и без сил рухнула в постель, с трудом раздевшись. — Сверху тебе лучше будет видно, чем ему снизу… Если он и правда волком оборачиваться способен.

— Я несерьёзно про волка говорила. — Вельмира слабо ухмыльнулась и приподнялась, опираясь на локоть. Другую руку протянула вперёд, и Ярослав расценил это как призыв, поэтому ещё шире улыбнулся и, на ходу сбросив черевьи, нырнул к ней под одеяло.

На следующий день Вельмира весь день отдыхала в избе, из окна наблюдая за тем, как созванные ею девушки учатся стрелять. Многие из них за несколько дней освоились с луком немногим хуже оружников, а те, у кого не получалось, просто пожимали плечами и уходили к матерям на поля жать рожь. Да, за эти дни ряды девок немного поредели, но не сильно. А такие, как Яснянка, порой оставались до вечера; Ярослав представлял, какой нагоняй они получали вечерами от матерей за то, что не явились на жатву… Однако уроки стрельбы работу жниц особо не задерживали, и вскоре Вельмира объявила: пришла пора дожинок.

Приближалась осень, хотя ничто вокруг не говорило о том, что лето уходит. Деревья стояли зелёные, разодетые ярко, пышно. Кое-где ещё колосились ржаные поля, а уж дикие луга не унимались — цвели всеми цветами, словно бледно-зелёный платок, вышитый немного неумело, без порядка, но всё равно очаровательный и манящий. Победские земли — края полуденные, тепло здесь стоит долго, зиму Марена приводит неохотно…

Как-то после жатвы Вельмира и Заряна ушли на луга за цветами: дети в это время как раз бегали по ягоды, и девушки увязались за ними. Пропадали почти допоздна, и Ярослав начал волноваться… Да и негоже княгине по лесу бродить, как какой-то селянке, лешего дразнить! Но вернулась Велька довольная, с полной корзиной разных трав и цветов — все, по её словам, были лечебные, каждая пригодится холодной зимой, когда велика вероятность простыть. Правда, Заряна доселе травами не увлекалась, в лекарском деле не разбиралась — да и зачем, если в Воронце и без того умелых знахарей хватало? Та же княгиня Светорада в зельях разбиралась хорошо. Но, видимо, о своей прогулке с подругой Вельмира ни капли не пожалела: вернулись они затемно, когда уже солнце зашло за небокрай, однако улыбки девушек, их сияющие взгляды будто бы освещали всё вокруг не хуже, чем лучи бога Дажьбога, отца всех князей.

Ярослав подумал: и каково сестре будет в Холмогороде, в такой дали от родного Воронца? Есть ли там, на севере, такие же травы и цветы? Есть ли там такие же густые, порой непроходимые леса, по которым бродит леший, где скрывается избушка — обиталище таинственных жриц? Или там, в землях полуночных, снег зимой и летом лежит, морозы скрипучие не прекращаются, а с моря Стрибог с Похвистом насылают ледяные ветра и бури?

И как же его бедная сестрёнка, названная в честь нежной утренней зари, будет там жить?

На самом деле Ярославу с самого начала не хотелось отпускать Заряну в Холмогород, но раз отец решил, значит, так и будет. Изредка он ловил себя на мысли, что поглядывает на оружников из отцовской дружины и думает, кто из них моложе, удалее, красивее, кто мог бы сгодиться Заряне в женихи? Но воевода Мстивой однажды раз и навсегда дал понять, что никто в Воронце, кроме, может,

Невесту княжичу найти не успели: напал князь Судислав, убил и Богомила, и Всеволода… До сих пор Ярославу было несколько тоскливо от этого. Он чтил свою дружбу с молодым княжичем, а самого князя Богомила, конечно, очень уважал… Да и смерть, чья бы она ни была, всегда в оцепенение вводит, всегда выбивает почву из-под ног, всегда напоминает: рано или поздно придёт твой черёд. Особенно смерть князя, казалось бы, человека всемогущего, сильного — но тоже не вечного.

В день дожинок девушки с раннего утра побежали в поле, напрочь забыв про упражнения с луками, поэтому Ярослав разрешил оружникам отдохнуть — выбрал лишь десяток и поехал к жницам. И потому, что любопытно было, как они дожинки отмечать начнут, и из-за тревожных вестей, что в последнее время всё чаще сообщали дозорные. Судя по всему, верхнереченский князь уже почти добрался до победских земель… Стоило сказать об этом Вельмире, но сейчас Ярослав не хотел портить ей настроение. Скажет после праздника, время ещё есть.

Сегодня княгиня победская казалась ему особенно прекрасной, словно белая берёзка посреди степной травы. Червонная с чёрными полосками понёва, белая вышитая рубаха, бусы, сверкающие на солнце обручья и самое главное — новый красный платок, а под ним — рогатая кичка. До сих пор Ярославу было немного непривычно видеть Вельку в этом платке, без длинной девичьей русой косы, однако женский убор делал её ещё прекраснее, величественнее; он словно добавлял ей и мудрости, и стати, словно делал весомее её права на отцовский престол.

Стоя посреди почти полностью убранного поля с серпом в руке, она пела, а девки и бабы подпевали:

— Ниву сажали,

Страду пострадали,

Гибкими спинами,

Вострыми серпами.

Но всё-таки на поле осталось немного несрезанных колосьев: Вельмира наклонилась, другие жницы столпились вокруг неё, стараясь ничего не упустить… Княгиня же, вынув из поясной сумочки ярко-красную длинную тесьму, обвязала ею колосья.

— Уж мы вьём, вьём бороду,

Завиваем Велесу бороду

На поле, да на широком,

На ниве, да на великой,

На земле чернопахотной…

Завили Велесу бороду, положили рядом хлеб с солью — теперь уже насовсем. Неважно, птицы его склюют, звери съедят, снегом занесёт — всё дар богам.

Наконец Вельмира сжала последние колосья. Высоко над головой подняла их, чтобы все видели — жатва окончена, окончена благополучно, спасибо богам и слава им! Три девушки поднесли Вельмире нарядные платки, она и их привязала к колосьям, сверху обмотала стеклянными бусами — дорогими, но для богов таких не жалко — и понесла к городу, на пир в честь окончания жатвы. Возле святилища, в самой просторной избе под священным холмом уже готовили мясо, кашу, похлёбку; журчал мёд, благоухал кисель, манили к себе сладким запахом и мягкой корочкой караваи… Горожане, выбегая из домов, чествовали жниц, словно те были войском поляниц, вернувшимся с битвы и победившим врага.

Впрочем, возможно, так оно и будет… Если битвы не избежать, если девушкам правда придётся взять в руки луки и стрелы и идти в бой вместе с дружиной… Если всё сложится удачно, Судислав отступит и битва будет выиграна победичами, их будут встречать точно так же, если не лучше.

Лишь под конец пира, решившись, Ярослав шепнул усталой Вельмире на ухо:

— Княгиня, Судислав близко.

Та встрепенулась, но не подала виду, что встревожена. Она ведь ждала этого, готовилась… девок, вон, снарядила… Но, похоже, до последнего надеялась, что боярин Лютомир смог всё уладить, договориться о мире, добиться доброго союза… Это ведь дело нелёгкое, поэтому он так задержался!

Но, видимо, нет. Видимо, не вышло ничего у этого скрытного, никак и никогда не показывающего своих чувств боярина. И что теперь с ним самим? Идёт с войском Судислава как полон? Или остался в Верхнереченске как заложник? Или Судислав отправил его в Воронец сообщить княгине о своих намерениях, но Лютомир сгинул где-то по пути?

Возможно, скоро им предстоит это узнать.

Глава 14. Под взорами богов

Ой, да щит мой в кровь окрашен,

Меч мой поёт в горячих битвах,

Смерти путь для нас не страшен,

Коль хочешь, помяни в молитвах.

(Helvegen — Хирд)

— Нельзя Судислава в город пускать, — покачал головой воевода, с непривычной тревогой в глазах глядя на Вельмиру.

Та нахмурилась, одной рукой подперла голову, другой сжала подлокотник престола.

Утром ей доложили, что верхнереченское войско — в дне езды от Воронца. Точнее, как сообщали дозорные, то было даже не войско, а передовой отряд, главная дружина… Значит, остальные остановились где-то западнее и пока не собираются окружать Воронец и брать его измором либо приступом, огнём и мечом. Может, Судислав тоже настроен на переговоры? Вельмире хотелось в это верить, но с воеводой она была согласна: пускать его в город нельзя. Мало ли какое коварство он задумал…

— Переговоры проведём в святилище, — продолжил Мстивой каким-то на удивление тихим, задумчивым, неуверенным голосом, — а ночует пусть у себя в стане, коль его разобьёт где поблизости…

— Но если мы его пустим в город, то будем точно знать, что его войско, которое он пока прячет, на приступ не пойдёт, в осаду нас не возьмёт и город не подожжёт, — подал голос сидящий рядом с Вельмирой Ярослав. На престоле победских князей места для двоих не хватало, поэтому рядом с ним поставили небольшое кресло с подушкой на сидении. Вельмира рассудила, что на таком же могла сидеть её мать, когда был жив князь Богомил; сейчас княгиня Светорада находилась у себя в горнице, признавшая, что в военных делах совет дать не может.

— С одной стороны — да, — кивнул Мстивой, — но с другой… Войдет он в город, войско его пойдёт на приступ, а сам он изнутри ему подсобит. Варяги, я слыхал, такое в стольном городе франков проделали однажды.

Вельмира впервые услышала название этого племени и сочла, что стольный город сих загадочных хвранков, наверное, очень далеко.

— Может и такое быть, — признал Ярослав.

— Значит, в святилище встретимся, —

Всё это было совершенно очевидно, но Вельмире показалось правильным проговорить это вслух, чётко дать понять себе и другим, что она намерена делать. Неопределённость, отсутствие ясной последовательности действий могли всё испортить и привести к гибели не только её саму и Воронец, но и всю победскую землю.

— Главное, чтобы он про девушек не узнал, — хмыкнул Ярослав, который, кажется, до сих пор не оценил по достоинству решение Вельмиры собрать отдельный отряд лучниц.

— А почему же? — возразил ему Мстивой, и княгиня, встрепенувшись, взглянула на него с любопытством. Доселе несколько печальный, что ли, удручённый, воевода вдруг повеселел, улыбнулся, пригладил рыжеватую бороду. — Приведём не всех, а хотя бы двух-трёх… Зарянку да Яснянку, к примеру. Пусть луки свои возьмут и стоят рядом с тобой, княгиня. Так Судислав увидит, на что у нас даже молодые девки способны, — добавил он в ответ на недоуменный взгляд Ярослава, — но не поймёт, сколько их на самом деле.

— Хорошая мысль, — кивнула Вельмира со слабой улыбкой — на большее не нашлось сил. На душе было тяжело из-за предстоящей встречи с Судиславом, тревога сковывала конечности, мешала дышать и говорить. Но страшно не было. О том, что такое страх, Вельмира велела себе забыть. — Ну и дружину, Мстивой Пресветич, тоже приведи, раз уж и Судислав свою приведёт…

Всю ночь она не спала, ворочалась, мешала Ярославу. Тот пытался её обнять, утешить, но в итоге уснул, а она так и не смогла… На заре захотела было растолкать челядинок, велеть принести кувшин воды и подготовить баню. Но в последний миг испугалась гадать: пусть уж лучше исход этих переговоров останется неизведанным… А если и правда Марена дала слабину и её навь на сторону Судислава перешла, как в том сне было, то Вельмире от гадания только хуже сделается.

Она осторожно встала, чтобы не разбудить Ярика, подошла к окну. Приближалась осень, утро выдалось холодным; по светло-синему небу, чьи края ещё были окрашены розовым цветом, плыли тонкие полупрозрачные облака. Вдалеке шумел лес, веяло свежестью от реки, что отделяла мир людей от княжества Марены, от владений лешего, от входа в волости Кощеевы… Однако Вельмиру те края никогда не пугали, и вот сейчас, поняв, как скоро ей предстоит встретиться с врагом лицом и лицу, она захотела вернуться назад… К Завете, в избушку на сваях, где тихо, спокойно и безопасно, где жизнь течёт размеренно, и ты, просыпаясь, не думаешь о том, с какими трудностями тебе предстоит столкнуться сегодня.

Но нет. Не для этого Вельмира убеждала бояр выбрать её княгиней. Не для этого за Ярослава замуж выходила. Не для этого доказывала, что способна управлять людьми, расследуя убийство купца. Да и бежать от опасностей и трудностей — не для неё. Она — не обычная женщина, не та, что испугается вражеского князя с дружиной, возможной войны и даже поражения, позора и полона.

Вельмира закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Дух её постепенно наполнялся силой, отвагой, целеустремлённостью, жаждой деятельности; сердце ускоряло свой бег, но не так, как бывает, когда страшно, а наоборот — при приятном волнении в предвкушении чего-то прекрасного.

* * *

Володея не знала, кого ожидала увидеть на месте той, кого весь Верхнереченск прозвал княгиней смерти. Простоволосую русалку? Старуху вроде волховитки Ведуны? Или саму Марену? Тем не менее, увидела она обычную молодую женщину, судя по мохрам, прикреплённым к очелью, недавно вышедшую замуж. Как и говорил принесённый в жертву Лютомир — девка как девка…

Одета она была, видать, по победским обычаям: красный шёлковый платок накинут на рогатую кичку, белая рубаха на сборчатом вороте отделана червонным шёлком и чёрной вышивкой, как и лёгкий, из тонкого льна вершник, понёва тоже ярко-красная… Особое внимание привлекала шея: на ней не было ни бус, ни подвесок, зато красовалась серебряная гривна — женщины подобное носили редко, в основном это было мужское украшение. Чёрно-бело-красная одежда навевала мысли о воинственности победской княгини, но взгляд её, улыбка, выражение лица говорили об обратном. Она приветливо улыбалась, стоя под величественным истуканом Мокоши с приветственным рогом.

По правую руку от неё Володея видела, судя по всему, молодого князя, а за ним — мужчину более зрелого, с рыжеватой бородой. Наверное, воевода… Оба были в распашных червонных кафтанах, тоже с гривнами на шее, но поскромнее, чем у княгини. И у обоих на украшенных медными бляшками поясах висели мечи.

Но не они и не иные победские бояре привлекли внимание Володеи и её мужа. Позади княгини стояли три-четыре девушки: густые косы, широкие очелья, свойственные победичам височные кольца с семью лепестками… Кто в платьях, кто в понёвах и вершниках, с бусами и обручьями, звенящими оберегами и резами на тонких верёвочках… Казалось бы, обычные девицы, но у каждой из них был колчан за спиной, а в руках — по небольшому луку.

И стояли они ближе к княгине Вельмире, чем большинство собравшихся бояр — уважаемых зрелых мужей.

Володея, которая и думать не смела о том, чтобы взять в руки хоть какое-нибудь оружие, вздрогнула. Неужели на стороне победской княгини — древние поляницы, удалые воительницы, от которых остались лишь короткие упоминания в старинах? Неужели они восстали из курганов и пополнили войско Вельмиры?

Володее не верилось, и она краем глаза глянула на шагавшего рядом мужа: тот поначалу замер на миг, всматриваясь в лица этих странных девушек, но потом самодовольно усмехнулся и ещё быстрее пошёл вперёд, к истуканам богов, под которыми его ждала победская княгиня. Если лучницы его и смутили, то ненадолго.

Подойдя ближе, Володея обнаружила, что Вельмира была смуглой, точнее, загорелой — неужели не только в зажинках и дожинках участвовала, но и во всей жатве, каждый день? Сама дубянская княгиня обычно приезжала только на зажинки к ближайшим полям и очень уставала даже за день работы: ломило поясницу, на ладонях появлялись мозоли от серпа, солнце пекло голову, из-за чего та болела… Все дубянские поля Володея и так объехать бы не смогла, поэтому далеко от Верхнереченска не уезжала, открывая зажиночные обряды, срезая первые колосья и принося их в жертву богам в полях в версте езды от столицы дубян.

В этом году она не собиралась участвовать в зажинках, ибо была тяжела — то есть сулила прочим жницам тяжёлую

А Вельмира что же, каждый день ходит на жатву — и не устаёт?

Необычными были и карие глаза победской княгини: редко такие встретишь среди рода славянского… Хотя победичи же не так давно жили под хазарами и им дань платили, правда, каким-то чудом потом избавились от этой власти. Но до избавления, видимо, доводилось победским князьям брать хазарских девушек в жёны, отсюда и эти карие глаза — впрочем, ни острых скул, ни узкого разреза глаз, ни чёрных гладких волос и вообще больше ничего степняцкого во внешности Вельмиры не было.

И это она, княгиня смерти?

Когда дубянский князь со своими людьми достаточно приблизился к ней, она расправила плечи, покрепче перехватила приветственный рог с мёдом и сделала шаг вперёд.

— Будь жив, светлый княже Судислав Ратимирович! — Вельмира протянула ему рог, но брать его Судислав не спешил, поглядывая на девушку с любопытством и в то же время некоторым пренебрежением. — Добро пожаловать в наши земли победские! Надеюсь, что как друг ты пришёл, а не как ворог.

А говорила она хорошо, складно, почти как в старинах поляницы говорят… Володее вспомнился сказ о витязе Добрыне, который повстречал удалую поляницу и полюбил её. Станет ли её богатырь, князь Судислав, свататься к полянице? Мысль взять вторую жену, кажется, не оставила его; женившись на Вельмире, он подчинил бы себе победичей без войны и кровопролития.

Но Вельмира уже замужем, судя по её убору, и молодой князь, белокурый, высокий, сильный, будто сам Дажьбог, стоит рядом с ней… Вряд ли он отдаст её другому мужчине.

— Здорова будь, Вельмира Богомиловна, — наконец-то проговорил Судислав вполне приветливо, без злости. Протянул руки и принял рог, отпил маленький глоток мёда и передал Ингольву, хотя Володея ожидала, что первой после князя будет она. — Спасибо, что принимаешь так славно. Вижу, что и ты тоже воевать не хочешь…

— Хочу миром договориться, — кивнула Вельмира.

Судислав не ответил. На княгиню победичей он смотрел лишь тогда, когда она подавала голос. Его внимание больше занимали молодой князь — Володея не знала или забыла его имя — и воевода. Кажется, он рассчитывал, что говорить будет именно с ними, но Вельмира уже дала понять, что намерена сама вести важную беседу.

Однако Судислав нашёлся. Как только из приветственного рога отпили все пришедшие с ним в святилище мужчины и он вернулся в руки Вельмиры, князь наконец-то заговорил.

— Мужи победские! — произнёс он громко, обращаясь сразу ко всем присутствующим здесь мужчинам. — Вижу, молода ваша княгиня, хоть и говорит хорошо, лепо, боюсь, может не понять меня бабьим своим умом… — Володея заметила, как Вельмира напряглась и нахмурилась. — Да и с каких пор у нас бабы судьбы племён решают? Не могу понять, как вы вообще допустили, чтобы правил вами не князь, а… Вроде бы она, став княгиней, ещё девкой была? Это как — княгиня-девка? — усмехнулся Судислав, и его дружина, кроме извечно сдержанного Ингольва, разразилась негромким, раскатистым низким смехом.

Вельмира молчала, крепко сжимая рог. Её лицо было напряжено, губы плотно сжаты, но в то же время не казалось, что она как-то удивлена или озадачена. Видимо, эта молодая женщина привыкла к пренебрежению и уж тем более ожидала услышать нечто подобное от князя, который позарился на её земли. И оттого Володея не могла относиться к ней плохо, не желала ей зла… Ей хотелось, чтобы Судислав от неё просто отстал. Пусть живёт себе спокойно, правит победичами как может… Ведь ежели полгода на престоле продержалась, значит, что-то у неё да получается?

И чего Судиславу так неймётся захватить эти земли? Во время первого похода Володея, конечно, с ним не ездила, но теперь… Въехав в земли победичей, они попали в дремучие лесные края с разбросанными по берегам речушек и озёр редкими небольшими весями. Да, здесь были большие поля, зелёные луга; Володея слышала, что и к северу, и к югу от Воронца располагалось ещё несколько городков… Но всё-таки большую часть победских земель занимали дремучие леса. Может, Судислав хочет их вырубить и построить ещё города? Или будет брать с победичей дань дарами леса — воском, мёдом, древесиной, пушниной?

— Вам нужно понять, — продолжал Судислав, — что теперь вы не так сильны, как прежде. Раз девку княгиней выбрали, стало быть, признаёте, что воевать больше не можете. Прав я, воевода? — И он многозначительно кивнул победскому воеводе.

Тот не ответил, лишь многозначительно положил ладонь на рукоять своего меча. Зато молодой князь так и пылал яростью; пытался её скрывать, но выходило плохо. Володея была готова поклясться, что слышала скрип зубов этого белокурого парня. Меч он, в отличие от воеводы, не сжимал, зато скрестил руки на груди, словно старался сдержать в сердце кипящую злость.

Что думали остальные мужи, Володея понять не могла. Кажется, кто-то из них начал сомневаться, но в большинстве своём они молчали.

— Выгоднее вам со мной будет, чем с ней, — говорил Судислав, оглядывая каждого из присутствующих и будто нарочно обходя своим вниманием Вельмиру. — С сильным князем, с сильной дружиной… Как видите, мы в союзе с варягами, — он коротко взглянул на Ингольва и его людей, — и, если на вас снова хазары позарятся, мы можем дать отпор вместе. А если ромеи с нами дружить перестанут — опять же, вместе на них пойдём и покажем им…

— Так я же тебе это и предлагала, княже! — встрепенулась вдруг Вельмира. Голос её звучал немного хрипло, с дрожью, словно она готова была заплакать. Впрочем, Володея бы не удивилась её слезам: вытерпеть такое унижение явно нелегко. — Я к тебе своего посла отправляла, Лютомира Будиновича, боярина… — Её встревоженный взгляд забегал по лицам людей Судислава, но победского посла среди них она, конечно, не обнаружила. — Где же он? В Верхнереченске остался или в стане твоём?

Володея, до сих пор не узнавшая от мужа, как тот собрался отвечать на этот вопрос, замерла в ожидании

— Не было у нас никакого посла, — нагло заявил Судислав — так прямо, и бровью не поведя… Володея вздрогнула. Так лгать перед ликами богов… Она невольно подняла голову: истуканы в святилище победичей были выполнены не хуже, чем в Верхнереченске: серебряные усы у Перуна, бусы и цветы на Мокоши, золотое солнце на груди Дажьбога… Боги взирали грозно, но пока не торопились покарать Судислава за ложь. —

— У нас всё это есть, — перебила его Вельмира — это Судиславу не понравилось, и он мигом прекратил улыбаться. — К западу, может, меньше, но тут, в Воронце да в Вятове… И больше будет! Для того, чтобы у нас появились новые города и вышки, дань мы тебе платить не обязаны. А ты с чего взял, что я сама свои земли обустроить не могу? Только потому, что я… — Её голос прозвучал ядовито: — Баба?

Судислав слабо, едва заметно кивнул — этот кивок увидели лишь Володея и, судя по всему, Вельмира.

— Баба-то баба, а всё же понимаешь: мы можем не лить напрасно крови наших людей, — сказал он. — Не будем воевать, мирно союз заключим, а в знак вашего мне подчинения я тебя, свет-Вельмирушка, в жёны возьму.

Та будто совсем не удивилась, зато её люди дружно ахнули, а молодой князь, кажется, готов был броситься на Судислава с голыми руками, позабыв про меч.

— У тебя есть жена, я вижу, — спокойно ответила Вельмира. — Хорошо, кстати, что ты её сюда привёз. Как зовут тебя, княгиня? — улыбнулась она Володее.

Судислав опешил. Он наверняка не предполагал, что на этих переговорах состоится беседа между двумя женщинами, одной из которых вообще слова не давали, а другую он сам слушать не хотел.

— Володея… — пролепетала княгиня. — Володея Волиборовна.

— Будь жива, Володея Волиборовна, — ласково произнесла, почти пропела Вельмира, кивая. — Что ж ты из рога не отпила? — Она взглянула вниз. — Мы ведь и тебя приветствовать на наших землях рады. И тут ещё мёда достаточно. Возьми, выпей.

Володея хотела оглянуться на мужа, спросить, можно ли… Но не стала — словно сами боги, чьи лики взирали на них сверху, подтолкнули её вперёд и вложили ей в голову мысль, что оглядываться нельзя. Словно взгляд Судислава мог превратить её в камень.

Она протянула руки и приняла рог, спиной чувствуя, что муж смотрит поражённо и даже взбешённо — как же так, Володея посмела сделать шаг без его разрешения! Но даже если бы он захотел это остановить, то не смог бы: она сделала быстрый маленький глоток мёда и вернула рог Вельмире.

— У вас, у дубян, всё ещё мужи по две-три жены берут? — с улыбкой полюбопытствовала Вельмира как бы невзначай, словно завела обыкновенную бабью сплетню, а не важный для двух племён разговор.

— У дубян уж много лет не берут, — покачала головой Володея. — Ну, обычно… Может, где-то в глухих лесных уголках и остался такой порядок, я не знаю. — Она немного осмелела — добрый взгляд Вельмиры, её улыбка, ласковые тихие слова убивали страх — и решилась добавить: — И в отчем доме моём, у летичей, тоже… Кажется, у прадеда моего две жены были, отец рассказывал. А у деда уже одна. Да и мать моя была единственной княгиней, никаких других князю Волибору не надобно.

Она кожей почувствовала, как Судислав скривился. Из всех побеждённых князей её отца он недолюбливал больше всех за явную непокорность, за вечное желание вырваться из-под власти Верхнереченска, за неприкрытую ненависть к захватчику… От решительных действий его останавливала Володея, точнее, не лично она, а то, что Судислав не опускал её от себя — даже в поход на победичей взял. И если сейчас с ними договориться миром не выйдет, отцу придётся присоединиться к Судиславу, вступить в битву, и тогда… кто знает, удастся ли Вельмире победить.

— Так ты летичка? — приподняла брови победская княгиня, чуть отпустив рог. — А ты, Судислав Ратимирович, видать, решил всех покорённых княжон себе забирать, да?

Её люди рассмеялись, и князь с воеводой — громче всех, даже девушки с луками хихикнули. Володея, продолжая стоять чуть впереди, чувствовала, как нахмурился её муж и его верная дружина. А Ингольв… Хотелось обернуться и посмотреть, пришлись ли ему по душе слова Вельмиры, но на это у Володеи всё-таки не было ни сил, ни смелости.

— И что же, если муж твой меня второй женой сделает, — ухмыльнулась девушка, явно обрадованная поддержкой «мужей победских», которых Судислав только что пытался склонить на свою сторону, посеять в них зерно сомнения, убедить, что Вельмира им не нужна, — ты не будешь против?

Куда уж ей — против… Все годы их брака Судислав челядинок в углах зажимал да полонянок тискал — она и слова не говорила, и он уж точно не думал, что она будет возражать против его нового брака и отговаривать его брать вторую жену.

Володея не успела ответить.

— Полно судачить, бабы, — наконец подал голос Судислав. — Вельмира Богомиловна, пойдёшь за меня — или воевать будем?

— Не пойдёт она, — вдруг заговорил князь победичей, муж Вельмиры. — Я, Ярослав, сын Мстивоя, её в законные жёны взял, перед ликами богов и взорами предков у нашей печи мы поклялись любить друг друга вечно… — Он набрал побольше воздуха и сказал громко: — Если посягаешь на мою жену — сразись со мной! Один на один, здесь, и боги будут свидетели. Сам же, княже, знаешь закон предков: коли у князя сыновей не осталось, а на дочери его несколько человек жениться хочет, то быть поединку, и победитель князем станет. Ежели убьёшь меня — она вдовою останется, женщиной от брака свободной, тогда бери и её, и землю победскую вместе с ней.

Володея не выдержала и оглянулась.

Судислав смотрел на князя Ярослава (наконец-то она узнала его имя) оценивающе, будто решал, может ли этот молодой человек справиться с ним, покорителем множества племён, признанным победителем нескольких сильных князей вроде отца Володеи, другом варягов и ромеев… Мол, да что он может, этот мальчишка, всю жизнь проторчавший в глухом лесном краю? С кем он сражался, кого побеждал? Может, в прошлой битве только участвовал, и всё…

Володея невольно перевела взгляд на Ингольва — тот почему-то улыбался, скрестив руки на груди и всем видом источая радость, словно лично подсказал Ярославу вызвать Судислава на бой. Словно избавиться от верхнереченского князя для него было более необходимо, чем для Вельмиры или Ярослава. Володея внезапно для себя подумала, что и выглядел сегодня Ингольв более похожим на князя, чем её муж: даже в походе он не преминул нарядиться в ярко-синий кафтан варяжского кроя

А Володея так и продолжала стоять между двумя враждующими сторонами в смертельной тишине, боясь даже шелохнуться. Словно на краю бездонной пропасти: один неверный шаг — и упадёшь куда-то вниз, в неизвестность, в черноту… В волости Кощеевы.

* * *

— Да как ты посмел! — вспылила Вельмира, не успели они зайти в избу святилища. — С каких пор ты распоряжаешься моими землями и мной самой?

— Я — князь, — усмехнулся Ярослав; в полумраке волховьей избы было трудно рассмотреть эту усмешку, но она сквозила в его голосе, в его горящем взгляде — словно два зелёных огонька вспыхнули среди черноты. — Ты сама меня им сделала, помнишь? Отцовский меч мне отдала…

— Но я от этого не стала твоей собственностью! — Благо, что приветственный рог у Вельмиры забрала Заряна, иначе бы она в сердцах бросила его наземь — или прямо в голову Ярослава. — И земля победская — не твоя!

— А наша, да, — кивнул Ярослав.

Она не знала, что на это ответить. Отвернулась, закрыла лицо руками.

Решение Ярослава вызвать на поединок верхнереченского князя было во многом хорошо — этот поединок бы многое исправил, от многого бы её избавил… Например, от необходимости участвовать в войне, отправлять людей в битву, доказывать свои права силой. Точнее, силу всё-таки придётся применить, но силу не сотен людей, а одного — того, кто готов за неё пожертвовать жизнью… И в этом-то всё дело! Ярослав мог легко погибнуть. Судислав был старше него лет на семь, не меньше, он казался плечистее, будто бы острее и оттого проворнее… Роста они были одного, но у вражеского князя явно больше боевого опыта.

Тут же Вельмира вспомнила свой сон перед свадьбой: там у Судислава не было лица, и она не знала, каким его можно представлять. Теперь же из головы не выходил хищный взгляд его серых глаз, тонкая усмешка, горделивая стать… Нет, это не казалось ей привлекательным, а напротив — пугало. Как и не украшали для неё Судислава его длинные русые волосы, собранные в хвост, и маленькая щегольская бородка.

Не нужна ей была тщеславная красота вражеского князя — Ярослав для неё был красивее Дажьбога, но сейчас её жгло вовсе не восхищение своим мужем, а горечь обиды. Ярослав не спросил её, Вельмиру. Не попросил совета, не полюбопытствовал, что она думает по этому поводу… Хочет ли она вообще такого решения. И его слова, его попытка самостоятельно распорядиться и её судьбой, и всей землёй победичей её попросту оскорбила: Ярослав говорил так, будто Вельмиры там и не было, будто её мнение для него — пустой звук… Как для князя Судислава — мнение его жены. Вельмира до сих пор не могла забыть бледное, испуганное лицо несчастной княгини Володеи Волиборовны, её трясущиеся ладони, которыми она еле держала рог, и большие, полные тревоги глаза… Эта женщина была совсем молодой, богато одетой — столько яркого ромейского шёлка, блестящего серебра и самоцветных камней, что украшали княгиню, Вельмира в жизни не видела, — но понятно, что в жизни она пережила много зла и горя.

Вельмире не хотелось стать такой же. И уж тем паче ей не хотелось, чтобы Ярослав стал таким, как князь верхнереченский.

— Прости, что я… не спросил тебя. — Он приблизился к ней сзади, положил руку на плечо, но она резким движением сбросила её. — Вельмира… княгиня, матушка, — заговорил Ярослав громче, менее ласково — обращался-то уже не к жене, а к повелительнице своей. — Позволь мне твою честь перед ворогом защитить, твои права на престол отстоять.

— Он тебя убьёт! — резко обернулась Вельмира и схватила Ярослава за плечи, даже немного потрясла, пытаясь привести в чувство и сбросить с него налёт воинственности. Он тут же прекратил улыбаться и взглянул на неё округлёнными глазами. Спиной Вельмира почувствовала ещё и упрекающий взгляд Мстивоя, но ей было всё равно — на кону стояла жизнь её любимого мужа! — С чего ты решил, что можешь победить его? Ты же понимаешь, что будет, если ты проиграешь? На свою жизнь тебе плевать — хорошо, и забудем, что мне не плевать, но… Если он победит, он заберёт меня… Да ладно меня — всю нашу землю! Всех людей, все города и веси! Заберёт! А мой отец, он же… он не этого хотел…

Она не выдержала и зарыдала, уткнувшись лицом в грудь Ярослава. Он, кажется, этого не ожидал — смирился, что она будет злиться, кричать, почувствует себя оскорблённой и преданной… Но вот слёзы… Вельмира и сама не думала, что будет сегодня плакать. Она так готовилась к этим переговорам, так затачивала себя внутри, пытаясь стать твёрдой и неприступной… А тут — слёзы. Хорошо хоть, что не при Судиславе разрыдалась, а только при муже и других близких людях. Верхнереченский князь с дружиной и женой отправился в свой стан обдумывать полученное предложение, и встретиться, чтобы дать друг другу ответы, они условились на закате.

Ярослав погладил её по спине, а она продолжала сжимать в кулаках ткань его кафтана.

— Да отчего ж убьёт-то сразу? — послышался вдруг спокойный, уверенный голос Мстивоя. — Ты, Ярик, моложе, потоньше, — продолжил воевода, не обращая внимания на слёзы своей княгини, — стало быть, проворнее будешь. Он наверняка уже много боевых ран имеет, в отличие от тебя. Можешь поначалу его слабости разведать, может, он прихрамывает или меч и щит неуверенно держит… А потом по ним и бей.

Ярослав кивнул, продолжая обнимать рыдающую Вельмиру. Скорее всего, он и сам это всё знал и успел обдумать, прежде чем вызывать Судислава на поединок.

— А если всё-таки… — Ярик не договорил. — Тогда Заряна с вашими девицами его быстро стрелами изрешетит.

Вельмира не видела, но представила, как изменилось выражение лица воеводской дочери: ни с ней, ни с другими лучницами они о чём-то подобном не договаривались… Или Ярослав уже договорился?

— А Заряна уже смирилась с тем, что ей предстоит человека убить? — раздался несколько насмешливый голос Мстивоя. — Ты-то уже в битве бывал, а она… И она девица. Пусть их много, пусть никто из них никогда не узнает, чья именно стрела лишит Судислава жизни… Им это дастся нелегко.

— Мы их не зря для битвы готовили! — несколько раздражённо перебил отца Ярослав, продолжая утешающе поглаживать Вельмиру по

— Так то битва, а то в одного определённого человека целиться…

— Не надо ни в кого целиться. — Вельмира оторвалась от Ярослава и с благодарностью посмотрела на Мстивоя. Её глаза щипали и наверняка покраснели, и она вытерла оставшиеся слёзы краем красного убруса. — Тем более вы перед богами клятву принесёте, что дерётесь один на один, без чьего-то вмешательства, что тот, кто убьёт противника, получит всё… А если вы оба умрёте, чья я буду? — Она даже нашла в себе силы усмехнуться.

— Своя, — пожал плечами Ярослав. — Самостоятельная. Независимая, как вся земля победская независима. Ты прости, — повторил он довольно жалостливо, — что я, тебя не спросивши, вот так… распорядился тобой. Но ты же видела — с Судиславом иначе нельзя. Не хочет он с женщиной считаться, не хочет женщину слушать… Меня зато послушал, и ладно.

Вельмира молчала, не зная, что ответить. Конечно, она простила Ярослава, сразу же простила: он мог сложить голову, что пугало её сильнее, чем те слова, которыми он будто бы распоряжался её жизнью. Да не распоряжался вовсе… Он и правда нашёл хороший выход, устраивающий всех. По крайней мере, всех приближённых Вельмиры: никто из них не роптал, никто не возмущался, все, кажется, были вполне довольны тем решением, что принял их новый князь. Иначе бы кто-нибудь наверняка выкрикнул своё мнение. Но все молчали.

Ясное дело, что такое решение понравилось людям: если вместо битвы они проведут поединок один на один, если погибнет в результате только один человек (желательно — Судислав), а не десятки и сотни, то это будет наилучшим исходом. Правда, оставалась ещё опасность, Ярослав проиграет, и тогда…

— Тогда будем сражаться, — решилась Вельмира. — Так просто я ни себя, ни землю свою ему не отдам. До конца жизни, если придётся, бороться буду за свободу.

— А клятва? — спросил Ярослав. — Я клятву дам, что в случае моей гибели ты к Судиславу пойдёшь…

— Поклянитесь, — вдруг подал голос Мстивой, — что в случае победы Судислава больше никто оружия на него не поднимет. Ни меча, ни топора, ни копья, ни лука. Но ты, княгиня, за свободу можешь иначе бороться… Как — сама решай. Ты же волховиткой была — и знаешь, что способов борьбы с ворогом, помимо войны, много.

Вельмира кивнула. Конечно, подобные рассуждения немного странно звучали из уст воеводы, но она понимала, о чём речь. Став женой Судислава, она получит к нему довольно близкий доступ… Правда, она боялась, что, уехав из родных земель, от родительских и дедовских могил, она потеряет связь с силой этих мест и не сможет больше пользоваться благосклонностью Марены.

Поэтому пообещала себе ни за что ничего подобного не допустить.

Потом Ярослав начал готовиться к поединку, и пока Мстивой рассказывал сыну об особенностях подобных боёв, Вельмира занялась созданием защитных рез. Если Судислав согласится на поединок (а победичи не сомневались, что согласится), то его проведут прямо здесь, на священном холме, перед ликами богов. Между вкопанными кругом истуканами была довольно просторная площадка, на которой уж точно хватит места двум бойцам.

Наконец самую полоску небокрая окрасило червонным — из-за редких летних облаков несмело выглянула девица Заря. Ярослав, весь последний час сидевший молча и обдумывающий сказанное отцом, поднялся, готовый выходить из избы, но Вельмира поспешила его остановить.

— Вот, возьми. — Она вложила в его руку небольшую деревянную дощечку на верёвочке — резу силы. — Спрячь под рубаху…

Ярослав кивнул. Он как раз снял гривну с выкованной из железа резой Перуна: украшение бы мешало, а реза… Перун и так помогает ему, воину, князю, благословляет его и защищает, и, наверное, неважно, наденет ли он в бой резу, названную в честь бога войны и грозы, или нет. Но вот реза силы… Одна из рез, названных именем не бога, а человеческого качества, казалась Вельмире уместнее в тот миг.

Себе же она сделала резу берегини, резу женскую, но в то же время тоже дающую силу, уверенность и защиту в бою. Матери и жёны дарили такие резы своим мужчинам, но Вельмира понимала, что сейчас защита женской резы более необходима ей, нежели Ярославу. Однако все силы своего разума она направила на то, чтобы реза помогла и ей, и мужу одновременно. Они всё-таки были опоясаны одним поясом — то есть стали одним целым перед ликами богов и предков.

Глава 15. Поединок

Белая зима принесла недобры думы,

Солнце спряталось да на небе полнолунье.

В полутьме брожу, слышу, смерть крадется тихо,

Снежная метель все свистит да кружит лихо.

<…>

Ой, не спится мне, душу полонила вьюга,

Увела зима за собой милого друга,

Погубили душу зимы недобры чары…

Лютая зима забрала в объятия Мары.

(Грай — В объятиях Мары)

Ярослав вышел из избы на площадку святилища первым. За ним — Вельмира и Мстивой; Заряна, Яснянка и другие девушки-лучницы оставили своё оружие в избе, дабы показать Судиславу, что никто, кроме Ярослава, разумеется, нападать на него не станет, тем паче — исподтишка.

Верхнереченский князь уже поднялся на холм со своими людьми: на его поясе по-прежнему висел меч, зато, как заметила Вельмира, меча у его оружников и воеводы-варяга не было — похоже, это свидетельствовало о том, что Судислав всё же согласился на поединок.

— Я подумал о твоём предложении, княже, — заговорил он, положив ладони на пояс, — и принимаю его. Пожалуй, это будет хороший выход. Пусть честный поединок перед ликами богов всё решит!

Ярослав лишь кивнул, выступая вперёд и кладя ладонь на рукоять своего меча. То же самое, почти одновременно, сделал Судислав, словно они уже собирались вступить в бой… Они смотрели друг на друга оценивающе и в то же время хищно, как будто могли уничтожить друг друга взглядами.

— Принесите клятвы, воины, — вдруг раздался над святилищем голос волхва: тот стоял возле истуканов Перуна и Дажьбога, приподняв руки — в одной сжимал свой посох, — богам и предкам поклянитесь: сражаетесь вы честно, справедливо, мечом и щитом, без ворожбы и всякой подлости.

Ярослав первым выхватил меч из ножен: одной рукой сжал рукоять, другой осторожно придержал кончик лезвия и, опустившись на колени перед истуканами и волхвом, громко произнёс:

— Клянусь!

И поцеловал лезвие своего меча.

Судислав, невольно оказавшись вторым, как бы нехотя проделал то же самое.

— Богам и предкам поклянитесь, — волхв в своей медвежьей шкуре, накинутой на плечи поверх длиннополой небелёной рубахи без пояса, с длинными седыми волосами и бородой напоминал самого Велеса, — что

На этот раз оба противника повторили клятву одновременно.

— Богами и предками поклянитесь, — после недолгого молчания потребовал волхв, — что семья, родичи, друзья проигравшего победителю мстить никак не будут, ибо это честный бой, а не преступное убийство, что не поднимут на победителя ни меча, ни топора, ни копья, ни ножа, ни стрелы из лука не пустят, ни камня из пращи.

Волхв даже не заикнулся про иные способы убийства. Да и в случае победы Судислава не мстить ему Вельмира собиралась, а возвращать свободу себе и победскому племени. Поэтому сейчас она тоже готова была рухнуть на колени перед богами и поклясться, чтобы у Судислава потом и мысли не возникло о недоверии.

— Клянусь, — дружно заявили князья победский и дубянский.

Волхв принял у одного из младших помощников небольшое глиняное блюдо — не сразу Вельмира увидела и осознала, что на нём была земля. Обычная чёрная влажная земля, несколько рыхлых комочков… И не сразу поняла она, зачем волхв взял это блюдо в руки и протянул князьям.

— Боги — свидетели вашей клятвы, — он оглядел всех истуканов на холме, — и сама Мать Сыра Земля. Поклянитесь же, поглотив её плоть, и пусть она изнутри уничтожит клятвопреступника.

Как ни странно, первым комочек земли с блюда взял Судислав. Ярик, кажется, не вполне ожидал, что клятвы на оружии окажется недостаточно, но тоже осторожно взял щепотку плоти Всеобщей Кормилицы и быстро проглотил.

Тут же оба князя встали, точнее, подскочили, словно вымощенная ровным гладким камнем земля под их ногами покрылась огненной пеленой, стала горячей и обжигающей до боли…

Подскочили — и попятились, перехватывая клинки поудобнее и вновь сверля друг друга такими взглядами, от которых Вельмиру в дрожь бросало. Оружники поднесли каждому по круглому щиту, а княгиня, не оборачиваясь, сделала пару шагов назад и вдруг оперлась спиной о что-то жёсткое, твёрдое — видать, один из истуканов, Мокоши или Дажьбога… Истукана Марены в святилище не было: даже Велесу, повелителю всего земного, лесного и скотьего, нашлось место, по обычаю, под холмом, а вот изваяние чёрной матери было лишь у Заветы, в избушке за рекой.

И всё же, прикоснувшись спиной к одному из истуканов, Вельмира почувствовала присутствие своей заступницы, той, что берёт душу человека из дыма погребального костра и по радужному мосту ведёт в Вырей… Той, что зимой укрывает мир белым печальным покровом, погружая природу в долгий крепкий сон… Той, что властвует над всей навью, всеми неупокоенными душами, заложными мертвецами, посылает видения и вещие сны.

Той, что ждёт её, Вельмиры, дочь… Если, конечно, эта дочь появится на свет. А зависит это от того, выживет сегодня Ярослав или нет.

Вырвавшись из плена размышлений, Вельмира прижалась спиной к истукану и попыталась проследить за ходом боя.

Противники ещё, кажется, не успели нанести друг другу ни одного удара; они медленно перетаптывались на местах, поглядывая друг на друга и изредка делая короткие выпады, ничем не оканчивающиеся. Но вот Ярик крутанул в пальцах меч и ударил на пробу — Судислав принял его удар на щит и сам попытался хоть как-то задеть противника клинком, но его меч столкнулся в воздухе с мечом Ярослава. Раздался звон и скрежет, отчего захотелось зажать уши, но Вельмира сдержала себя.

Пока она не видела ничего страшного, но знала — оно впереди. Бой только начался, и через несколько мгновений удары станут чаще, сильнее, расколются щиты, польётся кровь… Тут Вельмира захотела не только уши зажать, но и глаза зажмурить, чтобы не видеть того, о чём она сейчас подумала.

Но ничего похожего на то, что она представила, пока не происходило.

Все удары Судислава Ярик успешно отражал, однако и сам никак не мог добраться до тела ворога. Вельмира тоже постаралась последовать совету Мстивоя, пригляделась к тому, как Судислав ведёт бой: он хорошо защищался, выставляя щит и держа его крепко, уверенно… Но, как она поняла, по большей части он именно защищался, а не нападал. Неужто догадка воеводы верна и вражеский князь некогда был ранен в правую руку?

Вдруг перед глазами мелькнуло что-то красное: Судислав, как-то изловчившись, отбил удар Ярослава мечом — что уже было странным, ведь доселе он защищался лишь щитом, — крутанул клинок в пальцах… Ярослав тем временем попытался рубануть, но Судислав пригнулся и сделал резкий, стремительный выпад; лезвие самым краем резануло по плечу Ярика, и ткань белой рубахи окрасилась алым.

Вельмира едва не вскрикнула, но сдержалась. Это просто порез на плече… Кажется, Судислав целился ниже, чтобы не порезать плечо, а проткнуть — так крови больше выльется, да и рана оказалась бы серьёзнее… Но всё-таки промахнулся, слава богам. Однако ясно, что даже с такой раной сражаться Ярику будет тяжелее.

Судислав улыбался, Ярослав же оскалился — того и гляди, зашипит, словно разъярённый кот… Не обращая внимания на кровь (а алое пятно на рубахе всё росло и росло), он бросился в бой. Кажется, боль и гнев ослепили его, затуманили его разум, он забыл об опасности, о сдержанности и кинулся на Судислава так, будто тот был безобидным соломенным чучелом.

Вельмира невольно взглянула на Мстивоя: тот казался спокойным, однако было заметно, как плотно сжаты его челюсти и как часто он моргает, словно пытается смахнуть слёзы с ресниц…

Судислав продолжал отбивать удары Ярика: видимо, одной раны ему пока хватило, и он снова стал только обороняться. Попытки и задеть ноги, и кольнуть в лицо, и рубануть по плечу он пресёк, а Вельмира лишь поражалась, откуда у раненого в руку Ярослава столько сил на эти удары… Рано или поздно эти силы кончатся, о чём же он думает?

Вскоре противники, устав от бесполезных, ничего не приносящих попыток напасть, снова разошлись. Ярослав повёл раненым плечом, Судислав ухмыльнулся. Тогда же Вельмира смогла разглядеть лицо княгини Володеи — та стояла рядом с дубянским воеводой и смотрела на бой глазами пустыми, стеклянными, словно мысленно в этот миг пребывала где-то ещё и исход боя её совершенно не волновал. Впрочем, возможно, так оно и есть…

Наконец Судислав бросился вперёд; он занёс меч, но не успел его опустить, ибо Ярослав подставил под него щит. Сам попытался кольнуть в руку противника — тот отбил один удар щитом, другой — клинком, чуть споткнулся, но удержался на месте,

А если он и впрямь погибнет… Ей придётся сдержать слово, исполнить ту часть клятвы, где она обязуется выйти замуж за Судислава. Конечно, Вельмира с такой судьбой не смирится — ей надо будет либо отравить его, либо задушить подушкой, либо как-то утопить, отдав на потеху русалкам… Может, с Володеей сговориться — та ведь явно мужа не жалует, нужно лишь её подтолкнуть, пробудить в ней смелость и решительность… Но до этого Вельмире всё-таки придётся справить с ним свадебный обряд, придётся оказаться опоясанной одним поясом, придётся… разделить с ним ложе хоть раз… Эта мысль вызвала тошноту.

А позволит ли княгиня Володея Судиславу взять новую жену? Эта женщина не казалась похожей на жестокую ревнивицу, которая житья не даст возможной сопернице. Она выглядела запуганной собственным мужем, покорной, тихой и кроткой… Но в то же время кто сказал, что она не смогла бы отыграться за все обиды на второй княжеской жене? Дело даже не в её любви к мужу — любви этой днём с огнём не найдёшь, — а в том, что в её избе появится кто-то слабее, чем она.

Вельмира покачала головой, пытаясь справиться с этими навязчивыми мыслями.

Нет, такой жизни ей не надо. Много страшного, омерзительного, унизительного с ней произойдёт прежде, чем она убьёт Судислава. А к убийству нужно ещё и подготовиться… Обставить всё так, чтобы никто ей не помешал. И себя настроить, смириться, что она должна лишить жизни человека, пусть и ворога… Хватит ли ей сил и воли? А если ей кто-то помешает? Или потом люди узнают, что князь не просто умер сам, что ему помогли?

Наверное, лучше тогда умереть самой. Уйти назад к Завете… Нет, какой смысл ей жить, подарив свою землю, отцовский престол и себя саму дубянскому князю, злейшему ворогу победичей? Она проиграет, опозорится, отдаст своё племя в полон…

Тогда она уйдёт в лес. Но не к Завете, а… просто в лес. Дождётся там зимы — а ждать осталось всего ничего, чуть больше трёх месяцев. Сядет в сугроб под какое-нибудь дерево и будет ждать, когда богиня зимы и смерти придёт к ней и заберёт свою заблудшую ученицу в свои тёмные холодные владения.

Её отвлёк от этих мыслей очередной мужской вскрик: Судислав ударил, наткнулся на щит, но не отступил и приблизился к Ярику опасно близко; попытался сделать выпад, чтобы пронзить противнику живот, но тот, воспользовавшись столь удачным для себя расположением Судислава, быстро занёс меч и опустил его на верхнюю часть спины попытавшегося увернуться дубянского князя. Случайно разрубил верёвочку, на которой у него висел то ли оберег, то ли реза, то ли ещё что… Верёвочка вместе с подвеской скользнула вниз, рубаха Судислава также начала окрашиваться кровью, но тот лишь продолжал усмехаться.

Они вновь отошли друг от друга, но стояли так недолго: Судислав бросился вперёд с выставленным клинком, Ярослав отбил его щитом и толкнул так, что тот рухнул на колени. Всё же быстро поднялся, крутанул в пальцах меч… Вельмира в тот миг была готова поклясться, что слышала скрип его зубов — от боли, от злости, от жажды крови… Глаза Ярика же странно заблестели: видимо, он почувствовал вкус быстрой победы. Но ему по-прежнему нельзя было расслабляться, нельзя было поддаваться ярости битвы, стоило быть осторожным и внимательным…

Далее, прямо как во время обычного мирного упражнения, они одарили друг друга ленивыми ударами, принятыми на щиты, затем Ярик сделал выпад… Судислав увернулся и тут же то ли нарочно, то ли по счастливой случайности наступил противнику на ногу, не дав отойти, и резанул мечом — Вельмира сначала не рассмотрела, куда, ибо перед глазами стало как-то темно-красно, словно с неба внезапно полил кровавый дождь и помешал обзору. Потом только она поняла, что Судислав, вновь пытаясь проткнуть Ярика насквозь, чуть промахнулся и резанул его по боку. Однако хорошо резанул: белая рубаха была рассечена, и края дыры начали стремительно краснеть. Вельмира постаралась пока не смотреть на эту дыру.

Краем глаза она заметила, что Заряна прижалась к отцу, лицом уткнулась в его грудь, а тот, обнимая дочь за дрожащие плечи, смотрел на бой, уже никак не скрывая своих чувств. Его сын проигрывал, он уже дважды ранен и весь в крови…

Но тут Ярик сделал то, чего от него в тот миг никто не ожидал. Пока Судислав наслаждался своей победой с безумной полуулыбкой на устах, он отбросил щит, прижался локтем к ране, пытаясь, видимо, сдержать кровь… Дубянский князь, расценив это как возможность ударить, замахнулся — Ярик отскочил назад. А затем прыгнул: заметив приближение противника, Судислав рубанул мечом, но задел лишь воздух — Ярослав пригнулся и снизу нанёс удар.

Точнее, это был даже не удар: он просто выставил меч вперёд, чуть двинул рукой и пронзил Судислава клинком насквозь.

Володея закричала, но крик её быстро стих — Вельмира заметила, что воевода-варяг прижал княгиню к себе, а сам кивнул дружине: двое из них выскочили вперёд, подбежали к рухнувшему наземь князю: из его живота обильно сочилась кровь, поливая камни площадки. Окрасились кровью и его русые волосы, убранные в хвост на затылке, и даже небольшая бородка — не сразу Вельмира поняла, что кровь шла у него из носа и рта.

Один из дубянских оружников кивнул воеводе.

Вельмира не поняла, почему после окончания боя стояла как вкопанная ещё несколько долгих мгновений. Но когда Ярослав обессиленно рухнул на колени, к нему побежали едва ли не все присутствующие здесь победичи — и Мстивой, и Заряна с Яснянкой, и волхв… Вельмира растолкала их всех и облегчённо выдохнула, увидев, что глаза у Ярика открыты и что тот довольно улыбается.

* * *

Ярославу перевязали раны в избе святилища, но потом его проводили в княжеский дом. Пока он был в сознании, всё делился впечатлениями о бое и спрашивал у отца, как тот оценивает его способы сражаться.

— А ты чего хотел? — посмеивался Мстивой, однако было видно, что ранение сына его очень тревожит. — Думал, Судислав будет истуканом стоять, а ты его с первого раза мечом проткнёшь?

На мгновение Вельмира задумалась, что там с дубянским князем, но потом забыла: пусть его хоть водяной поберёт

Ярослав до княжеской избы смог дойти сам, хоть и опираясь на плечо отца, но в горницу его пришлось нести — ступени он бы точно не осилил. Вельмира всё это время была с ним и ночью не сомкнула глаз, боясь, что она отойдёт — и его не станет… Она опасалась, что Марена придёт за ним и, не увидев рядом какого-то защитника, живого человека, снимет свой кровавый урожай. А так Вельмира, сумевшая найти с богиней смерти общий язык, надеялась, что сможет как-то договориться, вымолить у неё право на жизнь для своего мужа…

— Княгиня, давай Зарянка посидит хоть до полуночи, — предложил Мстивой, но Вельмира видела, что Заряна сидеть возле постели раненого брата не в состоянии: она всё ещё плакала, не переставая, так что её следовало отпоить успокаивающими отварами и тоже уложить в постель.

— Иди к моей матери, — приобняв её, ласково предложила Вельмира, — она тебе питьё сделает, и ложись спать.

Ей и самой хотелось плакать, но слёзы не шли. Было невероятно страшно, её трясло, сердце, кажется, готовилось выпрыгнуть из груди… Но плакать не получалось. Говорили, что если вдова будет горевать дольше положенного, то к ней змей прилетит, примет облик погибшего мужа и совратит… И Вельмире отчего-то казалось, что нечто подобное, пугающее, неправильное произойдёт, если она начнёт плакать при пока ещё живом муже. Вроде он вполне уверенно дышит и даже улыбается сквозь полузабытье…

Ярик иногда просыпался, и тогда Вельмира вскакивала с разложенной на полу подстилки, давала ему выпить воды, поправляла перевязки… Они ни о чём не говорили — Ярослав лишь улыбался ей, а она с жалостью смотрела на него и прислушивалась: не скрипнула ли дверь, не зашла ли в горницу Марена с серпом в руках?

Тяжелее всего стало глубокой ночью, когда земной мир спокойно спал и навь властвовала над ним… Но не нави боялась Вельмира. Несмотря на тот сон, несмотря на явную попытку нави предать её, она до сих пор чувствовала свою силу, способную её укрощать. Дело было в беспроглядной темноте, окутавшей весь мир и горницу княжеской избы. Стоило бы зажечь лучину, но Вельмира боялась, что огонёк помешает Ярославу спать. Да и тишина тоже угнетала: возможно, за окном и ночные птицы кричали, и ветер шевелил листву, и вода Воронца шумела, перекатываясь по каменистому руслу… Но здесь, в горнице, было так тихо, что со стороны можно подумать, будто людей тут вовсе не осталось. Отчего Вельмира то и дело поднималась, прислушивалась к дыханию Ярослава, убеждалась, что всё хорошо, и садилась обратно на пол, накрытый небольшим куском сукна. Она прижималась спиной к лежанке, обхватывала руками колени и сидела так до тех пор, пока снова тревога и страх за жизнь мужа не одолевали её.

Сейчас её никто не видел, и она сняла убрус и волосник, выпустила на свободу две бабьи косы, что были убраны «корзинкой» вокруг её головы… Чуть размяла шею, потёрла кожу головы, уставшую от тяжёлого, многослойного женского убора.

Наконец первые лучи рассвета несмело прокрались в горницу сквозь окошко. Ярослав спал крепко, и даже свет зарождающегося солнца не смог разбудить его. Вельмира в очередной раз встала, наклонилась над ним — он всё ещё улыбался, словно боль доставляла ему удовольствие.

* * *

После веча Володея вышла на воздух из душного шатра, где всего несколько мгновений назад решались судьбы дубян, победичей и прочих племён. Голова гудела, а громкие, грубые мужские голоса до сих пор звенели в ушах. Оттого утренняя тишина показалась Володее желанным спасением. Небокрай уже розовел от взгляда Зари-Заряницы, и оружники разбредались по своим палаткам или укладывались прямо на расстеленные на земле плащи — хоть пару часов поспать после беспокойного вечера и не менее волнительной ночи. Володее же спать не хотелось. Дрожащей рукой она сорвала с себя очелье — височные кольца с бусинами звонко звякнули в ночной тишине, — распустила убрус, стащила с головы повойник… Ночной ветерок принялся слегка трепать её выбившиеся из кос пряди, колыхать подол вывернутого наизнанку платья, звенеть обережными подвесками на цепочках.

Володея отошла подальше от дубянского стана — хотела ещё раз посмотреть на стольный город победичей, озаряемый первыми лучами солнца. Он был куда меньше и скромнее Верхнереченска, но сколько же силы и отваги таилось за его стенами! Сколько мужества и упорства сосредоточилось в княжеской избе… В одной молодой женщине, которой не нужно быть древней поляницей или мрачной жрицей-ягой, чтобы управлять своим племенем и возглавлять народ. Да, на самом деле не Вельмира выиграла поединок с Судиславом, а её муж, но стал бы Ярослав сражаться, будь его княгиня другой, кем-то иным, не тем человеком?

Вот какие люди должны строить вокруг себя державу, подумалось Володее. Не яростные захватчики, покоряющие племя за племенем, город за городом лишь из желания власти и наживы. А люди, искренне радеющие за свободу и благополучие своего народа.

Володея вздохнула, поправив сползший на плечи убрус. Ветер приятно обдувал лицо, от Воронца — реки, текущей неподалёку, — веяло влажной свежестью, и она закрыла глаза.

Итак, её муж мёртв… Она не знала, что ей думать и чувствовать по этому поводу. Судислав, по сути, пленил её, взял в жёны против воли, бил и унижал… Он творил страшные вещи с ней и другими людьми — чего стоит только то жертвоприношение Марене, о котором теперь Володея не знала, как сказать Вельмире! Но всё-таки он ей муж. Был мужем. Их души не были соединены друг с другом так, как у по-настоящему любящих людей, но всё же не влиять друг на друга не могли. Да и столько лет они прожили вместе… Люди говорят: стерпится — слюбится. У Володеи стерпелось, хоть и не слюбилось.

Пожалуй, твёрдо она могла сказать одно: теперь она чувствовала себя спокойно.

Дубянская княгиня собиралась дождаться, когда совсем рассветёт, и послать к Вельмире — или даже пойти самой и рассказать, что решила верхнереченская дружина и как теперь их племенам предстоит жить. Как-то ядовито ухмыльнулась от этой мысли: видел бы Судислав, что после его смерти разрубить узел вражды смогут две женщины, которых он презирал и недооценивал! Но пока он ничего не видит — лежит мёртвый, ждёт погребального костра, причитаний и серпа Марены, которая отделит его душу от тела и проводит в чертоги Вырея.

Володея пока не причитала, хотя надо было. Она рассудила, что не станет проливать ни слезинки больше положенного.

— Наконец-то ты

Резко обернулась, поправила убрус на голове — очелье с кольцами и повойник она как-то бездумно выронила, и теперь они лежали в густой траве, собирая росу. Воевода приближался к Володее со странной улыбкой: вроде грустной, ибо потеря дубянского князя сбила с ног всю дружину, никто не ожидал его поражения в поединке… а вроде и вполне счастливой. Ингольв не стал выворачивать наизнанку свой кафтан, но распахнул его, сняв верхний пояс, будто ему было жарко на этом прохладном, свежем рассвете.

— Почему ты поддержал меня? — задала Володея вопрос, который так долго её мучил. Она ведь была далеко не самым весомым человеком в Верхнереченске: летичская княжна, едва ли не полонянка при князе, кто она теперь? Всего лишь мать княжича-наследника, в жизни которого уже появились куда более важные мужи — воспитатели и кормильцы, бояре и старейшины дубянские…

— Я думаю, ты будешь хорошей правительницей, кона, — произнёс Ингольв варяжское слово, непривычное уху Володеи, но она всё же поняла, что оно значило — «княгиня». Причём не просто жена князя, а та, кто правит, как сам князь — конунг, как говорили варяги. — У тебя доброе сердце, но есть внутренняя сила, стойкость, желание порядка и покоя.

— Варягу ли говорить о желании покоя! — в недоумении хмыкнула Володея, опустив взгляд и подходя ближе к Ингольву, который замер шага в пяти от неё.

— Уж мы найдём, где повоевать и достать добрую добычу, — возразил тот. — Но хороший воин знает: если враг сильнее, лучше отступить, договориться и обменяться дарами, которые порой оказываются богаче военной добычи. Предки Судислава хаживали на Царь-город, как у нас говорят — Миклагард, Великий город, столицу ромеев, а ромеи сильны. Иногда проще было взять у них откуп и заключить мир, нежели воевать до последнего хирдмана. Победичи, конечно, не ромеи. — Ингольв оглянулся, разглядывая зелёное поле, за которым рос бескрайний густой лес, один из тех, коими была так богата земля победская; бросил взгляд и на деревянный городок на насыпном холме… — Но сейчас нужно признать, что они сильнее нас. Твой муж строил свою державу на зыбком песке, ему подчинялись из страха, а не из уважения. Тебя же будут уважать, кона, — заговорил он твёрже, серьёзнее, без прежней усмешки, и вдруг коснулся руки Володеи, отчего она вспыхнула и резко взглянула на варяга. — После смерти князя ты должна мудро и твёрдо распорядиться его державой, построить её не на песке, а на камне… И я помогу тебе в этом.

Он наклонился ближе, но Володея чуть отступила, нахмурилась… охрипшим от волнения голосом потребовала:

— Клянись. Клянись, что поможешь и не предашь.

Ингольв пожал плечами, и губы его вновь растянулись в насмешливой улыбке. Он вынул из ножен короткий меч, больше похожий на кинжал, и — Володея не успела и слова сказать — провёл острым лезвием по ладони. Вдоль линий жизни и судьбы появилась красная полоска… Володея смотрела на кровь, не зная, что и думать, а Ингольв вновь взял её руку и вложил её пальцы в рассечённую ладонь.

— Клянусь, кона, — сказал он тихо — эти слова и не требовали громкости и торжественности, ибо были сказаны не племени, не дружине, не стольному городу, а только ей одной — Володее. Той, кто не привыкла верить пустым словам, постоянно ждала удара в спину, даже от самых близких… Ингольв прекрасно знал всё это и добавил: — Тюр свидетель, что поддержу тебя и твоих детей на дубянском престоле, помогу и не предам. Теперь веришь мне?

— Верю, — так же тихо отозвалась Володея, чувствуя горячую кровь Ингольва на кончиках своих пальцев.

Другую руку она положила на его грудь, ощутив мягкость льна рубахи, затем — на щёку, чуть погладила медовую бороду… Варяг по-прежнему улыбался, хотя во взгляде плескалась тревога, будто он не ожидал от своей княгини таких решительных действий. Что ж, сейчас она удивит его ещё сильнее.

Володее пришлось встать на цыпочки, чтобы поцеловать его.

* * *

Когда совсем рассвело, в горницу несмело вошла челядинка — у неё в руках был горшок, судя по всему, с молоком и кусок пирога. Лишь тогда Вельмира поняла, что не ела со вчерашнего дня, однако голода она не чувствовала и решила оставить завтрак Ярославу. И косы обратно под платок убирать не спешила.

— К вам княгиня верхнереченская пришла, — сообщила челядинка, ставя кувшин и пирог на стол возле лежанки. — Просит спуститься.

— Я не могу… — проронила Вельмира, понимая, что всё ещё не в силах отойти от Ярика, хотя ему хуже, кажется, не стало. — Пусть она сюда поднимется.

Челядинка несколько растерянно кивнула и выпорхнула из горницы. Через несколько мгновений послышался скрип ступеней и звуки довольно тяжёлых шагов, словно Володее было непросто подниматься. Пока она шла, Вельмира вновь уложила косы «корзинкой», вернула на голову и волосник, и убрус. Осознав, что ей предстоит говорить один на один не с кем-нибудь, а с княгиней, резко встала, отряхнула понёву… Она ещё не до конца привыкла к своему женскому убору, поэтому ощупью проверила, не сбился ли платок, не сползло ли очелье, ровно ли висят височные кольца… Вдруг обнаружила, что Ярослав пробудился и смотрит на неё с улыбкой. И сама невольно улыбнулась. На нём была лишь длинная белая рубаха да одеяло сверху, и он явно не слишком переживал по поводу того, что верхнереченская княгиня увидит его таким.

Вскоре та вошла в горницу и неуверенно застыла у порога. Она выглядела чуть иначе, чем вчера: синее платье было вывернуто швами наружу, красный платок сменился на белый, а на сером очелье не висело ни одной пары височных колец. Тогда-то Вельмира осознала, что Володея должна носить печальные одежды в память о муже… Но, видимо, она не взяла с собой белых платьев и рубах — в Верхнереченске уж точно никто не ожидал, что их князь погибнет в победских краях, — и о том, что княгиня потеряла мужа, говорила лишь вывернутая наизнанку одежда.

— Будь жива, Володея Волиборовна! — приветливо улыбнулась Вельмира и поклонилась.

— И ты… — негромко отозвалась Володея, пальцами левой руки сжав широкий рукав, на котором, несмотря на то, что он был вывернут наизнанку, виднелась розовая шёлковая отделка. — И ты, Вельмира Богомиловна, и ты, князь… Будь здоров.

Ярик лишь кивнул, усмехнувшись. Видимо, Володея не смогла вспомнить его имя и отчество, и это его немного обидело.

— Прости, княгиня, что я в таком виде… — протянул он. — А твой князь? Он там как?

— Ярик! — не выдержала

Да, даже дурак заметит, что отношения у верхнереченского князя с княгиней были напряжёнными и что теперь Володея, видать, особо не скорбела… По крайней мере, не так выглядела бы женщина, проплакавшая всю ночь. Лицо у Володеи было свежим, белым, под глазами — ни синяков, ни мешков, лишь во взгляде плескалась тревога…

— Князя мы в Верхнереченске похороним, — спокойно отозвалась она, — и я хотела попросить у вас всё необходимое, чтобы довезти его…

Вельмира понимающе кивнула, задумавшись, кому можно было бы поручить помощь Володее, но та продолжила говорить, сбив её с мысли:

— Но я не про это поговорить пришла. Всю ночь дружина Судислава думала и спорила, что делать… Сыну моему всего три года, ещё лет десять ждать, пока во взрослый ум войдёт, сил наберётся да опыта. А братьев у Судислава нет, были — да сгинули все так или иначе.

— Небось сам их и довёл, чтобы властью не делиться, — хмыкнул Ярослав, и Вельмира вновь строго на него посмотрела.

— Этого я не знаю. — Володея как-то странно дёрнула губами, будто хотела улыбнуться, но сдержалась. — Но некому теперь править Верхнереченском и дубянами, а ещё теми землями, что мой муж захватил… Отец теперь свободы для летичей захочет, может, и берестяне тоже от Верхнереченска отколются, но дубянам нужен князь.

— И что? Вы что-то решили? — поторопила её Вельмира в нетерпении — от ответа Володеи, точнее, от решения её дружины зависело, быть ли войне между дубянами и победичами и вообще какие теперь у двух племён будут отношения. Вельмира даже сделала шаг вперёд, хотя лучше бы Володея прошла в глубь горницы, а не топталась у двери.

— Мы решили, что до тех пор, пока мой сын не подрастёт, править за него мы с воеводой будем, — просто ответила княгиня. — Может, ещё старейшины дубянские, вече… И сразу скажу, что наша земля войны с тобой, Вельмира Богомиловна, не хочет! Муж мой хотел, и где теперь он? — Она мимолётом взглянула на потолок, имея в виду вовсе не его, а нечто выше.

— Неужто воевода не хочет? — вновь подал голос Ярик, и Вельмира пожалела, что он не может встать и уйти. Видимо, после боя он ещё не растерял воинственности и жаждал продолжения, вот только нападать приходилось на женщину, безоружную и безобидную, ещё и пришедшую предлагать мир. — Воевода? Варяг?

— Не хочет, — покачала головой Володея. — Он сам всё это и предложил на вече ночью. Я не знала, чего ждать, думала, воины наши решат войну продолжить, а Ингольв… — Она пожала плечами. — Вот я и пришла примириться с тобой и принять те условия, что ты предлагала. Будем жить в мире, как равные, никто никому не будет подчиняться и дань платить. Если на вас хазары нападут — мы поможем, если на нас кто — вы поможете нам. Торговать будем, может, даже гостить друг у друга…

— Я согласна! — с облегчением выдохнула Вельмира. Не выдержав, она подошла ближе к Володее и сжала её руку, хотя окончательно им предстояло заключить мир и союз позже, в святилище, при обеих дружинах, боярах, старейшинах, воеводах… И тоже съесть по комочку земли — плоти Всеобщей Кормилицы, и да уничтожит она изнутри клятвопреступника. — Ты проходи, княгиня, присядь, — пригласила её Вельмира, кивая на горницу. — Ох, или… Сейчас завтракать пойдём, так что лучше сразу вниз ступай.

Володея кивнула. Высвободив руку, она повернулась, сделала было шаг, но вдруг замерла, задумавшись…

— Приезжал к нам твой посол, — заговорила она, глянув Вельмире в глаза — у той тут же ёкнуло сердце. — Я лично с ним говорила… Но он погиб. Судислав солгал тебе перед ликами богов и предков, поэтому, видимо, и проиграл бой.

Краем глаза Вельмира заметила, как Ярослав надулся. Конечно, он считал, что Судислав проиграл бой, потому что уступал ему в силе и ловкости… И Вельмира тоже так считала, но ведь и гнев богов отрицать тоже нельзя. Лгать перед истуканами, на святом холме… Чего ещё Судислав ожидал?

— А что с ним случилось? — робко полюбопытствовала Вельмира, чувствуя, как холодеет у неё в груди.

— Долго всё рассказывать, да и… да и страшно, — призналась Володея, и по её взгляду было понятно, что ей и правда страшно. — Может, воевода мой потом тебе расскажет.

С этими словами она вышла из горницы и начала медленно, тяжело спускаться вниз. Вельмира, чуть выглянув из дверного проёма, заметила, что княгиня Володея хромает. Может, поэтому она не хотела изначально проходить в горницу… Но что же с ней? Неужели Судислав перед боем в гневе ударил?

Сопоставив в уме очевидное за несколько мгновений, Вельмира рассудила, что с него сталось бы.

…В полдень, вновь в святилище, под строгими взглядами богов и предков победичи и дубяне заключили мир. Вельмира и Ярослав с одной стороны и Володея с другой обменялись дарами, принесли клятвы на оружии именем Перуна, Дажьбога и Велеса, проглотили по комку Матери-Земли. Даже варяг Ингольв, ставший соправителем княгини Верхнереченска, поцеловал свой меч и присягнул хранить мир между племенами; правда, богов он назвал иных, своих, северных… А в дар Вельмире, в знак мира и добрых намерений, он преподнёс серебряный варяжский оберег, очень похожий на секиру Перуна, правда, напоминал он скорее молот, нежели двусторонний топор.

Следующим утром дубянские гости покинули победские земли. Смотря вслед длинному обозу — пешим и конным воинам, повозкам, заполненным укладками, мешками и бочками, — Вельмира изо всех сил молилась богам, чтобы закреплённый под их ликами мир оказался прочным и долговечным. И по привычке добавляла, обращаясь к матери Марене: «А ворогам их смертный час приблизь».

Эпилог

Ой, да не помню, чтобы так мело,

Лица не видно твоего,

И остаётся на свой страх

Лишь только иней на ветвях.

Ой, то не ветер да и не метель,

То тьма твоих былых потерь.

(dari veter — Лютень)

Настал месяц грудень, ознаменовавший собой власть Марены над миром. Заботливо, старательно укрывала она снегом леса и поля, крыши домов, дворы и дороги… Мороз с ёлочки на ёлочку поскакивал, потрескивал да пощёлкивал. Стрибог то и дело расходился в своём безудержном веселье, но старшего внука своего, Похвиста, на помощь пока не звал — бурь и метелей не было, лишь ветер пробирал до костей.

Ярослав собирался в полюдье. Уже сегодня утром должен был уехать, но что-то задержался немного, до сих пор

Прошло больше трёх месяцев с тех пор, как победичи заключили мир с дубянами. Осенью, после того как погасили все старые очаги и зажгли новый огонь в честь наступления нового года, приехали к Заряне сваты из Холмогорода, сперва заключили помолвку, а потом справили первую часть обряда — ту, что проводится в доме невесты. Вельмира, конечно, взглянула на жениха Заряны и осталась вполне довольна: молодой холмогородский боярин, наполовину варяг, показался ей вполне порядочным, учтивым, разумным человеком, и не был он ни кривым-косым, ни вдовцом. Хотелось верить, что дочь воеводы будет с ним счастлива; увидевшись наконец со своим неизвестным женихом, она так и засияла, однако… на девичнике Вельмире показалось, что причитания её и плачи вполне искренны. Впрочем, дело было уж точно не в неприязни к жениху: не хотелось Заряне покидать родной город, родную землю, могилы предков… Но покинуть пришлось, и Вельмира молилась Мокоши о том, чтобы её подруга как можно быстрее привыкла к новому дому, к новой семье и избавилась от тоски, омрачающей счастье молодых.

В Воронце многие жалели, что не побывают на свадьбе воеводской дочери — не ехать же всем городом на север! Даже Вельмира не поехала, всё ещё боясь оставлять Воронец. Она доверяла Володее, доверяла её клятвам, что они принесли друг другу перед ликами богов, доверяла её словам и обещаниям… Но её далёким дубянским старейшинам и боярам, воеводе-варягу, несмотря на учтивые слова, улыбки и дорогие дары, довериться так и не смогла. Вдруг он надоумит этой робкой, неуверенной в себе женщине вновь пойти войной на победичей? Поэтому Вельмира извинилась перед Заряной и в Холмогород не поехала.

Всё это время молодую княгиню тревожили лишь приземлённые, бытовые заботы — хозяйство, сбор урожая, обряды, благословение свадеб и новорождённых детей… Им с Яриком вовсю строили новую избу, и они мечтали, что по весне уже смогут туда перебраться, хотя Мстивой замечал, что он теперь не хуже одинокой Светорады — один в пустом доме, где только недавно его дети, деля место, ссорились — и тут же мирились… А сама Светорада то ли в шутку, то ли всерьёз всё грозила уйти в святилище, присоединиться к Невзоре и посвятить остаток жизни служению Мокоши. Вельмира не знала, как относиться к её словам, однако она готова была принять любое решение матери — лишь бы та была счастлива и спокойна.

И она всё чаще забывала о том, что пообещала Завете перед уходом.

А сегодня вспомнила.

И ей придётся сказать об этом и Ярославу.

Но можно ведь и не говорить? Точнее, сейчас стоит сказать одно, самое важное, а потом добавить… А ведь он наверняка будет против! Став князем, Ярик всё чаще начал проявлять твёрдость характера, стальную волю, уверенность в себе… Полностью взять власть в свои руки Вельмира ему не позволяла, да он и не стремился — помнил, что дочь князя Богомила — она, наследница — она, а он — всего лишь её соправитель.

Но вопрос с этим обещанием Завете касался и его… Звание князя победичей Ярослав получил не потому, что был кровным наследником, а потому, что женился на наследнице. А тут… тут другое.

В конце концов Вельмира решилась. Увидев в окно, что дружина уже полностью готова к отъезду, она наспех набросила поверх плотного шерстяного платья свиту, прихватила плащ и стремительно выбежала из избы.

Снаружи и правда было холодно, и Вельмира затревожилась — как Ярослав будет держаться в полюдье на такой стуже? Но оставаться дома ему нельзя, поехать вместо него никто не мог… Точнее, Вельмира бы могла, если бы у неё не было мужа. А так… Уж что-что, а ходить в полюдье, равно как и водить войска, — занятие мужское, и ей приходилось с этим считаться.

На ходу накидывая на плечи плащ, Вельмира по снегу пробралась к Ярославу. Она уже успела замёрзнуть, а ещё поняла, что ей едва хватает смелости, чтобы сказать ему… Но отступать было некуда. К тому же она решила, что об обещании Завете расскажет потом.

Увидев, что Вельмира спустилась к нему, Ярослав улыбнулся. Он приобнял её за плечи, привлекая ближе к себе и не обращая внимания на стоявшую за его спиной дружину. В его светлых волосах, напоминавших золотистую рожь, путались снежинки, но от холода спасала отделанная мехом шапка. Одной стороной своего плаща Ярик заботливо прикрыл Вельмиру от ветра: у неё был свой плащ, однако после тепла и уюта горницы стоять на ветру и морозе было и правда неудобно.

— Я… должна тебе кое-что сказать, — проговорила она немного хрипло.

— Что такое, душа моя? — не скрывая нетерпения, спросил Ярик. — Говори, ехать мне пора… К вечеру бы до становища добраться…

Вельмира отвела взгляд, сжала зубы… Да, медлить нельзя, ему ехать нужно, а она… Но пусть он едет с радостным чувством в груди, пусть оно согревает его и бережёт от морозов и ветров… Мать Марена, ты зиму на мир насылаешь, так будь милостива к Ярославу! А то, что тебе нужно, ты получишь лет через двенадцать — для тебя, богини, срок не такой большой. Долг будет выплачен.

— Тяжела я, — тихо, дрогнувшим голосом призналась Вельмира — наверное, стоявшая в некотором отдалении от Ярослава дружина её и не услышала. — Уж, наверное, месяца полтора как тяжела.

Муж молчал. Улыбка исчезла с его губ, зелёные глаза округлились в изумлении и… восторге. Прижавшись к нему, Вельмира почувствовала, как он задрожал — но явно не от холода, он на холоде уже почти час находится в тёплом кафтане, в плаще, в шапке, привык небось… Ясно, что новость его заставила задрожать, и вскоре на его лицо вернулась светлая улыбка, а глаза сверкнули счастьем.

— Душа моя, голубка! — засмеялся Ярослав и поцеловал её сначала в лоб, а потом, коротко, и в губы. Кожу уколола его небольшая бородка медового цвета, которую он начал отращивать после свадьбы. — Что ж ты… что ж ты молчала, Величка, что ж ты раньше не сказала?

— Да я сама только сегодня поняла, — растерялась Вельмира.

— Ну ты здесь береги себя, пока меня не будет, — уже серьёзнее, почти строго сказал он и вновь прижался губами к её лбу. — Я к весне вернусь, и тогда… — Он не договорил, видимо, сам не

Они обнялись на прощание в последний раз, затем Ярослав прыгнул в сани, а Вельмира поспешила вернуться в избу — простужаться ей было опасно, а ветер дул всё злей и злей. Как всё-таки Ярослав поедет? Вдруг метель… С другой стороны, не ехать — нельзя. Это было их первое полюдье, нужно показать окрестным селеньям, что у них есть князь, и заодно пообещать защиту взамен на дань. Вельмира понимала, что должна доверять Ярославу, но всё-таки убеждать пахарей, рыбаков и прочих простолюдинов ей хотелось самой: он, вдруг что, может и за меч взяться, он спорить не любит! Хотя Вельмира тоже не любила спорить.

Да и нельзя ей ехать. Теперь только в покое и тепле сидеть, иначе никак.

Вскоре Ярослав с дружиной скрылись за воротами. Ветер со временем улёгся, снег тоже перестал падать, солнце несмело выглянуло из-за серых облаков… Начинался день, один из первых дней месяца грудня, один из первых дней зимы, когда мир превращается в княжество Марены, из которого нет выхода, куда ни бейся.

А для Вельмиры и весной оттуда выхода не будет… Однажды став её служанкой, она навсегда отдала богине свою судьбу, и даже уход из лесной избушки её от этой участи не спас. Но Марене было мало одного лишь ощущения, она требовала присутствия живого человека, и Вельмира пообещала, что отдаст ей дочь.

То, что будет именно дочь, Вельмира чувствовала душой. Казалось, сама Марена так всё устроила, чтобы первый же её ребёнок оказался нужным богине. Она помогала своей подопечной даже после её ухода, после того, как та отказалась быть ягой… Но за помощь требовала платы, не принимая возражений.

И Вельмира была готова заплатить.

Она смотрела на то, как зарождался новый день, как светлело небо, как искрился укрывший землю снег, и осознавала в себе эту незыблемую готовность отплатить своей покровительнице за всё, что та для неё сделала.