Красная Грива

Глава 1

Лана Фурман

Красная Грива

На заднем сиденье я стараюсь занимать как можно меньше места. Мамины пальцы нервно выписывают круги на ободке обручального кольца. А в зеркале заднего вида застыл отцовский профиль — его челюсть сжата в немом укоре. Я закатываю глаза, но про себя. Потому что в прошлый раз, когда я попросила их не ссориться, мама включила этот свой пронзительно-сладкий режим «идеальной семьи». Говорила со мной как с пятилеткой, щекотала за щёку и предлагала «посмотреть мультики». После этого я предпочла делать вид, что не слышу их перепалок. Молчание — меньшее из двух зол.

Мой взгляд скользит к рюкзаку, набитому под завязку. Всё необходимое на месяц: зарядка, пара книг, косметичка, верная пижама. А хороший интернет, как предупреждали, будет только на холме. Целый месяц без нормального вай-фая — в пятнадцать лет это сродни высадке на необитаемый остров.

Хотя… Какие у меня варианты? Родителям нужно «разобраться в отношениях», а меня на это время сослали подальше, прикрывшись сказкой о «настоящих каникулах» на свежем воздухе. Как будто я не заметила, как мама трижды проверяла, взяла ли я заряженный пауэр-банк.

— Минут двадцать осталось, — голос матери прорывается сквозь музыку в наушниках — Вон и заправка. Ничего не изменилось.

Она поворачивается, и её улыбка похожа на фонарик с севшими батарейками — свет есть, но тусклый, ненастоящий.

— Тебе там понравится. Поначалу будет непривычно без интернета, но потом оценишь. Тем более, вы же с бабушкой так давно не виделись!

Кладу наушники в кейс. В груди появляется знакомый холодок.

— Ма, я не умру без вай-фая, — бурчу, но мысленно добавляю: Просто не хочу снова слышать, как меня называют «ведьминой внучкой».

Память услужливо подкидывает картинки: деревенские мальчишки шепчутся за моей спиной, кто-то оставляет мертвых животных на деревянном крыльце, и только бабуля сглаживает всё своей спокойной улыбкой, говорящей «не обращай внимания».

За окном поля сменяются лесом — тёмным, густым, как суп из крапивы. Стволы елей, обернутые мхом, напоминают спящих великанов в зелёных шубах. Из приоткрытого окна врывается густой воздух — пахнет хвоей, сырой землёй и чем-то ещё, горьким и древним. От этого запаха по коже пробегают мурашки — сама память этих мест дотрагивается до меня.

— Соскучилась по бабушке за все эти годы? — неожиданно спрашивает отец, не отрывая глаз от дороги. Его вопрос — первая живая нота за всю поездку.

— Конечно, — отвечаю автоматически, и тут же чувство вины холодит грудь. Последний раз я приезжала к ней семь лет назад.

Тогда я ещё умела развлекать себя без гаджетов: бросала плоские камешки в реку, лазала по деревьям в поисках черемухи, играла в кулинарное шоу в бабушкином огороде, представляя ей свои шедевры из песка и клевера. Вспоминаются её тёплые руки, пахнущие чабрецом и дрожжами, её сказки про леших, русалок и, конечно, Красную Гриву. Эти истории заставляли меня вжиматься в подушку, но слушать, затаив дыхание, не в силах оторваться.

Мама напрягается, словно слышит мои мысли.

— Бабуля не станет пугать тебя своими… — она замолкает, подбирая слово, — деревенскими байками.

Горькая усмешка застревает в горле. Разве мама может что-то контролировать в этом месте, где даже воздух пропитан древними сказаниями?

Машина сворачивает на знакомую улицу, и перед глазами вырастает дом — точь-в-точь как в детстве: бирюзовый забор, побеленные стены, а под окнами — лилии. Их белизна кажется неестественно яркой на фоне нависших туч, словно они вбирают в себя весь оставшийся в мире свет.

По обеим сторонам улицы все как наперегонки стараются — у кого дом покрасивее, у кого цветов побольше. Вот перед одним домом огненные астры, а через соседский забор малина свешивается. И на фоне всего этого праздника жизни особенно грустно смотрится покосившийся дом рядом с бабушкиным. Он прячется за высокой елью от всеобщего веселья. А напротив — всё те же знакомые ворота, на которых кто-то давно нарисовал тигра. Краска за семь лет потускнела, но в сгущающихся сумерках перед грозой оранжевые полосы и хищный оскал выглядят особенно зловещими. Он, кажется, врос в дерево, стал его частью — немым стражем, встречающим меня в самый драматичный момент возвращения.

Не дожидаясь, пока родители выйдут, рвусь к калитке. Бабушка уже на крыльце, щурится от накрапывающего дождя.

— Бабуууля!

Влетаю в объятия, и меня окутывает знакомый запах — тёплый хлеб, мята и шалфей, который она вечно носит в карманах.

— Ой, как же ты выросла, Шурочка! — Бабушка отстраняется, крепко держа меня за плечи, и её пальцы по-прежнему удивительно сильны для её лет. — Ну-ка, повернись… Вылитая мама в твои годы, только глаза — мои, зеленые!

Рассматриваю её в ответ и не могу не поразиться. В её ухоженном лице с едва тронувшими кожу морщинками, в прямой осанке и светящихся глазах не читаются положенные пятьдесят шесть. Лишь одна седая прядь у виска стала чуть шире — единственная уступка времени. Всё остальное — та же энергия, то же тёплое свечение кожи, что заставляло деревенских шептаться о "ведьминой силе", скрывающей её истинный возраст.

Сзади хлопает дверца багажника — папа выгружает мой чемодан.

Наклонившись через плечо, бабушка внезапно кричит так, что воробьи с крыши взметаются в воздух: — Не копайтесь там! Сейчас как хлынет!

Гром, словно в подтверждение её слов, прокатывается над головой. Я, хихикнув, юркаю в дом.

Тот же запах. Мята, тмин и… мясной пирог?

Пахнет ровно так, как в воспоминаниях: золотистая корочка, луковый сок, пропитавший тесто. Живот предательски урчит, и только сейчас доходит, как я проголодалась. Неужели она помнит, что в восемь лет я съедала половину такого?

Сбросив кеды, шагаю в прихожую — и замираю.

Зеркало.

Огромное, с тёмным стеклом, в массивной раме с потускневшей позолотой. Бабушка говорила, что оно висит здесь ещё с её молодости. Раньше я обходила его стороной — в нём было что-то большее, чем просто отражение. Казалось, оно не просто показывает, а наблюдает.

Провожу пальцем по пыльной поверхности. В глубине стекла отражаюсь я: растрёпанные каштановые волосы, помятая рубашка, уставшее лицо. Но почему снова кажется, что в этом отражении есть что-то ещё? Живот предательски сводит от голода. Лучше быстрее переодеться и наконец-то поесть. Отвожу взгляд и почти бегу в мамину старую комнату. Из кухни доносятся голоса:

— Мудро придумали! — звенят бабушкины ложки и тарелки, которые она расставляет на столе. — И меня порадуете, и сами отдохнёте

— Ноутбуков, — сухо вставляет папа.

— Именно! Целый день в них уткнулись, как в иконы смотрите. А Саша хоть свежим воздухом подышит! Ещё и уезжать не захочет из такого волшебного места, вот увидите!

Бабушка шумно передвигает стулья, её тапочки шуршат по деревянному полу.

— Марина, чего застыла? Нож рядом, пирог перед тобой — режь да угощайся. С дороги-то наверняка проголодались.

Усмехаюсь. Бабушка всегда была такой — громкой, властной, но тёплой, как печь. Мама молчит, но по резким ударам ножа о тарелку понимаю — сдерживает раздражение.

Влетаю на кухню, пытаясь собрать волосы в пучок. Резинка трещит, не в силах сдержать мои непослушные пряди, и я уже на ходу, сражённая ароматом, протягиваю:

— Пирооог!

Глаза расширяются при виде дымящегося круга с румяной корочкой. Бабушка, сияя, наливает чай так щедро, что коричневые листья плавают даже в блюдцах.

— Ну как дела на работе? — переводит она взгляд с мамы на отца.

— Всё нормально, — мама бросает быстрый взгляд на папу и заправляет светлые волосы за ухо — Никита закрыл проект, теперь может отдыхать. Если, конечно, его оставят в покое.

— Оставят, Мариш, — папа помешивает чай, и ложка раздражающе звякает о край чашки. — Все знают, что я в отпуске…

Как назло, в этот момент его телефон гудит в кармане. Мама закатывает глаза с такой красноречивой выразительностью, что я еле сдерживаю смех. Папа одной рукой пытается нащупать боковую кнопку смартфона в заднем кармане джинс, не прекращая мешать чай, и от этой суеты становится почти жалко его — и смешно.

Мысленно хвалю себя за то, что не полезла за своим телефоном. Вместо этого впиваюсь зубами в тёплый край пирога — сладковатый мясной сок брызгает на подбородок, и мои глаза закрываются от удовольствия.

После первого куска за столом воцаряется тишина, нарушаемая только довольным «М-м-м» и одобрительными кивками.

— Вера Михайловна, это божественно! — первым нарушает тишину отец.

К моему удивлению, мама одобрительно гладит его по плечу. Я хмурюсь. Что за магия? — мелькает в голове. — Или бабушка что-то подмешала в тесто? Мама ловит мой взгляд и загадочно улыбается, заметив замешательство на моем лице. Я поспешно откусываю ещё кусок, пряча улыбку в пироге.

За чаем разговор оживляется — обсуждают предстоящий отпуск родителей, перелёт, отель. Беседа течёт легко, под аккомпанемент бабушкиного звонкого смеха и редких, но искренних улыбок родителей. Ловлю себя на мысли, что если у бабушки и вправду есть магические способности, то действуют они исключительно во благо — родители сидят заметно ближе друг к другу, чем обычно, и даже иногда переглядываются. Или всё дело в этом волшебном пироге?

Когда дождь стихает, а чашки пустеют, в воздухе повисает молчание — густое, тягучее, затягивающее в свою глубину. Молчание перед расставанием.

— Ну всё, солнышко… — Мама обнимает меня. Крепко, по-настоящему. Я вжимаюсь в неё, пытаясь запомнить это тепло. Но она уже отстраняется, улыбаясь своей особенной улыбкой — нежной и тревожной одновременно. — Звони, хорошо?

Киваю. В горле пересыхает.

Перед тем как сесть в машину, мама на секунду встречается взглядом с бабушкой. Ни слова. Но в этом молчании столько всего, что я чувствую — между ними есть что-то, о чём никогда не говорят вслух. И, возможно, никогда не скажут.

Машина трогается, и шины тихо шуршат по мокрому гравию. За темным стеклом мелькает папина улыбка и прощальный взмах руки. Я замираю у калитки, провожая взглядом красные огни, пока они не растворяются в наступающих сумерках.

Вечер опускается на дом, как мягкая шаль. Бабушка устраивается в кресле у окна, а я сажусь на диван рядом, где уже лежит серый плед с выцветшими птицами. Укутавшись в него поудобнее, спрятав ноги, чтобы согреться, я вглядываюсь в корешки книг на полках — целую библиотеку забытых сказок и древних заговоров. Всегда боялась прикоснуться к ним, казалось, от одного движения они рассыпятся в пыль.

Бабушка с улыбкой наблюдает за мной, как бывает, когда не видел родного человека так давно, что пытаешься жадно запомнить каждую новую деталь в его взгляде, одежде, даже запахе. Вечерние сумерки за окном и влажный воздух в доме напоминают мне о прожитых здесь днях. В деревню я приезжала не так часто и совсем ненадолго, но вспомнить приятно.

— Бабуль, а помнишь, я дух Красной Гривы в полнолуние караулила? — поворачиваюсь к ней.

— Помню. Дождалась?

— Только комаров, — фыркаю. — Но ты же говорила, что этот дух является только тем, кому действительно нужна помощь. А я думала, она сама ко мне придет, чтобы я желание загадала.

Лампа под абажуром потрескивает, заливая комнату тёплым, медовым светом. И вдруг её взгляд меняется — становится таким, каким бывал в моём детстве, всегда предвещавшим сказку.

— Ну что ж, слушай, раз уж вспомнила.

Она поправляет очки, которые обычно носит только дома, и голос её меняется — становится густым, как смола, сочащаяся из вековых сосен, и таким же липким, слух не оторвать.

Сказание о Красной Гриве

— Давно это было… ещё при прадедах наших. Когда не было тут ни дорог, ни электрических столбов — только лес да речка, тёмно-синяя от глубины.

Жил в этой глуши старик Еремей. Конюх он был. Молчаливый, но с душой широкой, как эти поля. А при нём — кобыла. Не простая, а огненная: шерсть — как медный отблеск заката, а грива… ах, грива-то будто из самого пламени сплетена была.

Люди её за версту узнавали. Скажешь «Красная Грива» — и всем ясно, о ком речь. Она и была приметой этих мест. Где кобыла — там Еремей, где Еремей — там и она. Не разлей вода.

А когда состарился старик и подошёл его срок, кобыла к порогу легла. Ни есть, ни пить не стала. И как он последний вздох испустил — она глаза закрыла. В один день их и схоронили. Под дубом. Рядышком.

Голос бабушки замедляется, становится глубже, и комната темнеет, оставляя только круги янтарного света от лампы.

— С той поры, говорят, над деревней свет особенный является. Алый, как раскалённые угли в печи. То над рекой вспыхнет, то меж деревьев мелькнёт. Люди зовут его Гривкой — Хранительницей. В честь неё и деревню нашу прозвали. Все верили — не ушла кобыла, а осталась духом-защитником здешних мест.

Кто с добром идёт — она выведет. Кто со злом — запутает, заведёт в самую чащу, где и тропинок-то не сыщешь.

Был случай: девочка одна в метель потерялась. Снег слепит, ветер воет — хоть глаза закрывай. И вдруг — огонёк.

Замираю. Хоть и слышала эту историю, но сейчас она звучит иначе. Словно не бабушка рассказывает, а сам лес шепчет сквозь стены.

— Так что ты не бойся, Шурочка, — заканчивает она, и глаза её блестят в полумраке. — Гривка — она своих бережёт. И деревню стережёт. Только…

Она наклоняется ко мне, и я снова чувствую запах шалфея.

— …только надо сердце чистое иметь, чтобы её увидеть.

Глава 2. Знакомства и тайны

Петушиный крик врывается в сон. Нет — целый хор. Голоса перекликаются, спорят, кто глоткой своей солнце поднимет.

Открываю глаза. Сознание медленно возвращается, собираясь по крупицам: деревня. Красная Грива. Бабушка. И это странное чувство — словно само время здесь движется вразвалочку.

Из кухни тянет сладковатым духом свежей выпечки, но самой бабушки не слышно. Выглядываю из комнаты: на кухонном столе только миска, покрытая салфеткой, да лёгкий сквозняк, треплющий краешек занавески.

Накидываю пижаму, сую босые ноги в стоптанные тапки и выскальзываю на крыльцо. Чистый свежий воздух с запахом скошенной травы и сырой земли заставляет вдохнуть его полной грудью. Прохожу в палисадник, щёлкнув старой калиткой, и замираю: на лепестках лилий дрожат крупные капли, маня своим мерцанием. Прозрачные, идеально круглые, они похожи на россыпь хрустальных бусин. Приседаю, заворожённо наблюдая, как в каждой из них пляшут солнечные зайчики.

«Неужели это та роса?» — мелькает мысль, и я усмехаюсь собственной наивности. Утренняя роса, о которой бабушка рассказывала, — не просто ночная влага, а след, оставленный дыханием лесных духов.

Достаю телефон, ловлю в кадр идеальный цветок с каплей. Палец уже касается экрана…

— Привет!

Вздрагиваю так, что гаджет едва не выскальзывает из рук.

— Ой! — оборачиваюсь. — Привет…

У калитки стоит девчонка. Светлые волосы, ровно подстриженные до плеч, жёлтая футболка с мультяшным котом, потрёпанные кеды. Несмотря на кукольное лицо, в её внешности сквозит небрежность: одежда в едва заметных пятнах, прядь волос выбивается из идеальной линии. Но её это, кажется, нисколько не заботит. Во взгляде светится озорство.

— Я Ника, — представляется она. — Вероника, если официально, но все зовут Никой. Живу вон там. — Взмахом руки указывает на новый, некрашеный забор через два дома. — Вчера видела, как ты приехала. Хотела подойти, но отец не пустил в грозу.

Киваю, выпрямляюсь. Она говорит быстро, жестикулирует и смотрит прямо в глаза, отчего мне становится неуютно.

— Я Саша, — коротко отвечаю.

— Знаю, — ухмыляется Ника. — Бабуля твоя говорила, что ты приедешь. Ну, не мне, папе моему. А ты тут надолго?

— На месяц.

— Ого! — Её лицо вспыхивает восторгом. — Тогда успеем провести время вместе! Ты же не собираешься сидеть всё время дома?

— Ну…

— Отлично! — Ника перехватывает мои колебания. — Тогда сегодня жду тебя у нас. У меня как раз новая приставка, скучно не будет.

— А отец твой не против?

— Он на работе до вечера, мама в городе до пятницы. Полная свобода, — с удовольствием протягивает она.

Мне нравится, как она говорит — без пауз, без сомнений, словно мир уже давно разложен ею по полочкам. Видеоигры кажутся неплохой идеей, особенно на фоне моих планов тихо читать во дворе и объедаться пирогами. Но воспоминания о прошлом приезде встают перед глазами, не давая сразу согласиться. Решаю не ходить вокруг да около и спрашиваю прямо:

— Разве для тебя я не «внучка ведьмы»?

— Да ты что! — Ника чуть не подпрыгивает от возмущения, её карие глаза расширяются. — Конечно, ты внучка ведьмы! Только это же круто! — Она переходит на шёпот, полный заговорщицкого восторга: — Твоя бабушка — самая сильная здесь. Все, кто про неё гадости говорят, потом сами же к ней бегут: то ребёнок заболел, то корова не доится, то в доме стукнет что-то ночью. И кто помогает? «Тётя Вера, спасите!» — и в ногах валяются.

Она фыркает, и я невольно смеюсь. Её прямота заразительна.

— А ты… тоже что-то умеешь? — спрашивает, осматривая меня на признаки колдовства. — Ну там, травы собирать, заговоры читать, знаки видеть?

Теряюсь и качаю головой:

— Нет. Я ничего такого не умею.

— Ерунда, — подмигивает она. — Всё ещё впереди.

Потом машет рукой:

— Ладно, я дома весь день. Заходи когда хочешь. Только не пропадай!

Не дожидаясь ответа, Ника разворачивается и бежит к себе, крикнув через плечо:

— Ты мне нравишься!

Остаюсь стоять среди цветов, с телефоном в руке и странным чувством в груди — словно только что шагнула в мир, где можно быть собой, «ведьминой внучкой». Только возможно, это не клеймо, а ключ к чему-то новому?

Только я захожу в дом, как сладкий запах теста снова ударяет в ноздри, и живот начинает урчать удивительно громко в тишине.

Вернувшись в комнату, натягиваю свободные джинсы и темно-зеленую футболку — моя деревенская униформа. На автомате отправляю телефон в задний карман. Даже здесь, в глуши, от городских привычек не избавиться.

На кухне внимание сразу притягивает миска, на которую, как благословение, падают солнечные лучи, приглашая к завтраку. Приподнимаю край салфетки: два варёных яйца, ещё тёплых, и пара небольших запечённых пирожков. Просто, но от вида разбегаются глаза.

Только собираюсь откусить первый кусок, как слышу шаги за дверью. Бабушка появляется на пороге, снимая фартук, испачканный в земле.

— Ой, Шурочка, ты уже и проснулась! — Она ласково улыбается, поправляя волосы, собранные в привычный крабик. — Я в огороде копалась, а сейчас к тёте Лене собираюсь — помощь ей нужна. Тебе есть чем заняться?

— Да, я как раз познакомилась с соседкой, Никой. Она в гости позвала.

— А! Вероничка! — лицо бабушки расплывается в улыбке. — Девочка хорошая, иди, иди. А я дела только к вечеру закончу.

Она направляется к крошечной кладовой у выхода, сдвигает щеколду и на мгновение исчезает внутри. Слышно, как она перебирает что-то на полках, и выходит с холщовым мешочком в руках, туго набитым травами.

— До вечера, родная! — бросает она на ходу и спешно выходит за дверь. Уже через несколько секунд вижу в окно, как она быстрой походкой удаляется по своим, известным только ей, делам.

Наконец, я с наслаждением откусываю мягкое тесто с сочной капустой внутри. Если бы только мама узнала, чем я завтракаю… Меня смешит мысль, что, возможно, она также питалась выпечкой с утра, когда жила здесь. А теперь заставляет всю семью есть только яйца с овощами и каши.

С каждым глотком чая взгляд невольно скользит к двери в кладовую. Она приоткрыта. Всего на сантиметр, но этого

Поставив пустую чашку на стол, подхожу. Рука сама ложится на ручку.

Скрип.

Кладовка оказывается крошечной и тёмной, но внутри…

Это другой мир.

На полках — стеклянные банки с кореньями, сушёными ягодами, настойками. Над дверью висят куклы-мотанки — одна белая, две тёмные, с пустыми лицами. На гвоздях — пучки трав: зверобой, полынь, чабрец, душица. В самом углу, на отдельной полке, притаилась странная фигурка из тёмного дерева — три стилизованные головы, сросшиеся затылками. Я не знаю, что это, но от неё веет такой древней силой, что по коже бегут мурашки.

А ещё — книги и стопка потрёпанных тетрадей. Старых, с загнутыми уголками. На обложках — полустёртые надписи: «У Лысой горы», «От сглаза», «На новолуние». Почему-то они не в библиотеке в гостиной, а здесь. Спрятаны от чужих глаз.

Осторожно тянусь к ближайшей тетради, на ней что-то написано от руки, и в этот момент взгляд падает на маленькое зеркальце, стоящее на полке прямо напротив входа. В нём — моё отражение. Но оно какое-то… неправильное. Размытое, будто сквозь дымку, и неестественно тёмное. Глаза во тьме смотрят пусто, а черты лица плывут, как у призрака.

Ледяная игла пронзает меня от макушки до пят. Сердце бешено колотится, когда я с грохотом захлопываю дверь и выскакиваю из кладовки. Кровь стучит в висках, оглушая собственной пульсацией. Что это было? Зеркало не способно так искажать отражение. Может, я накрутила себя, и мой разум решил надо мной подшутить?

Бегу, не разбирая дороги, через весь огород, пока не оказываюсь у самого забора. Останавливаюсь, пытаясь перевести дух, но поскальзываюсь на влажной траве. Нелепо шлёпаюсь на пятую точку, макнув ладонью в грязь.

— Хах! Вот это скорость! — раздаётся из-за забора приглушённый, добродушный смех.

Поднимаю голову. Через забор смотрит мужчина средних лет в старомодной фуражке, с широкой ухмылкой и сигаретой в уголке рта. Лицо грубоватое, но голос — неожиданно мягкий.

— Здравствуйте… — поспешно встаю, отряхивая руки и испачканные землёй джинсы.

— Да не смущайся, — он смеётся. — Я Ваня. А ты, выходит, Сашка? Внучка Веры Михайловны?

— Да.

— Ну вот и познакомились. Я человек безобидный, — он улыбается, но в его добром взгляде чувствую удивление, словно он не ожидал, что я вообще заговорю с ним.

— Ладно, беги, куда ты там спешила. А то опоздаешь. — снова тихо смеётся и машет рукой, но взгляд его ещё секунду задерживается на мне.

— До свидания, — киваю, пятясь назад.

— Увидимся ещё, — говорит он. Не как угрозу, а как обещание.

Отхожу от забора, но чувство странности не покидает. Я была уверена, что покосившийся серый дом по соседству давно пустует. Стёкла в окнах пыльные, ставни кое-где оторваны… Как вообще можно жить в таких условиях? И самое странное — он видит меня впервые, но почему-то удивительно добр, словно ждал…

Подхожу к двери дома, но ноги отказываются заходить внутрь. Сердце стучит тревожным сигналом, напоминая о тёмной щели кладовой. Оставаться одной сейчас — всё равно что снова оказаться перед тем зеркалом.

И тут я вспоминаю Нику. Её болтовню, смех, этот надёжный шум, который способен заглушить любой страх.

Дорога к её дому кажется длиннее, чем есть на самом деле. Снова пытаюсь оттереть пятно — после марафона по сырой земле выгляжу так, будто участвовала в археологических раскопках. На голубых джинсах красуется грязное пятно, под ногтями — земля, а на ногах до сих пор бабушкины тапочки. Прекрасный образ.

Передо мной стоит новая деревянная калитка. Захожу медленно, разглядывая новое пространство. Двор ухоженный, совсем не похожий на типичный деревенский. Дверь в дом распахнута настежь. Над гаражом — странная пристройка, похожая на маленький домик.

Из окна на втором этаже мне машет знакомая рука.

— Заходи! — кричит Ника. — Поднимайся сюда!

Лестница слегка поскрипывает, но кажется надёжной. Наверху замираю на пороге.

Комната напоминает подростковый бункер: старый коричневый диван, груда подушек, огромный телевизор с мерцающей игрой, на полу — куртки, пустые банки из-под газировки, стопка комиксов. На диване сидит парень, уткнувшись в геймпад. На меня даже не смотрит.

— Не ожидала? — Ника подскакивает ко мне, сияя. — Это Артём. Живёт напротив тебя. Ну, твоей бабушки.

Напрягаюсь.

— В доме, где ворота с тигром? — уточняю.

Парень отрывается от игры и смотрит на меня. Карие глаза, нос с небольшой горбинкой и черные взъерошенные волосы. Что-то в нём кажется… знакомым. Но не в хорошем смысле.

— Ага, — бурчит он.

— Мне нравится тигр, — говорю. — Его видно с бабушкиной кухни. А кто его нарисовал?

Артём на секунду замирает, потом тихо отвечает:

— Отец.

Ника тут же встревает, слишком поспешно:

— Он умер. Лет пять назад.

Артём сжимает геймпад. Его персонаж на экране мгновенно погибает. В воздухе повисает тяжёлая пауза. Ника морщит нос, поняв, что ляпнула лишнее и дёргает меня за руку:

— Садись. Поможешь мне его обыграть.

Опускаюсь рядом и Артём молча перезапускает игру, но в его теле читается напряжение.

Пока Ника громко комментирует каждый его ход — «Не туда идёшь! Ну ты криворукий!» — украдкой изучаю его профиль. Черты лица будто оживают в памяти.

Он.

Мальчишка, что окатил меня ледяной водой из колонки, выкрикнув: «Ведьма!» Я не заплакала тогда. Но внутри всё оборвалось и сжалось в комок — не от холода, а от обиды, что мне даже шанса не дали, просто сказать «Привет». С тех пор я и не пыталась больше ни с кем дружить в деревне. Да и выходить со двора казалось верной дорогой к новой беде.

Помню, как вечером жаловалась бабушке:

— Почему он меня так дразнит?

Она лишь качала головой:

— Люди боятся того, чего не понимают.

И вот сейчас он сидит рядом. Не узнаёт? Или делает вид?

Внезапно Артем откладывает геймпад, молча надевает кроссовки и выходит, даже не взглянув на нас. Дверь резко хлопает.

— Эм… — поднимаю бровь.

— Он всегда так, — машет рукой Ника. — Наша традиция: он молчит, я его достаю. Всё по плану.

Усмехаюсь, наблюдая, как она стряхивает крошки с дивана. Кажется, в эту атмосферу я отлично вписываюсь со своим пятном на джинсах.

— Его все жалеют после смерти отца, — продолжает Ника. — И всё прощают. Папа говорил, если бы не твоя бабушка, его мама и братик не справились бы с горем. Она каждый день к ним приходила, помогала по хозяйству.

Я удивляюсь. Скольким людям еще в этой деревне помогла бабуля? Её жизнь начинает мне казаться сложной тканью, сплетённой из помощи и тайн.

— А ты… Хорошо знаешь мою бабушку? — спрашиваю, в надежде подобрать хотя бы одну из тех крупиц, что знают другие.

Ника буквально вспыхивает от возбуждения:

— Твою бабушку тут все знают! Папа ещё до переезда о ней рассказывал. Говорил, она… ну…

— Ведьма? — подсказываю.

— Нет! — Ника резко встряхивает головой. — Папа бы так не сказал. Она… колдунья. Настоящая. Она с мёртвыми разговаривает.

Замираю.

— С мёртвыми?

— Моему папе она передала послание от покойной бабушки, — глаза Ники горят. — И сказала, что нам нужно переехать сюда. А потом — бац! — у папы появилась работа на местном предприятии. Как будто кто-то всё устроил.

Она наклоняется ко мне:

— Я думаю, бабушка что-то здесь спрятала. Может сокровище или артефакт какой. Папа молчит, но я хочу найти. Поможешь?

Ника выжидающе замирает, но, поймав мой испуганный взгляд, резко отодвигается. Она шумно откидывается на спинку дивана, сжав подлокотники.

— Сорри… Ляпнула. — Её голос становится спокойнее, медленнее. — Просто ты… другая. Я это сразу поняла.

Воздух вырывается из моих лёгких неровной струёй. Только сейчас ощущаю дрожь — мелкую, предательскую — бегущую от кончиков пальцев вглубь тела. Сбой. Тревога. Мозг выстреливает обрывками: Бабушка. Секреты. Мёртвые. Кладовая… Зеркало в темноте.

— Кажется, я сегодня что-то видела… — голос дрожит. — В зеркале. В бабушкиной кладовке, где она хранит травы и тетради.

Ника замирает, боясь спугнуть мои слова.

— Должно быть, это её рабочее зеркало, — говорит, словно размышляя вслух.

— Что это значит?

— Не знаю точно. Но может, она кого-то туда запечатала. Кого-то… плохого?

— Звучит как сказка, — намеренно делаю голос твёрже, стараясь загнать обратно подступающий страх. — Я никогда с таким не сталкивалась.

Пару минут мы сидим в тишине, и эта пауза даёт мне возможность собрать мысли. Как же мало я знаю о бабушке. Телефонные разговоры раз в месяц — да разве это замена настоящему общению? Вспоминается, как мама всегда уклончиво отвечала на мои вопросы: «Ну какая же она ведьма? Не летает же на метле!» А бабушка… Она всегда была для меня просто бабушкой — тёплой, любящей, настоящей. Теперь понимаю — все эти годы она берегла меня, ограждала от той части своей жизни, которая могла бы напугать ребёнка.

А мама… Пятнадцать лет она прожила в этой деревне. Наверняка слышала те же обидные прозвища, что и я. Были ли у неё здесь друзья? Подруги? Она никогда об этом не рассказывала. Возможно, её детство здесь было не таким уж безоблачным…

— Может, сыграем? — голос Ники вырывает меня из раздумий. Теперь он мягче, чем обычно. — Нам же не обязательно сейчас говорить о твоей бабушке или о… ну, обо всём этом. — Она чуть улыбается. — Я просто хотела подружиться.

Киваю, чувствуя, как её слова снимают напряжение. Между нами возникает странное понимание — мы обе знаем, что ещё вернёмся к этому разговору. Не сегодня. Но обязательно.

Играем, смеёмся, спорим, обвиняем друг друга в жульничестве. Временами Ника хватает меня за руку, показывая, какую кнопку нажать, — и, что странно, меня это не раздражает.

Смотрю на неё — с облезлым жёлтым лаком на ногтях, футболкой с пятнами, прядью волос, прилипшей к щеке, — и чувствую, как внутри что-то оттаивает.

Мне не нужно притворяться, быть лучше, чем я есть. Не нужно подбирать слова или париться о внешнем виде. Я просто есть — и этого оказывается достаточно.

— Ещё раунд? — спрашивает Ника, уже выбирая нового персонажа.

— Давай, — киваю. — Но если я выиграю в третий раз — ты признаешь, что я природный талант.

— Без шансов, — фыркает она. — Я просто жалела тебя. Но сейчас включаю боевой режим!

Снова смеёмся, и на время весь остальной мир — с его странностями, тайнами и тревогами — просто исчезает.

После очередной партии обе откидываемся на спинку дивана. Смотрю на часы и удивляюсь — я здесь уже несколько часов. Время пролетает незаметно, как вода сквозь пальцы.

— Мне нужно позвонить маме, — говорю, потягиваясь.

— На холм пойдёшь? — уточняет Ника.

— Ага.

— Тогда по тропинке за нашим домом. Она прямая.

Киваю, на ходу натягиваю тапочки и выхожу. Воздух тёплый, влажный, пропитанный запахом скошенной травы. Солнце светит в глаза, заставляя щуриться, от чего мышцы лица сводит.

Тропинка вьётся вверх, меж трав выше колен. Иду медленно, слушая, как хрустят под ногами камешки.

На вершине холма меня ждёт сюрприз. Лавка с деревянным навесом, похожа на остановку. Но остановка без дороги. Смешно. И странно. Этот абсурдный, но трогательный контраст кажется таким характерным для Красной Гривы.

На «остановке» уже сидит Артём.

Замедляю шаг. Он не оборачивается, продолжая листать что-то в телефоне.

Подхожу и сажусь рядом. Он отвечает кивком — скупым, без слов. Не приветствие, а просто констатация факта: да, я вижу тебя.

— Что смотришь? — спрашиваю.

— Мемы. Для стариков. — Голос ровный, без эмоций.

— Что?

Уголок его рта дёргается.

— Местные не пользуются интернетом. Я скачиваю им видосы — про рыбалку, животных. Потом показываю.

На секунду замолкаю, поражённая этой неожиданной бытовой сложностью.

— Это… благородно.

Артём пожимает плечами, словно отмахиваясь от комплимента. Пользуясь паузой, решаюсь спросить:

— Ты помнишь, как в детстве окатил меня водой?

Он резко поднимает темно-карие глаза. Взгляд — острый, колючий. Я уже начинаю жалеть о своём вопросе.

— Помню. — Он снова утыкается в телефон. — Я тебя ведьмой назвал, потому что моя мама так про вас с бабушкой говорила… Пока ей самой не пришлось к тёте Вере обратиться. К колдунье.

Повторяю про себя это слово — «колдунья». Не «ведьма».

— И что, она помогла?

Артём задерживает на мне взгляд — тяжёлый, но я встречаю его, не моргнув.

— Помогла. Но не так, как мы думали. — Он поднимается, резко убирая телефон в карман. — Хочешь что-то узнать — спроси у бабушки. Она объяснит лучше.

Не дав мне ничего сказать, Артем разворачивается и шагает прочь. Я долго смотрю ему вслед, сжимая в руках телефон. Ни извинений, ни объяснений — только эта уклончивая полуправда. «Настоящий мастер уходить от ответов», — думаю я, включая видеозвонок маме. Пальцы дрожат — то ли от злости, то ли от непонимания.

Телефон наконец ловит сигнал.

— Привет, мам!

Лицо мамы освещается улыбкой. Усталой, но искренней.

— Сашенька! Как ты там?

— Всё хорошо. Пироги, чай, забота. Как всегда. Познакомилась тут с соседкой. Её зовут Ника.

Мама напрягается.

— А она…

— Да. Очень даже.

Хочется рассказать больше, но останавливаюсь.

— А папа рядом? — спрашиваю.

— Сейчас позову. — Мама оборачивается. В кадре мелькает папин силуэт. Они переглядываются. Впервые за долгое время — без привычного напряжения.

Папа садится рядом, поправляя воротник. Мама машинально помогает ему. Делаю вид, что не замечаю, но на душе теплеет. Может, этот отпуск и правда пойдёт им на пользу…

После звонка медленно иду по заросшей тропинке к дому, улыбаясь неловким, но искренним попыткам родителей показать, что у них всё хорошо.

И не сразу замечаю чьё-то присутствие.

Спину будто прожигает взглядом.

Оборачиваюсь — никого.

Топчусь на месте, оглядываясь по сторонам, но рядом нет даже собаки. От нарастающего страха срываюсь с места.

Трава хлещет по ногам, ветки цепляются за одежду. Где же забор? — в панике мелькает в голове, пока наконец не показываются знакомые доски. Влетаю в дом, с силой захлопывая дверь и прислоняясь к ней спиной, словно она может удержать тот невидимый ужас, что следовал за мной по пятам. Сердце колотится где-то в горле.

— Господи, Шура! Ты чего такая зашуганная? — Бабушка появляется в дверном проёме на кухню, вытирая руки о фартук. Её взгляд скользит по моему разгорячённому лицу, взъерошенным волосам.

— Просто… бежала, — выдавливаю я, пытаясь отдышаться.

— Это я вижу. Да от кого?

— С… с холма. Заблудилась чуть. — Голос звучит фальшиво даже для меня. — Ты… ты дома будешь?

Бабушка прищуривается. Молчание затягивается.

— Дома, — наконец отвечает она. — А ты марш в баню. Вид у тебя, будто за тобой сама нечисть гналась.

Слова попадают в точку. Я, не говоря ни слова, киваю и пулей лечу в сторону бани.

Горячая вода смывает грязь, но не напряжение. Сижу, уставившись на пузырьки, и думаю о том, как странно — ещё вчера бабушка была для меня просто бабушкой. А сегодня…

Как вообще об этом спрашивать? С чего начать?

«Кстати, бабуль, правда ли, что ты разговариваешь с мёртвыми?»

Я фыркаю, и звук странно разносится по пустой бане.

Но смешного тут мало.

Если всё это правда… то что это значит для меня?

* * *

Возвращаюсь в дом с полотенцем на голове, и меня обнимает тепло, пахнущее мятой. Чай, как всегда, бабушкин — не из пакетиков, а из трав, которые она сама собирала. В этом весь её мир — всё здесь рождается, будто сама земля шепчет ей: «Возьми, это для тебя».

— С лёгким паром, Шурочка! — Бабушка стоит у плиты, помешивая что-то в старенькой кастрюльке. Её руки движутся плавно, будто повторяют движения, выученные за многие годы.

Сажусь за стол и неторопливо наливаю чай, но руки слегка дрожат от волнения. Наблюдаю, как сахар тает в золотистой жидкости.

— Чем занималась? — спрашиваю, стараясь не выдать ни капли своего любопытства.

— Тёте Лене помогала, старая она уже, — отвечает бабушка, и ложка мягко звякает о край кастрюли. Ничего лишнего — просто факт.

«Конечно, просто помощь соседке», — думаю я, но где-то в глубине уже знаю — за каждым её обычным словом скрывается целая вселенная.

— Ну как, с Вероничкой подружились? — Бабушка поворачивается, и её зелёные глаза сверкают искренним интересом.

— Да, она очень активная и… любопытная, — намеренно делаю паузу.

Бабушка смеётся — звонко, по-настоящему, будто я и вправду сказала что-то смешное.

— Артём тоже был, — продолжаю, наблюдая за её реакцией.

Она лишь кивает в сторону окна:

— Соседский мальчик?

— Ага. — Делаю глоток, почти не чувствуя, как обжигаю язык. — А ещё с дядей Ваней познакомилась.

Бабушка на секунду замирает — не испуганно, а скорее заинтересованно. Потом так же спокойно бросает лук в кастрюлю.

— С каким дядей Ваней? — спрашивает она ровным, будничным тоном, продолжая помешивать.

— С тем, что по соседству живёт. Сказал, что он «безобидный», — пожимаю плечами.

Уголки бабушкиных губ дёргаются в едва заметной улыбке — словно она услышала давно ожидаемые слова. Отставив ложку, она неторопливо опускается на стул напротив. Её влажная от пара ладонь ложится поверх моей руки.

— Вероничка тебе что-то рассказала, да? — спрашивает она мягко.

Я молча киваю, затем, преодолевая сомнения, добавляю:

— Дело не только в этом… Я сегодня столько видела, что мне… не по себе. — Ёрзаю на стуле, глядя на стол.

Бабушка глубоко вздыхает, и в её голосе нет ни страха, ни сожаления — только спокойная, многовековая мудрость:

— Давно нам надо было поговорить, Шурочка. Зря мы с твоей мамой тебя так долго оберегали.

Я замираю. Слышно лишь бульканье супа на плите. А в глазах бабушки я вижу не тревогу, а… облегчение. Словно она наконец сбросила тяжёлую ношу.

В этот момент я понимаю — дверь, которую я всегда видела закрытой, наконец приоткрылась.

И за ней ждала правда.

Глава 3. Больше не сказки

«Слушай, Шурочка, да запоминай не умом, а сердцем. Было это, когда леса стояли нетронутые, а люди с духами договор имели.

Жил в чаще сам Лесной Хозяин. Не страшный он был, но строгий — как дед старый, что порядок бережёт. И была у него дочь — Лесовинка. Росла она меж мхов да кореньев, и вся сила лесная была ей подвластна. Но тосковала она по людскому теплу, по песням у костра.

Решила она уйти к людям. А Хозяин ей и говорит:

«Помни, дочка: сила твоя — от тишины. Шум людской её иссушит, как солнце росу. Иди, если душа зовёт, но сердце лесное с собой забери».

Оделась Лесовинка в платье из берёзовой коры, сплела венок из папоротника и вышла к деревне. Полюбился ей парень — веселый да румяный. И он к ней потянулся. Но стала замечать Лесовинка: чем громче смех у него, чем чаще пляски, тем слабее её дар. Травы перестали ей подчиняться, звери — узнавать.

И вот однажды парень тот тяжко захворал. Знахари лишь руками разводили. А Лесовинка знала — только цветок папоротника, что раз в году на Купалу цветёт, спасёт его. Но сил уже не хватало до чащи дойти.

Вспомнила она тогда слова отца. Ушла на окраину деревни, села под старой елью, ладони на землю положила. И затихла. Не думала ни о чём, только слушала: как ветер в иголках шепчет, как муравьи в корнях суетятся и шуршат, как сок по древесине течёт. И пошла от земли сила в её ладони — тёплая, медленная, как сон реки.

Нашла она тот цветок. Не потому что видела, а потому что он её позвал. Вернулась к любимому, спасла его. А наутро сказала:

«Любовь моя крепка, но долг

С той поры, говорят, в самой гуще леса можно увидеть девичий силуэт, да звонкий смех её услышать. А кто с чистыми помыслами зайдёт — та проведёт его к самым ягодным полянам и грибным местам. Потому что её сила — не в заклинаниях громких, а в умении слушать. И слышать.

Вот и выходит, родная, что самая крепкая магия — в тишине. Не в словах, а в молчании, что мир вокруг наполняет. Кто шуметь горазд, тот лишь пугает суть настоящую. А кто уметь молчать и слушать — тому и лес, и река, и само небо секреты свои откроют. Запомни это.»

Сказка о Лесном Хозяине и Девичьей Доле.

После вчерашнего разговора всё встало на свои места: мама долгие годы выстраивала стену из умолчаний и тревожной любви. А бабушка вчера… разрушила её одной-единственной фразой.

«Ты человек с силой».

В её устах это звучало не как дар или благословение. Скорее, как приговор, который она, в отличие от меня, приняла и прожила с самого детства. Мир духов для неё не был чем-то пугающим. Помощь живым и умершим — такая же обыденность, как дыхание.

Она сияла, наконец-то сбросив груз многолетнего молчания. Рассказывала о сказках-шифрах, о подсказках, вплетённых в былины. В её глазах я была продолжательницей. Наследницей. И я заметила, как тщательно она обходит тему отказа — словно произнести его вслух было равносильно нарушению какого-то древнего закона.

На мои вопросы о кладовой и отражении она ответила просто:

— Многое можно увидеть в зеркалах, если они для работы, а не для красоты.

Её это, казалось, совсем не тревожило. То искажённое отражение было всё равно, что камнем на дороге, мимо которого она проходит каждый день.

Я зажмуриваюсь. В темноте всплывают картины из прошлого. Седьмой класс. Девочка с тугим, натянутым хвостом:

— У тебя волосы как солома! — бросает она, проходя мимо.

Я молчу. Но со всей силой отчаяния, пожелала, чтобы она больше никогда не прошла мимо с таким высокомерным видом.

А на следующий день — эта девчонка рыдает в туалете. В волосах — жвачка. Потом — стрижка под мальчика.

Я даже не злорадствую. Я в растерянности.

Это был первый случай. Потом — ещё.

Девятый класс. Важная контрольная по алгебре. Я не готова. Открываю вариант, и сердце проваливается в пятки — сплошные нерешаемые интегралы. В голове одна мысль: «Хоть бы что-нибудь случилось. Пожар. Наводнение. Только бы не решать это».

И будто в ответ на мою паническую мольбу, из репродуктора раздаётся треск, а затем голос директора: «Срочная эвакуация!»

Оказалось, в соседнем кабинете ни с того ни с сего загорелся старый монитор. Никто не пострадал, контрольную перенесли.

Слишком точные «совпадения» теперь выстраиваются в чёткую, пугающую цепочку.

Дверь приоткрывается, впуская золотистую полоску света. Бабушка входит босиком — её шаги такие тихие, кажется она вообще не касается половиц. Не говоря ни слова, кладёт что-то под мою подушку.

Я замираю, перестав дышать, пока она снова не уходит.

Медленно, боясь спугнуть тишину, я запускаю руку под наволочку. Пальцы натыкаются на гладкую прохладу. Небольшой камень, отполированный временем. Подношу его к бледному утреннему свету у окна. Аметист. С лиловыми переливами и белыми прожилками, словно застывшие молнии. У мамы в шкатулке лежал такой же. Холодок минерала растекается по ладони, унимая вихрь мыслей, но не заглушая один-единственный вопрос:

Мама отказалась. Сбежала.

А я? У меня есть выбор?

Сжимаю аметист так, что его грани впиваются в кожу.

Стать как бабушка? Той, кого шёпотом зовут ведуньей, кого боятся и к кому идут, когда земные средства бессильны? Кто разговаривает с тенями ушедших и стоит на страже между мирами?

* * *

Утро впивается в виски тяжестью — не только от бессонной ночи, но и от пронзительного визга бензопилы где-то на улице. Окна распахнуты настежь, но вместо свежести — липкое марево жары. Я буквально доползаю до кухни, где бабушка уже вынимает из духовки что-то, от чего воздух гудит ароматом поджаренного теста и рыбы. Ужин вчера так и не состоялся — наша откровенная, выворачивающая душу беседа выжгла даже мысль о еде. Но сейчас голод настигает с остервенением, и бабушка, будто уловив волну моих мыслей, ставит дымящийся противень на деревянную подставку. Я едва сдерживаю возглас:

— Лодочки с рыбой! — Эту нежность она готовила всего раз, но вкус въелся в память навсегда: хрустящее слоёное тесто, сочащееся розовой сёмгой и золотистым сыром.

— Ты когда встала? Успела и тесто раскатать, и начинить…

— Пф! — Бабушка машет рукой, и в глазах мелькает знакомый огонёк хитрости. — Всё замороженное, Шурочка. Подготовила ещё до твоего приезда. Поставила в духовку на сорок минут — и готово.

— Лучший завтрак в моей жизни, — выдыхаю я, и первый кусочек, тающий во рту сливочно-рыбным откровением, действительно смывает остатки ночной тяжести. Пусть и ненадолго.

Бабушка садится напротив, заваривая чай. Её лицо становится серьёзнее, когда я доедаю первую «лодочку»:

— Тебе надо сходить к истоку. Возьми Вероничку. Прогуляйтесь по лесу, да к реке.

— Зачем? — спрашиваю, откладывая горячее лакомство. Предчувствие сковывает горло.

— Ты — моя кровь. И твоя сила… она здешняя. Ей нужна подпитка. Пойди, послушай лес. Включи то, что внутри.

— Я не… — растерянность затуманивает мысли. «Послушать лес?» звучит безумно, но «прогулка с Никой» — якорь в этой реальности. Хоть какая-то понятная часть плана. — Ладно. Зайду к Нике, позову гулять.

— Правильно. Услышишь — поймёшь.

— Что услышу? — Холодок страха пробегает по спине. Её загадочность обретает вес.

Она видит мою бледность и смягчает голос:

— Не пугайся, Шурочка. Местные духи — они за тебя. Всегда оберегали. Просто… напитаешься силой места. Понравится.

Одеваюсь в зелёную футболку и практичные шорты — длинные, почти до колен. Короткие не ношу: стесняюсь родимого пятна на внутренней стороне бедра, его красный цвет привлекает слишком много внимания. Накидываю рюкзак. Изнутри доносится плеск воды в бутылке и шуршание бумажных пакетов с бутербродами — бабушкина «экстренная пайка». Переступая порог, машинально оглядываюсь на кладовую с травами и замечаю: старинное зеркало висит точно напротив входа. Неужели это случайность? Теперь кажется, что здесь каждая пылинка лежит на своём месте не просто так.

Слепящее солнце бьёт в глаза, заставляя на мгновение прищуриться. Рюкзак давит на плечи невесомой, но ощутимой тяжестью — и дело не только в бабушкиных запасах, а в сомнениях, грызущих изнутри.

Подхожу к дому Ники. Калитка, как всегда, не заперта. Где её искать? Взгляд скользит

— Здравствуйте, — выдавливаю я, неожиданно смутившись.

— К Нике? — Его лицо расплывается в радостной улыбке. — Заходи, заходи!

— Да, я… — вспоминаю, что нужно представиться. — Саша. Внучка Веры Михайловны.

— Знаю-знаю! — Он улыбается ещё теплее, голубые глаза блестят в полумраке — Вероника мне вчера про тебя все уши прожужжала. — И указывает рукой вдоль коридора: — Вон её комната, последняя. Только постучи хорошенько. Не выносит, когда врываются без предупреждения.

Киваю и направляюсь к указанной двери. Не успеваю поднять руку, как его голос снова останавливает:

— В поход собрались? — С любопытством смотрит на мой рюкзак.

— Просто на природу, погулять, — вежливо улыбаюсь в ответ.

Дверь распахивается так резко, что я отшатываюсь. На пороге — Ника. Яркий макияж, праздничный вид, словно она ждала этого момента всё утро. Не дав мне опомниться, она хватает меня за плечо, втягивает в комнату и тут же захлопывает дверь. Я замираю, ошарашенная. Её это ни капли не смущает.

— Правда? Идём?! — Она уже мечется по комнате, сгребая в рюкзак запасные кеды, пачку печенья и блокнот с ручками — неизвестно зачем. Её энергия заряжает и пугает одновременно: кажется, она готовилась к этому походу неделю, а не услышала о нём пять секунд назад.

— Ну, да, — киваю, стараясь не отставать от её темпа. — Бабушка посоветовала… подышать воздухом, и чтобы не одной. Ты не против?

— Против?! Да я готова хоть на край света! — Ника замирает, и её глаза вспыхивают. — Стой тут! Сбегаю на кухню, кое-что прихвачу! — И она выскальзывает в коридор с той же стремительностью.

Я остаюсь одна, переводя дух после этого урагана. С моего прихода прошло от силы пятнадцать секунд. Только теперь, в тишине, могу оглядеться.

Жёлтый. Он повсюду: кислотные подушки, лимонный плед, солнечные плакаты на стенах. Даже корпус ноутбука на столе — я и осенью не видела такого концентрированного потока цвета. Это не комната, а манифест. Бунт против всей мировой серости.

Дверь снова распахивается, и она врывается в комнату, заваленная добром: пластиковые контейнеры (с едой, без сомнений), сверкающая термокружка, свёрнутые футболки, маленькая аптечка. Всё это с шумом обрушивается на кровать, образуя хаотичный холм.

— Окей, приоритеты! — объявляет она себе и бросается перебирать вещи.

Я молча наблюдаю за вихрем в жёлтой футболке. Её движения резкие, порывистые. Вот она суёт в рюкзак бутылку воды, находит контейнер с румяными пирожками, запихивает его, снова вытаскивает, засовывает плоский контейнер с салатом, на этот раз с усилием.

— Так, шорты! — вдруг восклицает она, словно вспомнив о главном. Подскакивает к шкафу, распахивает створки. Скидывает брюки, в которых была минуту назад, срывает с полки стопку вещей, находит походные шорты, запрыгивает в них — и тут же возвращается к рюкзаку, на ходу поправляя сползающую резинку.

Между делом она подлетает к зеркалу — вскидывает подбородок, поправляет прядь, хмурится — и мчится обратно к кровати. Кажется, она существует сразу в десяти точках комнаты одновременно.

Поняв, что этот ураган сборов продлится ещё минут пять, я осторожно опускаюсь на стул у двери. Но вместо привычного раздражения от суеты меня охватывает… изумление. Наблюдать за Никой — всё равно что смотреть на яркий, непредсказуемый фейерверк. Этот «ветер в жёлтой футболке», носящийся по комнате, невольно заряжает энергией, несмотря на весь хаос. Её абсолютная погружённость в процесс, эта почти детская серьёзность в подготовке к простой прогулке, одновременно забавна и трогательна.

— Всё, я готова! Пошли! — Ника вспыхивает, как миниатюрное солнце, и уже мчится к выходу, оставляя за собой шлейф неукротимой энергии.

Я едва успеваю захлопнуть дверь, оставив за спиной эпицентр хаоса — комната напоминала последствия взрыва в магазине тканей. Догоняю Нику в коридоре, стараясь не отставать от её стремительного шага. И вдруг — она резко замирает на месте. Я не успеваю среагировать, и мой нос с глухим стуком вминается ей в затылок.

— Ой! — хватаюсь за лицо, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Кость цела, но удар чувствительный. — Ты чего тормозишь без сигнала?!

— Мы главное забыли! — Ника разворачивается, абсолютно игнорируя мои страдания. В её глазах пляшут искры азарта.

— Что забыли? — тру переносицу, пытаясь справиться с болью и раздражением.

— Не что, а кого! — Она тычет пальцем в воздух, словно протыкая невидимую стену моего непонимания. — Артёма! Нам без него как без рук. Мы тут приезжие, а он — местный абориген! Знает каждую тропинку. Да и художник он, — добавляет она так, будто это исчерпывающий аргумент, — значит, точно знает все самые живописные места и как до них добраться.

Мысль, конечно, резонная. Сама я до неё не додумалась — проводник и впрямь не помешает. Но ослепительный энтузиазм Ники тут же разбивается о глухую стену моего сопротивления. Снова Артём… От одной мысли о его компании внутри всё сжимается в комок. Эта угрюмость и тяжёлое, давящее молчание — полная противоположность ослепительной, почти оглушающей энергии Ники. Два полюса, отталкивающиеся магниты. И как они вообще умудрились подружиться?

— Значит, идём за Артёмом? — спрашиваю, и в голосе слышны усталость и неизбежность.

— Конечно! Вперёд, за приключениями! — Ника уже разворачивается, как заводная игрушка, готовая нестись к новой цели.

На этот раз я следую на почтительной дистанции, прикрывая ладонью всё ещё пульсирующий нос и бдительно следя за малейшим намёком на её очередную внезапную остановку.

К Артёму я и не думаю заходить, несмотря на оглушительные уговоры Ники. Остаюсь у калитки, прислонившись к столбику, пока её фигура не растворяется в темноте двора. Из дома доносятся обрывки диалога, где Ника уверенно берёт верх громкостью:

— Ну пожааалуйста! — её голос взлетает натужно-слащавой нотой, призванной растрогать гранит. — Всего на пару часов!

— Пешком… В лес… — Голос Артёма глухой и ровный, будто доносится сквозь толщу воды. Взрослее, спокойнее.

— Мы заблудимся, и это будет на твоей совести! — рявкает Ника с такой силой, что я вздрагиваю. Затем наступает тишина, которую разрывает лишь шорох и приглушённый хлопок двери.

Они выходят вместе: Ника — сияющий сгусток нетерпения, Артём — её безмолвная тень, закутанная в чёрное даже в этот зной. Его взгляд скользит по мне, быстрый и отстранённый, словно я часть пейзажа — вроде берёзы у забора или треснутого горшка с геранью.

— Веди нас, о великий знаток лесных троп! — торжественно провозглашает Ника, широко раскинув руки в театральном жесте.

Мы трогаемся в путь. Мимо бабушкиного дома, где окна щурятся на солнце. Мимо

Артём идёт впереди, безмолвный и необщительный, целиком уйдя в себя. А Нику не могут заткнуть даже захватывающие дух виды. Каждый новый поворот тропы она встречает протяжным «Вааааууу!» и щелчком камеры. Лес наполняется не только шепотом листвы, но и её нескончаемым, чуть истеричным восторгом.

— Ого! Смотрите! — Ника внезапно вскрикивает, тыча пальцем в густые заросли папоротника. Она уже рвётся с тропы, не дожидаясь ответа, спотыкаясь о корни. Я машинально шагаю за ней.

Среди гниющей листвы и мха, у подножия огромного валуна, лежит предмет, кричаще яркий и чужеродный в этом зелёном сумраке: детская лопатка кислотно-жёлтого цвета. Половина её вросла в слой прошлогодних листьев.

— Реликвия… — Протягивает Ника и наклоняется, чтобы поднять находку.

— Ну хватит ребятничать, — раздаётся позади нас жёсткий голос Артёма. Он стоит на тропе, не приближаясь, плечи ссутулены под тяжестью невидимого груза. — В какое конкретно место вас нужно привести? — Он поправляет козырёк кепки. В его вопросе нет злости, только усталое раздражение, будто он ведёт за собой двух непослушных щенков.

Его тон жалит больнее комариного укуса. Это я виновата, — проносится в голове. Я уговорила Нику, а теперь он вынужден терпеть нас обеих. Мне становится стыдно за наше бесцельное шатание, за то, что оторвали его от… Чего? От тишины? От одиночества, которое ему куда дороже нашей компании?

Ника выпрямляется, отряхивая ладони. Её энтузиазм лишь слегка померк.

— О! Давай на ту поляну, где синие цветы в прошлом году цвели? Или к тому дубу с дуплом? А может, к озеру? Говорят, там энергетика мощная! — Она сыплет названиями, но её голос звучит уже не так уверенно под тяжестью взгляда нашего проводника.

Пока Ника сыплет названиями, во мне нарастает знакомое покалывание — эмпатия ноет от его усталости и моего стыда. И я, повинуясь внезапному порыву, тихо спрашиваю:

— А есть здесь что-то вроде… места силы? Где по-настоящему тихо? Особенное место…

Артём медленно переводит взгляд с Ники на меня. Его карие глаза, которые он обычно прячет под опущенными веками, теперь смотрят прямо на меня своей пугающей глубиной. Но в них нет ни удивления, ни насмешки — только тяжёлое, бездонное знание. Он слегка кивает, едва заметно, и его голос тише шелеста листьев над головой:

— Есть такое… Отец водил. Идём.

Разворачивается и шагает вперёд по тропинке, но уже не прежней вялой походкой. В его шаге появляется целеустремлённость, почти решимость. И словно в ответ, подул прохладный ветерок, подталкивая нас в спину.

Мы с Никой переглядываемся — один быстрый, безмолвный взгляд. В её глазах читается не привычное любопытство, а понимание. Понимание того, что эта прогулка перестала быть просто прогулкой. Что для меня здесь что-то важно. Что я позвала её не просто так. Молча движемся следом за Артёмом, ставшим вдруг не просто угрюмым парнем, а проводником в нечто значимое.

Ника идёт рядом и я чувствую её быстрые, осторожные взгляды, которые она бросает на меня, будто выжидая: «Спросить сейчас? Или подождать? Может, она сама заговорит?» Это тихое ожидание, это напряжение между нами слегка раздражает. Но что я могу сказать? «Иду, потому что чувствую, что должна? Потому что бабушка велела «послушать», а я не понимаю, что это значит? Потому что Артём уставился на меня так, будто знает, зачем я иду?» Но даже я не знаю, что должна делать в этом месте. Страх выглядеть полной дурой накрывает волной: вот мы придём, а я просто… застыну как истукан? Буду бессмысленно глазеть по сторонам? Как вести себя в месте, которое для Артёма — связь с отцом, с человеком, которого больше нет? Возможно, для него это — алтарь памяти. А я? Неловкий гость, вторгающийся в чужую святыню с тупым любопытством. Права на глупость у меня здесь нет. Никакого.

Чем глубже мы уходим в чащу, тем сильнее сгущается тишина. Я иду, уткнувшись в землю, стараясь не замечать, как стволы смыкаются теснее. Пока вдруг не чувствую — мурашки бегут по коже, а лес будто затаил дыхание.

Поднимаю голову, ловя взглядом яркую футболку Ники впереди. И тут сквозь густой воздух прорывается звук — короткий, серебристый перелив женского смеха. Такой лёгкий и невесомый, как паутина на ветру, и такой же чужой в этой давящей тишине.

Я резко останавливаюсь, сердце замирает.

— Вы слышали? — вырывается у меня шёпотом.

Ника оборачивается, на её лице — одно лишь вопросительное недоумение. Артём впереди даже не замедляет шаг.

Значит, слышу только я. Снова только я.

Смех тает так же внезапно, как и появляется, оставляя после себя звенящую пустоту. Но теперь каждый шорох, каждое колебание ветки кажется чьим-то притаившимся присутствием. В глазах рябит: вот из-за того необъятного дерева мелькает тень, вот в глубине, между сосен, шевелится что-то тёмное. Воображение принимается рисовать пугающие картинки: а что, если за этим стволом кто-то стоит? Наблюдает?

Мне становится невыносимо оставаться сзади, с открытой спиной. Я, стараясь не выдавать паники, быстрыми шагами равняюсь с Никой — теперь можно обернуться, не вызывая подозрений.

Мне кажется, Ника улавливает моё напряжение.

— Знаешь… в тебе есть какая-то тайна, — негромко бросает Ника.

Артём впереди слегка замедляет шаг — прислушивается.

— В каком смысле? — стараюсь говорить ровно.

Она переступает через корень, подбирая слова.

— Нууу… Когда впервые увидела, подумала — тихая мышка. Но потом взгляд поймала… И поняла, что ты скорее чёрная кошка. Та, что ходит своими тропами и никому не рассказывает, куда и зачем.

— Ясно, — выдавливаю я. В памяти тут же всплывают бабушкины слова: «У нас с тобой глаза — как зеркало одной души, Сашенька». Собираюсь что-то ответить, но все слова кажутся вдруг пустыми и ненужными.

Артём, не оборачиваясь, глухо произносит:

— Пришли.

Мы выбираемся из лесной чащи на каменистый берег реки. Сначала место кажется ничем не примечательным: галька хрустит под ногами, солнце бьёт в глаза и припекает кожу. Узкая лента воды струится перед нами, а на противоположном берегу зеленеет всё тот же бесконечный лес.

И вдруг я замечаю его.

Огромный валун, поросший по бокам бархатистым мхом. Его вершина — идеально плоская, будто отполированная неведомой рукой. Готовый пьедестал самой природы.

Только сейчас осознаю: навязчивые образы, преследовавшие меня в лесу, исчезли. Словно тяжёлый плащ свалился с плеч и я облегчением сбрасываю рюкзак на землю.

Меня неудержимо тянет к необычному природному «столу». Подхожу, прикасаюсь ладонями к поверхности. Тёмный камень горячий от солнца, почти обжигающий. И я чувствую: едва уловимая вибрация. Словно глубокий, древний пульс бьётся под пальцами. Камень жив, он хранит что-то… Что-то мощное и печальное.

Нахмурившись от странного ощущения, спрашиваю тихо:

— Что это за камень?

Артём медленно поворачивается. Его взгляд изучающе скользит по моим рукам, ещё прижатым к поверхности, словно сканируя мои ощущения. Его голос звучит с пугающей обыденностью, словно он говорит о погоде:

— Здесь когда-то пролилась кровь ведьмы.

Я одёргиваю руки, точно от огня. «Бабушка знала? Она намеренно послала меня именно сюда?» По телу разливается волна, учащая ритм сердца. Смотрю на него, задавая немой вопрос. А Ника, уже собиравшаяся откусить бутерброд, медленно, с преувеличенной осторожностью, кладёт его обратно в контейнер.

Артём едва заметно улыбается её реакции. Кажется, его позабавило, как одной фразой он обратил её обед в несъедобный груз. Он продолжает, и в ровном голосе проступает нечто новое — жилка интереса. Не к нам, а к тому, как мы эту историю примем.

— Говорят, это было давно. Ещё при первых поселенцах. В лесу жила одна ведьма. Рыбаки как-то заночевали у реки, а утром улова недосчитались… Ну, и решили, что это её проделки. Притащили сюда… — Он проводит ладонью по камню, смахивая невидимую пыль. — …и отрубили руку. Хотя, — пожимает плечами, — медведь или куница могли стащить. Лес большой.

Замечаю, что он впервые так много говорит. А историю знает от отца?

Мы с Никой переглядываемся — в её широких зрачках читается шок.

Артём, видимо, чувствует наше напряжение, и в его голосе появляются нотки скепсиса, будто он отступает:

— Выдумки, наверное. Стариковские сказки. Вряд ли рыбаки были такими уж кровожадными. Если ведьма и жила здесь, то камень этот для обрядов использовала.

— Типа, жертвоприношений? — встревает Ника, её любопытство пересиливает отвращение.

Артём хмыкает, коротко и сухо:

— По-твоему, все ведьмы на крови колдуют?

— Не знаю, — пожимает плечами Ника. — Я же не ведьма.

И тут они оба, как по команде, поворачивают головы в мою сторону. Их взгляды — быстрые, острые — на мгновение застревают на мне, а затем отскакивают, словно тронув что-то раскалённое. Артём закусывает губу и я чувствую странное, тихое удовлетворение.

Наконец-то.

Наконец-то он почувствовал тяжесть этого слова на собственном языке.

Молчание, как и следовало ожидать, взрывает Ника. Тишина для неё невыносима — буквально физически. Она фыркает, нарочито громко отворачивается от нас и бредёт к берегу, плюхаясь на гальку:

— Ну и сидите на своём кровавом камне! Я голодна и собираюсь нормально поесть. Хотите присоединиться? Милости прошу! Только если опять страшилки — я беру наушники!

Артём, не раздумывая, подходит и приземляется справа от неё.

— Угостишь?

Лицо Ники тут же озаряется триумфом. Она с торжеством суёт ему бутерброд, туго завёрнутый в бумагу, — словно ради этого момента затеяла поход: выманить угрюмого отшельника, а потом с чувством выполненного долга накормить.

Я не могу сдержать лёгкой усмешки. Решаю присоединиться, но замираю: подспудное чувство велит оставить на камне бутылку воды, что я и делаю. Рядом с ней я бросаю рюкзак — специально, чтобы показать, что «ведьмин камень» и страшилки Артёма меня не пугают. Прихватив бутерброды, сажусь слева от Ники.

Еда и вправду кажется невероятно вкусной. То ли от долгой дороги, то ли от свежего воздуха. Удовольствие портит только жара, раскалившая берег до предела. Я жалею, что не надела кепку, как Артём.

Внезапно позади нас в лесу раздаётся шорох — на этот раз такой отчётливый, что замирают все. Ника и Артём, как по команде, резко оборачиваются, вглядываясь в непроглядную стену чащи.

Прислушиваемся.

Снова тишина.

А в следующее мгновение прорывается серебристый смех — тот же, что был в лесу. Вскакиваю на ноги и лес перед глазами начинает плыть.

— Вы слышали?

— Фто флыфали? — выдавливает Ника с набитым ртом.

— Смех! Женский!

Пытаюсь рассмотреть лесную тьму и вижу… Огонёк? Мелькнул всего на секунду.

Внезапно жар накатывает волной, сжигая все мысли. Сознание тает, как воск под палящим солнцем, и я падаю в бездну.

Перед глазами пляшут блики — уже не от солнца, а от ночного костра на этом самом берегу. Воздух густой от дыма и запаха сушёных трав. Тени людей бесшумно снуют туда-сюда, их лица размыты и неясны. А вот женщины в длинных белых одеждах — чёткие, как на гравюре. Они движутся вокруг пламени медленным, мерным шагом, их песня льётся не в ушах, а прямо в сознании — гортанная, древняя, полная то ли скорби, то ли зова. От этих звуков по коже бегут мурашки, а внутри всё сковывает пронизывающий холод.

Картина плывёт и искажается. Я снова вижу берег, залитый солнцем. Артём и Ника смотрят на меня не мигая, с застывшими, бледными масками вместо лиц. Их взгляды, словно по команде, синхронно переносятся куда-то позади меня, вглубь леса.

Я поворачиваю голову, и сердце замирает.

Лошадь.

Шерсть — как отблеск заката на полированной меди. А грива — струящаяся лава, живой огонь, алый водопад. Это Красная Грива. Она стоит меж деревьев, недвижимо и величественно, а её глаза горят алым пламенем, как раскалённые угли, и смотрят прямо на меня. Сквозь меня.

С трудом отвожу взгляд и оборачиваюсь к друзьям. Ника, не шелохнувшись, шепчёт одними губами, и её слова падают в звенящую тишину:

— Она по тебе скучала.

От этих слов сердце проваливается в пустоту, земля снова уходит из-под ног. И всё заливает ослепительный, всепоглощающий свет…

Глава 4. Тень прошлого

«Садись-ка, Шурочка, сказку расскажу. Не о богах, а о силах, что мир держат. Жили-были четыре сестры.

Старшая — твёрдая, терпеливая, в платье из тёмной земли. В её волосах — корни дубов, а в руках — тяжесть камней и тепло глубины. Вторая — светлая, быстрая, в одеянии из струящихся вод. Её смех — журчание ручья, а слёзы — дожди над полями.

Третья — невесомая, неугомонная, в покрывале из облаков. Она шептала на ушко семенам, чтобы те летели в дальние земли, и гоняла стаи туч над миром. А младшая — горячая, ярая, в сарафане из живого пламени. Она танцевала в очагах и в молниях, согревая всё живое.

И всё бы хорошо, да заспорили сестры: кто из них

И отвернулись они друг от друга.

И заскрипела тогда земля без влаги, иссохла вода без ветра, что гонял бы тучи, задохнулось небо без тепла, что поднимало бы к нему пар, и потускнел огонь без древа, что рождает твердыня.

И вот тогда пришла к ним девушка — не ведьма и не царица, а просто дочь своего края. И принесла она дары: земле — воду из ключа, воде — семя, что принёс ветер, ветру — тепло очага, а огню — сухую ветвь, что дала земля.

«Вы, — сказала она, — как четыре ноги у одного стола. Выдерни одну — и всё рухнет. Ваша сила — не в споре, а в хороводе. А моя сила — в том, чтобы помнить об этом и напоминать вам».

С тех пор так и живут. А люди… Мы — те, кто плетёт невидимые нити между сёстрами. Не чтобы владеть ими, а чтобы они не забывали, что одна без другой — лишь половина силы.

Вот и вся наука. Не приручать стихии, а быть им сестрой. И помнить, что в ладу даже огонь и вода — не враги, а вечные танцоры».

Сказка о Четырёх Сестрах.

— Саш? Ты как? — Голос Ники прорывается сквозь вату в ушах.

Сознание возвращается обрывками. Размытые силуэты, давящая тяжесть в висках. Галька хрустит рядом — это Артём опускается на колени.

— Воды! — его голос звучит резко, почти по-командирски.

Ника срывается с места. Её кеды шуршат по гальке, и через мгновение она уже суёт мне в руку бутылку. Пластик ледяной, будто его только что достали из морозилки.

— Чего она такая холодная? — удивляется Ника.

Видение всё ещё висит во мне тяжёлым грузом, отдаваясь эхом. Я с трудом соображаю, что лежу в тени деревьев — меня явно перетащили с солнцепёка. Глоток ледяной влаги обжигает горло, но возвращает в реальность. Мир постепенно проступает чёткими контурами. Одно ясно: это не сон. Ощущение слишком реальное, слишком въевшееся в память.

— Ну ты нас напугала! — Ника тяжело дышит, прижимая руку к груди. — Думала, у тебя тепловой удар!

Я смотрю на Артёма. На его лице тоже застывает испуг, и я замечаю, что он без своей кепки. Отпиваю ещё и понимаю: козырёк нависает над моим лбом. Её надели на меня, пока я была без сознания.

— Кажется, я и вправду перегрелась, — хриплю я, пытаясь сесть. Тело ватное, но на душе — непривычное, ясное спокойствие. Словно всё внутри перезагрузилось.

— Думаете, вода от камня остыла? — спрашиваю, сжимая бутылку.

Ника скептически смотрит на валун.

— Не может быть! Он же раскалённый.

Артём, недолго думая, подходит и касается камня. Его поза — сплошное ожидание.

— Если не двигать рукой… от него холод идёт, — произносит он, и в голосе слышится удивление.

— Что? — Ника подскакивает и прижимает к камню обе ладони. Проходит несколько секунд. — Ого! — её лицо озаряет неподдельный восторг. — Прямо как лёд!

Любопытство пересиливает. Я медленно поднимаюсь, но взгляд снова и снова уползает в чащу — туда, где в беспамятстве видела Гриву. «Скучала»? Что это значит?

Отодвинув рюкзак, прикладываю ладонь к камню. Знакомая вибрация накатывает сразу, волнами пробегая под кожей. Я закрываю глаза. А через несколько секунд сквозь неё проступает холод — ровный, глубокий, впитывающийся в кости. Открываю глаза и натыкаюсь на два пристальных взгляда. Артём и Ника следят за каждым моим движением. Это смущает, но я стараюсь не подавать вида.

— И правда холодит, — подтверждаю. — Ощущение… приятное.

— Прямо кондиционер посреди жары, — заключает Ника.

Мы разглядываем наши ладони на тёмной поверхности: жёлтый лак Ники, руки Артёма в пятнах краски, мои бледные, с тонкими пальцами. Контрастный хоровод.

Внезапно Ника накрывает своей ладонью мою. Прикосновение слишком внезапное, слишком близкое. Я чувствую, как напрягается спина.

— Ты точно в порядке? Может, домой? — её тревога искренняя, но ладонь на моей кажется чужеродным грузом.

Я мягко убираю руку, делая вид, что поправляю край футболки.

— Гораздо лучше. И кстати, спасибо за кепку. — я снимаю её, но Артём тут же останавливает:

— Оставь, пока не дойдём. Вернёшь потом.

На душе теплеет — на этот раз от его заботы, которая не требует нарушения границ.

Возвращаемся под сень деревьев. Ника с прежним энтузиазмом собирает наши припасы и устраивает новый привал, снова усаживаясь между мной и Артёмом, как связующее звено.

* * *

— Я ж тебе говорю, эта Машка на тебя пялится, пока ты не смотришь! — Ника тычет пальцем в Артёма и заливается смехом. — Все видят, как она тебя глазами ест, один ты слепой!

Артём — будто и вправду согретый её бутербродами — лишь улыбается и качает головой.

— Даже если пялится — не интересно. Она городских любит. Слышал, встречалась с кем-то оттуда.

— Но ты-то скоро сам в город уедешь! Вот она и присматривается!

Она поворачивается ко мне:

— Эй, Саш! — Её локоть бодро толкает меня в бок. — А у тебя в городе… парень есть?

Дыхание перехватывает от неожиданности.

— Нет, — выдавливаю, чувствуя, как щёки наливаются жаром. — Не до того было.

— Ага, «учеба»! — она подмигивает с видом всезнайки. — А тебя, бука, хоть кто-то интересовал, кроме красок и холста? — Она снова разворачивается к Артёму, но я чувствую в её вопросе нотку напряжения: будто спросила обо мне, чтобы перекинуть мостик к нему.

— Было дело, — произносит он на выдохе, и мы с Никой застываем в ожидании продолжения. — В прошлом году. Юля из художественной школы.

— И что, не срослось? — спрашиваю осторожно.

Артём смотрит куда-то в сторону, его лицо напряжено.

— Она… всё время пыталась что-то доказать. Всем вокруг. Хотела, чтобы мы были «идеальной парой». А мне не нужен был этот цирк. Она считала мою тишину слабостью. Мы не поняли друг друга.

Улыбка Ники тает. Она наклоняется и ободряюще толкает его плечом:

— Ну и фиг с ней! Зато ты рисуешь — огонь. Вот твоя Юля с этим не смирилась — её проблема.

Он молчит. Но уголок губ дёргается.

— Эй, погоди-ка, — продолжает Ника. — А это не та Юлька, которая дочь Петровны?

— Она, — вздыхает Артём, почему-то пряча глаза.

— Да ну! Ты с ума сошёл?

— А что такого? — вклиниваюсь я.

— Да вся семейка Екатерины Петровны — сущий кошмар всей деревни! — объясняет Ника. — Её старший сын, Матвей, вечно пьяный, а сама Петровна ходит, словно все кругом ей должны.

— Ну, Юля-то

— Что только подтверждает: семейка не самая приятная, — заключает Ника.

— Тебя они хотя бы не достают, как Веру… — Артём обрывает себя, мельком взглянув на меня.

Ника смотрит на него с удивлением — явно чего-то не знала.

— О чём ты? — в моём голосе сквозит нарастающая тревога.

Он снова отворачивается к реке.

— Эта Екатерина Петровна. Она твоей бабушке не друг. Завидует. Моя мама с ней общалась до того как… — Он запнулся. — До того, как мы узнали твою бабушку лучше. — Поднимает на меня глаза — и вглядывается так пристально, что я буквально ощущаю чужую боль. Где-то глубоко в груди что-то сжимается. Странно и непривычно, словно на мгновение заглянула в его душу.

— Я слышала, она одна с тремя детьми осталась. После того как её мужа, дядь Пашу, нашли при… странных обстоятельствах… — Ника говорит тише и всё менее уверенно.

Артём подхватывает:

— Непонятно было, от чего умер. Потом сказали — сердечный приступ.

— А почему «при странных»? — не удерживаюсь от вопроса.

— Он просто сидел на лавочке с открытыми глазами. Не сразу поняли, что мёртв… — Артём замолкает, вглядываясь в воду. — Его старший сын, Матвей, нашёл его таким.

Мы с Никой безмолвно просим его продолжить.

— Дядь Паша на рыбалку ходил мимо дома твоей бабушки. И иногда то крысу дохлую на крыльцо кинет, то камнем в окно швырнёт. Личные счёты были. А потом — бац — и он умер. Конечно, многие на твою бабушку подумали. Что это она его прокляла.

Он тут же, почти торопливо, добавляет:

— Во что я, конечно, не верю.

Выдерживаю паузу, позволяя его словам отстояться в моей голове.

— А почему он так к бабушке относился?

— Я точно не знаю, — Артём убирает пальцами чёрную прядь, падающую на глаза — но говорят, она отказалась сделать то, о чём он просил. Вряд ли что-то хорошее.

— Ясно, — выдыхаю и смотрю на Нику. Она так шокирована, что просто сидит с приоткрытым ртом.

Я подбираю маленькую сухую ветку и принимаюсь водить ею по камешкам. Как обычно. Кажется, большую часть жизни я провожу у себя в голове. И сейчас, после такой беседы, мне отчаянно хочется обратно — в свою тихую, привычную раковину, где можно всё обдумать в одиночестве.

* * *

Обратная дорога ощущается иначе. Та же тропинка кажется прохладнее, темнее, будто лес впитал в себя тяжесть наших мыслей. Ника идёт уже не так шумно, а Артём… Артём выглядит почти бодрым. То ли потому, что выговорился, то ли от непривычной тишины Ники.

Она теперь идёт позади, и я буквально спиной чувствую бурю в её голове. Кажется, мой рюкзак стал вдвое тяжелее от груза чужих и невысказанных мыслей.

— О чём думаешь? — спрашиваю, слегка оборачиваясь.

— А? Ни о чём… Пустота. — Ну да, конечно. Решаю разрядить обстановку.

— Ника, а твой любимый цвет — жёлтый?

— Не только! Ещё фиолетовый. И ярко-зелёный, как сочная трава.

— Хм… И мне нравится зелёный, но не яркий. А как этот лес.

Мы одновременно поднимаем головы. Ветки елей сплетаются в плотный полог, пропуская лишь редкие лучи солнца. Провожу ладонью по влажному папоротнику у края тропы. Сколько оттенков… В городе зелёный был один — как на светофоре или выцветшей скамейке в парке. А здесь — целая палитра. И я наконец понимаю, что имела в виду бабушка, говоря: «Природа лучше знает, как сделать красиво. Люди же в основном портят».

— А мой любимый цвет — чёрный.

Артём выдёргивает нас из мыслей и мы с улыбками переглядываемся. Ника старается скрыть внезапно нахлынувшее веселье.

— Правда? Ни за что бы не подумала! — Она оскаливается во все тридцать два зуба.

Артём — в чёрных шортах, чёрной футболке и чёрных кедах — разворачивается и идёт задом наперёд, глядя на нас. Мы не можем сдержать улыбок, и он всем видом старается показать, что ничего смешного не произнёс — даже глаза закатывает с преувеличенным безразличием. Но я замечаю, как упрямо дрожит уголок его рта. Сдержать улыбку у него так и не выходит.

Мы выходим из леса раньше, чем я ожидала. И только ступаем на полянку, я вздрагиваю от внезапного визга Ники — такого пронзительного и восторженного, что сердце на мгновение замирает.

— Ааа! Какие красивые! — она рвётся вперёд. Лишь через секунду я различаю, что именно привлекло её внимание. Целая поляна диких лилий её любимого, жёлтого цвета.

Конечно, она тут же достаёт телефон и начинает снимать. Вертит аппарат во всех направлениях, снимает цветы крупным планом, себя на их фоне, нас в отдалении. И всё это — секунд за тридцать.

Пока она погружена в творческий процесс, я тихо обращаюсь к Артёму:

— Мы же не проходили здесь утром?

— Нет, — так же тихо отвечает он, не поворачивая головы. — Я немного изменил маршрут.

Только тогда до меня доходит: он сделал это нарочно. Знал об этой поляне.

— Удивительное совпадение, — замечаю с ноткой иронии в голосе. — Только что обсуждали цвета, и вот — целое жёлтое поле.

— Да, — соглашается он без тени улыбки. — Совпадение.

Но у меня внутри теплеет. Он специально привёл нас сюда. Для неё.

Ника стрелой подлетает к нам:

— Давайте сфотографируемся вместе! Мне нужно фото на память!

Я не отказываюсь, в отличие от Артёма, явно не обрадованного перспективой. Но Ника уже устанавливает телефон на пне, включает таймер и устраивает нас посреди цветущего поля.

Разглядывая получившийся снимок, я ловлю себя на мысли, что хочу сохранить его навсегда. На экране — наше залитое солнцем трио на фоне жёлтых лилий. И меня накрывает странное, щемящее чувство — будто я только что положила в карман не просто картинку, а маленькое сокровище.

Оставшуюся дорогу Ника говорит о цветах и о том, что их не стоит срывать, особенно дикие. «Потому что сорвав, они порадуют тебя всего несколько дней, а вот если оставить, то будут радовать всех, кто проходит мимо».

Когда вдалеке показывается бабушкин дом, на меня внезапно накатывает тревога. Чем ближе мы подходим, тем сильнее сжимается сердце — будто сама атмосфера вокруг дома сгустилась и потемнела.

Выйдя на нашу улицу, Артём сразу сворачивает к своему дому.

— Позже увидимся, — бросает он через плечо и захлопывает калитку.

— Пока, Артём! Любитель чёрного! — кричит ему вдогонку Ника.

Я не успеваю вымолвить и слова — взгляд скользит вдаль, где к дому приближается бабушка. Она движется медленно, устало волоча ноги, с холщовой сумкой в руке. И даже на

Ника тоже это замечает. Улыбка мгновенно сходит с её лица.

— Что это у неё с рукой? — тихо спрашивает она.

Сердце уходит в пятки. Бабушка прижимает к себе одну руку — та красная и опухшая. Я бросаюсь к ней, потеряв по пути кепку Артема.

— Бабушка! Что случилось?!

— А, ничего, Шурочка, — она пытается отмахнуться здоровой рукой. — Поскользнулась на мокрой траве, неудачно упала.

— Срочно домой! Нужен лёд! — в моём голосе дрожит паника.

Ника, не раздумывая, берёт у неё сумку. Я бережно беру бабушку под локоть здоровой руки. На другой уже проступает багровеющий синяк, а кисть пугающе распухла. Ничего себе падение.

Мы медленно движемся к калитке. Ника, уже подхватившая кепку, бросается вперёд, чтобы открыть нам дверь.

— Девочки, да не беспокойтесь вы так, — бабушка пытается улыбнуться, но боль заставляет её морщиться. — Ходить-то я могу.

Но даже сейчас, сквозь боль, её улыбка тёплая и лучистая. И от этого становится ещё тревожнее.

Льда в морозилке не оказывается, и я, недолго думая, хватаю пакет с замороженным мясом, оборачиваю его полотенцем и прикладываю к распухшему месту. Бабушка слегка морщится.

— Шурочка, сбегай-ка в мою кладовую. Принеси две баночки с травами: самую большую слева и ту, что с надписью «календула».

Я спешу выполнить просьбу, но на пороге кладовой мешкаюсь. В памяти всплывает отражение в маленьком зеркале… Но тревога за бабушку оказывается сильнее. Я резко открываю дверь. К моему облегчению, зеркала на прежнем месте нет.

Быстро отыскав банки, возвращаюсь на кухню.

— Что с ними делать?

Ника уже хлопочет у плиты — ставит чайник.

— Смешай по половине горсти в миске и залей крутым кипятком, — поясняет бабушка. — Будем компресс делать.

Мы с Никой действуем слаженно, как настоящая команда. На все наши попытки уговорить вызвать скорую бабушка лишь качает головой: «Перелома нет, справимся сами. Вместе».

Так мы и делаем.

Когда все хлопоты остаются позади, бабушка предлагает выйти во двор. «Перевести дыхание». Там, в самом центре, как всегда, стоит старая костровая чаша, в которой нередко по вечерам горит огонь. Это место для неё особенное — не просто костёр, а источник света и силы. Помню, в детстве она разжигала его почти каждый вечер, бросая в огонь пучки душистых растений, пока мы с ней занимались своими делами: я топила куклу в бочке с водой, а она перебирала ягоды или сушила коренья.

В этот раз огонь в чаше зажигаю я. Мы с Никой присаживаемся рядом на самодельную скамейку. Бабушка устраивается на своём низком табурете у самого огня, и привычным движением бросает в пламя охапку сушёного белого шалфея — своего любимого. Огонь вспыхивает ярче, и лицо Ники озаряется живым любопытством и тихим восторгом.

— Шалфей очищает тело и пространство от негатива, — произносит бабушка, и у меня складывается впечатление, будто мы попали в тайную школу магии.

Ника, завороженная её словами, придвигается ближе.

— Он возвращает силы, — продолжает бабушка, и её глаза лукаво блестят в отсветах пламени, — особенно тем, у кого их от природы много. — Она намеренно задерживает на нас взгляд, и мне кажется, я почти физически чувствую, как Ника сгорает от любопытства.

— А есть травы, которые… успокаивают ум? — почти шёпотом выдыхает она, и в голосе слышится неподдельная, детская надежда.

— А то как же! Мелисса, мята и ромашка — успокаивают и хороший сон дарят. Я тебе дам немного, сама собирала.

— Ой, спасибо!

— А ещё, — продолжает бабушка, — у меня есть магические камни, заряженные. Тоже подарю тебе один. Аметист называется.

— Кстати, он фиолетовый, — вставляю я. — Тебе точно понравится.

Ника сияет. Она улыбается так, будто ей подарили не камень, а целую вселенную возможностей.

— Ну что, куда ходили? Я видела, вы Артёмку с собой взяли?

Мы с Никой переглядываемся.

— Ходили к Ведьминому камню… — отвечаю я. — Так вроде он называется.

— А-а-а… — Бабушка одобрительно кивает, а потом понижает голос до шёпота. — Ну что? Почувствовали что-нибудь?

Я мешкаюсь, бросив осторожный взгляд на Нику.

— Вибрацию… и холод от камня… — начинаю нерешительно. — И… кое-что ещё.

— Так-так-так, — бабушка наклоняется чуть ближе, её глаза блестят в огне.

— Я… Я упала в обморок. — На её лице отражается острая тревога, которую она тут же пытается скрыть, чтобы я продолжила. — Слышала голоса на берегу. И видела костёр в ночи.

Боковым зрением я замечаю, как Ника поднимает на меня взгляд. Бабушка медленно кивает.

— Видно, песни предков наших услышала, — произносит она, и во взгляде появляется непривычная серьёзность. — Сильная ты, Шурочка. Только сама пока не понимаешь, насколько.

Я поворачиваюсь к Нике. Та слегка отстраняется, словно давая понять, что может оставить нас, если разговор слишком личный. Но бабушка даже не думает её отпускать, и я, собравшись с духом, продолжаю:

— Бабуль… Я ещё Красную Гриву видела. И мне передали, что… — я опускаю, что в видении это сказала Ника, — что она по мне скучала. Что это значит? — тихо спрашиваю, и от этих слов по спине бегут мурашки.

Бабушка замирает. Она смотрит на меня пронзительным, неотрывным взглядом, и проходит несколько тягучих секунд, прежде чем она отвечает:

— Думаю, наши духи говорят, что им твоя помощь нужна.

Глава 5. Мой первый долг

— Моя? — выдыхаю, и воздух застревает в легких. Отказываюсь верить. Сердце замирает, а потом начинает колотиться с новой силой.

Треск костра кажется неестественно громким. В висках стучит: «Шутит. Должно быть, шутит». Но бабушка не шутит — её лицо серьёзно, а взгляд твёрд.

— Сашенька, — голос звучит тише, но от этого каждое слово обретает вес свинца, — Красная Грива просто так никому не показывается. Тебе ведь не нужна была помощь, вы не заблудились, а Гривку ты всё равно увидела. — Пауза даёт осознать этот простой и пугающий факт. — Значит, в нашей деревне что-то происходит. Что-то недоброе.

— Но я же… просто упала в обморок! — звучит моё слабое, почти детское оправдание. — Она не просила о помощи! Она просто… сказала, что скучала.

Бабушка медленно качает головой, и в её глазах, отражающих огонь костра, плещется знакомая, древняя печаль.

— Шурочка, любимая моя. Духи, особенно такие старые, как Грива, редко говорят с нами на языке прямых просьб. «Скучала»… — Она произносит это слово с особым ударением. — Для такой сущности это и есть самый громкий крик о помощи. Она скучала по силе, которая сможет её услышать. По проводнику.

Бабушка смотрит на меня, словно пытаясь понять, доходит ли до меня вся серьезность её слов.

— Она является в том образе, в каком ты пока способна её увидеть.

— Но если я хочу отказаться?

Взгляд бабушки становится тяжёлым, неподвижным. Она смотрит сквозь нас, уходя вглубь памяти. Я совсем забываю о Нике — та замерла, не смея пошевелиться.

— Знаю, ты пока не веришь. Но помнишь, как ты баню чуть не сожгла?

В памяти всплывает жар, дым, чей-то испуганный крик — обрывки, не складывающиеся в картину.

— Она загорелась не просто так. В тот день, когда ты не захотела париться, твой гнев был таким сильным, что искры посыпались с полена прямо на пол. Это не случайность. В наших жилах течёт кровь первых здешних жителей — сильных ведуний и лесных колдунов. Если Грива явилась тебе, если ты слышала песни предков у камня… они не просто ждут тебя. Они вручают тебе посох. Твоя сила — не подарок и не проклятие. Это долг.

Слушаю, ощущая, как немеют пальцы. Одно дело — быть внучкой травницы. Совсем другое — оказаться такой же, как она. Чем я могу помочь? Лечить людей? Изгонять духов? Мысленно я лихорадочно перебирала все «нормальные» объяснения. Могла же я просто упасть от жары и нафантазировать себе Гриву? А баня… старую печь никто не проверял. Да, это гораздо логичнее.

— Бабуль, но я же ничего не умею! Я даже в травах не разбираюсь…

— Эх, Шурочка. Не в травах дело. Травы — это моя страсть. У тебя — свои дары. Пока ты здесь, на этой земле, где предки дают тебе силу, ты очень скоро поймёшь, в чём именно твоя и как можешь помочь людям.

— А если они не заслужили? — голос звучит чужим, упрямым.

— Ты вправе отказать, если почувствуешь, что просьба принесёт вред. Но если твоя сила нужна для добра, а ты откажешь… боюсь, местные духи могут разгневаться.

— Ой… — неожиданный писк Ники заставляет вздрогнуть. — Я… я просила Сашу помочь мне найти то, что моя бабушка спрятала на участке, — Ника смотрит на нас испуганно-виноватым взглядом. — Простите, я не знала!

Её голос дрожит. Я смотрю на бабушку и вижу, как в её глазах зажигается понимание.

— Так вот в чём дело, — выдыхает она. — Твоя бабушка, Валя, являлась ко мне. Подводила к вашему участку и бесследно исчезала. Я знала — ей нужна помощь, но не могла разгадать, какая. Она только повторяла: «Им нужно переехать». А что её беспокоило возле дома — так и осталось загадкой.

Она поворачивается ко мне, и взгляд её становится твёрым:

— Предки укрыли её от меня… чтобы дорогу открыть тебе. Твоя подруга — твой первый долг.

В груди поднимается странное волнение, похожее на то, что испытываешь на краю обрыва. Не этого я ждала, приехав сюда. Думала, буду отдыхать на природе, кормить комаров и любоваться закатами, забыв об учебе и вечных спорах родителей. А вместо этого явилась Грива — и мир раскололся на До и После.

Наш костёр трещит, отгоняя своими языками сгущающуюся тьму. Я закрываю глаза — и сразу же вижу их: тени у реки, водящие хоровод, их гортанную песню. Размытые лица поворачиваются ко мне, застывая в немом ожидании.

Что я должна сделать? Как помочь Нике? И что можно успеть за месяц?

«Нет, — судорожно ловлю себя на мысли. — Это всё не по-настоящему. Сейчас всё растает, как дым, и окажется, что я всё выдумала». Но стоило мне открыть глаза и увидеть её серьёзное, печальное лицо, как реальность происходящего обрушивается с новой силой.

Один вопрос, уже давно мучивший меня, вырывается наружу:

— Бабуль… Почему маме не передали эту силу? Почему именно мне?

Она хмурится и взгляд теряется в пламени.

— Мама твоя деревню никогда не любила, всегда к городу тянулась. А наша сила… ей нужна прочная связь с этой землёй. — Бабушка поворачивается ко мне, внимательно разглядывая, словно пытаясь разгадать загадку.

— Но она же что-то может? Чувствует?

— Дар есть, да не такой. Мама твоя сны вещие видит, да мысли близких угадывает. Сильная интуиция — но не больше. А то, что пробуждается в тебе… Это новый путь. Да не совсем наш, чувствую. Не от Земли идёт…

От этих слов по спине пробегает лёгкая дрожь, а сквозь тяжесть пробивается старое, упрямое сомнение. Казалось бы, теперь всё сказано прямо, без недомолвок. Но внутри продолжает клокотать сопротивление. Бабушка — ведунья, к ней идут со всей округи. Но я? Может, Грива привиделась во сне? Баня загорелась сама собой? И той девочке в школе просто влепили жвачку, потому что она многих выводила из себя?

Кажется, мой мозг разрывается на части. Одна цепляется за старый, привычный мир, где есть научные объяснения и случайности. Другая, новая и пугающая, уже чувствует правду в словах бабушки, ощущает её кожей. Эта внутренняя борьба изматывает.

В итоге спрашиваю лишь одно, самое простое и самое сложное:

— Что мне делать?

Бабушка качает головой, словно я задаю не те вопросы:

— Я не могу указывать, внучка. Тебе подскажут. Те, кто выбрал тебя. Кто ждал и вручил тебе эту силу. — Её улыбка становится мягче, в глазах теплеет. — Я — просто твоя бабушка. У меня был свой путь. У тебя будет свой. А пока… просто будь здесь. Слушай. И помогай, если почувствуешь, что должна. Твоя сила уже знает дорогу. Тебе остаётся лишь услышать её.

Я молчу с минуту, обдумывая её слова. И то, что всё это слышит Ника, меня даже успокаивает. Теперь я не одна. И моя новая подруга — с её неутолимым любопытством и жаждой тайн — кажется идеальной спутницей для этого странного путешествия.

В тишине, что повисает между нами, моё внутреннее сопротивление наконец отпускает. Не потому, что я полностью верю, а потому, что сил бороться уже не остаётся. Ощущение, что меня поставили перед фактом, и теперь придётся плыть по течению, хоть я и не знаю, куда оно меня вынесет. И будто уловив это, бабушка смягчается, тёплая улыбка озаряет её лицо.

— Помню, как я впервые осознала свою силу, — начинает она, и в голосе звучит далёкое, почти забытое тепло. — Но, в отличие от тебя, я всегда жила среди этого. Среди магии. Как ты знаешь, твоя прабабушка тоже была ведуньей. Благодаря ей я с пелёнок знала, как слушать шёпот трав и понимать язык ветра. А тебе… тебе предстоит узнать это сейчас.

Её слова повисают среди темноты и треска костра. И вместо ответа я спрашиваю

— Как твоя рука?

— Уже почти не болит. — Она проводит пальцами по повязке, и я замечаю, что синяк почти рассосался, осталась лишь лёгкая жёлтизна. А от опухоли и следа не осталось. Неужели травы…

— Любят меня растения, как и я их, — будто угадывая ход мыслей, отвечает бабушка. — Они и лечат, и силы возвращают. Да так быстро, что любой городской врач, не веря, чертыхнулся бы! Ха-ха! — Её звонкий смех разносится по двору, и от него на душе становится легче — по крайней мере, за бабушку можно не волноваться.

— Так, девочки, на сегодня хватит. Отдыхать пора. — Она поднимается, слегка отряхивая юбку здоровой рукой. — Успеем ещё наговориться.

Мы медленно поднимаемся с мест. Бабушка выплескивает на костёр дождевой воды из вёдерка. Шипя и дымясь, огонь гаснет, и мир возвращается в привычное, земное русло. Магия отступает, растворяясь в ночном воздухе.

Провожаю Нику до калитки. Она на секунду задерживается, нелепо переступая с ноги на ногу.

— Ну, пока, — бросает она, избегая моего взгляда. И уже отойдя на несколько шагов, через плечо добавляет: — Завтра увидимся.

Смотрю ей вслед, пока её силуэт не растворяется в темноте узкой дороги. Вдалеке, там, где она сворачивает к своему дому, на мгновение мелькает полоска света — и гаснет.

Мы определённо стали ближе после этих разговоров, но что-то в её сдержанности настораживает. Она испугалась? Думать об этом сейчас не хочется. Радует одно — она не сбежала при первом же упоминании о моей «силе».

Возвращаюсь в дом и понимаю: бабушка довольна нашим разговором, но в её молчании прячется тень печали. Она старается скрыть это — слишком бодро вытирает крошки со стола, избегает моего взгляда, думая о чём-то своём. Что-то не так. То ли с деревней, то ли со мной, то ли с тем, что ей пришлось сегодня открыть. Но ясно одно — на прямые вопросы она больше не ответит. Отныне все ответы придётся искать самой.

Помогаю ей постелить постель, хотя она отнекивается, бормоча, что справится сама. Знаю, она просто храбрится, как всегда. Желаю спокойной ночи и ухожу в свою комнату, унося с собой странную тяжесть — словно мне на сердце положили чужой камень.

Ложусь в прохладную постель. Беру в ладонь аметист — он уже обрёл своё место на тумбочке, рядом с телефоном. Привычка постоянно тянуться к экрану ослабевает с каждым днём, и это странно и приятно одновременно. Прижимаю гладкий камень к щеке, потом засовываю под подушку. После такого дня он мне нужен как никогда. Если уж Красной Гриве или другим духам вздумается прийти ко мне во сне, пусть скажут прямо, что делать. Без этих полунамёков, кошмаров и вечных загадок.

Аминь.

* * *

Просыпаюсь резко — от раската грома, разорвавшего тишину пополам. Проверяю время на смартфоне:

3:40

Прислушиваюсь к первым тяжёлым каплям, забарабанившим по стеклу. После такого грохота сердце колотится так, что о сне можно забыть. Смотрю на дом Артёма через дорогу — тигр на воротах по-прежнему смотрит на меня потускневшими глазами. Странно. Из окна пробивается слабый, колеблющийся свет, словно от свечи. Кто-то ещё не спит в эту грозовую ночь?

Решаю закутаться в одеяло и просто наблюдаю — за спускающимися тучами, за вспышками молний. Мурашки бегут по коже от этой дикой, первобытной магии, что творится за окном.

Вдруг слышу за спиной тихое:

— Мяу?

Поворачиваюсь, вглядываюсь в темноту — ничего. Показалось?

— Мяу! — уже настойчивее.

И тут на кровать прыгает чёрное пушистое существо с белыми пятнами и знакомой чёрной точкой у носика.

— Родинка? — не верю своим глазам. Не видела её так давно! Уже думала, что её нет в живых, но боялась спросить у бабушки, чтобы не услышать горькую правду.

А вот же она! Свободная, пёстрая кошка, которая гуляет сама по себе, но возвращается, когда соскучится. Протягиваю руку, чтобы она обнюхала пальцы. Родинка тут же тычется головой в ладонь, требуя ласки. Гладкая шёрстка, тёплое мурлыканье — вот чего не хватало в эту грозовую ночь.

Усаживаю её на колени, и она сладко засыпает, лишь изредка поднимая голову на особо громкие раскаты. Волшебный, тёплый миг в сердце бури. Словно сама природа, устроившая это грозовое шоу, сжалилась над моими тревогами. Сперва — катарсис грома и молний, чтобы выжечь смятение, а потом — тихое мурлыкающее чудо на коленях и убаюкивающий дождь, чтобы усыпить.

Аккуратно ложусь на бок, чтобы не спугнуть Родинку, и незаметно проваливаюсь в сон.

Глава 6. Дара

Утро давно перешагнуло за ранние часы — я проспала значительно дольше обычного. С кухни доносятся привычные звуки бабушкиных хлопот, а с улицы врывается многоголосая симфония деревенской жизни: щебет птиц, отдалённый скрип пилы, обрывки разговоров местных жителей с ближайшей скамейки и мычание коров. Прислушиваюсь, пытаясь раствориться в этих звуках, впитать их в себя. Стараюсь сдержать вчерашнее обещание, данное бабушке: слушать природу, слышать людей и помогать тем, кто попросит.

И помочь Нике.

Кажется, это первое, что я должна сделать. Но как? Для начала нужна она сама — ведь о её бабушке и родителях я почти ничего не знаю. Да и о ней самой редко спрашивала, хотя пора бы. С разговорами и вопросами у меня всегда были сложности — не умею поддерживать беседу на пустые, не интересные мне темы. Зато когда что-то действительно цепляет, спрашиваю не задумываясь, иногда сгоряча. Чаще я просто думаю, гораздо больше, чем говорю.

Решаю наконец привести себя в порядок. Подхожу к зеркалу на стене — небольшому, старенькому, с потёртыми наклейками каких-то актрис. Мамино подростковое творение. Бабушка, конечно, такое никогда не выбросит.

В отражении вижу сонные глаза и невероятно растрёпанные волосы. Кажется, такими дикими они ещё не были никогда — влажность и отсутствие привычного душа с феном делают своё дело. Повторяю бабушкин ритуал: умываюсь, собираю непокорные пряди в небрежный пучок, отпускаю волнистую чёлку на лоб и слегка подвожу глаза серым карандашом. Видела на старых фотографиях — таким был её обычный образ.

В детстве эти снимки вызывали у меня восторг. А сейчас, глядя на своё отражение, я замечаю, как сильно моё лицо стало походить на её. Кажется, у нас куда больше общего, чем я могла предположить до приезда сюда. И если честно, это осознание придаёт мне тихой, но уверенной силы.

После сытного завтрака с бабушкой, решаю навестить Нику. Надстройка над гаражом, как и прежде, встречает

— А! Какого Лешего! — Вскрикивает так неожиданно, что я сама пугаюсь её реакции. На экране её машина врезается в отбойник, и остальные гонщики стремительно обгоняют её. Ника с раздражением выключает приставку. Под глазами у неё легкие тени.

— Тоже плохо спала?

— Вообще не сомкнула глаз, — отвечает она, избегая моего взгляда и снова теребя выключенный джойстик. В её голосе — усталая пустота. Похоже, я пришла не вовремя.

Заметив моё замешательство, она откладывает джойстик и вздыхает. Слабая улыбка касается её губ и сразу же соскальзывает.

— Я во время грозы никогда не могу уснуть. Отвлекаюсь на игры. Ты пришла поговорить про… тот самый «клад»? — Наконец, в её голосе проскальзывают знакомые нотки любопытства.

— В общем, да. Но на самом деле, я хотела расспросить о твоей бабушке. И почему ты решила, что она просила помощи именно из-за клада?

Ника задумчиво смотрит на меня несколько секунд:

— Я даже не помню… Не знаю, почему решила, что это клад. Мне просто казалось… — Она откидывается на спинку дивана, и в комнате повисает молчание. Решаю продолжить:

— Моя бабушка сказала, что твоей действительно нужна была помощь, но она не могла понять, с чем именно. Она только повторяла, что вам нужно переехать сюда, но что её тревожило у дома — осталось загадкой.

По лицу Ники проходит тень какого-то воспоминания. После короткой, но тяжёлой паузы она решительно поднимается.

— Идём во двор, — словно сбрасывая с себя тяжёлую мысль, предлагает она. И, спускаясь по деревянной лестнице, начинает свой рассказ:

— Бабушка Валя была невероятно добрым человеком. Она здесь родилась и выросла. Работала медсестрой, её все любили. Насколько я знаю, они с твоей бабушкой дружили, хотя моя была старше.

— От чего она…?

— Рак. Она нам ничего не говорила, мы даже не знали, что она больна, пока не стало совсем плохо. Меня к ней долго не привозили — не хотели, чтобы я видела её такой… — Голос Ники дрожит, и я понимаю, что она представляет себе те последние дни. — А потом… Когда всё случилось, мы переехали сюда почти сразу. Мама была против, они с отцом даже поссорились. Потом вроде наладилось, но мама не хочет бросать работу в городе, поэтому бывает здесь только на выходных.

— И ты совсем не представляешь, что могла хотеть показать бабушка Валя? Что её так тревожило?

Ника лишь отрицательно качает головой. Я смотрю на её сдержанность и понимаю: дело не во мне и не в моей бабушке. Вчерашний разговор всколыхнул в ней что-то личное, связанное с её собственной потерей, горечь которой я лишь сейчас начинаю по-настоящему ощущать.

Мы выходим в ухоженный двор с аккуратным газоном и качелями. За невысоким забором виднеется заброшенный огород — видимо, после смерти бабушки Вали за ним некому ухаживать. «Городские» привыкли заботиться только о газоне и цветах в горшках.

Ника вдруг обрывает тишину, и в её голосе слышится мольба, которую она сама, кажется, стыдится:

— Слушай, а ты можешь… Ну, попробовать что-нибудь почувствовать здесь? Прикоснись к земле, или… Не знаю, как это работает?

— Я и сама не очень понимаю, как это должно работать, — признаюсь я, уже представляя, как нелепо это будет выглядеть. «Прикоснись к земле»… Звучит как сцена из плохого мистического сериала. Нет уж, спасибо.

Решаю поступить по-своему — сажусь на качели, слегка раскачиваюсь и закрываю глаза. Будь что будет.

Как и ожидалось, я не слышу ничего необычного — только пение птиц, отдалённое мычание коров и лай собак. Чувствую умиротворяющую тишину, которую Ника старательно не нарушает. Мне начинает нравиться это состояние, и я просто покачиваюсь на качелях.

Вперёд-назад.

Вперёд-назад.

Вперёд… И вдруг — будто лёд по жилам. В голове, не в ушах, отчётливо и неоспоримо, возникает шёпот: «Дара». Я замираю, и сердце на секунду замирает вместе со мной.

От неожиданности я вскакиваю с качелей. Передо мной — бледное лицо Ники и два огромных, полных ожидания карих глаза:

— Что такое?

— Что за Дара? — срывается мой шёпот.

По лицу Ники я понимаю — что-то всплывает в памяти.

— Дара… — она молчит несколько секунд, переваривая звучание этого имени, затем продолжает: — Это моя кукла. Из детства.

Я смотрю на неё в полном недоумении. Не может же быть, чтобы бабушка Валя заставила всё семейство переехать сюда из-за игрушки.

— Всё было так странно. Я мало что помню, была совсем маленькой. Помню только… — она закрывает глаза, нахмурив брови, будто пытаясь разглядеть что-то неприятное в глубинах памяти. — Игрушка была деревянной, я нашла её у озера и потом с ней не расставалась. А родители… — она смотрит на меня изучающе, словно решая, можно ли мне доверить то, что хочет сказать. — У меня никогда не было подруг. Ни здесь, ни в городе. А я так мечтала… И родители начали беспокоиться, что у меня появились воображаемые друзья. Вернее, одна подруга. Дара.

Слушаю её, всё больше запутываясь, но стараюсь не перебивать.

— Я разговаривала с ней. И мне казалось, что она настоящая. Я даже думала, что она сама назвала мне своё имя. А потом…

Мы одновременно снова опускаемся на качели. Наши движения выглядят на удивление слаженно, будто мы договорились, и теперь между нами, в этом синхронном молчании, возникает незримая связь. Она продолжает уже шёпотом:

— Я помню, как родители чего-то сильно испугались. И в один день я просто не смогла найти Дару. Она исчезла. Я плакала так горько — ведь она была моей единственной подругой. Клянусь, я видела её, как живую! Только она была… старше меня. И появлялась она всегда, когда я играла с той деревянной куклой. Боже…

Замечаю, как по её рукам пробегают мурашки. Она вот-вот расплачется — то ли от страха, то ли от нахлынувших воспоминаний. А я пребываю в двойном замешательстве: и от её истории, и от того, что шёпот в моей голове оказался настолько точным. Всего одно слово — и будто плотину прорвало.

Мне становится искренне жаль её. Я встаю с качелей и обнимаю её, пытаясь успокоить подступающие слёзы. Она отвечает на объятия, и я чувствую, как её напряжение понемногу отступает.

— Спасибо, что ты здесь. Надеюсь, месяца хватит, чтобы во всём этом разобраться.

— Хорошо, что вы обе здесь! — Громкий голос Артёма грубо обрывает момент нашей близости. Мы неловко отстраняемся друг от

Мы с Никой переглядываемся, но ослушаться этого властного тона кажется плохой идеей. В полном недоумении мы покорно плетёмся за ним обратно по деревянной лестнице.

Входим в игровую, и Артём закрывает за нами дверь с такой стремительностью, будто мы заранее договорились о тайной встрече заговорщиков. Ситуация могла бы показаться комичной, если бы не суровая серьёзность в его глазах и напряжение, витающее в воздухе.

Мы молча усаживаемся на диван, ожидая объяснений. Артём несколько секунд смотрит на нас, подбирая слова, поправляет чёлку. И больше всего меня пугает и тревожит то, что его взгляд — обычно отстранённый или насмешливый — теперь полон неподдельной злости. Когда я это замечаю, внутри всё холодеет.

— Бабуля твоя вчера вернулась с синяком? — обращается он ко мне, почти шёпотом.

— Да, на руке.

— И как она это объяснила?

Мы с Никой снова переглядываемся — этот жест уже становится привычным.

— Говорит, что поскользнулась на траве и упала. К чему ты клонишь? Что случилось?

— Не падала она. Врёт, как всегда, чтобы вас не пугать. — Артём делает паузу, его челюсть напрягается. — Мой брат вчера видел, как Матвей в неё бутылкой кинул.

Он говорит тихо, сдерживая внутреннюю ярость. Я немею, и сердце сжимается от этой ужасной новости. Перед глазами встаёт образ бабушки — её улыбка сквозь боль, её спокойная ложь. Во мне закипает злость, густая и слепая.

— Но за что? Что она ему сделала?

— Не знаю. — Артём отводит взгляд в окно, и его лицо становится неподвижным, как каменная маска. Только едва заметная дрожь в скуле выдаёт напряжение. — Скорее всего, дело просто в том, что к ней внучка приехала. — Он делает небольшую паузу, и следующий довод звучит с ледяной, отточенной интонацией, от которой по спине пробегает холодок. — И в том, что он — конченный алкаш.

Больше он ничего не добавляет, но по тому, как это произносит, ясно: это — черта, переступив которую, человек в его глазах теряет всё.

— Похоже на выходки местных недоумков вроде Петровны и её тупого сына, — с холодной злостью бросает Ника. Её тоже задевает это известие — она видела бабушку вчера, её добрые глаза и тёплую улыбку. — Но ты уверен, что Марк не придумал?

Артем снова обрёл свойственную ему отстранённость, но в его глазах по-прежнему тлеет уголь.

— Мой брат — выдумщик, но о таком врать не станет. К тому же… — Он замолкает, покусывая губу, затем выдыхает: — Я ему уже врезал. Не сдержался.

— Кому?! — мы вскрикиваем почти хором.

— Ясно кому! Не Марку же! Матвею. Встретил его утром. Он уже пьяный был, шатался у магазина.

— Ой… — Я удивляюсь не только скорости возмездия, но и тому, что Артём — художник, с виду не боец, — решился на такое, не боясь за свои творческие руки.

— Главное, чтобы его мамка не узнала, что это ты, — тут же тревожится Ника. — Иначе начнёт орать на всю деревню — это она умеет.

Артём снова запускает руку в свои черные пряди, отводя взгляд в сторону.

— Она уже знает. Видела, как её отпрыску прилетело в глаз.

— Артём! — Ника вскрикивает так звонко, что становится ясно — хорошим это не кончится.

— Да не нервничай ты так! Матвей давно напрашивался, просто никто не решался ему «навешать» из-за его матери, убитой горем. Хотя ведут себя так, будто им здесь всё дозволено, будто хозяева всей деревни!

Ника в ответ лишь молча смотрит на Артёма с упрёком, не решаясь ничего сказать. Вмешаюсь я:

— Это моя бабушка. И с ней поступили подло. Надо обращаться в полицию, а не заниматься самоуправством.

— Пфф, — Артём фыркает и отворачивается, предоставляя слово Нике.

— Наш участковый, дядя Толя, нередко собутыльничал с покойным мужем Петровны, они вроде как вместе служили. К тому же, — она снова с осуждением смотрит на Артёма, — недавно сыну его бывшего друга прилетело в глаз. Интересно, на чьей стороне он будет?

— Но… Он же не один у вас здесь! Должен же быть кто-то, кто мог бы помочь или хотя бы предупредить, чтобы не нарушали закон! Это же настоящее нападение! — Голос срывается на крик от ощущения полнейшей несправедливости. Меня накрывает волна беспомощности: я не могла защитить бабушку, когда меня не было рядом, и не могу ничего сделать сейчас, когда я здесь. Более того, с моего приезда стало только хуже.

Ника замолкает, а Артём поворачивается к нам. По их взглядам видно, что они думают об одном и том же.

— Есть Кирилл, — Артём кивает на её слова. — Помощник участкового из города. Молодой ещё, но иногда заменяет дядю Толю. Он точно за наших. — Слово «наших» почему-то звучит как «тех, кто на стороне моей бабушки». — Надо поговорить с ним, пока Петровна не прибежала жаловаться дяде Толе на тебя!

Артём уже распахивает дверь, не говоря ни слова. По его озадаченному лицу мы обе понимаем, что он направляется именно к Кириллу.

Я тоже срываюсь с места, чтобы догнать его, но застываю на лестнице, когда он уже бежит по дороге. И кричу ему вслед:

— Спасибо!

Он оборачивается на звук, слегка замедляется и лишь кивает в ответ. Я не ждала даже словесной поддержки от новых друзей, а получила вот эти — стремительные, решительные действия. Не знаю точно, может, Артём просто чувствует вину за поведение своей матери в прошлом и теперь пытается загладить её ошибки. А может, моя бабушка и правда стала для них тем добрым другом, который всегда помогает в трудную минуту, и теперь они отвечают ей той же монетой. Но в любом случае, глядя на его удаляющуюся фигуру, я чувствую, как в груди теплится тихая благодарность за действия, говорящие громче любых слов.

— Прости, Ника, кажется, сейчас мне нужно поговорить с бабушкой.

Ника согласно улыбается в ответ:

— Перенесём поиски Дары на потом. Сейчас твоя бабушка важнее.

Выхожу из игровой и бреду к знакомой калитке, надеясь, что бабуля ещё не ушла по своим делам. К счастью, она всё ещё хлопочет на кухне, что-то напевая под нос. Увидев меня, она как всегда просияла:

— Что-то ты быстро вернулась. Ника чем-то занята?

— Нет, бабуль. Мне Артём сказал… что ты не падала вчера. Его брат видел, как в тебя бросили бутылкой? — выпаливаю всё разом, боясь передумать. Бабушка поворачивается ко мне, и на её лице появляется лёгкая грусть.

— Не вини Матвея и его семью, Шурочка.

— И что, если они несчастные, значит можно бросаться в людей мусором? — я начинаю повышать голос от возмущения. Внутри снова закипает ярость, и я не понимаю, почему бабушка их так жалеет.

— Ох, Шурочка… — она садится на ближайший стул и берёт мою руку в свою, ещё влажную от мытья посуды. Я опускаюсь рядом. — Посмотри, рука уже почти зажила. А если продолжить этот конфликт, то «опухоль» будет не на руке — она расползётся по всей деревне, и станет только хуже. Не поддавайся злости, Шурочка. Ни к чему хорошему это не приведёт.

Она поглаживает мою руку, и гнев внутри понемногу отступает. Я сдаюсь и тяжело выдыхаю, но через полминуты добавляю:

— Артём сегодня этому Матвею врезал… Он побежал к участковому, чтобы рассказать, как всё было. — Я стыдливо опускаю глаза, и слышу тихий вздох бабушки, в котором слышится разочарование.

— Всё решится, Шурочка. Только больше не действуйте за моей спиной.

— А ты тогда говори правду!

— Справедливо, — она снова по-доброму улыбается, отпускает мою руку и возвращается к посуде. Удивительно, как легко она относится к вещам, которые выводят из себя всех остальных.

— Почему ты так спокойна?

— А что я могу сделать сейчас? Решаем проблемы по мере поступления, хе-хе. Вот посуда накопилась — мою, а что дальше будет — посмотрим. — И снова начинает напевать под нос свою мелодию.

— Тебе не больно? Может, я посуду помою? — лишь сейчас до меня доходит, что можно было бы помочь, и меня охватывает чувство вины: я ушла к друзьям, даже не предложив помощь. Но бабушка, как всегда, остаётся непреклонной.

— Конечно, нет! Кисть уже совсем не болит, ты же знаешь — без работы я чахну. А если хочешь мне помочь, отнеси Вероничке травы и камень, что я ей обещала. У выхода мешочки найдёшь.

Киваю и направляюсь к двери. На тумбе лежат два мешочки — один побольше, из простой ткани, другой поменьше, тёмный бархатный. Рядом — потрёпанный дневник с рисунками трав, явно выполненными от руки. Ранее я его нигде не видела. Больше на тумбе ничего нет, и кажется, будто бабушка специально оставила его здесь. Поворачиваюсь, чтобы она услышала:

— Бабуль, а это что за дневник?

Она выходит с кухни, вытирая руки полотенцем:

— А это уже для тебя. От моей мамы остался — она в нём всякое записывала. Заговоры важные, свойства трав, да описания нечисти, которой опасаться стоит. Возьми, поизучай. Она мне его в своё время передала, а я теперь тебе. Ближе к концу и мои заметки найдёшь — узнаешь по почерку. — Она стоит с полотенцем в руках, улыбаясь так, будто вручила мне на день рождения что-то, о чём я давно мечтала. Я не сдерживаю улыбки:

— Спасибо, бабуль! Думаю, сейчас самое время для этого, — осторожно перелистываю пожелтевшие страницы, рассматриваю размашистый почерк, написанный чернилами разных цветов.

— Изучай его да храни. Глядишь, и своим детям когда-нибудь передашь, — с этими словами она возвращается на кухню.

Я ещё какое-то время стою в дверях, затем решаю взять рюкзак, чтобы сложить в него и дневник, и мешочки, и снова направляюсь к Нике — со смешанными чувствами и новыми мыслями.

Возвращаюсь в игровую и застаю её, уткнувшуюся в телефон.

— Я с подарками от бабушки, — достаю обещанные мешочки. Ника сияет от радости, с удовольствием нюхает самый большой из них, а затем замирает, разглядывая фиолетовый камень из второго, бархатного.

— Вааау, если перед сном на него смотреть, точно все мысли улетучатся. Буду спать как младенец! Передай спасибо твоей бабуле! — аккуратно раскладывает мешочки на столике у окна и возвращается на диван. Я сажусь рядом.

— От Артёма пока ничего?

— Не-а. Но он точно придёт сюда с новостями. Так что можно подождать.

— Ладно, — соглашаюсь, но сидеть без дела в такой ситуации невыносимо. Не до игр и не до бесцельных прогулок, когда вокруг столько всего происходит: бабушка, дневник с ведьминскими заметками, пропавшая кукла с мистической историей.

— Так, у нас есть выбор. Можем обсудить дневник, который мне только что передала бабушка — он достался ей от её матери. Или продолжим искать твою пропавшую куклу. Что выбираешь?

Ника смотрит на меня с открытым ртом.

— Ты взяла его с собой?

— Конечно. Вдруг пригодится? Хотя, зная бабушку… Думаю, она дала его именно сейчас не просто так. — Похоже, я начинаю считывать эти её тихие подсказки.

Ника отвечает почти не раздумывая:

— Давай совместим!

— О чём ты?

— Используем твою силу и дневник, чтобы найти подсказку о Даре!

— Как? — я в полном недоумении.

— Ты же ещё не читала его? Не знаешь, что внутри?

— Только пролистала.

— Тогда возьми в руки.

Я неуверенно достаю потрёпанный дневник из рюкзака.

— Теперь подумай о Даре. О том, что хотела сказать нам моя бабушка. И открой на любой странице. — Её голос становится тише, почти шёпотом. Я уже закрываю глаза, как она вдруг кричит: — Стой!

Я вздрагиваю. Ника вскакивает и начинает метаться по комнате.

— Где же они… А! — возвращается со свечой и спичками. Неловко зажигает, и тёплый свет заливает её лицо. — Теперь давай.

— А свеча обязательна?

— Для антуража! — пожимает она плечами, и я не могу сдержать улыбки.

Закрываю глаза. Вспоминаю шёпот, который произнес имя «Дара». Представляю бабушку Ники, свою бабушку, их тихие разговоры. Заброшенный огород за окном, напряжённое дыхание Ники рядом… Открываю дневник и опускаю взгляд на страницу. В ту же секунду капля воска падает на бумагу, оставляя жирное пятно рядом со строкой, выведенной чётким почерком:

«Дух-прислужник (отражение воли хозяина/мага или ведьмы)»

Наши взгляды прилипают к тексту, выискивая скрытый смысл. Ника придвигается ближе, её палец скользит по строчкам:

«Дух привязывают к предмету (к игрушке или кукле) для помощи в ритуалах…»

Мир сужается до трепещущего пламени свечи и строк на пожелтевшей бумаге. В ушах звенит от тишины, а по спине бегут мурашки. Слова в дневнике бьют точно в цель, отзываясь глухим эхом внутри. Это не просто совпадение — это знак. Словно невидимый палец Судьбы указывает именно в эту страницу, не позволяя нам отвернуться. И эта правда обжигает, заставляя по-новому взглянуть на все детские страхи Ники, на её одинокие игры и на куклу, что оказалась вовсе не игрушкой.

Глава 7. Чужое имя

Артём

Сворачиваю на знакомую тропинку, ведущую к нашему «творческому центру» — старому сараю с синей дверью, где Елена Валерьевна учила меня держать кисть с шести лет.

И потому, когда Марк, запыхавшись, примчал с магазина и выпалил про бутылку, угодившую Вере Михайловне прямиком в кисть, во мне что-то ёкнуло и сжалось в комок. Потому что я отчётливо помню… Её суп на нашей кухне, который она варила молча, пока мама не вставала с кровати. Вспоминаю потрёпанные книги про пиратов, которые она подкидывала мне — я их обожал, а она, видимо, заметила. Хотела, чтобы я читал, а не зацикливался на своём горе. Я читал их Марку, но даже он в своем пятилетнем возрасте понимал, что папы больше нет и что добрая бабушка Вера делает так, что мама не плачет.

И теперь я ей обязан. Не из-за её колдовских штучек, а из-за этой её дурацкой, упрямой человечности, которая не дала нам тогда сломаться окончательно. А ещё… я просто боюсь. Боюсь, что если с ней что-то случится, рухнет наш последний опорный столб. И мама не выдержит.

Прохожу чуть дальше, к небольшому побеленному зданию с парой окон, наглухо заколоченных решёткой. Из-за двери уже доносится истеричный, визгливый голос Петровны, который режет слух.

— Да он на моего ребёнка с кулаками кинулся! Как зверь какой! — голос Петровны взлетает до фальцета. — Смотри, на него посмотри! Вся рожа синяя! Художник… Хулиган он, Толя!

Ей вторит хриплый и заплетающийся голос Матвея:

— Я ничё не трогал… Он первый пристал… Я просто шёл, а он…

— Молчи, Матвей! — обрывает его мать. — Толя, ты должен принять меры! Мы с покойным Пашей сколько лет… Вы же как братья были!

Я опоздал. В приёмной, на стуле у самой двери, развалился Кирилл — молодой помощник нашего участкового. Он устало смотрит куда-то в бумаги на столе и крутит ручку в ладони, в то время как Петровна и её детина не умолкают. Его взгляд задерживается на мне, и он едва заметно кивает головой — то ли как знак приветствия, то ли как предупреждение: «Хорошенького вляпался».

Если я зайду, меня сразу заметят и дядя Толя, и Петровна. Поэтому я лишь беззвучно мотаю головой Кириллу, мол, «выходи», и отхожу от двери подальше, в тень.

Через полминуты он выходит, щурясь на солнце.

— Натворил делов с утра? — спрашивает он с кривой ухмылкой, протягивая руку для привычного рукопожатия.

— Сам напросился, — бурчу, отвечая на пожатие. Его ладонь твёрдая и шершавая.

— А чего пришёл? Сдаваться? — интересуется он, доставая пачку сигарет.

— Хотел первым прийти, пожаловаться на их выходки, — киваю в сторону кабинета, откуда всё ещё доносится визгливый голос Петровны. — Матвей вчера в Веру Михайловну бутылкой швырнул. Может, и не помнит ничего, был пьяный в стельку. А теперь его мамаша на меня жалуется. Совести у людей нет.

— А тебе надо было так жёстко отвечать? — Кирилл затягивается и выпускает струйку дыма. — У парня пол-лица в синяке, и у тебя, я смотрю, костяшки содраны. Надо было сразу ко мне идти, а не самосудом заниматься.

Я смотрю на него и понимаю, как мало он ещё знает про нашу деревню и её порядки.

— Дядя Толя с её покойным мужем, с Пашкой, дружили. Как думаешь, чью сторону он примет?

— Тьфу ты, — с досадой выдыхает Кирилл и трёт переносицу. — У вас тут всё через людей решается. Кто с кем вожжался, кто кому завидует… А я тут один за законом слежу, что ли? Ладно, — он тяжело вздыхает, — сделаю что смогу. Только ты пока к ним на глаза не попадайся. Матвей этот скоро и забудет, от кого получил, а тебе руки беречь надо. Художник, — бросает он на выдохе и, развернувшись, скрывается в здании.

Я и не заметил, что всё это время рядом молча сидит Чудик, подслушивая наш разговор. Серого пса с разными глазами — одним карим, другим голубым — прозвали так ещё щенком. Он смотрит на всех пронзительно, будто видит тебя насквозь. Деревенские окрестили его Чудиком в усмешку, словно говоря: «Это не я чувствую что-то неловкое под его взглядом, а это он чудит — так смотрит, что хочется всё ему отдать». И отдают. То булку, то сосиску. Упитанный пёс наблюдает за мной своим всепонимающим взглядом.

— Прости, дружище, сегодня без вкусняшек, — я провожу рукой по его шерсти и иду прочь, с глупым чувством вины, хотя знаю — его уже наверняка с утра угостили пару-тройку раз.

Чем ближе я к дому Ники, тем сильнее ноги становятся свинцовыми. Просто знаю, что она ещё там.

Нет, я не ненавижу её. Я ненавижу то, как её имя каждый раз режет меня по живому. Все теперь только и говорят: «Саша то, Саша сё». Как будто другого Саши никогда и не было. Как будто он просто испарился, растворился в своих картинах и водке, а его имя теперь свободно — бери и пользуйся.

Сворачиваю к дому, засунув руки в карманы. Скрипит калитка. Из надстройки доносятся приглушённые голоса. Поднимаюсь по лестнице и понимаю — они меня слышат, затихают и ждут новостей. Открываю дверь, чтобы снова увидеть эту другую Сашу. Из города. С целым папой и мамой. С её чистым, ничего не ведающим именем.

— Ну что? — Ника, как всегда, первая бросается в бой.

— Сделал, что смог. Но когда пришёл, Петровна с сыном уже там вовсю представление устраивали. Кирилл говорит, поможет. — плюхаюсь на диван и замечаю, что свет не горит, а на столике догорает свеча. Её точно не было, когда я уходил.

— Колдовали? — показываю на свечу и смотрю на Нику, зная, что Саша точно не ответит. Она молчит, как всегда, и смотрит на нас с Никой по очереди своими огромными глазами цвета лесной тени, впитывая всё, что видит.

— А, это мы… Саша мне помогает кое-что найти, — Ника бросает на неё лукавый взгляд.

— Ясно. Не моё дело, — встаю, разворачиваюсь к двери, чтобы уйти. В этой атмосфере женских секретов и переглядываний я чувствую себя как на закрытой вечеринке, куда не приглашали. Лучше оставить их наедине.

— Не останешься с нами? — раздаётся тихий голос Саши.

Рука уже тянется к дверной ручке, но я замираю. От Ники я бы отмахнулся. Но Саша… промолчать перед ней как-то неловко.

— Пожалуйста, останься! Поможешь нам с… эм… — Ника смотрит на Сашу, ища поддержки.

— Мы заняты поисками куклы Ники. Она в детстве её нашла и назвала Дарой.

Она выкладывает всё на одном дыхании, и я не сразу всё понимаю. Да и столько слов за раз от неё ещё не слышал. Я даже замер, пока она говорила. Ника тоже застыла. И Саша… кажется, довольна — тем, что мы оба висим на этих словах.

— Не хочу больше секретов. Я вам доверяю. Обоим. Так ты останешься? — Снова эти зелёные, вопрошающие глаза. Я киваю, и в голове сама собой возникает мысль: «Надо будет их нарисовать». Глупая идея, которая пришла ко мне ещё в лесу. Её тёмно-зелёные глаза так красиво сливались с чащей, что это стало навязчивой идеей. Нарисую.

Неожиданно для себя самого, сажусь рядом, готовый слушать их странные, мистические теории. В глубине души я уверен, что их ждёт разочарование. Просто подросткам некуда в деревне девать энергию, вот они и придумывают чепуху, лишь бы отвлечься от собственных мыслей.

Я не то чтобы совсем не верю в мистику. Вера Михайловна точно что-то может — она говорила нам с мамой такие вещи об отце, которые никак не могла знать. Но то, что в какую-то игрушку вселилось нечто потустороннее и её закопали на участке… Это уже попахивает отчаянными выдумками от скуки.

Если говорить о настоящей мистике, то со мной такое было лишь раз — в прошлом году, в день рождения отца. Раннее осеннее утро расколол пронзительный звонок. Звонил его телефон. Аппарат, который мы не включали много лет. Он лежал на самом верху шкафа, с разряженным аккумулятором. Мы с Марком и мамой вскочили одновременно, застыв в оцепенении. Мама, побледнев, взобралась на табуретку и потянулась к звонящему устройству. И ровно в тот миг, когда она коснулась его, звонок прекратился. Телефон снова был мёртв, и больше он никогда не звонил. Мы все трое это слышали и не стали ничего говорить друг другу, просто поняли: это отец дал о себе знать. Мама прижала телефон к груди, и по её лицу разлилась улыбка — смесь ужаса, тоски и безумной радости. Это было одновременно жутко и до слёз светло. Больше я никогда не испытывал ничего подобного.

Снова отлетаю в свои мысли, пока Ника с Сашей обсуждают, как найти ту самую деревянную куклу — раскрашенную под брюнетку с чёрными глазами-бусинами. Со слов Ники, на момент пропажи на кукле было белое кружевное платье, когда-то принадлежавшее другой, пластиковой кукле. Она даже рисует её на альбомном листе, и среди опознавательных знаков — колье из жёлтого бисера на шее. Ну конечно, жёлтого.

Дальше они переходят к дневнику, который бабушка Саши так удачно подкинула в самый нужный момент. Время от времени они бросают на меня взгляды, проверяя, слушаю ли я — будто я действительно могу чем-то помочь. И я всё ещё сижу и слушаю. Почему?

Я мог бы сейчас помогать маме в огороде, пойти рисовать или к «остановке» на холме, можно было бы погуглить про вступительные. Но вместо этого я слушаю о пропавшей кукле.

И смотрю на её глаза. Тёмно-зелёные. Она, кстати, носит майки и кофты такого же оттенка — пытается подчеркнуть их? Получается.

Ника между нами что-то увлечённо рассказывает, жестикулируя, но я уже не слышу. Мы сидим втроём на диване, как нелепые соседи по коммуналке: Ника посередине, мы с Сашей по краям. И через это безопасное расстояние между нами всё время тянется незримая нить — я ловлю её глаза, она отводит, и всё начинается сначала.

Но сейчас происходит иное — я поднимаю взгляд и встречаю её неподвижные, пристальные зелёные глаза. Она не отворачивается, а словно за несколько секунд читает всё, что я пытаюсь скрыть. От этого пробирает до мурашек, и уши предательски краснеют.

Я дёргаюсь и отворачиваюсь к окну, делая вид, что разглядываю что-то невероятно интересное на улице. Вот дурак. Глупо. По-детски глупо. Она наверняка заметила мою неловкость.

Глава 8. Прислужница

«Великое колдовство, рождённое в чистоте намерения, оставляет на мире светящуюся нить. Но если его осквернить, прикоснувшись к нему тёмной волей, нить превращается в шрам. Этот шрам не кровоточит, но и не заживает. Он лежит в самом сердце силы, как гниль внутри древнего дуба, отравляя всё, что было создано изначально. И через годы, и через века такой шрам может внезапно открыться, если найдётся ключ. Или если шрам этот позовёт к себе того, в ком течёт родственная кровь.»

Из дневника Ярославы (прабабушки Саши).

— Из твоих родителей кто-то дома? — спрашиваю Нику, выходя из игровой в яркий, обманчиво безмятежный день. Голос звучит чуть громче и выше, чем нужно, — пытаюсь заглушить им собственную неловкость. В горле пересыхает от осознания, что мы сейчас пойдём искать нечто, что я видела лишь на рисунке, но что для Ники было живым, пугающим воспоминанием.

— Никого. С чего начнём? — Её энтузиазм поутих, сменившись настороженностью, губы сжаты в тонкую ниточку. Она явно боится снова столкнуться с Дарой — не с куклой, а с призраком из детства.

Мы втроём выходим во двор. Артём всё так же молчалив. Он идёт чуть позади, засунув руки в карманы. Непохоже, чтобы ему хотелось быть с нами, но он остался. Возможно, из вежливости. А может, в его собственном мире накопилось столько странного, что наша авантюра уже не кажется ему безумной.

Тот же двор, те же заросли, те же звуки — где-то далеко каркает ворона, и это лишь подчёркивает гнетущую тишину между нами. Как почувствовать то, что невидимо глазу? Я сжимаю в руках потёртый дневник, и его обложка кажется прохладной, живой.

— Как думаешь, если трюк с дневником сработал один раз, сработает и второй? — обращаюсь к Нике и, не дожидаясь ответа, почти с вызовом открываю тяжёлую обложку.

Страницы, пожелтевшие от времени, шелестят, переворачиваясь. Взгляд скользит по схематичным рисункам корней валерианы и чертополоха, по аккуратным подписям, и вдруг… цепляется за слово, выделенное жирным в начале второй страницы:

НАМЕРЕНИЕ — семя всякого деяния. Где мысль, туда и сила течёт.

— То есть, нужно просто сильно захотеть? Как загадать желание? — тоже глядя на страницу, шепчет Ника.

В ответ я закрываю глаза. Отсекаю внешний мир: щебет птиц, своё дыхание, настороженное присутствие Артёма за спиной.

Ноги несут меня по тропинке к заросшему огороду. Друзья идут следом, но я почти не замечаю их, полностью доверившись какому-то внутреннему компасу, следую за невидимой нитью, что натягивается в груди. Тропинка петляет меж грядок, поросших сорняками, и упирается прямо в забор. Тупик.

Оборачиваюсь. На лицах Артёма и Ники — недоумение. Они смотрят то на меня, то на глухой забор, будто ожидая, что я сейчас предложу пройти сквозь него.

— Нам что, перелезать? — нарушает тишину Ника, и в её голосе слышна тень разочарования.

— Пока нет, — окидываю взглядом участок, чувствуя, как слабеет невидимая нить. — Пойдём вдоль забора, к самому углу.

На стыке с соседским участком я замираю. Ноги приросли к месту, хотя внутренний компас ясно показывает: цель где-то здесь. Чувствую, что нужно идти дальше, но тропы здесь нет — лишь сплошная стена лопухов и крапивы.

— Здесь раньше была тропинка на холм, но она давно заросла, — тихо, почти шёпотом говорит Ника позади меня. Её голос звучит так осторожно, будто она боится сбить мой «компас».

Догадка осеняет меня. Она знает эти места. А я знаю, как слушать.

— Веди, — уступаю ей дорогу.

Теперь она возглавляет наш маленький отряд, а я продолжаю мысленно твердить: «Дара, Дара, Дара». С каждым шагом вибрация под ногами становится отчётливее, земля гудит тихой, низкой нотой. И вдруг понимаю: мы выходим на ту тропу, по которой я бежала, чувствуя чьё-то незримое присутствие. Она чуть уже других и ведёт прямиком к дому моей бабушки. Слишком странное совпадение, чтобы быть просто совпадением.

— Стойте! — выдыхаю я, и голос срывается от внезапного прозрения.

Под ступнями — уже не лёгкая вибрация, а отчётливая пульсация, словно здесь бьётся подземное сердце. Мы стоим на перекрёстке, где тропа от огорода Ники встречается с дорогой к дому бабушки. И снова накатывает то же чувство — холодное, липкое ощущение пристального взгляда в спину. На том же самом месте.

— И мы не взяли лопату? Вот же! Логично же, что такую вещь закопали! — Ника с досадой хлопает себя по лбу, и этот бытовой жест кажется неуместным в наступившей тишине.

— Подожди, мы не знаем, что это, — голос звучит напряжённо, я сама слышу в нём страх. — Вдруг тут копать нельзя? Такая же вибрация была от камня…

Решение принимает Артём. Один его взгляд на нас — на моё бледное лицо, на растерянную Нику — и он всё понимает.

— Я принесу, — бросает он коротко и уже разворачивается, не задавая лишних вопросов.

На мгновение я завидую его простоте. Есть проблема — есть действие. А у меня есть только сомнения и невидимая нить, которая может порваться в любой миг.

Нервозность Ники становится почти осязаемой. Она не ждёт — она боится. Боится подтверждения, боится снова встретиться с тем, что нашла в детстве.

— Ты… чувствуешь что-нибудь? — спрашиваю, чтобы вытащить её из омута собственных мыслей, дать ей точку опоры. — Встань сюда. Попробуй.

Она встаёт на моё место, замирает, закрывает глаза, вслушиваясь в себя. Секунда, другая…

— Нет, ничего, — открывает глаза, и в них разочарование. — Обычная земля.

— Может, это и к лучшему. — Я знала, что ничего не выйдет. Главное — получилось отвлечь её, переключить с паники на попытку. Хотя гнетущее чувство от этого не становится меньше.

Стою в центре невидимого круга, наэлектризованная тишиной. Чувствую себя живым миноискателем, который содрогается, натыкаясь на невидимую, запретную мистику. Только вот я не ищу — кажется, меня ведут к ответам. И один ответ ждёт под ногами.

Не успеваю мысленно подготовиться, как Артём уже возвращается, тяжёлая лопата уверенно лежит на его плече. Я отступаю на шаг, освобождая ему место и стальное лезвие с глухим, решительным стуком вонзается в сухую землю. По спине пробегает волна леденящего предчувствия.

Он копает с привычной, почти профессиональной сноровкой, будто делал это сотни раз. Лопата послушно погружается в грунт, пласты земли аккуратно обваливаются в сторону. Всего несколько уверенных движений — и перед нами зияет уже глубокая яма, пахнущая сыростью и чем-то древним. Уже через несколько минут, лезвие с глухим, приглушённым стуком упирается во что-то мягкое, податливое.

— Стой! Я что-то вижу! — пронзительно, на высокой ноте взвизгивает Ника, вцепляясь мне в руку.

И я вижу. Среди тёмной, сырой земли — клочок белой ткани. Удивительно чистый, неестественно яркий, словно его не просто закопали, а законсервировали во времени. Никто не решается сделать первое движение. Я опускаюсь на корточки перед ямой. Вибрация, что раньше пульсировала где-то в глубине, теперь бьёт прямо в ладони, в виски — частыми, нарастающими, почти паническими волнами. Всё исходит от этого свёртка.

Преодолевая внутренний барьер, осторожно, всего двумя пальцами, поддеваю край ткани. Рыхлая земля осыпается, обнажая тёмный, чёткий контур чего-то, туго завёрнутого в саван. Я беру свёрток в руки — он неестественно лёгкий, и холодный, как камень, пролежавший в тени. Медленно, почти ритуально, начинаю разворачивать его. Ника и Артём замирают рядом, кажется, даже сердцебиение у них затихло. Это Дара.

Деревянная кукла, вся в потёртостях и следах былых красок. На ней белый сарафанчик. Её ручки и ножки тёмные, словно их опалило огнём. Но лицо… Оно заставляет кровь стынуть в жилах. Глаза-бусины не просто пустые — они втягивают в себя взгляд, как дыры в иной, чуждый мир. Неужели эта жуткая вещица действительно могла стать лучшей подругой маленькой девочке? Ника непроизвольно обхватывает себя за плечи, отшатываясь, её лицо бледнеет. И не только от ветра. А меня не покидает леденящее чувство чужого, пристального взгляда, став лишь острее.

— И что будете с этим делать? — Нарушает тишину Артём. В его голосе нет ни удивления, ни страха. Словно находка проклятых кукол — обычное для него дело. Ника же, напротив, шокирована и напугана до дрожи. Решение приходит мгновенно и кажется единственно верным.

— Я заберу её. Потом с бабушкой решим. Не думаю, что такую вещь стоит тебе возвращать.

Ника молча кивает, и во взгляде читается явное облегчение. Я снова заворачиваю Дару в ткань, плотно, словно пеленаю младенца, и убираю на самое дно рюкзака. Тяжесть находки кажется несоразмерной — куда больше её настоящего

— Думаю, здесь мы разделимся. Вы идите обратной дорогой, а я по своей тропе, через огород к бабушке. Не буду же я с этим, — киваю на рюкзак, — таскаться весь день.

Артём коротко кивает и, повернувшись к Нике, бросает:

— Иди, я закопаю яму и догоню.

Я машу им на прощание и поворачиваюсь к тропе. С каждым шагом не отпускает тяжёлое, колючее ощущение, что за мной пристально следят. Спиной я буквально чувствую этот взгляд.

Погружённая в мысли, спускаюсь по узкой тропинке, прохожу калитку и замечаю на соседнем участке дядю Ваню. Он, как всегда, курит, и лишь молча кивает мне в знак приветствия. Я машу ему в ответ, и он одаривает меня своей неизменной доброй улыбкой.

Надеюсь, бабушка дома. От одной мысли, что сейчас придётся ждать её в одиночестве с этой Дарой, сердце учащённо забилось. Не просто же так её закопали? Может, откапывать было ошибкой?

Захожу в дом и с порога чувствую — бабушки нет. Чтобы заглушить тишину, тянусь к телефону. За весь день на нём скопилась уйма сообщений, о которых я напрочь забыла.

Всего пятнадцать уведомлений: общий чат одноклассниц, спам и пара сообщений от мамы.

«Передаём тебе привет! Здесь здорово, надеемся, у тебя тоже»

Приложено фото с бассейна. Они сияют, обнявшись. На душе сразу теплеет. Пока у меня тут странные приключения, у них — отдых, который они будут вспоминать ещё очень долго.

Взгляд прилипает к замку рюкзака. Мне кажется, я даже чувствую исходящий оттуда холод.

— Ну и что теперь с этим делать?..

— Как что? Любить и кормить, — раздаётся где-то в пространстве. Я вздрагиваю от неожиданности.

Голос совсем юный, но в комнате никого — даже дверь не скрипнула. Я озираюсь, сердце колотится где-то в горле. Страх заставляет поджать ноги — сейчас даже прикосновение к полу кажется опасным.

— Кто здесь?!

— Неужели не догадалась? Глупая маленькая колдунья.

— Кто это?! — мой голос срывается. Тело не знает, что выбрать — оцепенеть или броситься вон.

— Если не испугаешься — покажусь, — в голосе слышатся озорные нотки.

— Покажись! — выкрикиваю я, уже готовясь сорваться с места.

Мой взгляд выхватывает её из полумрака — на стуле напротив. Невысокая, с бездонными чёрными глазами, которые только что блуждали по комнате, а теперь прикованы ко мне. Она наклоняет голову набок, и длинные волосы ниспадают на плечи. Понимаю, что это Дара, но отказываюсь верить. Она говорит. Сидит напротив. А я вжимаюсь в спинку кровати, зажмуриваюсь изо всех сил — может, это галлюцинация? Но когда открываю глаза, она всё так же сидит напротив. Тихо хихикает и пожимает плечами, словно наблюдая за смешным спектаклем.

— Спасибо. Я так долго была привязана к той земле и не могла проявиться. Даже тебе… — последние слова звучат шёпотом, и она чуть наклоняется вперёд. Затем вскакивает, и в этот миг я вижу, как очертания её ног теряют чёткость, словно она не может коснуться пола, а просто парит, перемещаясь по комнате.

— Никогда здесь не была, — голос звучит одновременно в ушах и в моей голове.

Я дёргаюсь назад, когда она внезапно оказывается прямо напротив и усаживается на мою кровать. Мозг отказывается воспринимать это: я чувствую, как прогибается мой край матраса, а там, где она, — ничего. Абсолютно ничего. Ни скрипа, ни вмятины.

— Хорошо, что это именно ты меня забрала. Ты мне пригодишься. А я — тебе. Мы будем полезны друг другу.

— Чем ты можешь быть мне полезна? — спрашиваю шёпотом, боясь встретиться с её пустым взглядом. Я упорно цепляюсь глазами за жёлтое бисерное колье на её шее.

— А я умею то, чего не можешь ты, — хвастается она с детским, неуместным озорством. — Ходить сквозь стены, видеть спрятанное. И я много чего знаю.

— Кто ты такая?

Дара хмурится, и по её лицу пробегает тень злости.

— Я думала, ты поумнее. Понятно же, кто. Я — Дара!

— Это я поняла. Но что ты? Дух? Бес? Помощник? — спрашиваю, чувствуя, как дрожат руки, прижимающие колени к груди. Сердце колотится так, что перехватывает дыхание.

— А, ты об этом! — она мгновенно смягчается, теребя потрёпанный край платья. — Я прислужница. Меня ведьма создала, — в её голосе слышится гордость, и она выпрямляется. — Но потом она умерла, а меня забрал другой колдун. Плохой. — в её взгляде мелькает что-то тёмное. — Он с бесами водился… А потом меня Вероника нашла. Она была такой доброй…

Внезапным, бесшумным движением она соскальзывает с кровати и пристраивается на полу прямо передо мной, поджав колени. В её позе, в детском наклоне головы, есть что-то щенячье — будто ждёт, когда ей бросят мячик. Но взгляд, прикованный к моему лицу, не просит — он испытывает на прочность. От этой немой пытки, от её затянувшейся паузы меня бросает в дрожь. Наконец, она произносит самое неожиданное:

— Хочешь стать моей новой хозяйкой? Ты даже не представляешь, на что я способна! Такой сильной ведьме, как ты, я принесла бы много пользы…

Глава 9. Связаны одной нитью

«Мать-Земля рождает множество жизней. Одни травы лечат, другие — калечат. Один корень даёт горький побег, а другой, с той же грядки — сладкий. Почва одна, а семена разные. И для каждого она найдёт своё применение, даже если вначале его не разглядеть. Иной росток, покажется чужеродным, но и у него своя роль в великом круговороте.»

Из дневника Ярославы

— Подумай, — говорит Дара в ответ на моё молчание.

А я просто не знаю, что сказать. В голове проносятся сотни мыслей — от принятия её предложения до попыток понять, как её уничтожить.

Спустя несколько минут наедине с ней первоначальный страх начал отступать, уступая место жгучему любопытству. Что ей от меня нужно? Почему она хочет помогать именно мне? Зачем ей я? И кто была её хозяйка? Вопросов возникало всё больше.

— То присутствие на тропинке, что я чувствовала… Это была ты?

— Конечно, — отвечает она с лукавой улыбкой. — Я пыталась проявиться сразу, хотела, чтобы ты меня нашла. Но не вышло — Мать-Земля не отпускала. — Она пожимает плечами, будто это пустяковая помеха, и снова погружается в изучение комнаты.

Я обдумываю её странный ответ, затем задаю новый вопрос:

— А бабушка Ники, Валентина… Она пыталась показать, где ты спрятана?

— Она должна была с помощью ритуала вернуть меня обратно… туда, откуда я пришла. Но я не послушалась и уговорила её просто спрятать меня на время, — отвечает Дара, уставившись в окно.

— Зачем?

— Как это зачем?! — снова хмурится. — А если бы тебе сказали, что

— У дороги к дому ведьмы? — до меня доходит.

Она улыбается вместо ответа. Конечно, она хотела быть ближе к месту силы, чтобы позже её кто-то нашёл, кто сможет дать ей возможность существовать.

— А почему тогда моей бабушке ты не показывалась? Почему она тебя не нашла?

— Хм… — её тон меняется, становится тише, она отворачивается. — Таким, как твоя бабушка, такие, как я, никогда сами не показываются.

— Почему?

— Она — светлая ведьма. Высшие силы её оберегают.

— А ты что, с тёмными? — спрашиваю я, не до конца понимая этих определений.

— Моя хозяйка, Анна, тоже была светлой. А вот тот мужчина… — она замолкает на полминуты, подходит к зеркалу. Её отражение искажается, превращаясь в размытую тень с двумя угольно-чёрными точками вместо глаз. Похоже на то отражение, что я видела в кладовой… — Он осквернил меня своей тьмой. И просто выбросил. Теперь я — такая. — она смотрит на свои тёмные руки, на которые едва падает свет из окна.

— То есть, если моя бабушка увидит тебя… то… избавится?

Она резко поворачивается ко мне, и в её глазах мелькает настоящий, животный страх.

— Пожалуйста! Я сделаю всё, что попросишь! Только не отдавай меня ей! Я могу забирать твои плохие мысли, твою неуверенность, делать тебя сильнее! Я буду служить только тебе! Я просто хочу помогать, пожалуйста! Не отдавай меня никому! — она смотрит на меня умоляющим, жутким взглядом, полным надежды и отчаяния.

— Если моя бабушка захочет тебя изгнать… почему ты думаешь, что я не захочу? — эта мысль тревожит меня. Если она тёмное существо, можно ли ей позволять находиться рядом? Не опасна ли она?

— Может, и захочешь… Но попытка — не пытка. Я знаю, о чём ты думаешь, чую твой страх. Но я никому не наврежу, пока ты сама не захочешь этого. Ты должна лишь связать нас вместе — и ты почувствуешь мою силу, а я — твою.

Молчу несколько минут, а она ждёт, не двигаясь, уставившись в мои глаза. Внутри — метеж. Настоящая буря из страха, недоверия и… жгучего, запретного любопытства. Разум кричит «нет», перечисляя риски: тёмное прошлое, ужас, который Дара испытывает перед бабушкой, её непредсказуемость. Но есть иное — глухое, настойчивое чувство, проросшее под сердцем.

Я вспоминаю, как всё начиналось. Просьба Ники, дневник, невидимая нить, что вела меня по тропинке прямо к ней. Слишком много «случайностей», выстроившихся в причудливый узор. Как будто кто-то или что-то большее нас свело. Отказываться сейчас — всё равно что оборвать эту нить, так и не узнав, куда она вела.

До конца не понимаю, почему, но чувствую: она должна быть со мной. Это не логика. Это — уверенность, прорастающая из самых глубин. Я доверяю этому чувству. Доверяю тому пути, что привёл меня сюда.

— Как… связать нас? — наконец выдыхаю я, отдаваясь течению, что несло меня все эти дни.

Дара улыбается — по-настоящему, широко, обнажая ровные зубы. Она просияла, окинула взглядом комнату и дотронулась до своего колье из жёлтых бусин.

— Есть у тебя какое-нибудь украшение? То, что можно повязать на руку… или на шею?

Вспоминаю, что взяла с собой. Открываю ящик комода и достаю небольшой тканевый мешочек. В нём — пара колец и браслет на резинке, сплетённый из амазонита нежно-голубых и зелёных оттенков.

— Подойдёт?

Дара снова просияла.

— Теперь возьми куклу, сними с неё моё колье и надень свой браслет.

Я аккуратно достаю деревянную фигурку из рюкзака. Колье уже не снять, поэтому приходится разорвать. Затем наматываю свой браслет на шею кукле в несколько оборотов. Осматриваю результат и поворачиваюсь к Даре. В этот момент она уже любуется новым украшением на своей шее, вертя его в лучах света.

— Спасибо за подарок, Саша! — она берёт края сарафана и делает игривый реверанс. — Теперь я буду служить тебе. Со временем ты почувствуешь мою силу, а я — твою. Мы связаны. Как ведьма и её прислужница.

— Эм… Не знаю, что сказать, — я встаю рядом. Мы смотрим друг на друга. — Пожалуйста… Наверное.

— Ты не пожалеешь! Обещаю. С моей помощью тебе будет легче. Я расскажу тебе всё-всё, что узнала за своё долгое существование. — Она снова улыбается, и я не могу сдержать ответной улыбки. — Я так рада, что наконец могу быть видимой! Пусть пока только для тебя…

— Пока? — переспрашиваю я, и в голове тут же проносятся картины из её прошлого, о котором она только что говорила.

— Раньше, когда Анна была жива, я могла проявляться так, что обычные люди видели меня — кошкой, собакой, даже знакомым человеком! Конечно, оставаться невидимой куда проще, но колдуны и ведьмы всё равно чуяли моё присутствие. А вот в виде птицы или, скажем, волка… это уже куда сложнее, — она говорит это с такой лёгкостью, будто перечисляет свои любимые наряды.

— Видимо, с твоей Анной тебе было весело? — предполагаю, пытаясь представить эту связку — ведьму и её озорную спутницу.

Дара печально опускает голову, и её внезапная тишина кажется громче любых слов.

— Что с ней случилось? — осторожно спрашиваю.

Она поднимает на меня свои бездонные глаза, и в них читается понимание, которого не должно быть у такого, казалось бы, юного создания.

— То же, что рано или поздно случается со всеми смертными. Что однажды случится и с тобой.

Её слова повисают в воздухе, напоминая о бренности всего, что мне дорого. О маме, папе, бабушке… Обо мне самой. Это уже не мистическая сказка, а суровая реальность, пришедшая в мою жизнь вместе с этим существом из иного мира.

Подумать только, всего несколько дней назад я была в городе и размышляла о таких приземлённых вещах: что взять с собой в поездку, как там отношения у моей одноклассницы Леры с её новым парнем, что мама приготовила на завтрак… А сейчас я сижу в комнате и веду неторопливую беседу со сверхъестественным существом из нематериального мира, и мы говорим о смерти. Мои прежние заботы кажутся такими игрушечными, такими немыслимо далёкими, что по губам пробегает лёгкая, почти невесомая улыбка.

— Знаю, о чём думаешь, — зеркалит мою улыбку Дара. — Поверь, тебе ещё предстоит столкнуться

— Пффф, ха-ха-ха! — Я внезапно взрываюсь таким смехом, что из глаз тут же брызгают слёзы. Я сошла с ума? Смеюсь, пока в комнате стоит призрачная девушка, только что говорившая о смерти. Но не могу остановиться и продолжаю хохотать, как, кажется, никогда в жизни не смеялась. Мышцы живота сводит, я хватаюсь за него, и это лишь подливает масла в огонь — теперь я хохочу ещё и от абсурда, от этого дикого, нервного, неконтролируемого припадка. Дара просто смотрит на меня с той же неизменной улыбкой, и от контраста между её спокойствием и моей истерикой мне становится ещё смешнее. Лишь через пару минут, уже почти задыхаясь, я наконец успокаиваюсь, и Дара произносит:

— Пожалуйста, — она отворачивается и теребит свой сарафан, словно ожидая похвалы за какой-то тайный хороший поступок.

— Что ты сделала? — спрашиваю я, вытирая слёзы с лица.

— Облегчила твою голову. Так лучше?

Я и правда замечаю — даже физически голова стала легче, а ум прояснился. Словно я выпустила наружу все накопившиеся эмоции, и мысли перестали носиться вихрем, как сумасшедшие.

— Ого. Мне кажется, я даже… видеть стала лучше. Как ты это сделала?

— Я просто… съела твои плохие, грызущие душу чувства. Это делает меня сильнее, а тебя — легче, — и снова эта загадочная улыбка.

— А с Никой ты тоже так делала?

— С Вероникой? Конечно! Она с малых лет страдала этим недугом.

— Каким?

— Не знаю, как сейчас такое называют. Раньше это было что-то вроде «ветра в голове». Сидишь, а мысли — как испуганные воробьи, во все стороны разлетаются, и не соберёшь.

— А… что-то вроде СДВГ? — предполагаю, накладывая старинное описание на знакомые современные понятия.

— Не знаю, что за буквы. Для меня они — просто звук, — пожимает плечами Дара. — Её мысли меня кормили, и потому она могла меня видеть. Потом я подпитывалась и страхами её родителей. А она… она надела на меня свою жёлтую фенечку и связала нас.

— То есть, пока я её не разорвала, вы были связаны?

— Не совсем. Когда её бабушка меня закопала, она провела очищающий ритуал, и я больше никому не принадлежала. Только вот на чёрную магию это не подействовало, — она смотрит на свои почерневшие руки и слегка дотрагивается до кожи у глаз. — Думаю, от этого уже не избавиться…

— А что с того, что на тебе эта тьма? — осторожно спрашиваю.

Она снова хмурится, что-то вспоминая:

— Когда Анны не стало, тот колдун… явно затевал что-то недоброе. Он осквернил меня в тот миг, когда украл из дома моей хозяйки, взял в свои грязные, в крови, руки. Сделал проводником… для бесов — она морщится от отвращения. — Он передал мне часть своей испорченной магии, а я, не желая того, отдала ему часть своей. Найти его потом я не смогла.

В её голосе слышится ярость — и я чувствую, как она становится моей. Пальцы непроизвольно сжимаются, а в груди закипает тот же чёрный, горький гнев.

— Он точно слышал, как я умоляла его остановиться, как грозилась найти всю его семью… но он делал вид, что не слышит, хотя смотрел прямо мне в лицо и продолжал начитывать эти страшные слова! Я знаю, что он уже мёртв. Но жалею, что не я приложила руку к его кончине.

От её рассказа у меня буквально отвисла челюсть. И сквозь шок пробилось острое, щемящее чувство жалости. Её не просто осквернили, а сломали её природу и выбросили, как мусор. Я даже не знала, что сказать.

— Есть способ… помочь тебе? Как убрать эту тьму?

— Не думаю, что очищение вообще возможно… — она говорит тихо, с усталой покорностью, и опускает голову. — Ведь моя хозяйка и тот колдун давно не в этом мире. Они — в ином, и мне туда дорога. В таком-то виде, — она поднимает руки, показывая тёмные пятна. — Но я хочу побыть здесь подольше, насколько это возможно. Вспомнить светлые времена. Помочь юной колдунье с её возможностями… и желаниями, — она протягивает последнее слово и мечтательно покачивает головой под звуки собственной мелодии, которую тихо напевает себе под нос.

Её пение прерывает голос бабушки, доносящийся со двора:

— Шурочка, ты дома?

Я мгновенно оборачиваюсь к Даре.

— Тебе лучше спрятаться!

— И без тебя знаю, — с лёгким укором отвечает она и растворяется в воздухе. С собой её пока лучше не брать, и я прячу рюкзак с куклой за кроватью, выхожу на крыльцо. Бабушка, завидев меня, озаряется улыбкой.

— Шурочка, голубушка! Через пару дней у нас важный праздник, для всей деревни — Иван Купала. Народ у нас его любит, на костёр собираемся, песни поём, в хороводах кружимся. А мне к этому дню трав особых насобирать нужно, для обрядов. Чтобы природу почтить, местных духов задобрить. Дело-то важное, традиционное.

— Хорошо, — отвечаю я, пока не понимая, к чему она клонит, и внутренне сжимаюсь от мысли, что бабушка может что-то почувствовать.

— Вы с Вероничкой да с Артёмом тоже приходите, праздник — он для всех.

— Конечно, бабуль, — киваю я. — Только я не уверена, что Артём с Никой захотят…

— Ну, Артём — не знаю, парень он замкнутый, — машет рукой бабушка, — а вот Вероничка точно пойдёт! Скучно вам, молодёжи, в нашей глуши, а такой праздник — он душе в радость!

Она вдруг умолкает, и её взгляд, тёплый и оценивающий, скользит по моей простой футболке и джинсам.

— Кстати, а есть у тебя что-то белое? Может, платье какое с собой брала? Для праздника это важно.

— Ой, бабуль, платье я точно не брала, — честно признаюсь я. — Не думала, что в деревне оно пригодится.

— Ничего, ничего, есть у меня кое-что для праздника, сейчас принесу, — глаза её загораются азартом, и она проворно скрывается в доме.

Я остаюсь ждать на крыльце, разрываясь между двумя мыслями. Первая — о Даре (лишь бы она не вздумала проявиться сейчас), и вторая — с лёгким трепетом о том, что обычно «кое-что» от бабушек бывает хоть и душевным, но безнадёжно устаревшим. Но обижать её я не собираюсь ни за что на свете. Решаю про себя: что бы она ни принесла, я это надену и буду выглядеть в этом счастливой.

Через минуту бабушка возвращается на крыльцо с аккуратным свёртком в руках. Она бережно разворачивает ткань, и я невольно ахаю. В её руках — изумительное винтажное платье из белого хлопка,

— Я его в молодости всего пару раз надела, на самые особые случаи. А гляди-ка — как новое! Тебе оно прямо впору будет!

— Бабуль, да я бы такое каждый день носила! Оно чудесное! — восторг мой абсолютно искренен.

— А мы ещё к празднику венки сплетём из самых красивых полевых цветов! Чтобы все поглядели, какая у меня внучка красавица выросла! — её глаза сияют от гордости.

Но тут же моё настроение меркнет, будто тучка закрыла солнце. Я вспоминаю про её обидчиков. Бабушка сразу замечает эту перемену.

— Думаешь про Матвея этого? — угадывает она мягко. — Не переживай, душа моя. На Купалу все распри забывать нужно — таков закон. Духам нужно показать, что мы едины, что в наших сердцах светло. Петровна с сыном это тоже знают, как бы они к нам ни относились. — Она гладит меня по плечу, и в её прикосновении столько тепла и уверенности, что тревога понемногу отступает. — На, примеришь?

Она протягивает мне платье. Я бережно принимаю его, ощущая тонкую ткань под пальцами, и пулей несусь в дом — примерять свой новый, самый неожиданный и прекрасный наряд.

Глава 10. Последние слова

«Говорят, мак — дитя двух начал: алая искра Сварога, упавшая с небес, и тёплое лоно Матери-Земли, что приняла её. В его огненном лепестке — сила творца, а в чёрной сердцевине — тайна плодородия. Он горит, но не сжигает, напоминая о союзе, что рождает жизнь из разрушения.»

Из дневника Ярославы

Примерив платье, замираю перед зеркалом: собранные волосы, чуть подведённые глаза и это воздушное белое платье. И тут же в голове отзывается знакомый голос:

— Прекрасный наряд. Нужно придумать, как мне пойти на праздник с тобой. Не веселилась уже сотню лет!

— Я придумаю, как взять тебя с собой незаметно, — шепчу в ответ, уже перебирая в голове варианты.

На кухне бабушка замирает с восхищенным взглядом:

— Ой, ну прямо невеста! Хоть сейчас под венец!

— Ну, ба-а-абушка, — закатываю глаза, но внутри расплываюсь от её восторга.

— Ой, а вон и Вероничка бежит! — бабушка выглядывает в окно.

Наклоняюсь посмотреть. Ника стремительно влетает в калитку, и через мгновение её весёлое лицо появляется в дверях.

— Ого! Ты чего это такая нарядная посреди дня? — её карие глаза округляются от любопытства.

— Это бабушкин подарок. Мы идём на Ивана Купалу. И ты с нами.

— Иван Купала? — ахает Ника. — Точно! Папа вчера говорил, что в этом году будет что-то грандиозное!

— Ну, не грандиозное, — мягко поправляет бабушка. — Просто местные, включая меня, решили, что пора возвращать в деревню старые добрые порядки. Ритуалы и традиции — это дань уважения нашим предкам и Земле. Так что, если вы обе придёте, я лично буду очень рада.

— Если я найду такое же красивое платье, то точно пойду! — Ника указывает на мой наряд. — Кстати, о нашей деревне… — её тон вдруг становится неуверенным, и она мельком поглядывает на меня. — Я бы хотела сходить на кладбище. К бабушке… на могилку. Можно, Саша со мной пойдёт?

Странно, но этот вопрос Ника адресует почему-то бабушке, а не мне.

— Дело это хорошее, благое, девочки. Сходите, — отвечает бабушка, но её взгляд на мне задерживается дольше обычного, будто она что-то проверяет или ждёт моей реакции.

— Ну… хорошо, — соглашаюсь я. — Я сейчас переоденусь, и пойдём.

Возвращаясь в комнату, успеваю уловить их приглушённые голоса. Странно видеть, как они осторожно перешёптываются, словно скрывая от меня какой-то секрет. Скинув платье и натянув привычные шорты и футболку, шепчу в пустоту:

— Они что-то скрывают от меня? Почему так странно себя ведут?

Дара тут же материализуется у двери, прислушиваясь. Она хмурится и уже открывает рот, чтобы ответить, но я прикладываю палец к губам. Она растворяется и её голос звучит у меня в голове:

— Они говорят о мёртвых. О бабушке Ники. И… о тебе.

Сердце ёкает. Если они сейчас начнут обсуждать мои «способности», разговор неминуемо выйдет на Дару. Нужно уводить Нику, пока она не проговорилась, что мы уже нашли куклу. Почти выбегаю из комнаты, на ходу закидывая за плечо рюкзак с его тайным содержимым.

— Идёшь? — бросаю Нике, наспех зашнуровывая кроссовки.

— Конечно!

Боковым зрением замечаю, как бабушка хмурится. Не могу понять — из-за чего именно. И пока она не начала задавать вопросы, я разворачиваюсь к двери, хватаю Нику за руку и почти бегу через порог, лишь мельком оглядываясь, следует ли она за мной.

И только когда мы выходим на дорогу, а в лицо бьет ветер, унося с собой тревожные мысли, я наконец сбавляю шаг. И едва тело расслабляется, в образовавшуюся пустоту врывается голос Дары:

— Она что-то заподозрила… Пожалуйста, постарайся уберечь меня хотя бы до праздника. — Её голос звучит непривычно тонко, почти хрупко.

Главная улица встречает нас палящим солнцем.

— Так что там с Дарой? — нарушает молчание Ника, сбивая кедами сухую ветку с дороги. — Твоя бабушка в курсе насчёт куклы?

Внутри всё на мгновение обрывается. Почему я так беспокоюсь о судьбе этого странного существа?

— Я ещё не успела ей сказать. Её дома не было, а потом она пришла и подарила мне платье… так что не до того было, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А… ясно. А где сейчас кукла?

— Прячу пока. Думаю, сегодня вечером во всём разберёмся, — натягиваю улыбку, чувствуя, как она получается кривой. — А ты зачем меня вытянула-то? Да ещё на кладбище…

Ника начинает нервно теребить пальцы и опускает глаза.

— Я просто думала… — она затягивает паузу, пряча руки в карманы ветровки. — Ну, твоя же бабушка может с мёртвыми говорить… а ты… ну, её внучка. Наследница, — проговаривает она быстро, словно боится передумать.

Горячая волна гнева подкатывает к горлу. Меня используют — как ключ, как инструмент, который одолжили.

— И ты думаешь, я смогу поговорить с твоей бабушкой? — голос срывается ниже, в нём слышится незнакомая мне самой сталь. Мы останавливаемся посреди дороги, между маленьким магазинчиком и выцветшим серым забором дома. — Если бы я умела, я бы тебе сказала. Сразу.

— Прости, это не просто, ну… Я не хотела идти одна. Спрашивала у твоей бабушки, можно ли тебе пойти в такое… место. Понимаешь? — её голос дрожит.

— В такое, где мог бы «проявиться мой дар»? — я вкладываю в эти слова всю накопившуюся горечь, и они звучат как пощёчина. — Мне неприятно, что вы решаете за моей спиной, что я

Ты и сама действуешь за их спинами — в голове звучит спокойный, мелодичный голос Дары. Меня пронзает её правда. Она права. Я ведь тоже скрываю от бабушки куклу. И даже Нике только что соврала.

— Прости, — выдыхаю я, и напряжение немного спадает.

— И ты меня, — сразу же отзывается Ника, отводя взгляд к своим кедам. — Я не думала, что тебя это может задеть. Давай просто сходим к моей бабушке? Без всяких… ожиданий.

Вместо ответа я продолжаю идти, и Ника, поняв всё без слов, шагает рядом. Чтобы разрядить обстановку, она начинает показывать на дома и палисадники.

— Смотри, у тёти Кати всегда такие розы шикарные! А вон у дяди Коли за забором все в подсолнухах, он их на масло растит.

Когда мы сворачиваем на Кузнечную, последнюю улицу деревни, картина резко меняется. Если на нашей царит уют и порядок — аккуратные ставни, пахнет свежескошенной травой, — то здесь, на Кузнечной, попадаешь в другое место. Чем дальше углубляемся, тем сильнее ветшают дома. Заборы кривятся, палисадники зарастают лопухом и крапивой, а с крыш свисает мох.

— А вон там дом Петровны, — Ника понижает голос и кивает на один из самых заброшенных участков в конце улицы. Старый, почерневший от времени дом с заколоченным окном. На покосившейся скамейке у калитки сидит худенький светловолосый мальчик лет десяти и бьёт палкой по высокой сухой траве.

— Это Максимка, младший сын Петровны. Он вроде ничего, не то что старший. С Марком, братом Артёма, дружит. Правда, очень тихий, в отличие от вечно кричащей матери.

— В нём течёт кровь того колдуна! Я чую! — голос Дары врезается в сознание, острый и ядовитый, по моим рукам бежит дрожь. От её ярости и своей физической реакции у меня перехватывает дыхание

— А их отец, Павел… — голос срывается, пропитанный чужимми эмоциями, и я с силой сглатываю, пытаясь вернуть ему контроль. — Он был колдуном?

Ника хмурится, на мгновение задумавшись.

— Хм… Я о таком не слышала. Да и вообще не думала, что тут были колдуны, только ведьмы. — Она пожимает плечами. — Нужно спросить у Артёма или твоей бабушки.

— Спроси-спроси, — голос в голове становится тише, но в нём появляются опасные, шелестящие нотки. — Только это был не отец. Дед или прадед… Кровь не врёт.

Когда мы выходим из деревни в сторону кладбища, меня поражает обилие полевых цветов. Жёлтые одуванчики мгновенно завладевают вниманием Ники, а мой взгляд цепляется за маки, что горстями разбросаны справа по полю. Они горят, как крошечные кровавые огоньки. Их молчаливую красоту нарушает лишь навязчивое, громкое стрекотание сверчков.

Пройдя сквозь небольшую берёзовую рощу, мы выходим на широкую тропинку, где уже виднеются кресты. Не могу пройти мимо самой первой могилы.

Памятник без фото, настолько древний, будто он пророс здесь вместе с деревьями. Надпись почти стёрлась, но я знала её наизусть: Посвящено Еремею и Красной Гриве.

Перед ним я вспоминаю детство. Тогда истории бабушки о Красной Гриве были нашим сокровенным секретом. Я представляла огненную кобылу и доброго конюха персонажами из волшебной книги, доступной только нам двоим, и гордилась этим знанием.

Всё изменилось, когда бабушка впервые привела меня сюда. Я увидела свежие цветы у подножия, ухоженный камень, незаросшую мхом надпись — и поняла. Эти легенды знают все. Их передают из уст в уста, помнят и чтят. Моё детское тайное знание стало общим достоянием, и я почувствовала странную смесь разочарования и гордости. Разочарования — потому что наша с бабушкой тайна перестала быть только нашей. Гордости — потому что стала частью чего-то большего.

Казалось бы, такое место должно быть сокрыто, как нечто сакральное. Но здесь, под открытым небом, история Еремея и Красной Гривы живёт, становясь мостом между сказкой и реальностью. В сказки перестаёшь верить, взрослея. Но когда видишь могилу их героев, понимаешь — всё это было правдой. Хотя бы отчасти.

Ника встаёт рядом и касается рукой памятника.

— Приятно, что о них не забывают. Как думаешь, у неё действительно была такая яркая грива?

Вспоминаю своё первое и единственное видение:

— Была. Алой, как те маки у дороги. Она светилась на солнце.

— Жаль, я никогда не видела…

— Может, и увидишь, — и я почти верю, что это возможно.

Направляемся ко входу, но Дара снова возникает в сознании:

— Если собираешься заходить, оставь меня снаружи.

Поняв, что ничего не могу спросить вслух, я на ходу сбрасываю рюкзак у каменной ограды — пусть подождет здесь. И, лишь избавившись от этой ноши, направляюсь вслед за Никой.

— Спасибо, — звучит в голове. Молча киваю.

Медленно идём по кладбищу, сквозь настоящий лес памяти. Могилы — как страницы разной сохранности: одни ухоженные, с яркими цветами, другие — заброшенные, с покосившимися крестами, почти поглощённые крапивой. Воздух застыл, пахнет свежей землёй и сладковатым ароматом увядающих цветов.

Подходим к самому дальнему краю, где покоится бабушка Ники. Намеренно замедляю шаг, давая ей пространство. Она останавливается у знакомого кованого креста с фотографией — родители явно постарались, место выделяется ухоженностью и любовью. У подножия свежие незабудки и ромашки, вероятно, от папы.

Подхожу ближе, стараясь ступать тише, и слышу, как Ника прерывисто вздыхает, сдерживая слёзы. Остаюсь в стороне, прислонившись к стволу старой берёзы, позволяя горю выйти наружу.

Краем глаза замечаю движение. По центральной аллейке медленно идёт одинокая фигура. На другом конце кладбища, метрах в двадцати, застыла пара средних лет. Кроме нас, больше никого. Тишина абсолютная, даже сверчки смолкли, затаившись в траве.

Приближающаяся фигура кажется до боли знакомой. Это бабушка, что приходила к нам в гости на чай. Седые волосы аккуратно собраны в пучок, тёплая, чуть лукавая улыбка. Она и сейчас улыбается мне, приближаясь в простой чёрной кофте и свободных брюках. Машинально улыбаюсь в ответ и машу рукой, хотя имени её, к стыду, не помню.

Ника поворачивается ко мне, её лицо размыто слезами, но на нём — недоумение.

— Ты чего это радуешься, будто мы на дне рождения, а не на кладбище? — голос дрожит.

— Ой, прости, — спохватываюсь, осознав неуместность улыбки. — Я просто… знакомую увидела.

— Какую знакомую? Тут кроме этих дяди с тётей никого нет. Она беспокойно озирается, её взгляд скользит по далёкой паре.

— Вон, — едва заметно указываю подбородком в сторону бабушки, которая останавливается за невысоким ограждением, в паре метров от нас.

— Саш… — Ника произносит моё имя шёпотом, полным ужаса, её глаза округляются. — Тут никого нет.

Смотрю на знакомую фигуру, затем на Нику, и наконец мой взгляд падает на фотографию на кресте за её спиной. Ледяная волна накатывает

Замираю, не в силах издать звука. Я вижу мёртвого человека. Знакомого, живого когда-то человека. Она выглядит абсолютно реальной — только вот шагов её не было слышно, словно шла по воздуху.

— Внучка Веры так выросла… Первой нарушает тишину бабушка Валя. Голос точно такой же, каким помню, — хрипловатый, мягкий:

— Здравствуй, Саша. Знаю, ты уже нашла куклу. Видела Дару у входа. Судорожно вдыхаю, будто всплывая из воды.

— Э-э… да, добрый день, — выдавливаю и тут же костерю себя мысленно. «Добрый день»? С духами так говорят?

— Кого ты видишь? — голос Ники срывается на шёпот, она начинает часто дышать, вглядываясь в пустоту передо мной.

— Я… Бабушку Валю. Судя по фото на кресте.

— Ты видишь мою бабушку? Прямо сейчас? Что она говорит? Ника резко оборачивается, смотрит на фотографию, потом на меня. Лицо её становится белым. Она хватается за мою руку.

— Подожди, я всё скажу, — пытаюсь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожит.

— Вероника тоже повзрослела. Мой лимончик, — говорит бабушка Валя, и взгляд её полон нежности.

— Она… она говорит, что ты её лимончик.

Перевожу взгляд на Нику и вижу, как по её лицу ручьём текут слёзы. Она снова пытается вглядеться в пустое место, где, как теперь знает, стоит её бабушка.

Она смотрит на меня с нежностью:

— Не смогла я тогда Вере место показать, — продолжает бабушка Валя с печальной усмешкой. — Должна была сжечь куклу, но Дара… уговорила меня просто спрятать её. Каждый раз, как пыталась я место указать, Дара меня отгоняла. А уйти не могла — вина не отпускала. Невыполненный долг.

— Теперь-то могу отойти. Куклу нашли, и Веронике ничего не угрожает, раз с ней теперь такая сильная ведьма.

Я удивлённо смотрю на неё. Неужели, просто найдя куклу, я и впрямь кому-то помогла?

— Зачем нужно было сжигать её? — спрашиваю, замечая, что всё это время прижимаю руку к груди — то ли защищаясь, то ли успокаивая бешеный стук сердца.

— Дара стала Веронике вредить, родителей пугала.

— А как она вредила? — холодок страха пробегает по коже: что же она теперь может сделать со мной…

— Кукла была испорчена чёрной магией. Высасывала силы из девочки, её жизненную энергию. Вот Вероника и стала угасать, болеть без причин. Поэтому Дара была опасна. Её нельзя было просто выбросить, она могла призвать кого-то плохого.

— А почему моя бабушка не уничтожила её?

— Не смогла бы, детка. Она служит Земле, духам природы. Её сила — в росте, плодородии, тихой мощи… А кукла была создана огнём Сварога. Их силы противоположны. Земля не может уничтожить творение Огня.

Она говорит это так просто, будто объясняет рецепт пирога, а я чувствую, как у меня слегка кружится голова от этого потока новой, ошеломляющей информации.

— Мне же было проще — я не ведьма, а обычная женщина. Моя сила была в любви к внучке. Чистая, она не конфликтовала ни с Землёй, ни с Огнём. А теперь, видимо, эту задачу нужно решить тебе, Саша.

— Пожалуйста, не молчи! Что она говорит? Она ещё здесь? — Ника заливается слезами, и я понимаю, что слишком углубилась в этот странный диалог, забыв о подруге.

— Здесь, — говорю я, беря Нику за плечо. Бабушка Валя делает шаг вперёд, её взгляд, полный любви и печали, прикован только к внучке.

— Теперь я могу с ней попрощаться. Передай всё, что скажу. Слово в слово.

— Хорошо, — киваю я и перевожу взгляд на Нику. Та смотрит на меня, цепляясь за каждое слово как за спасательный круг. Говорю, стараясь вложить в голос всю нежность её бабушки:

— Мой любимый лимончик. Я тебя всегда буду любить и рада, что ты выросла такой бойкой. Намного лучше меня, умнее и красивее. Приглядывай за папой, ему сейчас тяжело. Вижу, как он старается выполнить все мои просьбы. Скажи, что он всё делает правильно. Пусть будет счастлив и живёт ради себя и семьи. Я вас всех очень-очень люблю…

Бабушка просит меня обнять внучку за неё. Обнимаю. Ника рыдает на моём плече, не в силах вымолвить ни слова, её тело сотрясается от рыданий. По моим щекам тоже текут слёзы — я чувствую её горе, потерю, но и странное облегчение тоже.

Чуть отклонившись, Ника смотрит в пустое место, где только что была её бабушка.

— Я… я тоже тебя очень люблю, бабуля.

Осматриваюсь — её уже нет. Не просто не вижу, а чувствую: на том месте осталась лишь пустота. Стоим, прижавшись друг к другу, слёзы Ники медленно впитываются в ткань моей футболки.

— Спасибо тебе, Саша… — наконец выдыхает она, обнимая меня уже с благодарностью, а не отчаянием. — Если бы не ты… я бы так и осталась с этим грузом…

И всё, что могу теперь — это обнимать её, без слов, тихо гладить по спине.

Я передала слова её покойной бабушки, и та смогла уйти. Куда? Она переродится? Вернётся в другом теле? Или просто упокоится? Ответов, наверное, не будет. Но сегодня я помогла. И это щемящее, горькое и светлое чувство не забывается. Оно останется глубоко внутри — частью той новой, странной реальности, в которую я вступила.

Глава 11. Игра в молчании

«Полынь горька не от злобы, а от силы своей. Она стоит на рубеже меж нашим миром и иным, и не пускает тлен за порог. Но есть гниль, что прилипает к душе, как ржавчина к железу. Зависть чужая — та же порча. Брошенная на ветер, она находит слабое сердце и прорастает в нём ядовитой травой. Такой сорняк не выполоть заговорами — лишь огнём да собственной волей. А иначе корень его так и будет тянуться из чужого огорода, отравляя твою землю».

Из дневника Ярославы

Тот же путь обратно. Поправляю ремень рюкзака и замечаю, что пальцы всё ещё не слушаются, дрожат мелкой дрожью, будто после сильного мороза. Ника шмыгает носом, но уже притихла, слёзы высохли, оставив на щеках лишь блестящие дорожки.

— О чём это она тебе так долго шептала, а? — нарушает она молчание, едва мы оказываемся на Главной улице. — Про Дару что-ли говорила?

— Ага, — киваю я, давая ей возможность расспрашивать дальше.

— И что именно? С чего это она не могла уйти спокойно?

— Из-за Дары. Ты была права, — выдыхаю и пересказываю всё, что услышала от бабушки Вали. И про Сварога, и про то, почему моя бабушка не могла сама разобраться с куклой. Но о том, что

— Значит, если мы её уничтожим в огне, моей семье больше ничего не будет угрожать? — в голосе Ники слышится надежда.

— Не знаю…

— Как это — не знаешь? А что же ещё?

— Не уверена, что она сейчас вообще опасна, — пожимаю плечами, стараясь говорить естественнее, но выходит неубедительно.

— То есть? Если ты её не видишь, это не значит, что её нет! Она может вылезти и навредить кому-нибудь! — Ника заметно нервничает, её слова становятся громче и отрывистее. Она явно боится, что её детская подружка может принести новую беду.

— Просто… я не чувствую от неё ничего плохого, понимаешь?

— Если честно, нет. У меня такое ощущение, будто ты её защищаешь.

— Хватит трепаться про меня, смени тему! — голос Дары врезается в сознание, резкий и нетерпеливый.

После неловкой паузы я задаю самый нелепый, спасительный вопрос:

— Ну так… в чём пойдёшь на Купалу?

И, к моему удивлению, тема заходит. Лицо Ники проясняется.

— А я уже думала! — она оживляется. — Есть у меня юбка длинная, с рюшами и белая блузка. Надену, ещё пару колец, жёлтое колье и… ну, может, браслетов несколько. Не люблю, когда всё в одном цвете, но хочу чтобы мы с тобой смотрелись… ну, в унисон.

— А через костёр прыгать будем? — улыбаюсь я.

— Может быть! Только смотри, юбку подбери повыше, а то бабушкин подарок подпалишь! — она смеётся, и это звучит почти по-старому, хотя глаза ещё красные и припухшие.

Вот и наша улица. Солнце уже золотит верхушки елей. Я вспоминаю, как почти бежала из дома, лишь бы бабушка ничего не заподозрила. Её пронзительный взгляд в спину я чувствовала даже на пороге. Теперь возвращаться — зная, что неизбежный разговор ждёт за дверью.

Прощаемся с Никой не на бегу, как раньше, а обнявшись. Она, наверное, ещё не отошла от кладбищенских событий. А у меня на душе ноет — совесть за ту правду, что приходится прятать. Обнимаю её в ответ чуть крепче, словно в этом объятии можно передать невысказанное «прости».

Ну милые, что слов нет, — раздаётся в голове язвительный голос.

Возле калитки взгляд натыкается на тёмное пятно у самых ног. Сначала думается — ветром намело какую-то дрянь. Но приглядевшись, чувствую, как сердце замирает где-то в горле. Ворона. Мёртвая, и, судя по запаху тлена и взъерошенным, слипшимся перьям, — давно. Кто-то явно подбросил её сюда, пока меня не было.

Внезапно калитка скрипит, и на пороге возникает бабушка. В руках она уже сжимает старую лопату.

— Отойди, Шурочка, не гляди. Очередной подарочек от Матвея завалился, — говорит она без тени удивления, будто обнаружила забытую на улице перчатку.

— Это у них семейная традиция такая, что ли? — вырывается у меня.

— А, рассказали тебе, значит, про отца его, — бабушка ловко, привычным движением подсовывает лопату под птичью тушку. — Паша этот, отец Матвея, по той же дорожке ходил. Завидовал тем, у кого лад в хозяйстве, а сам палец о палец не ударил, чтобы своё поправить. Зависть — она слепая, душа от неё черствеет.

— А ты разве богатая была? Или где-то клад закопала, а нам с мамой не сказала? — её спокойствие заразительно, и я пытаюсь снять напряжение кривой улыбкой.

Бабушка фыркает, направляясь вглубь огорода.

— Какой уж там клад, внучка. Раньше богатство не в деньгах считалось. У кого дом крепкий, огород ухоженный, да скотина здоровая — тот и уважаем. А мне народ всегда помогает — то крышу починить, то дров наколоть. В благодарность за мои травы да помощь.

Я знаю, что бабушке помогают, но всегда думаю — просто так, по-дружески. Осознание, что за этим стоит настоящая, выстраданная благодарность, — новое и немного отрезвляющее. Но одно не сходится.

— Ладно, раньше. Но сейчас-то времена другие. Дохлых птиц тебе явно не от большой любви подкидывают?

— Ох, какая уж там любовь, — вздыхает она, направляясь с лопатой за огород. — Екатерина с сыном уверены, будто я их Павла сгубила. Вот и мстят, как умеют, — кивок в сторону вороны красноречивее любых слов.

— Ага, это я слышала. Только выходит, их заявление в полиции не прокатило? — язвительно бросаю, сама не замечая, как язык опережает мысли.

Бабушка замирает на месте.

— Какое заявление? — её взгляд становится пристальным, тяжёлым, будто нависая надо мной.

Отступать некуда. Приходится выложить Артёмову историю.

— Ну… Артём сказал, что Петровна на него заявление написала, после того фингала её сыну.

— Ах, Артюша… Горячая кровь, — бабушка качает головой, и в её глазах мелькает что-то похожее на грусть. — Теперь ясно, почему ему тоже на порог крысу подкинули, да такую здоровую, будто её на убой откармливали. Неужто специально их разводят?

За последней грядкой картошки стоит забор, а дальше — узкая тропинка, что ведёт к холму. И тут же, у самого её края, будто кто-то заранее знал о нашей миссии, зияет небольшая, аккуратная ямка. Бабушка одним движением сбрасывает в неё ворону с лопаты, присыпает землёй и сверху кладёт плашмя сорванный тут же пучок полыни.

— Чтобы дух не застоялся, — поясняет она, ловя моё непонимание. — Земля-матушка живых питает, а мёртвых к себе принимает.

Смотрю, как её руки разравнивают землю, и внутри всё сжимается от щемящей несправедливости. Вот она, хоронит с уважением даже дохлую птицу, подброшенную ей в насмешку. А её же соседи всерьёз верят, что она способна наложить проклятие.

* * *

Пепельно-лиловые сумерки мягко ложатся на крыши, когда мы с бабушкой остаёмся на кухне, словно по негласному уговору. Воздух висит густым, почти осязаемым облаком, пахнущим сушёным чабрецом, тёплым хлебом и травяной пылью. Бабушка не спеша перебирает корзину с травами, собранными сегодня, аккуратно раскладывая их на столе. А я, поджав под себя ноги на стуле, набираюсь смелости для осторожной разведки.

— Бабуль… — голос звучит неуверенно, пока пальцы бессознательно вертят кружку с остывшим чаем. — Ты всегда говоришь, что служишь силам Земли. А что это значит? Вот конкретно?

Поднимаю на неё глаза, стараясь придать лицу выражение простого любопытства, а не агента под прикрытием. Из комнаты доносится лишь гулкая тишина — Дара, к моему глубочайшему облегчению, ведёт себя идеально. Кукла, засунутая под кровать в самом дальнем углу, будто и впрямь стала неодушевлённым предметом, и я мысленно посылаю ей благодарность за это молчание.

Бабушка откладывает пучок душицы. Её взгляд, проницательный и тяжёлый, заставляет внутренне съёжиться. Словно она видит не меня, а ту самую тень под кроватью и все спрятанные вопросы.

Пауза повисает в воздухе, наполненном ароматами трав. Её пальцы мягко проводят по бархатистому листку мяты.

— А почему ты спрашиваешь, внучка? Тебе… что-то привиделось? Или почувствовалось? — её голос звучит мягко, без давления, но я ловлю себя на том, что замираю, как на мушке.

Кровь стучит в висках. Она знает? Чувствует? История с бабушкой Валей так и просится с языка, но я сжимаю зубы. Сказать — значит выдать Дару. А я не готова к этому разговору. Пока не готова.

— Нет, просто… задумалась, — бормочу я, опуская взгляд в свою кружку. — После разговора с Никой. Ей так много о тебе рассказывали, а я… я почти ничего не знаю.

Бабушка внимательно смотрит на меня ещё несколько секунд, а потом её лицо озаряется тёплой, немного грустной улыбкой.

— Я от тебя ничего не скрываю, — словно намеками начинает она, перебирая сухие стебли. — Если у тебя конкретные вопросы есть — задавай. Раз спрашиваешь, значит, время пришло узнать.

Конкретные вопросы… Они есть, их целый рой. «А что значит “творение Огня Сварога”? А ты знаешь ведьму Анну? А у Петровны отец был колдуном?» Но каждый, абсолютно каждый из них тянет за собой невидимую ниточку к Даре. Спроси о чём угодно — разговор неминуемо упрётся в неё, в куклу, спрятанную под кроватью. И потому губы смыкаются в упрямую линию. Лучше уж показаться просто задумчивой, чем вывалить эту гору подозрений и страхов.

Она возвращается к своим травам, а я остаюсь сидеть с комом в горле и тайной под сердцем. Быть примерной внучкой оказалось куда сложнее, чем я думала.

Едва за стеной затихают бабушкины шаги, воздух в комнате сгущается, и из-под кровати возникает Дара. Ни слова не говоря, она замирает передо мной, и под её пристальным взглядом тревожные мысли начинают таять, уступая место неестественной, пугающей лёгкости.

— Завтра повеселимся? — её губы изгибаются в торжествующей улыбке. Она ликует — не выдали, земные приключения продолжатся.

А я… и сама не могу объяснить, почему меня тянет к её обществу. Мы вместе всего день, но ощущение, что её безмолвная тень всегда была рядом, становится всё навязчивее. Думать об этом странно, а чувствовать — пугающе естественно.

— Даже не знаю, чего ждать. Я на Купалу никогда не ходила.

— А вот и зря! — её шепот плывёт в темноте, обволакивая сознание. — В эту ночь и простые смертные могут увидеть то, что обычно скрыто: и лесную нечисть, и бесов, что прячутся за человеческими спинами. А наблюдать за их ужасом — такое наслаждение…

— Постой. Значит, и тебя кто-то может увидеть?

— Конечно! Быть невидимкой скучно. Я мечтаю, чтобы на меня наконец уставился обычный смертный.

— Но тебя могут заметить Ника… или бабушка, — холодная волна страха накатывает изнутри.

— О, я буду осторожна. Но есть тут пара людей, которым просто необходимо моё посещение. Причём в самом… пугающем обличье, — её улыбка становится острой, как отточенный клинок, а глаза вспыхивают во тьме двумя угольками.

— Хочешь явиться Матвею с Петровной?

В ответ — лишь беззвучный кивок. Дара начинает кружить в призрачном танце, будто дирижируя самой тишиной. Смотрю на неё, и внутри поднимается гремучая смесь восторга и ужаса. Она предлагает месть, о которой я боялась даже мечтать. И самое страшное — я чувствую, как на губах проступает ответная улыбка.

Глава 12. Ступенька в пропасть

Всю ночь, раз за разом, я вырываюсь из сна в холодном поту, пальцы судорожно вцепляются в подушку. Сны наполняются тягучими, как дёготь, видениями: вот пляшущие у костра деревенские, вот Дара с её жуткой, застывшей улыбкой, мелькающая между деревьями и сеющая панику. Вот бабушка, с лицом, окаменевшим от горя, указывает на дверь. Вот Артём и Ника — их глаза полны презрения, а руки толкают меня в костёр. И я горю, растворяюсь в ослепительном жаре, а монотонный гул молитв заглушает мой крик, пока от меня не остаётся лишь горстка пепла.

Утро приходит поздно и неласково. Петухов проспала, и будит меня лишь стук кастрюль с кухни, да аромат пшённой каши. Этот простой, земной запах приносит щемящее облегчение: здесь, наяву, меня ещё любят. Дару не слышу, но ощущаю её присутствие где-то рядом, как лёгкий холодок за спиной. На всякий случай запускаю руку под кровать — да, рюкзак с куклой на месте.

На кухне бабушка встречает меня сияющей улыбкой, словно и не было вчерашних тяжёлых разговоров.

— Аппетит разыгрался? — довольно замечает она, ставя передо мной тарелку с дымящейся кашей.

Я набрасываюсь на еду с волчьим голодом, пытаясь заглушить въевшийся в кожу ночной страх.

— Сегодня Аграфена Купальница, — поясняет бабушка, раскладывая кашу по контейнерам. — Нужно кашей угощать тех, кто сам сварить не может. Отнесу тёте Лене, да и другим, кому тяжело. Пока меня не будет, сбегай на речку, искупайся. Вода сегодня целебная. Позови кого, только поторопись, пока солнце не начало палить.

— Хорошо, бабуль, — соглашаюсь я. Искупаться в такую жару — отличная идея, да и с Никой повеселее.

Лишь убедившись, что бабушка скрылась за поворотом, возвращаюсь в комнату.

— Дара?

— Я здесь, — голос раздаётся прямо у уха, заставляя меня вздрогнуть. Она стоит, прислонившись к косяку, с довольной ухмылкой. — Значит, на речку?

— Ага — пытаюсь отразить её ухмылку, но получается неуверенно.

— Только без лишних глаз. Пойдём вдвоём.

Улыбка сползает с моего лица.

— Ники сейчас дома нет. Её отец уже отправил на реку.

— Откуда знаешь? — не могу скрыть удивления.

— Я стала сильнее, благодаря тебе, — Дара буквально излучает гордость. — Теперь я могу отходить дальше от куклы. Первым делом проверила, кто где находится. Ника уже на берегу. Так что, если хочешь с ней пересечься — пора. Сейчас же.

— Подожди, я даже не умылась!

— Умоешься в реке! — фыркает она, будто это самая разумная вещь на свете.

— Мне нужно хотя бы почистить зубы и причесаться, Дара.

Она с преувеличенной покорностью плюхается на кровать, давая понять, что будет ждать. Качаю головой, невольно усмехаясь её выходкам,

Только я собралась умыться, как её голос снова заставляет меня вздрогнуть.

— М-м-м, а здесь хорошо…

Значит, теперь у меня не остаётся личного пространства даже в бане.

— Что хорошего? — бормочу я, выливая из ковша чуть тёплую воду в таз.

— А ты не чувствуешь? — Дара медленно обводит взглядом стены и останавливается на печи. — Баня — место, где смывают не только грязь, но и сглаз, и тоску. Твоя бабушка, видно, давно не чистила её как следует. Можно, я побуду тут?

Она лишь делает вид, что спрашивает, потому что уже усаживается на полоке, будто её давно пригласили.

Пока я умываюсь и чищу зубы, в голове назойливо крутится один вопрос: как переодеться, если она не сводит с меня глаз? Мои мысли, кажется, для неё — открытая книга; я чувствую, как её взгляд становится тяжелым и изучающим. Мы застываем, уставившись друг на друга, в звенящей, неловкой тишине.

— Мне что, отвернуться? — наконец нарушает тишину Дара.

— Будь добра, — выдавливаю я, пытаясь скрыть смущение под маской иронии.

Она наклоняет голову, словно столкнулась с какой-то непостижимой человеческой глупостью, но всё же разворачивается к стене. Привычным, быстрым движением стягиваю с себя пижаму, натягиваю свободные джинсовые шорты и тёмно-зелёную майку. Приём, отточенный в школьной раздевалке перед физрой, — чтобы лишний раз не приковывать внимание к родимому пятну. Повязываю на шею любимый чокер и собираю волосы в небрежный пучок, выпуская чёлку.

— Готово, — бросаю через плечо и толкаю дверь, но она мгновенно оказывается передо мной, преграждая путь. Дара стоит так близко, что я различаю каждую прожилку на её коже у глаз, каждую трещинку на каменных губах. Её бездонные, лишённые зрачков глаза с жадным любопытством изучают моё лицо, словно пытаясь прочесть под кожей. В звенящей тишине она кажется не просто странной — она источает опасность. Словно может испепелить на месте за одну лишь мысль о сопротивлении.

— Ты очень похожа на Анну, — наконец выдыхает она и, выдержав паузу, медленно отходит в сторону, освобождая дорогу.

Эти слова повисают в сознании, настойчиво повторяясь с каждым шагом, пока я возвращаюсь в комнату. Что она имела в виду? Это одобрение? Угроза? Или что-то третье, куда более страшное?

Ответа нет. Молча беру рюкзак с куклой и дневником, сую внутрь полотенце и выхожу из дома. В голове, в такт шагу, стучит один и тот же вопрос: это моё желание — быть с ней? Или она сама вкладывает в меня это чувство привычности и покоя?

Пока мы идём через двор к калитке, я замечаю на старой скамейке у забора дядю Ваню. Он уже привычно кивает мне в знак приветствия, и я в ответ, но вдруг замечаю: его взгляд упорно скользит чуть правее меня, туда, где движется невидимая для обычных глаз Дара. Неужели он её видит?

— Можешь быть поаккуратнее? — бросаю я в пространство, не поворачивая головы.

Она молча следует за мной, пока мы не выходим на тропу, что ведёт к реке. И в этой новой тишине, под сенью деревьев, раздаётся её голос, от которого кровь стынет в жилах:

— Ты что, не видишь? Он же мёртвый.

* * *

Тропинка к реке — самая красивая в округе, вся утопающая в полевых колокольчиках, ромашках и диких лилиях. Воздух гудит от пчел, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, рисуют на земле кружевные тени. Природа здесь так прекрасна, что у иного человека дух захватило бы, а я не могу ею насладиться — меня окутывает леденящий страх, идущий от осознания.

Теперь всё сходится. Дом дяди Вани. Почему он всегда был таким пустым, почему ставни были закрыты, а во дворе — тишина. Он сидел на своей скамейке изо дня в день, и никто, кроме меня и бабушки не замечал его. Значит, я и раньше их видела? Задолго до Дары? Моя «особенность» дремала во мне, а теперь проснулась — и привела меня к кукле, к ней.

Дара не шагает, а плывёт за мной, словно тень, и мой страх — её пища. Он накатывает волной, едва в памяти всплывает образ дяди Вани, и отступает, будто она выпивает его за моей спиной. Я чувствую это физически — словно невидимые пальцы сжимают горло, и я не в силах сопротивляться. Но вместе со страхом уходит и привычная неуверенность, сомнения, оставляя лишь странную, звонкую ясность. С ней я чувствую себя не ущербной внучкой, которая ничего не смыслит в родовом даре, а… на своём месте. Сильной. Собравшись с духом, я наконец задаю вопрос, который жжёт мне губы:

— Ты провоцируешь мой страх, чтобы питаться им?

Я не останавливаюсь и не смотрю на неё — в этом нет нужды, когда её присутствие ясно ощущается за спиной: холодный след и чувство, что за тобой наблюдает голодный зверь. Она улыбается, я это знаю, и эта улыбка обжигает затылок.

— Не совсем. Ты как нержавеющий родник. Сама производишь столько вкусного… Копишь это в себе, будто специально для меня, — её голос звучит сладко, почти ласково, но в этой сладости тонет что-то острое и ядовитое.

— То есть… — я хмурюсь, переступая через корень старого дуба, — если я буду их выплёскивать, ты не будешь ими питаться?

— О, не волнуйся, я поймаю их в воздухе! Ха-ха! — Её смех — звон разбитого стекла. — Я не провоцирую тебя, Саша. Честное слово.

— А я могу тебе верить? — спрашиваю, и в груди что-то сжимается, смесь страха и опьяняющего ощущения мощи, которое приходит только с ней.

— Да, — отвечает она с такой искренней простотой, что во мне вопреки всему возникает слабый, тёплый всплеск надежды. Я хочу верить. Или она снова управляет мной? В голове проносится мысль: «Может, все-таки рассказать бабушке?»

— Эй! Не глупи, — тут же отзывается Дара, и я понимаю, что даже мысли теперь принадлежат не только мне. Это начинает раздражать, как навязчивая мушка, которую невозможно отогнать.

— А я не только твои мысли могу чувствовать, но и других людей, — поясняет она с самодовольным смешком, который отзывается эхом в моей голове. — Заглядывать в голову — ужааасно интересно.

Тропинка выводит нас к берегу реки, где на песчаной отмели собралась небольшая группа людей. Вода искрится на солнце, воздух наполнен смехом и весёлыми криками. Вдалеке — знакомые силуэты Ники и Артёма, и я направляюсь к ним. Ника машет рукой, её лицо озарено улыбкой, а волосы светлыми прядями прилипли к щекам. Дара, к моему облегчению, вновь становится невидимой, растворяясь в воздухе, словно утренний туман. Но в

Первой из воды появляется Ника в своём жёлтом раздельном купальнике с синими цветами. Её бледная кожа буквально светится на солнце — лишь плечи покраснели, а сама она остаётся фарфоровой. Следом выходит Артём в простых чёрных шортах, с которых стекают струйки воды. Его загар куда заметнее, вероятно, следствие постоянной работы под открытым небом.

Беглый взгляд по берегу подтверждает: купальники здесь — не обязательный атрибут. Большинство местных заходит в воду в том, в чём пришли: в майках и шортах, в простых ситцевых платьях. Мысль, что я не буду выделяться из-за «забытого» купальника, наконец позволяет расслабиться.

Сбрасываю кроссовки и опускаюсь на нагретый солнцем песок рядом с друзьями. Он почти обжигающе горячий, приятно согревает кожу. Зарываю ладони в песок, наслаждаясь его сухой, зернистой теплотой.

— Тебя бабушка отправила искупаться? — Ника кажется ещё счастливее обычного, её глаза сияют.

— Да, а сама ушла людей кашей кормить. По случаю Аграфены Купальницы.

— Ха, у неё всегда дела найдутся! А ты купаться пойдёшь?

Взгляд скользит по речной глади, приходится щуриться от яркого солнца.

— Да, чуть позже. Сейчас хочу с вами побыть.

— Ну, мне уже пора, поэтому только вечером увидимся. Артём с тобой побудет, ладно? — Ника уже поднимается, отряхивая песок с ног.

— А ты куда? — меня не радует перспектива остаться наедине с молчаливым Артёмом.

— Мама сегодня приезжает, хочу успеть встретить, возможно, рассказать вчерашние новости, — она многозначительно смотрит на меня, напоминая о разговоре с её бабушкой. По спине пробегают мурашки.

— А, хорошо, — растерянно соглашаюсь.

— До вечера! — кричит Ника и пулей исчезает по тропинке, её жёлтый купальник мелькает между деревьями.

Неловкость заставляет метать взгляд по сторонам, и с каждой секундой тишины напряжение нарастает. Артём, в отличие от меня, кажется совершенно спокойным — сидит, откинувшись на локти, и смотрит на воду. Его обычно взъерошенные волосы, теперь прилипли к вискам мокрыми прядями, и стекающие по ним капли сверкают на солнце. Признаться, это смотрится… красиво.

Дара тут же цокает в укор моим мыслям.

Я никогда не умела заполнять тишину пустыми разговорами, так что просто молчу, следя, как солнечные зайчики пляшут на водной ряби.

— Ты всегда носишь зелёный? — внезапный вопрос Артёма застаёт врасплох. Машинально скольжу взглядом по своей майке и пожимаю плечами.

— Ну… почти. Ещё белый и серый.

— М-м-м, — он протяжно мычит и внезапно упирается в меня взглядом. Слишком смело — не то что в прошлый раз, в игровой у Ники. Выдерживаю его молчаливый вызов, пытаясь разгадать, что прячется в этих тёмных, почти чёрных глазах. Он не отступает, но его выдают уши, которые медленно наливаются краской.

— О-о-оу… — в голове прорезается её сладкий, язвительный голос. — Кажется, кто-то ночами рисует твои глаза.

— Что? — вырывается у меня громче, чем нужно.

— Ничего, — тут же парирует Артём, решив, что вопрос к нему, и резко отворачивается к противоположному берегу.

— Ха-ха-ха! — её смех оглушительно раскатывается в голове. — Вот балда! Влюбился и краснеет, как маков цвет!

По щекам разливается краска. Не думала, что мальчишка, который в детстве дразнил меня, теперь… С чего бы?

— Тили-тили тесто! Жених и невеста! — Дара принимается напевать, и навязчивый мотивчик сверлит виски.

Со всей силы шлёпаю по рюкзаку с куклой, пытаясь заставить её замолчать.

— Эй! Не делай так! — раздаётся её шипящий, обиженный голос.

Артём поворачивается на резкий хлопок, удивлённо глядя на меня.

— Муха, — спокойно объясняю, разглаживая складку на ткани. — А где сегодня костёр будет?

— На холме, куда все за интернетом ходят, — так же ровно отвечает он.

— А почему там?

— Говорят, костёр нужно разжигать на высшей точке, а тот холм — один из таких.

И снова это чувство — будто луч прожектора нашел меня в темноте. Он смотрит, не отрываясь.

— Он твои глаза разглядывает, чтобы запомнить все черты и блики, — в голосе Дары плещется весёлая искорка. — Сейчас позовёт тебя поплавать, держу пари!

— Зайдёшь в воду? — тут же спрашивает Артём.

— Да, — не отвожу взгляда, отвечаю почти шёпотом. Кажется, он справился со смущением, зато по моей коже бегут мурашки, и в груди поселилась странная, сладкая дрожь. — Только я купальник с собой не взяла.

— Ничего, я тоже, — он поднимается и первым заходит в воду. Следую за ним, не снимая шорт и майки.

Становится интересно… Наконец-то! — не унимается Дара.

Вода приятно охлаждает разгорячённую кожу, обволакивая прохладной свежестью. Сделав несколько шагов от берега, я замираю, боясь оттолкнуться от дна. Так и стою почти по горло в воде, глядя, как Артём легко рассекает гладь. Он поворачивается и, заметив мою неподвижность, приближается.

— Не поплывёшь?

— Боюсь глубины, — признаюсь я. — Только в бассейне плавала. И то не очень.

Артём подплывает и останавливается прямо напротив. Расстояние между нами теперь почти неуместное, сантиметры, но я не делаю ни шагу назад. Отчасти — потому что страх глубины приковывает к месту. Но также… потому что эта близость заставляет сердце биться чаще, и отступать не хочется.

А он продолжает смотреть на меня, и кажется, что весь шум вокруг затихает.

— Пытаешься запомнить, как выглядят мои глаза, чтобы нарисовать? — не знаю, откуда у меня берется такая смелость, но я решаю проверить слова Дары.

И это работает. Словно маска сползает с его лица, оставляя лишь растерянность. Он очень часто моргает.

— Ты мысли читаешь? — ошарашено спрашивает Артём.

— Нет. Чувствую, не читаю, — я хитро улыбаюсь, и он снова краснеет ушами. Меня это забавляет, и мы замираем, смотря друг на друга. Он — в мои зелёные глаза, я — в его тёмно-карие, такие глубокие, что в них, кажется, можно утонуть.

Но боковым зрением я замечаю движение. Смутный образ Дары проявляется на берегу. Зачем сейчас? Поворачиваюсь, ловя её хищное, довольное выражение.

Артём, следуя за моим порывистым движением, обводит берег глазами. Там, где для меня стоит Дара — он видит лишь песчаный откос и тени колышущихся ветвей.

Внезапный порыв заставляет меня взмахнуть рукой, и ладонь с силой рассекает воду, посылая к нему серебристый веер брызг.

Артём зажмуривается, отшатываясь, и на его лице появляется сначала недоумение, а потом — озорная улыбка.

— Ах, вот ты как? — он тут же отвечает тем же, зачерпывая ладонью воду.

Напряжение тает. Мы как дети плещемся, смеёмся, пытаясь уворачиваться от брызг. Вода летит во все стороны, солнце играет в миллионах капель, а в груди становится легко и светло. Этот смех — настоящей, живой, и он смывает все страхи и тревоги.

Наконец, отдышавшись и промокшие до нитки, мы по взаимному, безмолвному согласию выходим

— Пойдём обратно через лес? По тропинке сейчас слишком жарко.

— Хочешь со мной уединиться от людских глаз?.. — вырывается прежде, чем я успеваю подумать. И тут же накатывает волна смущения, смешанного с азартом: откуда это во мне?

В ответ его лицо озаряется широкой, смущённой улыбкой — настолько открытой и беззащитной, что у меня перехватывает дыхание. Кажется, скрывать такое — настоящее преступление.

С недоумением разглядываю свою мокрую одежду. Шорты и майка промокли насквозь, намертво прилипнув к телу. Артём натягивает чёрную футболку, поправляет кеды и направляется к лесу. Перекинув рюкзак через плечо, следую за ним.

Незнакомцы, до этого беззаботно плескавшиеся вдалеке, теперь провожают нас глазами. Обвожу берег взглядом в поисках Дары, но её нигде нет. Внимание обращено именно ко мне, и две женщины у кромки воды начинают перешёптываться, не скрывая любопытства.

— Одна из них — подружка Петровны, — поясняет в моей голове Дара.

Лесная тень накрывает нас влажной прохладой, а оглушительный птичий щебет кажется ещё громче после речного простора. Здесь, в зеленом полумраке, лето чувствуется особенно остро — такое буйство красок и жизни, что глаза разбегаются.

Артём то и дело оборачивается, пока я неспешно иду за ним по узкой тропинке.

— Ты знаешь, что в ночь на Купалу выходит вся нечисть?

— Что?

— Твоя бабушка говорила, что грань между мирами истончается. Это особенный день для разных ритуалов. — Он ловко придерживает упругую ветку, пропуская меня вперёд.

— Мне она говорила только про обряды и традиции.

— А меня она успокаивала такими разговорами, когда папы не стало.

Он снова поворачивается, и в его глазах, таких тёмных, на мгновение появляется отблеск давней печали.

— Мне жаль, что не стало твоего отца, — тихо говорю я, с трудом подбирая слова. — Не представляю, как это…

— И надеюсь, никогда не узнаешь… Твоя бабушка и о тебе многое рассказывала.

— Что именно? — в груди снова знакомый трепет.

— О том, какая ты красивая растешь, как на неё похожа. Особенно глазами. — Он внезапно замирает на месте. — Извини, если был груб, когда ты только приехала, я не… — он замолкает, вглядываясь в моё лицо, подбирая нужные слова. — Твоя бабушка очень многое значит для нашей семьи, и я не хотел тебя обидеть. Просто… Твоё имя ранит душу. Каждый раз.

Я замираю, не понимая.

— Моего папу звали Саша. А как ты приехала, так все вокруг только и говорят про тебя.

Так вот откуда этот внезапный холод. Вот почему он отшатывался, будто я обжигаю, и уходил от разговоров. Я была не просто новой, чужой — я была живым напоминанием.

— Вот это да! — снова подаёт голос Дара. — Пусть зовёт тебя папочкой! — она появляется сбоку, и я непроизвольно смотрю на неё. То же самое делает Артём…

— Что за…? — он отшатывается и начинает часто моргать, а Дара глазеет на него с нескрываемым наслаждением.

— СКРОЙСЯ! — я кричу так резко и громко, что Дара в испуге оборачивается на меня и выкрикивает:

— Опять ты всё портишь, Анна! — и исчезает.

Артём опирается на дерево, дыхание сбито. В его глазах, поверх испуга, я вижу что-то худшее — стремительное остывание. Только что он доверил мне свою боль, а я… я впустила в его хрупкий мир эту нечисть.

— Это была Дара, — с сожалением объясняю я. — Прости. Это… временно. И пожалуйста, не говори Нике.

Его взгляд скользит по мне — и я чувствую, как между нами нарастает стена. Он не спрашивает, почему я молчала. Просто отступает на шаг — и этот шаг кажется пропастью. Разворачивается и уходит. Твёрдо, без оглядки. Словно стирает всё, что было между нами минуту назад.

В горле встаёт ком, такой тугой, что не проглотить, не выдохнуть. Я обхватываю себя руками, пытаясь остановить дрожь, но тело не слушается. Артём теперь возненавидит меня. Все возненавидят. Эта мысль пронзает насквозь, острая и холодная, как лезвие.

Глава 13. Сила Земли, ярость Огня

Всю дорогу домой я шипела на Дару, закипая от злости. Она заигралась, поддалась сиюминутной шалости и одним махом разрушила тот хрупкий мостик доверия, что начал прорастать между мной и Артёмом. Сначала она нашептывала мне о его влюблённости, а потом сама же сделала так, что теперь он, скорее всего, никогда в этом не признаётся. Мысль о его испуганных, широко раскрытых глазах заставляла меня сжимать кулаки так, что ногти впивались в ладони.

— Я больше не хочу тебя слышать! — рычу я, вваливаясь в комнату и с силой швыряя рюкзак в угол. Он бьётся о стену. — И не лезь в мои разговоры с другими! Никогда! Слышишь?!

Слова застревают в звенящей пустоте, и секунды тянутся, как смола.

— Как скажешь, Анна, — доносится её голос, неестественно покорный и тихий. Но я чую подвох — в интонации сквозит игра, притворное смирение.

— И почему ты продолжаешь звать меня Анной? — почти кричу я, в бешенстве поворачиваясь к пустоте комнаты. От злости у меня дрожат руки. — Я не Анна! Я Саша!

— Прости, — снова отзывается она, и на этот раз в голосе скользит едва уловимая искренность, смешанная с досадой. — Я правда слишком заигралась. Но ты же не запрещала мне появляться. Я не знала, что это… вызовет такую реакцию.

— А разве это не очевидно? — не унимаюсь я. — Что не стоит пугать людей своим видом!

— А вот это было грубо… — в её голосе слышна неподдельная обида. Поворачиваюсь и вижу: она теперь сидит на краю моей кровати, опустив голову, и нервно теребит край своего потрёпанного сарафана.

— Дара, я не знаю, как было раньше, в твоё время, с твоей Анной, но сейчас люди панически боятся всего мистического, того, что не могут объяснить. За такое могут запросто увезти в дурку!

— Куда-куда?

— В больницу для душевнобольных! В психушку!

— Аа… — протягивает она, и в её глазах мелькает понимание. — Так там половина людей и правда видят всякое. Они не сумасшедшие.

Я замираю, осмысливая её слова, брошенные с такой поразительной лёгкостью. Когда-то я рассуждала на эту тему с одноклассниками, но меня не поддержали, обвинив в мистическом мышлении. А вот оно, моё «мышление», буквально сидит передо мной на кровати и разговаривает. И ведь никому не докажешь.

— Он что, тебе понравился? — нарушает молчание Дара, смотря на меня исподлобья и не упуская ни одной моей реакции.

— Артем? Не то чтобы… — я чувствую, как предательский румянец заливает щёки, и отворачиваюсь, делая вид, что разглядываю узор

— Приятно? — заканчивает за меня Дара.

— Вроде того. Да, — сдаюсь я.

— Хочешь, я всё исправлю?

— Каким образом? — недоумеваю я. — Снова явишься ему с объяснениями? Чтобы его окончательно инфаркт схватил?

— Не думаю, Саша, что он убежал от испуга, — мысленно благодарю её за то, что не назвала меня Анной. — Он ведь и не такое видал. Неужели ты думаешь, его так напугает какая-то нечисть вроде меня, что он сбежит? Он ушёл, потому что разочаровался в тебе. Потому что ты скрыла меня. Наверняка Ника ему всё уши прожужжала, как ты помогла ей и как «избавилась» от куклы. Но вот она я. Никуда не делась, понимаешь? Он просто увидел, что ты их обманула и забрала меня себе.

Конечно, я и сама это понимаю. Но от того, что это вслух подтверждает Дара, на душе становится тяжело и горько.

— А ты до этого просто догадалась или… почувствовала его мысли?

— Почуяла его разочарование, — пожимает плечами Дара. — Так я могу попытаться всё исправить?

— Ну-ну, — с хитринкой в голосе отвечает Дара. — Конечно, всё ради бабушки. Я вздыхаю, сражённая её железной логикой. — Ну… Ладно. Попробуй. Не хотелось бы портить отношения с тем, кто защищает мою бабушку.

Я фыркаю и плюхаюсь на кровать, закрывая лицо руками, прячась от всего мира. В голове — оглушительная тишина, а в груди — тяжёлый комок стыда и разочарования в самой себе.

— Я уйду ненадолго. Понаблюдаю за Артёмом. Незаметно, — говорит Дара.

Я поднимаю на неё глаза. Она гладит меня по голове, и её прикосновение, пусть и призрачное, успокаивает вихрь мыслей. Мне даже кажется, что я чувствую лёгкую прохладу её пальцев в волосах. Но стоит мне моргнуть — и её уже нет. Будь что будет.

Пока рядом ни бабушки, ни Дары, нужно чем-то занять себя. Решаю разобрать косметичку, слегка подкраситься к празднику, разгладить платье на стуле, чтобы не помялось. Вспоминаю о маме и беру в руки телефон. Аккумулятор севший.

В этой атмосфере старинного быта телефон кажется инородным предметом, я уже успела забыть, как он лежит в руке. Кукла Дары ощущается куда естественнее, чем это устройство, которое сейчас завибрировало, едва я подключила его к зарядке. На экране — новые сообщения от мамы.

«Ты давно не звонила. Как у тебя там дела?»

«Мы с папой видели дельфинов!» — и ниже фото.

Они выглядят такими счастливыми, что мне не хочется звонить сейчас, прерывать их отдых. Набираю сообщение:

«Всё отлично! Сегодня всей деревней празднуем Купалу!»

И добавляю пару смешных смайликов для убедительности.

Сообщения отправляются мучительно долго. Я ношусь по комнате, поднимаю телефон к потолку, встаю на кровать в тщетной попытке поймать хоть одну заветную палочку связи, и в этот самый момент вижу его. В доме напротив Артём сидит за своим столом и смотрит прямо в мою сторону. Наши взгляды сталкиваются на секунду — и он резко, почти сердито, дёргает за шторку и та с шелестом закрывает окно.

Я бы и сама на себя злилась. Вот только бы он Нике не рассказал всё раньше времени. От одной этой мысли сердце сжимается в тугой комок. Я с болью понимаю, как сильно за эти дни привязалась к новым друзьям. А его холодность, этот немой укор задвинутой шторки, ощущается как пощёчина. Становится горько, обидно и по-детски несправедливо.

И тут меня осеняет. После всего, что случилось — разговоров с духами, жутких видений, найденной заколдованной куклы, — меня почему-то больше волнует, что обо мне подумает этот угрюмый парень из дома напротив. Не древняя магия, не тайны рода, а простая, будничная обида. Со мной явно что-то не так.

Я должна чувствовать груз своей силы, трепетать перед открывшимися тайнами! А вместо этого ловлю себя на мысли, что самый страшный кошмар сейчас — это не гнев потусторонних сил, а то, что сегодня вечером Ника и Артём будут на меня коситься и проходить мимо. Может, магия и сила — это не про разговоры с мёртвыми, а про то, чтобы оставаться собой, когда мир переворачивается с ног на голову? Или я просто ещё слишком глупа и мала для всего этого?

А раз глупа, значит, нужно становиться умнее. Ну, конечно же, дневник! Надо было прочесть его в первый же день, а не тогда, когда меня уже захлестнули эмоции и я не знаю, куда себя деть.

Я открываю потрёпанную обложку на первой странице, там, где уже читала слова, что помогли найти Дару.

«Правильное намерение — верный путь к успеху в любом деле. Но лишь добрые дела получают поддержку Высших Сил, а потому и удаются чаще прочих…»

Интересно. Я вспоминаю рассказ Дары о том мужчине, что осквернил её чёрной магией. Но как тогда у него это получилось? Что именно он сделал с её помощью? И главное — получилось ли у него то, что он намеревался сделать?

Перелистываю страницу, и дыхание замирает. Это уже не сухие наставления — передо мной оживает голос прабабушки Ярославы.

«С соседями опять поругались — до хрипоты, проклятьями бросались. А ночью печь взбунтовалась. Выстрелила углём, да так, что скатерть опалила. Бабка вздохнула, сказала: «Это неспроста. Сварог слушает, когда люди зло друг на друга копят». Я пригляделась — опалина на ткани в узор сложилась, будто руна какая. Не простая гарь, а знак. Чувствую в костях: это Сварог предупреждает. У него правда простая: ударишь молотом — не знаешь, куда искры полетят.»

А я-то думала, что тут одни заговоры и рецепты… Пальцы сжимают потрёпанную обложку крепче. Это же настоящая жизнь, вписанная между строк.

…«Огонь-Сварог.

С ним сложнее всего. Он не просто даёт силу — он её требует. Его дар — это не тепло очага, а ярость костра, что сжигает всё отжившее. С ним не договоришься, его можно лишь направить. Мы черпаем его силу не через просьбы, а через действие. Разжигаешь ритуальный костёр на перекрёстке, вкладываешь в пламя своё намерение — будь то очищение, защита или уничтожение скверны. Огонь забирает жертву — старую вещь, прядь волос, наговорённую куклу — и обращает её в пепел и дым. Сила Сварога — это сила мгновенного и необратимого превращения. Но подпускать его к сердцу надолго опасно — выжжет душу, оставит один пепел. Он — дитя Неба, и ему чужды медленные ритмы земли.»

По телу разливается волна трепета. Это не страх — это узнавание. Словно нашла потерянную часть самой

«Мать-Сыра Земля.

А это — основа. Её сила медленная, глубокая, тягучая. Её не берут, у неё питаются. Как младенец у груди. Ложишься на траву, прижимаешься щекой к почве, затихаешь — и Она отвечает. Тяжелая, тёплая волна поднимается по телу, укореняет, даёт терпение и здоровье. Мы берём у Неё травы — каждую со своим голосом и нравом — и благодарим за каждый стебель. Мы хороним в Ней то, что должно перегнить и дать силу новому ростку. Она учит принимать и отпускать. Все мои обереги и зелья начинаются с Неё. Она — начало и конец всякого пути…»

Моя бабушка… её руки, пахнущие землёй и травами, её спокойная, непоколебимая сила — это всё дар Земли. Она — её дитя.

А если Дара, как говорила Бабушка Валя, создана Огнём Сварога… Значит, её хозяйка служила Огню? — пронзает меня внезапная догадка.

Я впитываю каждое слово, чувствуя, как в сознании с щелчком складывается единая, необъятная картина.

«Вода — посредница между мирами. Ведьмовские ключи, омуты, утренняя роса. Она смывает сглаз, уносит печаль, но в своих глубинах может и утопить. Её сила в текучести, в умении принимать любую форму. Мы черпаем её, принося дары Водяному или Русалкам — пучок шерсти, краюху хлеба. Вода забирает слёзы и шепчет ответы тем, кто умеет слушать её тихий голос.

Воздух-Ветер.

Самый незримый и всепроникающий. Это дух-проводник. Его сила — в слове и дыхании. Шёпот заговора на ветру разносится по свету. Дым от сожжённых трав доносит просьбы до богов. Ловишь ветер в подол, чтобы принести его силу в дом, или становишься против бури, чтобы он унёс всё лишнее. Он связан с дедушкой Стрибогом, и через него приходят вести от духов и предков.

И главное правило — равновесие. Нельзя служить лишь одной стихии, ибо они — одна семья. Огонь, рождённый на Земле, пьёт Воздух и гасится Водой. Настоящая сила — не в том, чтобы покорить их, а в том, чтобы вплести свою нить в их вечный хоровод. Чтобы, прося у одной, всегда приносить дар другой. Чтобы, сжигая старьё Огнём, тут же сажать новое семя в Землю. Вот тогда и рождается настоящая магия. Не насилие, а со-творение.»

Я отрываюсь от страниц и смотрю в окно, но уже не вижу ни забора, ни улицы. Передо мной разворачивается целая вселенная, живая и дышащая. Я всегда чувствовала природу, но думала, что это просто так… красиво. А оказывается, я с ней разговаривала, сама того не зная. Вся моя жизнь в городе, все те моменты, когда я искала утешения в парках или на набережной, — это был безмолвный диалог с ней.

Перелистываю ещё немного, и взгляд задерживается на последних строках перед описанием трав:

«Сила Земли — это сила жизни. Рост, питание, укоренение. Моё призвание — лечить, растить, хранить. Даже собирая ядовитый корень, я благодарю Мать-Землю и сажаю новое семя в обмен. У каждой силы — свой долг и своя цена.»

Чтение прерывает знакомый скрип калитки. По неторопливым, чуть шаркающим шагам я безошибочно узнаю бабушку. И, к своему удивлению, чувствую, как на глаза наворачиваются тёплые слёзы облегчения. Она — моя связь с этой мудростью, с этой Землёй. И сейчас она нужна мне как никогда.

— Шурочка! Айда во двор, венки плести будем!

Я поспешно засовываю дневник поглубже под подушку.

— Уже бегу!

Во дворе бабушка устраивается на своём привычном месте у очага, где ещё тлеет зола и пахнет дымом. Рядом стоит её плетёная корзинка, полная летних даров: белоснежные ромашки, резные листья папоротника и нежные жёлтые колокольчики.

— Бабуль, а это что за растение? — я указываю на незнакомый цветок с яркими двухцветными лепестками, который мне повсюду встречался, но всегда оставался безымянным.

— Этот? — Бабушка бережно берёт в ладонь хрупкий стебелёк. — Иван-да-Марья, главный цветок ночи на Купалу. Символ союза, Огня и Воды, мужского и женского начала. — Как всегда, говоря о травах, она наполняет каждый слог тихой, почтительной любовью.

Я пристраиваюсь на скамейке рядом и, подражая бабушке, принимаюсь за непривычное дело. Её уверенные пальцы, ловко сплетают стебли в упругую косу, вплетая то ромашку, то веточку папоротника. Мои же движения выходят угловатыми и неуверенными: стебли выскальзывают, цветы повисают не в ту сторону. Бабушка не говорит ни слова, лишь терпеливо поправляет мои попытки. Её пальцы мягко направляют мои, и под её руками хаос стеблей постепенно обретает форму и гармонию.

— Бабуль? — осторожно нарушаю наше уютное, сосредоточенное молчание.

— Ась?

— А в нашем роду все служили Матери-Земле?

Бабушка приподнимает на меня взгляд, и в её глазах мелькает одобрительная искорка.

— Конечно, родная. В дневнике прочла?

— Ага.

— Я служу ей, преподношу дары, а она забирает то, что ей изначально принадлежало. Например, тех мертвых тварей, что Матвей подкидывает. Удобрения разные, тела, души… Всё из лона Матери-Земли произошло и в её лоно же возвращается в свой час.

Я молча перевариваю её слова, продолжая неуклюже переплетать стебли. Приходится распускать почти готовый венок и начинать заново — чтобы вышел красивее.

— А в деревне есть те, кто служит другим стихиям? Огню, например?

Она на секунду замирает, прислушиваясь к чему-то внутри. Потом берёт ещё две веточки папоротника и лишь тогда отвечает:

— Наша деревня — место особенное, Шурочка. Когда первые люди здесь селились, ведьм было куда больше. Да и простые люди понимали, как устроены силы природы. Все они почитали и Сварога, и Мать-Землю, и Стрибога, и духов Воды. Ты ведь в курсе, что каждая улица у нас стихии посвящена? — Она смотрит на меня с хитрой улыбкой, и я отрицательно качаю головой. — Сверху наша деревня на гребень похожа. Главная улица — проезжая, а от неё, словно лучи, расходятся четыре других. И каждая — своим богам и духам, по стихиям.

— Выходит, если наша Заповедная — то Матери-Земле?

— Выходит, что так, — ласково подтверждает она.

— А остальные?

— Следующая от нас — Вольная. Она Стрибогу да духам полей подвластна. И если у нас в конце улицы лес густой, то на Вольной — большое цветочное поле. Та, что подальше, — Затонная, Воде посвящена, в конце её озеро Красное.

— Значит, улица, где Петровна живёт… и где кладбище… Сварогу?

— Верно. Кузнечная улица — самая первая в деревне. На ней когда-то Еремей жил, от неё и кладбище пошло. Только раньше она

— Но почему сейчас она такая… — я подбираю слово.

— Заброшенная? — подсказывает бабушка, и я киваю. — Всё от людей зависит, Шурочка. Чем чище душой…

— …тем щедрее природа, — заканчиваю я её любимую присказку.

— Дом Петровны, между прочим, был когда-то самым большим и красивым во всей деревне.

Я раскрываю рот от изумления. Её покосившаяся изба казалась мне просто убогой и старой.

— Да-да, Шурочка. Её предки ещё с Еремеем соседствовали. Но что-то в роду пошло не так. У прадеда Петровны был младший брат, которому наследство не досталось — дом перешёл к старшему. А младшего зависть заела, вот он и обратился к тёмным силам. Они и помогли.

— Как?

— Старшего брата до сумасшествия довели. Совсем обезумел бедняга, наскочил на вилы в амбаре.

— Ой… — по спине пробежал холодок. — А что с младшим стало? — спрашиваю, уже догадываясь, что такая плата не остаётся без последствий.

— Ох, Шурочка… Дом-то ему перешёл. Красивый, с самым большим наделом. Да только всё это богатство он вмиг растерял. И скотина подохла, и земля засохла. А дом от сырости да небрежения на глазах ветшал. Высшие силы покарали его за содеянное. Умер он в тяжкой болезни, и никто из родни ему в последний путь даже стакана воды не поднёс.

— И теперь его потомки расплачиваются? Потому и дом у них самый убогий?

— И это тоже. А ещё — из поколения в поколение тянется шлейф той несправедливости, утраты. А в придачу — пьянство да зависть.

— К чему зависть?

— Да к соседям, у которых дома крепкие, хозяйство ладное. А у них всё вянет да гибнет.

— Так почему бы им не переехать?

— Хах, — бабушку рассмешила моя наивность. — Опять забываешь, что всё от человека идёт. Куда бы они ни переехали, свою беду с собой прихватят.

— Ну да… И к ведьме за помощью не пойдут, потому что уверены, что это она их и сглазила.

— Верно, — с лёгкой грустью говорит бабушка. — Предлагала я им свою помощь, хотела упросить Сварога и Мать-Землю дать им шанс на исправление. Да без их собственного, искреннего согласия и без прощения грехов предков ничего не выйдет. Вот и живут они в злобе да горечи. А за ними и почти вся улица по той же стезе пошла.

К этому моменту я наконец доплетаю венок, но понимаю, что с его пёстрыми цветами иван-да-марьи он больше подойдёт Нике — яркий и контрастный, как она сама. Аккуратно откладываю его в сторону и принимаюсь за новый, на этот раз из нежных ромашек и ажурного папоротника — такой больше по душе мне.

Глава 14. Подарок с предсказанием

Ника

Вот она, синяя машина! Мамина! Несусь со всех ног, по пути роняю шлёпанец, пробегаю босиком пару метров по раскалённой земле — и только потом до мозга доходит: что-то не так. Разворачиваюсь, подбираю его и мчусь дальше, уже разутая, с полотенцем на плече и шлёпанцем в руке.

Мама выходит из машины. Выглядит всегда как королева. Светлые локоны, простое коричневое платье на бретельках, элегантные сабо. Увидев меня, она расставляет руки, и я влетаю в её объятия, вжимаясь в знакомый запах дорогих духов. А я-то вся пропахла речной водой. Две недели прошло! А ведь она обещала приезжать каждые выходные.

Из дома выходит папа. Они с мамой обмениваются кивками. И всё? Кивками? Столько времени не виделись! Можно было хотя бы обняться, как нормальные люди, а не как коллеги, случайно встретившиеся у лифта. Ладно, не буду портить себе настроение.

— Ты с нами пойдёшь сегодня к костру? На Ивана Купалу! — спрашиваю, переминаясь с ноги на ногу. Правая ступня ноет — наступила на какой-то острый камень, пока бежала.

— Это же ночью? — она открывает багажник, извлекает свои сумки. Папа молча подхватывает их и несёт в дом.

— Ну да! Говорят, будет очень весело!

— Может, и пойду, если успею отдохнуть. Завтра у меня с утра онлайн-встреча.

Киваю, делая понимающее лицо. Звонки для психолога — вынужденная мера. Хорошо хоть, папа «тарелку» успел поставить, а то бы ей пришлось на холм карабкаться за связью даже в грозу или сильный ветер.

— А это тебе, — мама достаёт из сумки маленькую, изящную коробочку и протягивает мне с той мягкой улыбкой, которая появляется, когда она готовит сюрприз.

— Что это? — нацепляю шлёпанец на руку, хватаю коробочку и уже по форме догадываюсь. Сердце замирает. — Таро?

Она кивает, и я вижу, как ей самой приятно наблюдать за моей реакцией.

Это не просто карты. Это шедевр! Колода в цветочном стиле с золотым тиснением, такая нежная и красивая, что дух захватывает. Моя первая собственная колода! Я же только в интернете значения изучала, а она один раз спросила, чем я увлеклась, и вот — запомнила! Восторг разливается по мне тёплой волной.

— Я сейчас же к Саше сбегаю! Она будет первой, кому я погадаю! — разворачиваюсь в сторону её дома, забыв, что на мне один шлёпанец, а вторая нога босая.

— Ника, подожди! — окликает мама. — Ты хотя бы оденься! На улице жарко, но это же не повод разгуливать в купальнике и босиком.

Ой, точно. Забыла. Вспоминаю, что и Саша сейчас на речке, вряд ли она успела бы появиться дома раньше.

Врываюсь в комнату — и тут же теряю фокус. Карты! Нужно их рассмотреть! Хватаю колоду, листаю, вглядываюсь в узоры. Открываю шкаф, и взгляд разбегается. Что надеть? Желтое? Нет, уже пора наряд праздничный подбирать. Может, платье? Решаю перебрать половину гардероба, пока не найду самое-самое. Карты тем временем лежат на кровати, и я то и дело на них поглядываю, мысленно уже делая расклад для Саши.

Надеваю белую длинную юбку и рубашку с рюшами — а они жутко помятые. Нужно погладить. Начинаю искать утюг, забыв, куда его засунула в прошлый раз. Нахожу под кроватью. Включаю, стараюсь не отвлекаться, глажу прямо на матрасе — гладильной доски у меня всё равно нет. Мысленно ругаю себя: в прошлый раз я забыла выключить утюг, и он простоял так целый день. Хорошо, что ничего не загорелось, и папа не заметил, а то бы снова лекцию о моей невнимательности читал. Я правда стараюсь быть собраннее, но чем сильнее стараюсь, тем быстрее мысли разбегаются, как тараканы. Мама советует глубоко дышать и держать фокус на одном. Но у меня не получается. Только начинаю — вдох… выдох… — и вдруг мысль соскальзывает: «Стоп, а ведь слова "вдох" и "вход" — почти одинаковые. Меняешь

Вот, готово. Вешаю юбку и рубашку на спинку стула, чтобы не помялись. Беру в руки колоду. Может, задать вопрос? За дверью голоса родителей — обсуждают, что готовить на ужин. Хочу, чтобы мама сделала тушёную картошку с мясом. У папы не так вкусно выходит, а она до сих пор не научила меня всем секретам, хотя в городе это было наше любимое воскресное блюдо.

Так, вопрос для карт. Что Артём думает о Саше? Думает ли он о ней вообще? Я же видела, как он на неё смотрел, когда мы куклу искали и когда у реки были. Наверняка думал!

Ой, нет, Дара! Вот о ком нужно спросить на самом деле. Какая судьба её ждёт? Что Саша с ней сделала? Сделала ли вообще? После нашего разговора на кладбище во мне засело странное, колючее чувство… Что, возможно, Дара уже забралась к ней в голову. Она же когда-то и мне говорила не рассказывать родителям о ней, быть осторожнее… Фух. По коже бегут мурашки, стоит лишь вспомнить ту девочку с бездонными чёрными глазами. А мама тогда убедила меня, что это просто воображаемая подруга, и я поверила. А что мне оставалось? Я была маленькой и не думала, что какая-то кукла может оказаться чьим-то мистическим слугой.

Так. Вопрос. Нужно сосредоточиться.

И тут я понимаю, что уже минут пять просто сижу и смотрю в одну точку, а мысли, как белка в колесе, бегут по одному и тому же кругу: Дара — Саша — кукла — мама… Наверное, самый первый вопрос для колоды должна задать не я, а Саша. Я сама никогда не смогу выбрать — вариантов слишком много, и все они кажутся одинаково важными и неважными одновременно.

Вместо бесконечных раздумий решаю действовать. Надеваю выглаженный наряд, накидываю на шею пару бисерных украшений и вылетаю из комнаты, уже готовая ринуться на улицу. Но меня на пороге останавливает папа.

— Далеко собралась, шабутная? — они смотрят на меня с улыбками, точь-в-точь как раньше. Мы наконец-то втроём, а я уже куда-то несусь. Чувствую знакомый укол стыда за свою торопливость. — Присоединяйся, чаю попьём вместе.

Послушно плюхаюсь на стул за круглым столом. Мама заботливо наливает мне заварку из бабушкиного глиняного чайничка, разбавляя её горячей водой. Первый глоток чёрного чая с мятой обжигает губы, но внутри разливается тёплое, умиротворяющее спокойствие. Чувство спешки потихоньку тает.

— Ну так что, ты рада, что будешь учиться удалённо? — начинает мама, будто случайно. — Ты же каждое лето ревела, когда нужно было уезжать обратно в город.

— Рада ли я, что буллинг не будет меня отвлекать от учебы? Хм… Дайте-ка подумать… — я по-актерски чешу затылок, изображая крайнюю задумчивость.

— Поняла, поняла, можешь не кривляться, — отмахивается мама, но в уголках её глаз играют смешинки. — Главное, что здесь у тебя появились хорошие друзья. Правда ведь?

— Есть парочка, — пожимаю плечами с нарочитой небрежностью, хотя внутри всё переливается от восторга. Артём и Саша — идеальные друзья для меня. Ведьма и художник. Подумать только, я в раю?

— А что насчет… — папа многозначительно смотрит на меня, потом на маму, и я сразу понимаю.

— Насчет куклы? — спрашиваю, не стесняясь маминой реакции. Пусть привыкает, не хочу скрывать от неё «магические дела». — Саша забрала её и пообещала разобраться вместе с бабушкой. Больше я ничего не знаю.

— Хм… — папа хмурит брови. — Я сегодня утром говорил с Верой. Саша ей ничего о кукле не говорила. Но сама Вера выглядела… будто её это совсем не беспокоит.

Внутри накатывает тревожная волна. Неужели Дара и впрямь забралась к ней в голову? Иначе зачем скрывать? Стоит ли говорить папе? Нет, так только хуже будет. Надо самой во всём разобраться. Надеюсь, Саша знает, что творит.

— Я у неё спрошу, когда встретимся, — стараюсь говорить ровно, но на душе холодеет от одной мысли: а вдруг Дара здесь, в этой комнате, и слушает нас? Непроизвольно скольжу взглядом по стенам, выискивая хоть какую-то тень, и задерживаюсь на зеркале — мало ли что.

Мама, конечно же, замечает моё беспокойство — такие штуки она считывает мгновенно. Мягко кладёт руку на мою, продолжая смотреть на папу. Они переходят на разговоры о работе. Мама остаётся на несколько дней — набирает новую терапевтическую группу для женщин. Папа рассказывает о своей работе управляющего на рапсовых полях в десяти километрах отсюда. Ездить приходится каждый день, но видно, что дело ему по душе. После смерти бабушки он был совсем разбит, но с тех пор, как Вера Михайловна передала от неё весточку, он будто заново родился. Недавно я даже слышала, как он в голос пел, таская дрова в баню. Выходит, из нас троих лишь мама до сих пор не смогла полюбить жизнь в этой деревне.

Мы просидели за столом ещё целый час, и время пролетело совершенно незаметно. Потом все поднялись ко мне в игровую, где мне, конечно, не удалось избежать маминых упрёков по поводу царящего там бардака. Но папа, как и договаривались, вступился за меня, напомнив, что это моё личное пространство.

Как ни хотелось остаться с ними подольше, но когда солнце начало клониться к закату, я положила колоду в небольшую жёлтую сумочку через плечо — чтобы не нести в руках — и отправилась к Саше. Мне предстояло задать ей главный вопрос о Даре, и я отчаянно надеялась услышать утешительный ответ.

До дома Веры Михайловны рукой подать — всего два дома обойти. А вот и он, красуется за бирюзовым забором. Мне всегда казалось, что её дом светится изнутри, но сейчас — особенно: крышу обрамляло золотое сияние заката, будто его и впрямь благословили сами боги. От этого зрелища по коже побежали мурашки.

Распахиваю калитку и сразу вижу их — Сашу и её бабушку, сидящих у кострища. Того, что в прошлый раз заворожил меня не только магическим пламенем, но и откровенным разговором. Если они каждый день говорят о таком, то жизнь Саши — воплощение моей тайной мечты. Такой разительный контраст с моей мамой, которая все мои «мистические теории» мягко, но твёрдо отодвигает в сторону, будто убирая со стола ненужную вещь.

— Ника, я тебе венок сплела! — говорит Саша, когда я подсаживаюсь к ним на скамейку.

— Правда? Для праздника?

— Ага. Мой первый, кстати. Подумала, тебе как раз подойдут эти цветы. — Она смотрит на меня, в её глазах — ожидание моей реакции.

— Серьёзно, первый? Какое совпадение! — я тут же забываю про

С торжествующим видом открываю коробку, достаю колоду в золотом тиснении и начинаю тасовать карты, с наслаждением отмечая, как загораются глаза у Саши и как одобрительно улыбается её бабушка. Слава богам, Вера Михайловна не хмурится и не ворчит про «бесовские забавы».

— Какой вопрос хочешь задать? — спрашиваю, заканчивая тасовать.

Саша думает пару секунд, откладывая венок из ромашек и папоротника на скамейку.

— Что меня ждёт сегодня ночью на Купалу? — выдает она почти сразу, глядя на меня своими всевидящими зелёными глазами. У таких, как она, на лбу должно быть написано «ВЕДЬМА», но вслух я, конечно, этого не произношу.

— Ого, вот это решительность! — Я бы сама ещё час выбирала. Достаю одну карту из центра колоды — и тут же, неожиданно, выскальзывает вторая. Замираю. — Башня… и Дьявол.

В изумлении разглядываю карты, потом поднимаю глаза на Сашу. Улыбка медленно сползает с её лица.

— Это что-то плохое?

— Не то чтобы плохое… — я показываю ей «Башню»: тёмная башня, поражённая молнией, с алым, поникшим маком у подножия. — Это… карта разрушения. Крушения старого уклада. Может что-то сломаться. Или сгореть.

— Сломаться… или сгореть… — тихо повторяет она, и её взгляд уплывает куда-то за мою спину. Я оборачиваюсь — никого.

— А эта? — она указывает на вторую карту.

Я перевожу взгляд. На карте «Дьявол» в золотых тонах изображён не демон, а хитросплетение роскошных, но ядовитых цветов, опутывающих бабочку.

— Дьявол, — отвечаю, и голос предательски дрожит. — Это искушение, зависимость, ловушка. Когда мы сами себя заковываем в цепи, поддаёмся чему-то тёмному… Иллюзии, которые кажутся сладкими, но разрушают изнутри.

Саша о чём-то думает, на её лице ни один мускул не дрогнет. Сочетание этих карт… Оно значит, что разрушение может быть связано с одержимостью. С порочной связью.

— Но «Башня» всегда ведёт к очищению! — пытаюсь её успокоить, хотя у самой на душе похолодело. — Старое рушится, чтобы освободить место для нового. Лучшего!

Я замолкаю, и в наступившей тишине меня накрывает холодом. От одной мысли, что могут означать эти карты, становится не по себе. Быстро, почти по-воровски, убираю их обратно в колоду. От «Дьявола» так и веет липким, дурным соблазном, и от него хочется отстраниться.

— Ладно, девочки, собираться пора, — мягко вмешивается Вера Михайловна, поднимаясь. Её тёплый голос разбивает ледяное очарование карт. — На холме костёр скоро разжигать начнут. Переодевайся, Сашенька, пойдём веночки раздадим.

Общая суета на мгновение смывает липкую паутину дурного предчувствия. Но где-то в самой глубине, под слоем повседневных хлопот, затаилась и продолжает пульсировать тревога. Эта ночь обещает быть не просто волшебной.

Глава 15. Дьявол

Белое праздничное платье должно быть лёгким, но на мне оно висит свинцовой тяжестью. Ткань скользит по коже, а в груди — сплошной, холодный камень. Я чувствую Дару. Но где-то далеко. Тишина в голове, которую я так жаждала, теперь звенит зловещей пустотой.

Может, взять куклу? Привязать под пышной юбкой, как тайный амулет? Мысль кажется одновременно детской и отчаянной. Бабушка обязательно заметит — не взглядом, так тем особым чутьём, что позволяет ей видеть сквозь стены и ложь. Кажется, она всё знает. Или догадывается. Её молчание — особая форма мудрости: она ждёт, когда я сама созрею для признания.

Провожу ладонью по волосам, снова собирая их в небрежный пучок. Этот жест стал моим щитом, маленьким личным ритyалом. Потом беру в руки деревянную куклу. Она холодная и безжизненная, как обычная игрушка.

— Надеюсь, ты сможешь добраться сама, если что, — шепчу, едва слышно, и засовываю её на самое дно рюкзака, под кроватью. Прячу, как вещественное доказательство.

Мы втроём выходим в огород и движемся к холму, меня вдруг бросает в жар. Я нервно поправляю венок на голове, но прохлада ромашек не помогает. Дело не в страхе. Скорее, в догадке, которая кристаллизовалась после слов Дары и теперь жжёт изнутри, как раскалённая игла. Я видела фотографию дяди Вани когда-то, в старом альбоме. Память на лица у меня отвратительная, но сейчас образ сложился. От этого стало не по себе. Мы обязательно поговорим. Но не сегодня.

Он, как всегда, сидит на покосившейся скамейке и курит. Его взгляд останавливается на мне. Убедившись, что бабушка и Ника не смотрят, я коротко киваю ему. Бабушка же проходит мимо, будто не замечая его. Но я-то знаю — она видит. Она всегда его видит.

Едва мы выходим за калитку на узкую тропу, как нас накрывает волной музыки — разливистые переборы баяна и звонкая трель балалайки плывут в вечернем воздухе, сплетаясь в единый, залихватский напев.

— Ого, тут и живая музыка? — восторженно восклицает Ника, и её лицо озаряется такой радостью, что мой собственный камень в груди на мгновение кажется легче.

— А как же? — бабушка с теплотой в голосе обнимает Нику за плечи. — Разве может быть настоящий праздник без музыки и песен?

— Это же дядь Миша с баяном? — Ника указывает на немолодого мужчину, пальцы которого порхают по клавишам, вытягивая из старого инструмента такую озорную мелодию, что ноги сами просятся в пляс.

— Он самый, — с лёгким, одобрительным смешком подтверждает бабушка.

Я впитываю атмосферу, но сквозь весёлую музыку остро ловлю на себе чужие взгляды. Одни — с нескрываемым любопытством: «А, так это та самая внучка…». Другие — быстрые, украдкой. Третьи — пристальные, тяжёлые, скользят с меня на бабушку и обратно в поисках сходства. Мелькают смутно знакомые лица, но имена к ним не привязаны, и с каждым таким взглядом во мне нарастает горькая чужеродность. Я здесь — как на другом берегу реки, отделённая невидимой, но прочной стеной из намёков и молчаливого оценивания.

— Ой, смотрите, а вот и мои! — вдруг восклицает Ника, разрывая круг моих тяжёлых мыслей.

Все оборачиваются на тропинку. Идут отец Ники и — женщина, которую я вижу впервые. Её мама — ослепительна. От её спокойной, лучезарной красоты, подчёркнутой простым льняным платьем, сложно отвести взгляд. Родители Ники поднимаются на холм, держась за руки, — идеальная городская картинка, вписавшаяся в деревенский пейзаж.

Ника наклоняется ко мне, и её шёпот щекочет ухо:

— Маму зовут Оля.

Молча киваю.

Обмениваемся приветствиями — все улыбаются, воздух звенит от нарастающего волнения. Мы, городские и молодые, не знаем, чего ждать от этого действа. А местные — взрослые и пожилые — движутся с непринуждённой уверенностью рыб в родной воде. Мы гости за их праздничным столом.

Нашу «Остановку», видимо, на время перенесли. Её законное место

Мы с Никой, в своих венках, прижимаемся друг к другу, плечом к плечу, пока бабушка раздаёт свои сплетённые венки знакомым. Те благодарно улыбаются и, надев их, легко вливаются в зарождающийся хоровод, что медленно закручивается у огня.

Я вслушиваюсь в слова песни — незнакомые, но отзывающиеся смутным эхом где-то в глубине души. Вся атмосфера очаровывает. Даже волшебство новогодней ночи меркнет перед тем, что я чувствую сейчас. Сама земля под ногами поёт свою древнюю, вечную песню, и я, наконец, начинаю её слышать. Словно в груди натянули струну, и она внезапно зазвучала в унисон с этим хором.

«Ты, ветер-ветрило,

С горы наносило,

Ты открой, поведай мне —

Кто стоит в огне?

А кто ведал про траву,

Тот с землёю заодно,

А кто слышал тишину —

Той и ночь светла!

Ты, тропа-судьбинушка,

Сквозь туман и льдинушка,

Ты веди, не подведи —

К светлой доле отведи.»

Бабушка мягко берет меня за руку и увлекает в хоровод, а я, не отпуская, тяну за собой Нику. Слов не знаем, но это и не важно. Мы кружимся в общем потоке, а песня становится всё громче от новых голосов. Ритм баяна и балалайки ускоряется, и вот уже весь хоровод подпрыгивает и приплясывает.

«А кто силой наделён,

Тот с природой заодно́,

Словно ветер в чистом поле,

Словно корень под землёй.

Ты, ветер-ветрило,

С горы наносило,

Ты открой, поведай мне —

Кто стоит в огне?

Не в огне он стоит,

А душой горит,

Стал ветром, стал звездой,

И с судьбою и с тобой!

А кто с правдой не соврёт,

Тот свой крест как клад несёт,

Не боится ни грозы,

Ни людской худой слезы.»

Шёпот Ники пробивается сквозь гул:

— Вон там, возле дяди Миши с баяном… Марк, младший брат Артёма.

Мой взгляд скользит за пределы хоровода и сразу находит мальчика с такими же иссиня-чёрными волосами, как у брата. Но если Артём обычно прячет взгляд, то глаза Марка горят весельем, как две озорные звезды. Он переминается с ноги на ногу, его резиновые сапоги явно просятся в пляс, но он лишь смущённо отбивает такт, не решаясь присоединиться.

Когда я, кружась, проплываю мимо, наши взгляды сталкиваются. Марк вдруг оживает, тычет в мою сторону пальцем и выкрикивает:

— Это же ты!

От его возгласа на мне мгновенно фокусируется десяток любопытных взглядов. Щёки пылают. Артём что-то наговорил ему обо мне?

Неловкую паузу Ника встречает сдержанным смешком:

— Кажется, сегодня ты — главная звезда вечера.

Но в следующее же мгновение с её лица слетает улыбка, а голос становится приглушённым и таинственным:

— А вон та женщина… с красным платком на плечах. — Она едва заметно указывает куда-то в толпу. — Это Петровна.

Я бросаю взгляд в том направлении и впервые вижу её. Под венком из одуванчиков — светлые, с проседью волосы, лицо в морщинах. Глаза слегка заплывшие, подёрнутые дымкой. Её взгляд, полный немой злобы, раз за разом находит мою бабушку.

Меня снова накрывает волной гнева. Сначала её сын творит дикость, а потом она же, защищая его, идёт жаловаться на Артёма! И сейчас смотрит на бабушку, будто это она во всём виновата.

От ярости я нечаянно сжимаю ладонь, в которой лежит рука Ники.

— Ай! — взвизгивает она.

— Извини, — срывается мой шёпот.

Мне становится невыносимо находиться с этой женщиной в одном пространстве. Я отворачиваюсь, и в голове рождается жестокая мысль: вот бы сейчас появилась Дара и напугала Петровну так, чтобы та навсегда забыла имя моей бабушки.

— А Матвей здесь? — спрашиваю у Ники.

Она быстро оглядывается по сторонам, и я понимаю — его точно нет среди кружащихся.

— Не вижу. Возможно, не пришёл, — её голос звучит сдавленно, будто она боится быть услышанной. — Мы можем отойти?

Киваю. Как раз в этот момент песня смолкает, уступая место новому, не менее древнему ритуалу. Люди по очереди начинают подходить к огню — с потертой рубахой, детской распашонкой, связкой засохших трав.

Я осторожно отпускаю руку бабушки. Та поворачивается ко мне, и в её глазах отражается не только пламя костра, но и глубинное понимание происходящего. Она наклоняется, и её шёпот ложится прямо в душу:

— Это вещи болеющих. Так избавляются от хвори — отдают её огню, чтобы дотла выгорела.

Я заворожённо наблюдаю, как люди по очереди бросают свои ноши в жадные языки пламени. Кто-то шепчет заговорные слова, вглядываясь в самую сердцевину жара, кто-то молча крестится. А женщины из хора тихо напевают — уже без слов, одни гласные, тягучие и печальные, помогая огню вытягивать боль из тлеющих вещей. От этой веры, такой искренней и всеобщей, захватывает дух. Кажется, что каждый шёпот, каждое пожелание здоровья, доверенное костру, поднимается с дымом и растворяется в тёмном небе — чтобы непременно сбыться.

Я прикасаюсь к бабушкиной руке:

— Мы с Никой ненадолго. Поблизости.

— Не заходите далеко в лес, — её голос звучит мягко, но в нём слышится стальная нить предупреждения. — Ночью пространство меняется. Заплутать — раз плюнуть.

И вновь хор подхватывает песню, заливая ночь голосами и замыкая круг, из которого мы с Никой выскальзываем в прохладную темноту, подальше от жара костра.

— Ого, смотри… — отойдя на несколько шагов, замечаю, что окончательно стемнело. Небо, усыпанное звёздами, похоже на чёрный бархат, усеянный крошечными алмазами.

— Да-а… — протягивает Ника. — В городе такого не увидишь. Всё пространство забивает эта… световая грязь.

Мы несколько минут стоим, запрокинув головы, очарованные мерцающим пологом над головой. Тишину между нами наконец прерывает Ника, словно собравшись с мыслями.

— Саш… Насчёт Дары.

Внутренне вздрагиваю, хоть и ожидала этого.

— Где она сейчас? — её голос тихий, но напряжённый.

Замираю, прислушиваясь к пустоте в собственной голове. Ни намёка, ни шёпота.

— Не знаю точно, — наконец признаюсь, кусая губу. — Я чувствую нашу связь… но она какая-то тусклая.

— То есть… она просто бродит где-то сама по себе? — в голосе Ники нарастает тревога.

— Она ушла с определённой целью… к Артёму, — голос сам по себе снижается до шёпота.

— К Артёму? — Ника резко поворачивается, и в её глазах — неподдельный страх. — Но зачем?

— Это… сложно

— Саш, скажи честно — она опасна? — в её голосе слышится мольба.

Смотрю ей прямо в глаза:

— Для нас — нет. Она на моей стороне.

Ника тяжело вздыхает, и в этом вздохе — вся её прошлая боль.

— Главное, чтобы не повторилось… того, что было со мной.

Я хорошо помню её историю — как она заболела, когда нашла куклу. Но я не чувствую, чтобы Дара забирала мои силы. Скорее наоборот — с ней я становлюсь сильнее. Может, всё дело в этой… ведьминской крови, а Ника — обычный человек.

— Ээээх!

Мы вздрагиваем и оборачиваемся к костру. Оттуда несутся оглушительные возгласы и смех. Люди, взявшись за руки, с разбега прыгают через огонь. Веселье в самом разгаре, а мы застыли в тени, словно призраки.

— Хочешь вернуться? — спрашиваю я.

— Хочу, чтобы меня наконец ничего не беспокоило, — она многозначительно смотрит куда-то в темноту, и её слова повисают в воздухе загадкой.

— Что это значит?

— А почему Дара с Артёмом? — парирует она, уходя от ответа.

Приходится выкладывать правду, как есть.

— Ну… Артём её увидел и… испугался, наверное. А потом разозлился на меня за то, что скрыла от вас правду о Даре. Оно и понятно, я бы на его месте тоже взбесилась, — пожимаю плечами, стараясь казаться спокойнее, чем есть на самом деле. — Дара обещала ситуацию исправить.

Ника смотрит на меня, широко раскрыв глаза.

— Если бы Дара пришла ко мне «исправлять ситуацию»… — она поднимает руки, изображая в воздухе кавычки, и её голос заметно дрожит, — я бы сбежала из деревни, и ноги моей здесь больше не было. А Артём не пришёл на праздник! Это подозрительно. Вдруг она уже что-то натворила?

И тут до меня доходит: она права. Эта неопределённость сводит с ума. Пора заканчивать с догадками.

— Надо их найти.

Ника глубоко вдыхает, словно набираясь храбрости для встречи со старым кошмаром, и кивает. Мы поворачиваемся спиной к свету и гомону костра, отыскивая глазами тропинку, что ведёт обратно — в сторону нашей улицы и дома с тигром на воротах.

В доме Артёма — ни души. Окна тёмные и слепые, лишь где-то вдалеке лает собака, да сверчки стрекочут в придорожной траве. Его мама с Марком были на празднике, значит, дома мог быть только Артём.

Мы с Никой переглядываемся. В её взгляде читается то же недоумение.

— Думаешь, стоит проверить… заперта ли дверь? — тихо бросает она.

Толкаем калитку — та скрипит, но подаётся. Впервые оказываюсь в их дворе. Под ногами хрустит гравий, в воздухе пахнет мокрым деревом и полынью. Подходим к самой двери. Замка нет, но протянуть руку и толкнуть створку не решаемся. Стоим как вкопанные. Странное это дело — входить в чужой дом, когда хозяев нет.

— Может… используешь своё ведьмино чутьё? — Ника касается моего локтя. — Глядишь, и заходить не придётся.

Я хмурюсь, но закрываю глаза, стараясь отсечь всё лишнее. Постепенно внешний шум отступает, и в образовавшейся тишине я начинаю ловить лёгкую вибрацию, похожую на приглушённый звон.

А затем знакомый голос пробивается сквозь тишину, будто доносится издалека:

Хочешь подсказку, Саша? Смотри, где нас искать…

И вдруг вижу: заброшенный дом Петровны. По дороге к нему идёт Артём, а рядом, едва касаясь земли, парит Дара. Она оборачивается в мою сторону, и на её губах появляется хитрая улыбка. Сердце замирает — она что-то задумала.

— Нам нужно к дому Петровны! Скорее! — разрываю тишину криком. — Боюсь, может случиться что-то ужасное.

Не говоря ни слова, Ника срывается с места, и я бегу следом. Мы петляем по каким-то знакомым только ей тропам, дыхание сбивается, но останавливаться нельзя. Свернув на Кузнечную, я чувствую — Дара близко. Ускоряю шаг, теперь полностью доверяясь внутреннему компасу.

Подойдя к дому, замечаем тусклый свет в окнах. Прислушиваемся. Тишина. Я чувствую, что Дара где-то рядом — и явно не одна. Зачем она привела Артёма в это место? Паника накатывает волной, руки начинают дрожать. Что-то идёт не так.

Внезапно из дома доносится дикий мужской крик: «Аааа, демоны!» — и тут же раздаётся оглушительный треск стекла. Следом — глухой удар. Дверь распахивается, и на пороге появляется Артём. Он с такой силой захлопывает калитку, что та срывается с петель. Останавливается посередине дороги и с отвращением бросает в пустоту:

— И ради этого ты меня притащила? Да они уже не люди! Жалкое зрелище. — Он сплёвывает, словно пытаясь избавиться от скверны.

Увидев нас, он замирает, а поймав наши испуганные взгляды, добавляет уже хрипло, но твёрдо:

— С ними говорить — только время терять. Одно пьяное отребье.

Он выходит на дорогу, а из калитки появляется мужчина, на вид лет тридцати пяти, лицо измождённое, землистого оттенка, светлые волосы одуванчиком торчат из-под кепки. Должно быть, Матвей. Он с ненавистью окидывает взглядом сломанную калитку, потом его помутневшие глаза скользят по нам и застревают на мне. Палец дрожит в воздухе, когда он тычет в мою сторону:

— Ааа… Внучка ведьмы пожаловала! Дьявольское отродье! Хоть извинишься, что твоя бабка отца моего извела?

Я каменею от такой наглости, но не успеваю найти слов. Артём движется стремительно, словно пелена гнева застилает ему глаза. Одним рывком я останавливаю его, дёрнув за плечо. Он оборачивается, и его взгляд лишь слегка смягчается.

В этот момент пьяный Матвей, словно разъярённый бык, делает выпад в нашу сторону. Его лицо перекошено яростью, пальцы сжаты в кулаки. Артём делает шаг вперёд, подставляя себя под удар.

— Господи, помилуй! — Ника в ужасе закрывает лицо руками.

— Не сегодня. — Раздаётся за моей спиной знакомый голос.

Оборачиваюсь — Дара стоит с закрытыми глазами, её лицо серьёзно и сосредоточено. Я чувствую, как её ладонь касается моей спины между лопаток.

Матвей вдруг замирает на пол пути от нас. Его взгляд прикован к чему-то позади меня. Пьяная ярость на его лице сменяется животным ужасом, он пятится назад, тыча дрожащим пальцем в воздух за моей спиной.

— Чтоб ты пропала… нечисть… — сипит он, глаза выпучены.

Прикосновение Дары к моей спине — словно молот, бьющий в наковальню. Через меня в землю устремляется мощная волна, и я чувствую, как она возвращается обратной отдачей…

И тут же из окна дома Матвея вырываются первые языки пламени. Дым густеет на глазах.

— В доме кто-то есть?! — в панике кричу, поворачиваю голову в сторону Дары.

Она качает головой, её глаза по-прежнему закрыты.

— Кроме Матвея — все на празднике. Как удобно, правда?

Оборачиваюсь к друзьям — их

Матвея, кажется, уже никто не волнует. Он прижат к забору, бормочет что-то бессвязное, не отрывая испуганного взгляда от того места, где стоит Дара.

— Артём, отведи его подальше от забора, — говорю я, глядя на бушующее пламя. И тут же слышу свой собственный голос, но слова выходят какими-то чужими, глубокими: — Огонь должен забрать то, что ему причитается…

«Забрать то, что ему причитается?» — эхом отзывается во мне моя же фраза. Я бы никогда так не сказала.

Реальность теряет чёткость, как старая фотография. Треск огня становится далёким эхом, а крики — чужими голосами из другого измерения. Внешний мир отдалился, уступив место видениям. Я не могу оторвать взгляд от бушующего пламени. Оно уже почти целиком поглотило дом, и эта дикая, неукротимая сила завораживает. Глубоко вдыхаю, и едкий запах дыма, кажется мне не ядовитым, а опьяняющим. Внутри разливается густое, как мёд, тепло. Оно пульсирует в висках, наполняя каждую жилку, и я закрываю глаза.

Передо мной проплывают образы: мелькает моё отражение — но черты чужие, взрослее, волосы заплетены иначе; затем костры в бескрайнем поле; тёмный дом среди вековых сосен; и наконец Дара — совсем другая, с чистым, ясным взглядом, в светлом одеянии, что развевается на ветру у порога того самого дома.

Открываю глаза — Дара стоит прямо передо мной, её бездонный взгляд пронизывает меня насквозь:

— Растёшь не по дням, а по часам, Анна.

Она снова называет меня чужим именем, и это, словно удар хлыста, возвращает в реальность. Ритм сбивается, тёплая волна внутри застывает и оборачивается ледяным ужасом. Пожар! Он же может перекинуться на соседние дома!

— Телефон у кого-то есть? Нужно вызвать пожарных! — почти кричу я, хватая Нику за руку.

Ника смотрит на меня непонимающим взглядом, её лицо бледное:

— Я же только что звонила, ты что, не слышала? Будут минут через двадцать, из соседнего посёлка едут.

— Дьявольское отродье! Это ты подожгла! — стонет Матвей, стоя напротив своего горящего дома. — Пока тебя не было, всё было спокойно!

Но на него уже никто не обращает внимания. Все мы, даже не сговариваясь, понимаем: в эту особенную ночь древние силы восстали, чтобы вершить свой суд. А я чувствую, что стала невольным проводником их возмездия.

Глава 16. Башня

XVI Старший Аркан

Молния пробивает каменную кладку иллюзий.

Крушение — не конец, а единственный путь к свободе.

Вам больше некуда прятаться. Осталось только упасть — и начать всё сначала.

— Вот тебе и Башня, — произносит Ника, когда мы отходим от горящего дома, уже слыша вдали первые звуки пожарной сирены.

— Надеюсь, это к лучшему, — тихо отвечаю, оглядываясь на полыхающий огонь.

Люди, заметив пожар, начали собираться у горящего дома, поэтому нам пришлось уйти по краю леса, чтобы избежать лишних вопросов. Конечно, Матвей наверняка всем расскажет, что это я подожгла его дом, но сомневаюсь, что все ему поверят. Артём уверен — бабушку и меня большинство жителей поддержит, ведь Петровна с сыном никогда не отличались примерным поведением.

Дара молча следует за нами по тёмной тропе — она явно насладилась зрелищем пожара. Впрочем, как и я. Друзья её не видят, и меня гложет вопрос: как вообще Дара общалась с Артёмом? Говорила с ним или просто подтолкнула прийти к дому Матвея? Мысль о том, что она могла заставить его сделать что-то против воли, заставляет сжаться. Но Дара, словно чувствуя это, тут же забирает мой страх, оставляя внутри лишь пустую, звенящую тишину.

— Так мы… будем обсуждать то, что случилось? — Ника идёт впереди, закинув венок на плечо, как модную сумочку. Свой я несу в руке, цветы уже поникли.

— Я не хочу ничего скрывать, — начинаю я осторожно. — Но я и сама не всё понимаю. Может… Может, Дара объяснит.

— Я? — раздаётся её голос, и по лицам друзей я понимаю — на этот раз его слышат все. Ника замирает, и по её лицу пробегает тень злости.

— Да, ты! — она резко поворачивается к пустоте позади меня, хотя Дара стоит совсем рядом, внимательно изучая её. — Объясни, что такого ты нашептала моей бабушке, а потом и Саше, что тебя до сих пор не сожгли на костре?!

Артём, застывший в нескольких шагах позади Ники, молчит. Наши взгляды встречаются — и между нами возникает немой диалог, отчаянная попытка нащупать ту невидимую связь, что появилась до её крушения…

— Как приятно, что меня наконец слышат… Хотя бы в эту ночь. — Дара улыбается, и в её улыбке что-то колючее. — Огонь всегда находит тех, кто заслужил его поцелуй. А раз я до сих пор не сгорела… может, и не заслужила? Или вы считаете, что любая душа, познавшая жизнь, не цеплялась бы за неё до последнего? Уверена, на моём месте вы поступили бы так же.

— И поэтому, когда я тебя нашла, ты вцепилась в меня, как пиявка? Чтобы продлить своё существование за мой счёт? — Ника делает шаг вперёд, её голос дрожит от гнева и боли. — А если бы я тогда не выжила?

Дара молчит несколько секунд, в её глазах мелькает что-то древнее и безразличное.

— Все умирают. Конец человеческой жизни — не конец всего. А у меня жизнь всего одна, мне не переродиться.

— Блеск! — Ника резко поворачивается, и мы снова идём по тропе. Теперь уже в гнетущем молчании, в котором повисли все наши невысказанные обиды и страхи.

Только выйдя на пляж, где мы были ещё утром, я поняла, куда вела эта тропинка. До дома совсем недалеко — свернуть левее, пройти лесок, и вот он, бабушкин забор. Но мы останавливаемся, завороженные. Река блестит жидким серебром, и от этого зрелища невозможно отвести взгляд. В воде качаются маленькие тёмные точки — венки. Кто-то из жителей успел запустить их ещё до пожара.

Мы с Никой, как под гипнозом, подходим к самой кромке воды. Я сжимаю в руке свой венок — он кажется чем-то живым, хранящим тепло ладоней и отголоски хоровода. Не зная заговорных слов, я наклоняюсь и мысленно шепчу своё самое заветное желание — о мире, о защите для бабушки, о том, чтобы эта ночь что-то изменила к лучшему. Затем осторожно опускаю венок на тёмную воду. Он качается на мелкой ряби, словно кланяется реке, и течение медленно подхватывает его.

Ника делает то же самое, и вот уже два венка плывут рядом, унося с собой всё старое

Ника берёт меня за руку, не отрывая взгляда от лунной дорожки на воде. Её пальцы сжимаются тёплым, уверенным кольцом вокруг моих — и я понимаю. Это не просто жест. Это прощение. Она знает, что я скрывала от неё правду о Даре, но в её прикосновении нет и тени обиды.

Из темноты доносятся тихие шаги Артёма — он всё это время хранил молчание, чувствуя, что для нас здесь есть что-то важное.

И только когда последний венок окончательно растворяется в ночной дали, мы медленно отходим от воды. Ника отпускает мою руку, и в наступившей тишине слышен лишь мягкий плеск волн о берег.

— Встретимся завтра у меня? — спрашивает Ника, когда мы выходим на нашу улицу. В окнах бабушкиного дома горит свет — наверное, она уже волнуется, гадая, куда меня занесло в такую ночь.

— В игровой? — уточняю я, и на губы наползает усталая улыбка.

— Я приду, — отвечает Артём и, не прощаясь, поворачивает к своему дому. От этих простых слов в груди теплеет — значит, не всё потеряно.

Мы молча провожаем его взглядом, пока за его спиной не захлопывается калитка.

— Мне ещё столько всего хочется обсудить, но… как говорила моя бабушка: «Утро вечера мудренее», — Ника переводит на меня задумчивый взгляд. — Так что… До завтра?

— До завтра.

Она коротко и крепко обнимает меня и почти бегом направляется к своему дому. А я медленно бреду на свет бабушкиных окон, втайне надеясь, что её ведьминское чутьё уже всё подсказало ей, и мне не придётся подбирать нужные слова.

— Это ещё не всё, — тихо произносит Дара, останавливая меня у калитки.

— Что ты имеешь в виду? — сердце на мгновение замирает, а потом срывается в бешеную скачку.

— Твою бабушку… — она стоит справа от меня, в её голосе слышится непривычная грусть. — Скорее всего, сейчас мы видимся в последний раз… Бабушка нашла куклу.

Рука тянется к ручке, но пальцы вдруг становятся ватными. Сердце заходится бешеным стуком, как в детстве, когда я точно знала, что сейчас последует наказание за очередную шалость.

Секунда. Две. Три… На пятой — с силой толкаю калитку, затем быстрым шагом дохожу до двери. Открываю и золотой свет лампы заливает лицо, заставляя щуриться. Бабушка сидит за столом, но я не успеваю сделать и шага. Взгляд скользит по старому зеркалу в прихожей — и тут же подкатывает тошнота. Ведро у порога, которое всегда здесь стояло, оказывается как нельзя кстати — я падаю на колени, и меня выворачивает наизнанку.

Не в силах подняться, я с трудом отрываю голову от ведра и снова смотрю в зеркало. Там — не моё отражение. Чёрные, бездонные глаза, как у Дары смотрят на меня из стекла. Мои руки в отражении пропитаны тьмой. Мир начинает плыть, пол уходит из-под ног.

Последнее, что я успеваю увидеть, — бабушку, которая уже стоит рядом. Её ладонь мягко ложится мне на лоб, а голос звучит тихо и успокаивающе:

— Всё хорошо, Шурочка. Не бойся, мы всё исправим.

Но её слова тонут в нарастающем гуле, и я проваливаюсь в тёмную, бездонную пустоту.

* * *

Я в полузабвении, не могу открыть глаза. Чувствую прохладную мокрую ткань на лбу, горьковатый запах трав и настойчивое стрекотание сверчков за окном. Сколько я уже сплю? Где Дара? Где бабушка?

Лежу на своей кровати и сквозь сон ощущаю тёплую тяжесть на ногах. С трудом приподнимаю веки — голова тут же раскалывается от боли. Шиплю от неприятных ощущений и чувствую, как тяжёлый комок у моих ног шевелится. Это Родинка. Она лениво переступает лапами, устраивается поудобнее и заводит своё мурлыкающее урчание, нарушая ночную тишину.

Слышу, как бесшумно открывается дверь. Лёгкие, шаркающие шаги бабушки приближаются к кровати.

— Бабуль, что со мной? — мой шёпот прерывается, и по щекам непроизвольно текут слёзы. Не то от боли, не то от странной пустоты в груди, словно у меня вырвали что-то очень важное.

— Тише, тише, Шурочка. Не двигайся, тебе нужно отдохнуть. Ты заболела, но это не простуда. — Она гладит меня по волосам, затем вкладывает в ладонь что-то холодное и гладкое. Я не вижу, но узнаю форму — это мой аметист.

— Где… Где Дара?

— Ох, Шурочка… — бабушка тяжело вздыхает, — не стоило тебе скрывать от меня такое. Нечисть начала пожирать тебя, как когда-то Вероничку…

— Нет! Нет! — голос срывается на крик, — Дара меня не трогала, она ни при чём! Она же помощница, Прислужник!

— Она была им. Давно. — Бабушка сменяет компресс на моём лбу на свежий, прохладный.

— Где она сейчас? — не унимаюсь я. Пустота внутри становится невыносимой.

— За домом. Сюда она не пройдёт, не надейся. Я всё обложила оберегами.

— Что с ней будет? — голос дрожит, я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться, сама не понимая, почему мне так больно.

Но бабушка не отвечает, и я снова проваливаюсь в тяжёлый, беспокойный сон.

Так проходят несколько ночей. В горячечных видениях мне являются Артём и Ника. Сначала их лица искажены беспокойством, но потом они начинают о чём-то оживлённо говорить между собой, строят планы на оставшийся месяц лета — словно я стала им больше не нужна.

Снова жар. Снова мокрая повязка на лбу. Горячий бульон, который больно глотать, но я заставляю себя. В одну из ночей я спрашиваю бабушку, когда приедут родители. Она отвечает, что им пришлось срочно закончить отпуск, но вылет задерживается, и дорога займёт много времени. Почему-то мне отчаянно захотелось домой, в город, к привычной жизни. Мне даже приснилось, что всё снова как раньше: мы с подругами гуляем по городу, обсуждаем что-то обыденное, а не проклятых кукол и древних богов.

Но я снова просыпаюсь в бабушкином доме. Снова повязка. Сон.

Приходят странные обрывки сновидений:

Я бреду по огороду, прохожу мимо забора дяди Вани. Он беспокойно осматривает меня. Выхожу за калитку и чувствую знакомое присутствие — слева, в траве. Что-то ищу руками, нащупываю знакомый деревянный силуэт. Это Дара. Но она молчит.

— Внучка, ты куда это ночью? — дядя Ваня срывается с места и прислоняется к своему забору. Я чувствую его беспокойство, но не могу вымолвить ни слова.

* * *

Лес. Непроглядная тьма, запах сырости и грибов, прохлада и… странное чувство свободы. Дара — в моей руке. Над головой — убывающая луна, освещающая путь, и небо, густо усыпанное звёздами.

Впереди — тёмные, полуразрушенные брёвна посреди чащи.

— Давно не виделись, — раздаётся голос Дары, но её деревянные губы не шевелятся. — Это правильно, что мы снова здесь. Это моё место.

Внезапно перед глазами возникает видение: деревянная кукла, лежащая под слоем пепла. И тот же голос, уже не слышимый, а ощущаемый изнутри, шепчет:

— Мы снова будем вместе.

* * *

Я просыпаюсь от сильной дрожи. Сажусь, пытаясь нащупать одеяло, но пальцы впиваются во что-то влажное и мягкое. Это мох? С трудом открываю глаза, пытаюсь сфокусировать взгляд, но всё плывёт. Смотрю на свои руки. Они лежат на земле. Так где же я?

Оглядываюсь. Кругом — стена из тёмных стволов, а я посреди них — одна. Сижу на мягкой, мокрой траве. Я всё ещё сплю? Щипаю себя за руку — больно. Но этого не может быть! Я не могу оказаться одна ночью в глухом лесу, да ещё и… босиком?

От этого осознания ноги сводит судорогой, они в царапинах, будто я бежала, не разбирая дороги. Но я никогда не была лунатиком. И как мне теперь отсюда выбраться? Встаю, начинаю медленно, прихрамывая идти, но вокруг — ни намёка на тропинку.

— Дара? — шепчу я, но не чувствую её присутствия. Только пустота.

Ускоряю шаг, вглядываюсь в темноту, прислушиваюсь — может, рядом течёт река? Но слышу лишь шум листвы на ветру и редкое уханье совы где-то вдали.

Пытаюсь успокоить дыхание. Паника не поможет, нужно выбраться. Иду, но не понимаю, в каком направлении. Может, дождаться рассвета? Или крикнуть? Набираю воздух в лёгкие, но вместо крика издаю лишь слабый, полный страха стон.

— Боги, что же мне делать? — плачу я шёпотом. — Как найти дорогу домой?

Боковым зрением замечаю слабое красное свечение. Оно — единственный яркий свет в кромешной тьме, и оно… движется.

Вглядываюсь, но свет исчезает. Задыхаясь от ужаса, стараюсь тихо идти подальше от него, в темноту — и тут слышу самый неожиданный звук позади себя. Чьё-то глубокое, спокойное дыхание. И это — не человек.

Я цепенею, боясь обернуться, но, собрав всю волю в кулак, медленно поворачиваю голову.

О боги…

Это лошадь.

И это не видение.

Это правда Она.

Её глаза горят тем же алым пламенем, что и грива, — глубоким, как угли в печи, живым и знающим. Они смотрят сквозь меня, видят каждую мою мысль, каждый страх, каждую тайную надежду. Мышцы сводит от страха. Я боюсь пошевелиться, боюсь привлечь к себе Её внимание. Но больше всего боюсь, что Красная Грива исчезнет.

И тогда Она шагает ко мне.

Поворачивает голову, смотрит куда-то в сторону, явно указывая путь, затем беззвучно разворачивается. Я понимаю — нужно идти за ней.

Обхватив себя руками, бреду по тёмному лесу, стиснув зубы от боли в израненных ногах. Но я иду. Она выводит меня на узкую тропинку, ведущую через поле — и теперь я узнаю это место. Здесь была та поляна жёлтых цветов, от которых Ника пищала в восторге. Значит, до дома уже недалеко.

Грива движется неторопливо, давая мне собраться с силами. Время от времени останавливается и поворачивает голову, сверяя, не отстала ли я. Глядя на неё, понимаешь: это не просто животное. Это сильный дух, хранитель этих мест. Дух, которого люди веками почитали, любили, наделяли силой — и теперь он отвечает им тем же, являясь в самый тёмный час. Как пришёл ко мне.

Внезапно она замирает, и сквозь густые заросли я вижу вдалеке знакомый дом. В окнах горит свет, а у ворот столпилось несколько людей. Я ещё не различаю лиц — нас с Гривой скрывают ветки раскидистых елей.

Дух беззвучно поворачивается ко мне и склоняет голову, закрыв глаза. Я осторожно протягиваю руку, не ожидая ничего ощутить. Пальцы погружаются во что-то лёгкое и тёплое, словно в густой туман, а она, чувствуя прикосновение, слегка подаётся вперёд. Это движение кажется до боли знакомым, будто когда-то, очень давно, я уже гладила её так.

Она снова оборачивается в сторону бабушкиного дома, и в ту же секунду я слышу отчаянный крик:

— Саша! Где ты? Ау! — это голос бабушки.

Грива в последний раз кивает мне на прощание и растворяется в ночном лесу, словно догорающая искра. Я ещё несколько секунд смотрю в пустоту, где она только что стояла, а потом, сделав глубокий вдох, медленно выхожу из чащи навстречу голосам — домой.

Глава 17. Звезда

XVII Старший Аркан

Когда рушится Башня, на небе зажигается Звезда.

Её свет — это надежда, что остаётся, когда кончаются силы.

Это тихий голос интуиции, целительная прохлада после жара битвы и уверенность, что твой внутренний компас снова указывает верный путь.

Наконец-то я вижу день: пылинки, танцующие в солнечных лучах, тёплый воздух, ласкающий кожу, которая ещё утром была ледяной и испачканной землёй. Я просто лежу и учусь дышать заново — ровно и спокойно. Словно после долгой бури внутри наконец-то показалась первая звезда — тихая и ясная, обещающая, что самое страшное позади.

Ночью, подойдя к дому, я впервые увидела бабушку в слезах. От этого у меня внутри всё сжалось, и я сама расплакалась — от накопленного страха, от боли в изодранных ногах, от странной пустоты, будто меня вывернули наизнанку. Родители Ники были с бабушкой, они собрались на поиски, а Артём со своей мамой как раз выходили из своего дома, чтобы присоединиться к ним. Бабушка, оказывается, успела поднять на ноги пол-улицы, так все перепугались. Увидев меня, все с облегчением разошлись по домам, только Артём так и остался стоять в проёме своей калитки, не сводя с меня полного тревоги взгляда, пока я, еле переставляя босые ноги в грязной пижаме, брела к нашему крыльцу.

Я сидела на кровати, кутаясь в одеяло, бабушка топила баню. Когда я зашла внутрь, густой, горьковато-душистый пар её трав окружил меня с головы до ног, и я поняла: сейчас будет не просто привычное купание в тазу. Здесь, под шёпот старых заговоров, должно было совершиться очищение — и телесное, и то, что гораздо глубже. Я не сопротивлялась. Мне ужасно хотелось обратно в постель, но я старалась сделать всё, что она просит: смотрела на свечу через маленькое зеркальце, которое я видела в её кладовой, слушала тихое чтение заговора и надеялась, что это мне поможет. Не знаю, что именно подействовало — целебный жар, травяной дух или

А теперь я сижу, прислушиваясь к знакомым звукам просыпающейся деревни. Из кухни доносится ровный гул бабушкиных хлопот и плывёт такой родной, такой мирный запах — словно я только вчера приехала в Красную Гриву, и это мой самый первый день здесь. Но я стала другой. И, глядя на свои исхудавшие руки, понимаю — не только внутри.

— Я на завтрак пригласила Вероничку с Артёмом, — объявляет бабушка, как только я сажусь за стол. И тут же ставит на клетчатую скатерть четвёртую тарелку. — Они каждый день приходили тебя проведать, всё спрашивали, как ты.

Даже не успеваю ничего ответить — я всё ещё в пижаме, и по моему виду не скажешь, что я готова к приёму гостей, — как слышу настойчивый стук в дверь. В проёме первой появляется Ника, а за ней, чуть смущённый, — Артём. Они неуверенно закрывают дверь и замирают на пороге.

— Проходите, проходите скорее, у меня всё готово! — бабушка ставит на стол дымящийся чайник и огромное блюдо с румяными пирожками.

Они молча рассаживаются, и я чувствую на себе их пристальные взгляды. Они рассматривают меня так, словно пытаются прочитать на моём лице все события прошедшей ночи. Я начинаю краснеть, думая, что выгляжу ужасно неопрятно. Хотя, как ещё я должна выглядеть после таких приключений?

Бабушка, присев за стол последней, добавляет к пирогам ещё две тарелки: на одной — яблоки и ягоды, на другой — пышные булочки с маком внутри.

— Мы так рады, что ты наконец дома и… выглядишь… лучше, — наконец нарушает молчание Ника, с лёгкой, вымученной улыбкой. — Ты расскажешь, что случилось? Как ты оказалась в лесу? Зачем туда пошла? — она, как всегда, вываливает все вопросы разом, не в силах сдержать любопытство.

— Терпение, Вероничка, дайте Шурочке хоть чаю попить! Да и себе наливайте! — бабушка ловко подхватывает чайник и разливает ароматный напиток по кружкам. — Угощайтесь пирогами, сытый человек — довольный и разговорчивый.

Все послушно принимаются за еду. Пироги оказываются с разной начинкой — мне достаётся с капустой, Нике — с яйцом и зелёным луком. Артём берёт маковую булочку. Мы едим, украдкой поглядывая друг на друга, наслаждаясь вкусом и теплом. Я первая заканчиваю свой пирог и, отпивая чай, выдаю главную новость, которая греет мне душу, эмоционально спасая из той бездны, в которой я побывала ночью:

— Я видела Красную Гриву. И даже… гладила её.

Все трое замирают с полными ртами, уставившись на меня. И даже бабушка — я впервые вижу её глаза, широко раскрытые от неподдельного изумления. Меня так разбирает смех от её реакции, что я чувствую, как по щекам разливается горячий румянец, и приходится изо всех сил стараться, чтобы не рассмеяться вслух.

— Я же мечтала в детстве её увидеть, вот и увидела, — говорю с мечтательной улыбкой.

— Но тебя же не из-за Гривы ночью в лес потянуло? — тихо спрашивает Ника, и улыбка с моего лица медленно сходит, забирая за собой тепло щёк и напоминая о пустоте в душе.

— Нет, не из-за Гривы… Я не помню, как вышла из дома. Должно быть, ходила во сне.

— Я ночью встала её проведать, а дверь распахнута настежь, — объясняет бабушка, обращаясь ко всем за столом. — Сердце сразу ёкнуло, чуть инфаркт не схватила. Ванюша мне потом сказал, что видел, как ты куклу забрала и в сторону леса побрела.

Она говорит это прямо мне, а Артём и Ника лишь переглядываются, явно не понимая, о каком Ванюше речь, но переспрашивать не решаются. Я продолжаю, уставившись в свою тарелку:

— Когда я Дару забрала… она со мной не разговаривала. Всю дорогу. Я ведь думала, это всё сон или видение, даже… не чувствовала себя собой, а будто наблюдала со стороны. А очнулась… одна, в самой чаще, босая и в пижаме. И тогда появилась Грива. Она вывела меня к тропинке и показала дорогу домой.

— Но куда делась Дара? — не выдерживает Артём, и его вопрос повисает в воздухе.

Я вспоминаю обрывки ночных видений — тёмные развалины в лесу, пепел.

— Кажется… я отнесла её туда, где был её дом. Я не знаю, что это за место, но оно чувствовалось… ведьминским. Как тот камень у реки.

После этих слов бабушка медленно откидывается на спинку стула, и по её лицу я вижу — она получила ответ на какой-то свой, невысказанный вопрос. Она, как всегда, понимает гораздо больше, чем я.

— А Дару… ты сейчас чувствуешь? — Ника не может скрыть тревоги. Видимо, это беспокоит её больше всего.

Я лишь молча отрицательно мотаю головой. Пустота внутри, которую раньше заполняло чьё-то незримое присутствие, теперь глухо отзывается тишиной.

Но меня мучает ещё один вопрос. Зеркало. Оно всегда казалось мне особенным, но всё, что я о нём знала — что висит здесь с бабушкиной молодости и что это чей-то старинный подарок. Но что произошло в тот миг, когда я вошла и увидела в нём своё искажённое отражение?

— Бабуль, а зеркало… Что это было, когда я вошла?

Бабушка медленно ставит чашку на блюдце и поднимает на меня свой пронзительный взгляд:

— Оно показывает то, что прячется в человеке… и вытягивает это наружу, — говорит она загадочно, и я невольно хмурю брови, пытаясь понять. — Если в душе засела тьма или прицепилась нечисть — зеркало это проявит и заберёт.

— А ведро?..

— Всегда стоит там на такой случай, — она делает ещё один глоток остывающего чая, будто обсуждает погоду.

— А что случилось? О чём вы? — Ника не выносит, когда остаётся не в курсе.

— Когда я зашла, в том зеркале в прихожей увидела себя… как Дару. Чёрные глаза, тёмные руки…

— О боже! — ахает Ника, а у Артёма округляются глаза.

— А потом меня вырвало прямо в ведро, и я отключилась.

Артём, смотря на свою маковую булочку, медленно отодвигает её в сторону. Бабушка тем временем поясняет:

— Это зеркало — защита моего дома. Некоторые, кто заходил и видел в нём своё отражение, боялись переступать порог снова. Видели в нём не себя, а свою неприкрытую сущность… Кого-то, конечно, выворачивало наизнанку. Мало кто может похвастаться таким оберегом, — она выпрямляет спину, и в её глазах читается тихая гордость, затем снова отпивает чай.

Артём, взяв пример с бабушки, тоже отпивает чаю, затем набирает в лёгкие воздуха и спрашивает:

— А ты вообще как себя чувствуешь? Ходить можешь?

Меня удивляет его внезапная забота о моём здоровье. Чувствую какой-то

— Силы есть, но ходить ещё больно. Ноги в ранах.

Он понимающе кивает и снова опускает взгляд. Почему мне кажется, что он знает больше, чем показывает? Слишком спокоен он сейчас — будто ничего особенного и не происходит. А ведь когда он впервые увидел Дару, в его глазах читался настоящий ужас. Что-то в нём изменилось.

В любом случае, сейчас я просто рада сидеть с ними за одним столом. Рада, что Артём разговаривает со мной без злости. Рада, что Ника здесь, хотя я вела себя так странно, когда была связана с Дарой. Рада, что бабушка смотрит на меня с прежней добротой, хоть я многое от неё и скрывала. Я просто согреваюсь, ем вкусную еду, чувствую на коже солнечные лучи из окна и слушаю, как за стеклом щебечут птицы.

И ещё я понимаю кое-что важное. Скоро моя история — о ночи, лесе и Красной Гриве — станет новой легендой. Её будут шепотом передавать из уст в уста, как когда-то рассказы о путниках, спасённых таинственной лошадью. Только теперь в центре легенды буду я — внучка местной ведуньи, та, кого дух этих земель сам вывел из тьмы. И в этом есть особая магия: моё спасение станет для кого-то путеводной звездой, знаком, что древние силы всё ещё здесь и на стороне тех, кто им верит.

Мы болтаем обо всём, что случилось, о том, как все перепугались, когда я пропала, и как облегчённо вздохнули, когда я сама вернулась домой. Я рассказываю детали, которые всплывают в памяти о той ночи, старательно избегая любых упоминаний о последних словах Дары. Когда на лицах наконец появляются улыбки, атмосфера на кухне становится легче, теплее.

— Кстати, Шурочка, родители твои уже в городе, завтра приедут, — произносит бабушка.

Меня накрывает волной жара, внутри всё сжимается от негодования.

— Что значит, приедут? Они заберут меня домой? Я не хочу домой, ещё рано! — я тут же вскакиваю со стула и бегу искать телефон, чтобы позвонить маме.

— Сашенька, родители сильно беспокоились о твоём здоровье, они хотели приехать как можно скорее…

— Нет, я домой не поеду! — кричу я из комнаты и наконец нахожу телефон. Заряд — пять процентов. Успею.

Набираю номер мамы и слышу гудки.

— Алло, Саша?! — голос мамы сдавленный, встревоженный.

— Мам, не приезжайте, со мной всё хорошо! Я хочу остаться! — голос срывается, становится громче, чем хотелось бы.

— Саша, мы с папой прервали отпуск, как только узнали, что ты заболела! Уже собираемся в дорогу!

— Мам, я уже не болею!

— Но тебе нужен врач, Саша… У тебя был жар… — связь прерывается, и я мигом выбегаю во двор, игнорируя боль в ногах и встревоженные лица Артёма и Ники — …врачу… чтобы… пшшш… так что мы приедем.

— Мама, разве ты не знаешь бабушку? — стою, щурясь от яркого солнца посреди двора. — Ты же с ней жила, ты знаешь, что она умеет! Мне не нужен врач, я чувствую себя прекрасно! Просто заболела, была температура, больше не буду купаться в холодной воде… — стараюсь говорить спокойнее, уговариваю, умоляю.

Мама молчит несколько секунд, затем вздыхает в трубку:

— Ох, папа тоже беспокоится, ходит кругами, спрашивает, что ты говоришь… — в её голосе наконец проскальзывает нотка веселья. — И что нам теперь делать в городе? Отпуск-то ещё не закончился.

— А разве вы не хотели сходить в театр или на балет? В городе полно развлечений. Если вам не нужно работать, — специально делаю ударение на этих словах, ведь именно работа стала причиной их главных ссор, — и если вы не будете говорить о работе, то отлично проведёте время! Разве нет?

— Звучит заманчиво… А ты чем там так занята, что домой не хочешь?

— Она не хочет домой? — слышу удивлённый голос папы на заднем фоне.

— Да, здесь много всего. Здесь бабушка, у меня появились друзья, весёлые праздники, и здесь очень красиво. Я даже про телефон забываю, — признаюсь ей.

— Это я заметила, — смеётся мама. — Как ни позвоню — не отвечаешь, на сообщения реагируешь редко.

— Значит, вы остаётесь в городе?

— Пока что да.

— Спасибо, мам! Люблю вас! Мне пора бежать, пока!

— И мы тебя любим, до связи, — с нежностью отвечает мама, и связь обрывается. Телефон разрядился.

Смотрю на своё отражение в почерневшем экране. Волосы совсем дикие, будто их рвал ветер. А я ведь пыталась их уложить, но последняя резинка порвалась. Поднимаю глаза и вдалеке вижу, что дядя Ваня стоит у своего забора и наблюдает за мной. Кажется, пришло время задать ему вопрос, который не даёт мне покоя. От этой мысли внутри нарастает волнение. Стиснув зубы от боли в ногах, я медленно шагаю к краю его участка.

Глава 18. Луна

XVIII Старший Аркан

Свет луны — обманчив, он отбрасывает длинные тени, в которых скрываются отголоски прошлого. Это путешествие вглубь, к истокам, скрытым под толщей забытых лет.

Зеркало памяти показывает не лицо, а тень прежнего имени. Дорога подсвечена лишь интуицией, а каждый шаг по этому пути — это встреча с призраками рода, чьи голоса сплетаются в единый зов, ведущий домой, к тому, кем ты была всегда.

Мы стоим друг против друга, между нашими невысокими заборами — полтора метра пустого пространства. И теперь понимаю: раньше я не видела дядю Ваню просто потому что мой рост был слишком мал, чтобы разглядеть его через забор.

— Выглядишь здоровой, — отмечает он, щурясь от солнца.

— И чувствую себя лучше. — Смотрю на него, подбирая слова. Как спросить? Прямо или издалека? — Получается, сегодня ночью, когда я вышла из дома… Вы меня видели? То есть… это был не сон?

Он кивает:

— Видел. И хотел остановить, да, по всей видимости, не смог бы.

В его руках появляется сигарета, как по волшебству. Должно быть, курение — его привычка, оставшаяся с тех времён, когда он был жив. Облокачиваясь на забор, его фигура вписывается в старые вмятины на дереве, следы, оставленные сотнями таких же движений, что стёрли древесину до гладкости.

— Дядь Вань… — Я слегка отступаю от забора, чтобы не ощущать грудью пульсацию, которая передаётся мне через дерево. — Ты мой дедушка?

Он бросает ненастоящую сигарету под ноги и кивает с улыбкой. Сама не понимаю почему, но глаза наполняются слезами, и его образ расплывается в водянистом мареве.

— Но почему ты здесь? Почему не ушёл? — Вытираю слёзы рукой, голос предательски дрожит.

— Так из-за Веры я здесь. Из-за Марины, из-за тебя. Выгоняла меня твоя бабушка, всё ругалась, что я

— Ну-ну, внучка, радоваться нужно! При жизни я даже твою маму не увидел, уже без меня она родилась. А сейчас могу и тебя увидеть, и маму твою, и с Верой поговорить.

Бабушка всегда говорила о дедушке с теплотой. «Ванечка бы починил» или «Ваня бы сказал…». Теперь понятно, почему она не нашла никого после его смерти — его дух был прямо за забором. И ясно, почему новые жильцы каждый раз уезжали отсюда, так и не успев распаковать вещи. Теперь дом моего дедушки стоит здесь, из последних сил сохраняя его память на заросшем, заброшенном участке.

Я беру себя в руки, пока дедушка терпеливо ждёт. Да и сложно назвать его дедушкой — его не стало, когда ему было чуть больше тридцати, и время для него остановилось. Он умер внезапно, в поле, от сердечного приступа на жаре. Бабушка говорила: «Дело это обычное, Стрибог людей к себе служить забирает». Тогда её слова были для меня непонятны. Вот только, видимо, к Стрибогу дедушка так и не ушёл, а остался существовать здесь духом, наблюдать за своей любимой, за родными дочкой и внучкой.

Поворачиваюсь на настойчивый скрип двери бабушкиного дома и застаю взгляды друзей. Густая листва яблони немного скрывает меня от их любопытных глаз, и я, перегнувшись через шершавые доски забора, шепчу дедушке:

— Ещё поговорим? Позже? — Тёплое чувство под рёбрами растекается, понемногу заполняя пустое пространство, которое оставила после себя Дара.

— Договорились, — так же тихо отзывается дедушка, и его губы растягиваются в улыбке, а пальцы снова складываются вокруг призрачной сигареты — без дыма, без запаха, лишь отголосок привычки.

С колющей болью в ногах я направляюсь к дому, где Ника и Артём застыли у крыльца в почтительном ожидании. Они не двигаются с места, понимая, что это мгновение не для них, даже если им неведомо, с кем я говорила.

— Ну что, остаёшься? — у Ники в голосе звенит надежда, а Артём смотрит пристально, и в его молчаливом взгляде — тот же вопрос.

— Остаюсь.

Ника внезапно бросается ко мне и сжимает так сильно, что хрустят позвонки.

— Слава богам!

* * *

Несколько дней потребовалось, чтобы раны на ступнях затянулись. Бабушка обрабатывала их густыми, пахнущими летом отварами и прикладывала компрессы из размятых листьев, а сама убегала на помощь тёте Лене и другим жителям деревни до самого вечера. Ника с Артёмом приходили ко мне каждое утро, и мы устраивались в моей комнате, погружаясь в пожелтевшие страницы дневника прабабушки. Запасались чаем, тёплыми булочками, рассаживались прямо на ковре посреди комнаты, и я перечитывала вслух уже изученные строки — о Матери-Земле, о Свароге, о духах, что живут в ветре и в почве под ногами.

Мы делились самыми безумными догадками, странными случившимися вещами, мистическими находками. Наши разговоры тянулись с утра до вечера, прерываясь лишь на обед, и расходились мы только затемно, чтобы я снова могла в тишине углубиться в новые записи, а на следующий день мы могли их обсудить.

Меня беспокоила одна вещь. В дневнике чётко говорилось: ведьма может создать Прислужника, но привязать его к другому человеку — невозможно. Тогда откуда это чувство связи с Дарой, это ощущение пустоты внутри, будто вырвали часть меня? Я рассказала друзьям о браслете, надетом на шею кукле. Ника лишь недоумённо качала головой — она просто общалась с воображаемой подругой, переодевала куклу, надевала ей различные украшения, а потом слегла с температурой, никакой мистической связи не чувствуя.

Мы ломали голову над тем, кто мог осквернить Дару. Зацепка была лишь одна, и бабушка когда-то её озвучила: всё началось с младшего брата прадеда Екатерины Петровны, того, что из зависти обратился к тёмным силам. Теперь это подтверждалось и личным мотивом Дары — она жаждала сжечь дом потомков обидчика. Именно для этого божественного суда она и привела Артёма к их порогу, а через него — и меня.

Однако Артём не подтверждал и не опровергал моих догадок. На вопрос, зачем Дара привела его к Матвею, он лишь ответил, что хотел поговорить — договориться и объяснить, что моя бабушка ни при чём. Хотел уладить конфликт. Он согласился на эту миссию, хоть и знал, что затея бессмысленна.

Но я всё поняла. Дара убедила его пойти туда с одной-единственной целью — чтобы за ним пришла я.

Сегодня мы договорились: вечером я спрошу у бабушки обо всём, что накопилось. Мы даже составили список вопросов. Я заранее представила, как мы усядемся с ней за стол, и я буду брать интервью, как настоящий журналист, а она — отвечать с невозмутимостью кинозвезды, дающей сотню таких интервью на дню.

Было и кое-что ещё. Если Ника оставалась собой — шумной, яркой, непоседливой, — то Артём изменился. Его обычная угрюмость сменилась живым, неподдельным интересом. Сначала я думала, дело в симпатии ко мне, но чувствовала — причина глубже. Он расспрашивал, когда я снова смогу отправиться в дальнюю вылазку — в лес или к камню. Интересовался о месте, где оставила Дару. Кивал, вникая в мои описания, и смотрел прямо в глаза чаще обычного. Он даже начал приносить к чаю сладости, что вызвало возмущённые возгласы Ники: «А мне ты ничего не носил, хотя мог бы отблагодарить хотя бы за интернет и приставку!» — говорила она, прибирая самые лакомые конфеты и наливая нам чай.

Но Артём делился не только сладостями. Как-то раз, глядя в окно, он рассказал то, о чём не знала даже Ника. О том, что именно он нашёл своего отца в ту зиму. В сугробе. Пьяного и уже недышащего. Он смахнул предательскую влагу с ресниц, стараясь, чтобы никто не заметил, и тихо проговорил: «С тех пор ненавижу зиму». Эта исповедь показалась мне такой важной, сближающей нас троих, что мне захотелось ответить тем же. Но Ника опередила: «У меня тоже есть секрет. В школе надо мной издевались. И до вас, кроме старинной мистической куклы, друзей у меня не было».

Из её круглых карих глаз потекли слёзы. Не от обиды, а от радости, что теперь у неё есть мы. Артём потрепал её по плечу и сказал, что лучше не иметь друзей вовсе, чем пытаться подружиться с теми, кто тебя травит. И что учёба из

Чтобы разрядить обстановку, я выдохнула:

— А у меня… на внутренней части бедра есть красное родимое пятно. — И, видя их взгляды, поспешила добавить: — Тогда на речке я купальник не забыла. Просто не взяла, потому что всегда его стеснялась.

Ника тут же всплеснула руками:

— Покажи!

Я отнекивалась, пока она не стала тянуть меня за штанину. В конце концов, я сама задрала её почти до паха, обнажив кожу с алыми вкраплениями — будто кто-то кистью брызнул краской. И тут же осознала, как это выглядит; жар ударил в лицо.

Та лёгкость, что появилась в Артёме за последние дни, в один миг испарилась. Он застыл. Его взгляд прилип к пятну, в глазах мелькнуло нечто — не смущение, а скорее острое узнавание, даже тревога. Затем он резко отвернулся к окну, но было поздно — я уже заметила, как напряглись его плечи.

Артём снова ушёл в себя, пока мы с Никой, стараясь не замечать его отстранённости, обсуждали, у кого какие ещё есть родинки и есть ли в них что-то мистическое.

* * *

Когда за окном небо залилось алым, мы, собирая с пола чашки, договорились завтра дойти до реки самой дальней тропой — обойти наконец все красивые места, где ещё не бывали.

— Я расскажу вам про Красное озеро, — Ника хитро прищуривается. — Но только когда придём. Чтобы прочувствовать его всей кожей.

— Меня ты вряд ли удивишь, — отвечает Артём.

— А вот Саша-то наверняка ничего о нём не знает! Так что никаких спойлеров!

Я смеюсь, ставлю чашки в раковину и провожаю друзей к двери. Пока они надевают обувь, я смотрю в зеркало, вспоминая, как оно вытянуло из меня тьму. Теперь в нём лишь моё привычное отражение, и от этого на душе спокойнее.

— А вы что чувствуете, когда в него смотритесь?

Ника пожимает плечами:

— Мне оно кажется просто старым и потускневшим. А ты? — поворачивается к Артёму.

Тот молчит, и по его позе видно, как ему неловко.

— В первый раз, когда посмотрел, увидел не себя, а отца. Больше не смотрю, — говорит он, опустив голову. Мы с Никой переглядываемся.

— Возможно, зеркало видит не только то, что внутри человека, но и что-то ещё? — озвучиваю свою догадку, обращаясь скорее к воздуху, чем к ним.

Мрачные мысли прерывает скрип калитки. Это вернулась бабушка — а значит, настало время «интервью». О чём мне тут же напоминает Ника:

— Не забудь блокнот с вопросами, — шепчет она, и в этот момент дверь распахивается. — И будь паинькой, — добавляет ещё тише, чтобы бабушка не услышала. Я улыбаюсь.

— Ну что? Друзья да травы помогают, а? — смеётся бабушка, вешая ветровку на крючок и прощаясь с Артёмом и Никой. Я тоже машу им.

Бабушка ставит греться воду для очередного отвара и предлагает мне чаю, но я отказываюсь: во мне сегодня и так больше чая, чем крови.

— Бабуль, у меня к тебе столько вопросов накопилось, — говорю я, перемыв всю посуду и садясь с ней за стол.

— Ну спрашивай. Коль накопилось, значит, надо отвечать, — улыбается она, позвякивая ложкой в чашке. А я достаю из-под полотенца на столе блокнот с вопросами.

— Ух ты как! Подготовилась? — смеётся бабушка.

Я киваю и читаю первый вопрос, снова представляя, что беру интервью.

— Итак, бабуль, — начинаю я, готовясь задать самый главный вопрос, — ты знаешь ведьму по имени Анна?

Бабушка поднимает взгляд к потолку, будто перебирая в памяти всех Анн, что жили в деревне.

— Если ты имеешь в виду ведьму, которой принадлежала кукла-помощница, то её я знаю по рассказам. Давно она жила, да только это не просто ведьма была… — Она слегка наклоняется, словно собирается поведать главный деревенский секрет, а я, как всегда, покрываюсь мурашками, ведь никто не умеет рассказывать истории так, как она. — Анна — дочка Еремея. Да-да, того самого, — кивает она, видя, как у меня расширяются глаза.

Прислужница древнейшей ведьмы деревни побывала у меня в руках, а я её закопала в пепле?

— Мне кажется, Шурочка, духи наших земель тебя ночью подняли, чтобы ты вернула куклу самой хозяйке. А может, это Анна вытянула тебя из постели, чтобы воссоединиться с Дарой. Ты ведь больше не чувствуешь её?

Я мотаю головой.

— И я не чувствую, — отвечает бабушка. — Хотя нечистью запахло сразу, как ты домой её принесла. Я просто не сразу поняла, что это она.

Мне становится неловко от того, что она всё знала. А я вела себя так, словно всё в порядке: «Нет, бабуля, всё хорошо. Я не притаскивала в твой святой дом осквернённую тьмой вещь, когда ты защищаешь себя и людей от всего нечистого». Тьфу! Глупая.

— Подожди, если Анна — дочь Еремея, значит, она жила с Гривой?

Бабушка кивает.

— А эта Анна служила Сварогу?

Снова кивает.

Вопросы идут не по плану, но я не могу остановиться:

— А если я не чувствую такую же связь с Матерью-Землёй, как ты… Может, у меня связь с кем-то другим?

Бабушка впервые за вечер становится серьёзной.

— А что ты сама думаешь? Почему задаёшь такой вопрос?

Я размышляю, рассказать ли ей, что не чувствовала себя собой в момент пожара. И что, возможно, это я его и устроила?

— Мне кажется… меня больше тянет к огню, — наконец отвечаю я.

Бабушка понимающе кивает, погружаясь в свои мысли.

— Это странно? Ведь в нашей семье все служили Земле…

— Не странно. Ведьмы черпают силы оттуда, где им по духу ближе. Мне всегда казалось, что ты более порывистая в отличие от наших ведьм, чьи энергии медленные, спокойные, фундаментальные, как и сама Земля. А Сварог… он уничтожает быстро, и так же быстро может сотворить магию — например, помочь сильной ведьме создать Прислужника. Игрушка-то деревянная, а в огне рождена, и только огнём можно её уничтожить.

Я думаю о Даре. Осталась ли она под слоем пепла? Или Сварог забрал её? А может, это сделала Анна…

— Бабуль, а ты хоть раз видела духов Огня или Земли?

Она хмурится, словно я задала глупый вопрос, но мне он таковым не кажется, так что я даже не смущаюсь.

— Духов-то многие видали, а если ты имеешь в виду самого Сварога — нет, конечно. Это высшие силы, их нельзя увидеть, только почувствовать.

— А как? Почувствовать…

— В мелочах, Шурочка. В звуке ветра можно Стрибога услышать, если попросить его о чём-то. Мать-Земля отвечает нам плодородием или внезапно залетевшей в окно птицей, что будит хозяев и спасает от пожара. А вот Огонь… бывает, и

Я поражаюсь этой новости. Значит, пожар был не просто местью — он стал очищением, знаком свыше, который в итоге обернулся к лучшему?

— Фух, а я-то думала… — произношу с облегчением.

— Чего думала, внучка? Что это ты пожар начала, как тогда с баней? — щурится бабушка, отпивая чай. — Так ведь значит, это правда ты, — выдаёт она так спокойно, а я каменею от её слов. — Если тебе кажется — значит, не кажется. Значит, правда. Сварог даёт тебе силы для своих целей.

Она снова уходит в мысли, а я не могу нарушить тишину. И в этой тишине рождается окончательное, ясное понимание: неважно, что подтолкнуло — воля Сварога, манипуляция Дары или всё вместе. Дом сгорел от моего огня. Это была моя сила.

— Думала я об этом, внучка. Не просто так тебе чужой помощник в руки попался. Не просто так бабушка Валя куклу в земле спрятала, а чтобы ты её нашла. И не просто так твои родители в отпуск собрались именно в это время — чтобы ты здесь появилась. Возродить силу Сварога — сильную, смелую, неукротимую. — Она смотрит мне прямо в глаза и привычным движением кладёт свою руку на мою. — Ты моя внучка, и ты в нашем роду первая, кому достался такой дар. Любая бабушка на моём месте гордилась бы так же, как горжусь я.

Я не до конца понимаю, чем именно она гордится, но сила, что я ощущала, когда появилась Дара и когда увидела пожар, не сравнима ни с чем.

— Одно только важно, Шурочка. Твой дар нужно научиться контролировать, чтобы не случалось происшествий. При пожаре у Петровны никто не пострадал, а могло быть иначе. Понимаешь?

Я киваю, и тело пронзает мелкая дрожь — живое эхо огня, что теперь живёт во мне.

Глава 19. Солнце

XIX СТАРШИЙ АРКАН

Свет солнца обнажает суть вещей, снимая покровы тайн.

Под его лучами сложное становится простым, а запутанное — очевидным. Это аркан прозрения, когда всё встаёт на свои места не по воле случая, а по закону истины. Он говорит: твоя сила — не в том, чтобы видеть чудеса, а в том, чтобы разглядеть истину в самом обычном дне.

Разговор с бабушкой закончился тем, что она дала мне маленький мешочек с полынью — положить под подушку для ясности снов. Я так и сделала. Уснула почти сразу, и ответы пришли — но не словами, а образами, которые теперь предстояло разгадать.

В своём сне я увидела себя в старом зеркале, а рядом, лишь в отражении, — Дару. Её голос прозвучал чётко и ясно: «Мы с Анной снова будем вместе, только Артём должен выполнить своё обещание». Затем я разглядела саму куклу, но совершенно преображённую. Если бы не уверенность во сне, что это именно она, я бы не признала Дару: светло-голубые глаза, чёрные волосы, а деревянная кожа — чистая, светлая, будто её только что выстругали, раскрасили заново и нарядили в свежее белое платье.

В самом конце пришли образы Ники и Артёма. Эта картина заставила всё внутри сжаться: Артём смотрит прямо на меня, а Ника стоит рядом, её взгляд, полный нежности, скользит по его профилю. Когда она пытается взять его за руку, он с раздражением дёргает плечом.

К счастью, из сна меня выдернул пронзительный крик петуха.

Всей троицей мы договорились встретиться в восемь утра, у начала тропы в лес. Поэтому впервые я поднимаюсь почти вместе с бабушкой. По её поручению отправляюсь в курятник за яйцами для завтрака — совсем как в детстве.

Воздух внутри густой, насыщенный запахом сена, зерна и сухого дерева. Куры воркуют, нехотя покидая тёплые гнёзда. Яйца, ещё хранящие ночное тепло, я аккуратно складываю в плетёную корзинку, потом отношу их на кухню. Там бабушка одним ловким движением разбивает скорлупу о край раскалённой сковороды, и желтки тут же начинают шипеть и белеть.

— Голова гудит от этих загадок, — жалуюсь, отодвигая тарелку. — Вместо ответов — только новые вопросы.

Бабушка внимательно слушает, попивая чай из своей фарфоровой чашки.

— Сны на то и сны, чтобы показывать дорогу, а не приносить ответы на блюдечке, — говорит она, и в уголках её глаз собираются лучики морщинок. — Терпение, Шурочка. Всё встанет на свои места, когда придёт время.

Она допивает чай, энергично поднимается из-за стола и собирает посуду.

— А мне сегодня в Дом творчества к десяти надо. Там у нас выставка местных умельцев открывается, без меня никак. Рая свои кружева везёт, а я — травяные сборы да настойки. Всё надо расставить, красиво оформить.

Она уже на ходу поправляет сумку через плечо и собирает пышные волосы в крабик. Её движения быстрые и деловитые. Кажется, в этой женщине — неиссякаемый источник энергии, питающий всю деревню.

* * *

Собрав вещи в рюкзак и на этот раз предусмотрительно натянув кепку, я выхожу на дорогу. Воздух ещё свеж, пахнет влажной землёй и скошенной травой. Артём уже ждёт у тропы. Сидит на бревне, покрытом мхом, подпирая голову рукой, с отрешённым и немного скучающим видом. На нём тоже кепка, но мой взгляд застревает на другом… Синяя футболка?

Я замедляю шаг, стараясь скрыть удивление.

— Привет, — говорю я, подходя ближе.

Он только сейчас замечает меня, поднимается и отвечает с лёгкой, едва заметной улыбкой:

— Привет. — Его взгляд скользит к механическим часам на запястье. — Ника, как всегда, опаздывает.

Я киваю, отводя глаза. Те же взъерошенные волосы, те же тёмные глаза, но синяя футболка и правда делает его менее мрачным — будто в тёмную комнату проник приглушённый свет.

— Интересный цвет, — не выдерживаю я, кивая в сторону его футболки.

Он пожимает плечами, пряча руки в карманы спортивных брюк:

— Просто футболка.

Мы стоим в неловком молчании, каждый погружён в свои мысли. Я вспоминаю образ из сна — его раздражённое лицо, тот отстраняющий жест… А сейчас он передо мной — спокойный, даже мягкий. И в синей футболке.

— Садись, — указывает он на бревно и снова занимает своё место. — Если Ника опаздывает, то

Я покорно сажусь рядом.

— Ничего, нам торопиться некуда.

Боковым зрением я замечаю, как его взгляд задерживается на мне. Он наклоняется чуть ближе, почти незаметно, но я чувствую исходящее от него лёгкое напряжение. Оно всегда витает в воздухе, пока мы одни, но рассеивается в шумном присутствии Ники. Сейчас, сидя рядом под шелест листвы, я с удивлением ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы она задержалась подольше.

— Мне сегодня приснился странный сон, — начинаю я неожиданно высоким, сдавленным голосом.

— Какой? — его голос, напротив, звучит тише и ниже.

— Мне снилось… что Ника смотрела на тебя влюблённо и хотела взять за руку, а ты дёрнулся и отстранился.

Я внимательно слежу за его реакцией. Он хмурит брови, слегка отодвигается, и меня это расстраивает.

— Хм… Возможно, тебе это приснилось потому, что ты видела то, о чём мы вслух не говорим?

— О чём мы не говорим? — сердце начинает стучать чаще.

Он несколько секунд смотрит мне прямо в глаза, а потом отворачивается, и я вижу его профиль — точь-в-точь как Ника в моём сне.

— Как-то давно… Ника призналась мне в чувствах.

— Она… в тебя влюблена?

— Была. Сейчас — думаю, нет. Её признание было… неуместно. Полтора года назад, когда мы семьёй поминали отца, она была с нами в тот день. Я ответил ей очень грубо. Тогда она была ещё навязчивее, чем сейчас, — поясняет Артём.

Я слушаю, не отрывая взгляда от его профиля. Он снова поворачивается ко мне, и его взгляд на мгновение скользит по моим губам. В животе появляется ощущение, будто я лечу с крутой горки на санках.

— Я потом долго чувствовал себя виноватым. Поэтому, когда не стало её бабушки, пытался подружиться, стать мягче, поддержать. А она и не обижалась. Оказалось, Ника — прекрасный друг, если узнать её получше. Просто она не всегда выбирает верные стратегии для сближения… — Он снова наклоняется ко мне, на этот раз игриво подталкивает плечом, и улыбается. — А потом приехала ты, и наша дружба стала ещё крепче.

Я заливаюсь краской, прячу лицо за волосами и не могу сдержать предательской улыбки. В этот момент замечаю вдалеке приближающийся жёлтый силуэт — как всегда, самое яркое пятно в этом сером мире.

— Классный выбор цвета! — Первые же её слова с утра, конечно, посвящены футболке Артёма.

— Спасибо, — кивает он, заметно смущаясь, и стремительно встает, чтобы, как всегда, возглавить нашу маленькую колонну.

Я не сразу понимаю, что озеро совсем рядом, и что это то озеро, о котором рассказывала бабушка. Если идти по тропе, начинающейся от улицы Затонная, то вскоре выходишь прямо к нему. Оно называется «Красное». А вот от нашей улицы приходится петлять по тропинкам, и только местный житель безошибочно определит, где свернуть. Так что всю дорогу мы наслаждаемся видами: с одной стороны расстилаются поля, с другой — густая стена тёмно-зелёного леса.

Воздух, прохладный и влажный, мягко обволакивает кожу. Никакого беспокойства — только приятная, ленивая истома, ведь сказалось непривычно раннее пробуждение.

Когда ветер доносит до нас особый, сыровато-цветочный запах озера, Ника, как и обещала, начинает свой рассказ:

— Так вот, озеро это необычное. Хотя для нашей деревни, может, как раз самое обычное, но городские могут не понять, — она шутливо машет рукой в мою сторону. — Раньше оно называлось «Кровавое». А когда начали наносить на карты, переименовали в «Красное» — якобы в честь Гривы. Но Кровавым его прозвали потому, что сюда приводили девушек искупаться ночью, когда у них впервые… ну, когда шла кровь. Понимаете, о чём я?

Она идёт за Артёмом, а я за ней, поэтому Ника то и дело оборачивается, проверяя, слушаю ли я.

— Понимаю. Месячные, — отвечаю я.

Мы обе улыбаемся, гадая, как Артём отреагирует на такую тему. Нас забавляет сама возможность смутить его.

— Для ведьм и колдунов это озеро было очень ценным, — продолжает Ника. — Сюда приходили за водой для ритуалов, а женщины постарше купались в полнолуние, чтобы омолодить кожу. Считалось, что кровь девственниц, особенно первая, обладает омолаживающей силой.

Как раз на этих словах тропинка выводит нас к водоёму. Озеро оказывается небольшим, но неприметным его не назовёшь. К нему ведёт лишь одна тропа, и нетрудно представить, как прямо здесь, на этом месте, разжигали костры, а женщины в белых одеяниях при полной луне медленно погружались в тёмную воду. От этих мыслей по коже бегут мурашки. По берегам озера растут полевые цветы, а чуть поодаль подступает густой тёмный лес. Ночью от одного его вида стало бы жутко — на фоне маленького озера он кажется огромным и пугающим.

— Кто хочет искупаться? — спрашивает Ника.

Я хмурюсь. Если придётся лезть в воду, то высохнуть так же быстро, как в тот жаркий день на Купалу, уже не получится — можно снова заболеть.

— Я пас, — отказываюсь от этой затеи.

— Я тоже, — поддерживает Артём. — Но если ты хочешь — мы подождём.

Он делает шаг назад, приглашающим жестом указывая на воду.

— А я только ради этого и шла, — отвечает Ника, уже снимая ветровку и джинсы.

Конечно, под низом на ней уже надет жёлтый купальник. Не раздумывая, она подходит к воде, опускает ногу, пробуя температуру, и через секунду уже вовсю плещется в озере.

Мы с Артёмом устраиваемся на траве и наблюдаем, как Ника лежит на спине посреди воды с безмятежной улыбкой на лице. Её яркий купальник резко выделяется на фоне тёмной воды и зелёных берегов.

— Я бы сходил снова к тому камню на берегу, — тихо говорит Артём. — А ты?

— Я не против, — пожимаю плечами.

Мысль кажется мне неплохой — хотя бы потому, что я снова смогу ощутить ту вибрацию, тот явный след прошлых жизней, что, возможно, действительно принадлежит ведьмам.

Он снова сидит рядом, и я всем телом чувствую, что он хочет сказать что-то ещё. Наконец он глубоко вдыхает и произносит:

— Мне кажется, я знаю, где то место, куда ты отнесла куклу ночью.

Он поворачивается, ловя мою реакцию. Смотрю на него в недоумении, задавая немой вопрос.

— Развалины, о которых ты говорила, как раз есть недалеко от того места. Только они в лесу.

— И что… ты хочешь её забрать? Дару? — не понимаю я.

Откуда это предложение? Я ведь была уверена, что Дара теперь со своей хозяйкой, что духи забрали её назад. Она мне не принадлежит. Но от его слов пустота внутри медленно начинает заполняться тёплой, трепетной надеждой.

— Я думал… ты захочешь.

И тут я вспоминаю

— Ты что-то пообещал Даре?

Он смотрит на меня удивлённо.

— Как ты догадалась?

— Что именно ты пообещал?

Артём отворачивается. Я снова вижу его профиль. Он нервно поправляет взъерошенную чёлку, расчёсывая её пальцами.

— Кое-что…

— Это не ответ.

— Я обещал… что верну её тебе, когда… когда будет возможность.

— А почему мне не сказал? А если это говорила не она, а её тёмная сущность?

— Вот поэтому и не говорил, — тихо отвечает он. — Но я уверен, что это была чистая Дара.

«Чистая Дара». Слова повторяются в моих мыслях. Именно такой я видела её во сне — преображённой. Я и подумать не могла, что у них есть свои секреты. Выходит, когда Дара уходила «исправить ситуацию», она сделала куда больше, чем я ожидала, и переманила на свою сторону Артёма? Сначала бабушка Валя, потом я, а теперь и он… Девочка, похоже, обладает недюжинным талантом к убеждению.

— Я думаю, вода и правда волшебная! — внезапно сбивает мои мысли Ника, выходя из озера. — Я бы и в полнолуние сюда сходила, даже ночью. Так умиротворяюще…

Она замечает наше замешательство.

— Вы чего такие хмурые? — спрашивает она, натягивая джинсы на мокрое тело. По её лицу от волос стекают ручейки, и она небрежно вытирает их рукавом ветровки.

— Да так, — отвечаю я шутливо, — Артём, оказывается, с Дарой спелся, а мы и не знали.

Я встаю и одариваю Артёма сияющей улыбкой, давая понять, что не сержусь на его секрет — в конце концов, он может привести к исполнению моего тайного заветного желания. Впрочем, я слегка мрачнею от другой мысли: если Дара и вправду осталась в развалинах, не значит ли это, что её тьма никуда не ушла? Но если я не проверю, буду мучиться этим вопросом до конца жизни.

— Опять Дара? — на лице Ники расцветает недовольство. — Я уж думала, мы закрыли эту тему, — она начинает хныкать, как маленький ребёнок.

— Более того, — отвечаю я твёрдо, — мы идём её возвращать.

* * *

Снова идём к Ведьминому камню, снова втроём, как в тот первый совместный поход. Тропинки сегодня другие, но вскоре они сменяются уже знакомыми, заросшими мхом тропами. Когда мы входим вглубь леса, Артём замечает, что уже почти полдень, но солнце скрыто под сенью высоких елей. Деревья стоят так густо, что нам то и дело приходится обходить их, теряя из виду дорогу, которую и без того легко упустить — здесь редко ступает нога человека.

Мы с Никой послушно плетёмся за Артёмом, даже не допуская мысли, что он может сбиться с пути. Но когда Ника во второй раз указывает на одинокую жёлтую лилию, до меня доходит — мы ходим по кругу.

— Артём? — окликаю я его.

Он, кажется, сам не заметил этого.

— Эту лилию мы уже проходили, — указываю я на цветок, от которого Ника не может оторвать взгляд.

Он смотрит на него и снова поправляет чёлку; на его лице читается недоумение.

— А я думал, почему мы до сих пор не вышли к берегу…

— Мы что, заблудились? — Ника повышает голос до ультразвука, что в тишине леса звучит оглушительно.

— Но я… Ни разу не терял эту тропинку. Я же с отцом…

— Да, да, часто ходил с отцом на тот берег! — договаривает за него Ника, и в её голосе проскальзывает паника. — Это мой страшный кошмар! Я думала, ты знаешь, куда идёшь!

— Ника, не паникуй, — пытаюсь я её успокоить. — Мы видим тропинку. Давайте просто пойдём внимательнее, вдруг мы свернули не туда.

Так мы и делаем. Артём по-прежнему впереди, я за ним, почти вплотную, чтобы не упустить тропу, Ника — сзади, стараясь держаться ближе. Но через некоторое время мы снова упираемся взглядом в тот самый жёлтый цветок.

— Дело дрянь, — выдыхает Артём. — Может, стоит вернуться назад?

— Ну уж нет, дайте передохнуть, — отвечает Ника и садится у подножия необъятного дерева.

Я прислоняюсь спиной к соседнему. Несколько минут мы переводим дыхание, каждый думая о том, как выбраться, то и дело оглядываясь на злополучный цветок. Я закрываю глаза, вдыхаю полной грудью еловый воздух с примесью смолы — и вдруг слышу… Шёпот?

И не я одна. Ника медленно поднимается на ноги, опираясь на дерево.

— Это ещё что? — на ней нет лица; в сумраке леса оно кажется мертвенно-бледным.

— Маааленькие… глупые детишшшшки…

Я слышу этот шёпот прямо в стволе дерева, к которому прислонилась. Резко поворачиваюсь, прижимаю к коре ладони, потом ухо:

— Маааленькую ведьму одарил Сссварог огнём… и теперь она думает, что сссамая сссильная…

От неожиданности и испуга я пячусь назад, спотыкаюсь о корень и нелепо шлёпаюсь на землю. Оборачиваюсь к друзьям: Ника зажимает рот рукой, Артём застыл посреди тропы, прислушиваясь к незнакомому голосу.

— Звук идёт из деревьев, — говорю я, и они медленно приближаются, чтобы прикоснуться к ближайшим стволам.

Но шёпот уходит куда-то вбок от тропы, и мне кажется, что нужно следовать за ним. Я отхожу вглубь чащи, навстречу шипящему звуку, и прикасаюсь к дереву:

— Хочешшшь ответов, девочка?

Прикасаюсь к следующему:

— Ссслушай меня, девочка… Ссслушай Лешшшего, ведьма.

Сердце бешено колотится, я вся дрожу. Оборачиваюсь к друзьям. Ника и Артём тоже идут за мной, прикасаясь к деревьям. Они слышат то же, что и я? Или что-то своё?

Я дышу часто и прерывисто, но, даже запыхавшись, не могу остановиться и продолжаю переходить от дерева к дереву, которые шепчут без умолку:

— Сссговорился парень с чужим проводником… Дарой кличут деревяшшшку… — следующее дерево. Мы всё дальше от тропы, неизвестно, куда ведёт нас этот голос, но остановиться никто не решается. — Деревяшшшка важна… В доме ссстарой ведьмы… Не забрать её Сссварогу…

Я оборачиваюсь назад. За мной, прикасаясь к деревьям, идёт Артём.

— Что ты слышишь? — тихо спрашиваю, заглушая шёпот, который уже звучит у меня в голове, а не извне.

— Он про отца говорит. Говорит, я судьбу его повторю… — у него мрачный вид, кажется, он вот-вот расплачется. Я ещё никогда не видела Артёма таким. Ника в отдалении слушает другое дерево и выглядит не лучше.

— Голос сказал, что он — Леший, — шепчу я ещё тише и снова подхожу к ближайшему дереву, от которого исходит пугающий шёпот.

— …несчассстная бабка твоя… Твой дед её до горячки доведёт…

Вдруг раздаётся смех — будто из-под земли, мрачный, гулкий, отдающийся тяжестью в груди. Всё вокруг плывёт, деревья кружатся, спутывая ноги, и я падаю на спину, прямо на переплетение

И снова чьё-то присутствие. Но теперь оно не просто рядом, а повсюду: в воздухе, в деревьях, даже во мне. Я чувствую его кожей, слышу костями. Пытаюсь поднять голову, найти друзей, и мельком вижу, что они тоже на земле. Артём лежит неподалёку, а Ника, чуть дальше, сидит, прислонившись к дереву. И снова — смех.

— Оххх… Давно ко мне путники не заходили, — от голоса по телу разносится вибрация. — Дааайте ж порезвиться ссстарику…

Голос затихает на мгновение, а затем взрывается пронзительной силой:

— Аааа, детки-то кажисссь влюблены! — он звучит теперь с игривой интонацией, словно улыбается. — Вот это подааарок…

Едва прозвучали эти слова, как невидимая сила, исходящая одновременно снизу и из самой глубины леса, поднимает меня и Артёма на ноги. Не знаю и не помню, как это произошло, — одно мгновение, и мы уже стоим друг напротив друга. Его зрачки так расширены, что почти не видно радужки; полагаю, мои глаза выглядят так же. Голова идёт кругом, деревья плывут, я еле держусь на ногах.

Артём совсем близко. Ещё пара секунд — и земля снова приближает нас, хотя я не чувствую, чтобы мои ноги двигались. Мы почти касаемся друг друга грудью, оба дышим часто-часто — то ли от страха, то ли от нахлынувших чувств, хотя о романтике сейчас как-то не думается.

И снова голос в голове, и на этот раз я уверена: Артём слышит то же самое:

— Аххх, любовь… Аххх, молодосссть…

Время замирает. Мы смотрим друг на друга, и в этом взгляде — всё: шок, немой вопрос и та искра, что тлела в нас всё это время. Лес растворяется в пелене, мир сужается до сбивчивого дыхания Артёма, которое смешивается с моим.

Веки тяжелеют сами собой — не я закрываю глаза, их закрывает нависшая над нами сила.

Мгновение.

И его губы касаются моих. Сначала это лишь точка соприкосновения в хаосе, прикосновение, рождённое магией, а не нами. Но через секунду оно становится нашим — по-настоящему нашим. Губы мягкие, тёплые, живые, с привкусом страха и влажного лесного воздуха.

Мгновение.

Я чувствую его руки на своей спине — словно якорь, что пытается вдавить нас в твёрдую почву, вернуть закону тяготения. В этом прикосновении — не страсть, а жадная, животная потребность ощутить что-то реальное. Тёплое. Пульсирующее. Человеческое — пока мир вокруг сходит с ума.

Мгновение.

И я отвечаю. Мои руки скользят по его плечам, чувствуя напряжение каждой мышцы. Я цепляюсь за него, потому что он — единственное, что не плывёт и не искажается в этом кошмаре. Его твердость становится моим единственным ориентиром.

Мгновение.

И всё рушится. Невидимая сила раскидывает нас в разные стороны, как марионеток. Спина с силой ударяется о землю, боль пронзает всё тело, возвращая с небес обратно — в сырой, жестокий лес.

Я лежу, не в силах пошевелиться, и жду, когда голова перестанет кружиться. Смотрю в небо, как сквозь листву пробиваются редкие солнечные лучи — словно сама природа медленно растворяет лесную тьму, возвращая миру привычные очертания. Голосов больше нет. Снова лишь тишина, шелест листвы да приглушённые стоны Ники, которая пытается подняться неподалёку.

— Это что ещё такое б… было?..

Приподнимаю голову в сторону её голоса. Артём тоже пытается встать — удивительно далеко от меня, хотя секунду назад мы были так близко.

— Мне привиделось? Или… Вы только что целовались? — Ника подходит ближе.

Я встаю на ноги, едва удерживая равновесие. Она смотрит то на меня, то на Артёма. Мы оба краснеем — я щеками, он ушами.

Что ни говори, а поцелуй — не самое необычное из всего, что здесь произошло, но её, похоже, интересует именно он. Да и меня, если честно, тоже. Это было по-настоящему? Он этого хотел?

Стараясь сменить тему, задаю самый важный сейчас вопрос:

— Как нам найти тропинку назад? — Всё ещё не покидает ощущение, что за нами кто-то наблюдает, и сердце не может успокоить бешеный ритм. — Мы вообще где?

Все оглядываются по сторонам. Густой лес. Ни звука — даже ветер перестал колыхать ветки. Не слышно ни птиц, ни комаров, ни грызунов. Слишком тихо. Прямо как в прошлый раз. Когда…

И я снова вижу его — проблеск огненно-красного света между деревьев вдалеке.

Глава 20. Страшный Суд

XX СТАРШИЙ АРКАН

Пробуждение. Призыв, исходящий из самых глубин бытия, который невозможно игнорировать. Время скрываться и спать закончилось — настал миг истины и окончательного выбора.

Это точка невозврата, где нужно принять свою суть, какой бы огненной или пугающей она ни была.

Аркан воскрешения — не мягкого, а требовательного, ставящего перед фактом: ты проснулась. Теперь стань той, кем должна быть.

— Это Грива, — вырывается у меня шёпот, такой тихий, что слова тают в густом лесном воздухе, не долетая до друзей.

Но огонёк уже привлёк их внимание — значит, они тоже видят. Мы замираем, как вкопанные, следя за танцем света среди деревьев. Грива появляется то слева, то справа — не просто перемещается, а вспыхивает каждый раз заново, рождаясь из лесной мглы. Я не различаю очертаний лошади, лишь пульсирующий алый свет. Днём она не может принять привычный облик? Или щадит моих друзей, оберегая от потрясения? Но в сердце уже теплится уверенность: этот призрачный маяк выведет нас. Из чащи, от Лешего, от его тяжёлого присутствия.

Мысли путаются, настойчиво возвращаясь к старому духу. Зачем ему было запутывать нас? Чтобы удержать в своём царстве? Или те слова, что резали по живому, — для него просто развлечение?

Неважно. Оставаться здесь, в его власти, — худшее из того, что может случиться. Поэтому, глядя на мерцающий впереди свет, по телу разливается безмерное облегчение. Красная Грива не сеет страх — она дарит надежду. И обещает спасение.

Вот она застыла в десяти метрах от нас, призывая идти за ней. В глазах друзей читается напряжение.

— Нужно идти, — снова шепчу я, и мой голос звучит чуть увереннее. Первая делаю шаг, затем другой, двигаясь навстречу алому сиянию.

Она ждёт, терпеливо, давая нам время собраться с духом.

Едва мы сокращаем дистанцию, Грива вновь приходит в движение, уплывает в сторону, где нет ни троп, ни намёка на путь. Под ногами мягко прогибается мох, словно пружинящий матрас. Идти непривычно и трудно, но мы плетёмся за нашим путеводным светом, боясь отстать хотя бы на шаг.

На этот раз я иду впереди, то и дело оборачиваясь на друзей, чтобы убедиться — они рядом. Слышу лишь глухой шорох

Время в лесу теряет всякий смысл. Может, прошло пятнадцать минут, а может, и полчаса — но постепенно сквозь деревья начинает пробиваться яркий солнечный свет. Значит, опушка близко. И вот он, долгожданный просвет — ослепительный, почти болезненный после полумрака чащи. Я щурюсь, и в этот миг вижу, как Грива начинает таять.

Её живой огонёк ждёт нас на самой границе леса. Делаю шаг вперёд, рука тянется к алому сиянию — коснуться, поблагодарить. Но пальцы смыкаются в пустоте. Она растворяется в солнечном свете, словно её и не было. И сразу накатывает острое чувство, что мне её не хватает.

Всё ещё стою с протянутой рукой, когда ко мне подходят друзья. Они застыли в том же ошеломлённом молчании, что и я. Лесную тишину теперь разрывает новый звук — знакомый шум реки.

— Мы что, на другом берегу? — Голос Артёма звучит приглушённо. Он, кажется, не может поверить в происходящее.

— Что? Но это же невозможно… — Ника медленно поворачивается на месте, её широко распахнутые глаза бегло скользят по непривычному пейзажу.

— Вон тропинка к мосту, — Артём указывает куда-то в сторону, и мы, не говоря ни слова, покорно бредём туда.

Уже через минуту под ногами скрипят доски старого моста. Я останавливаюсь на середине, цепенея. Вдалеке, на том берегу, отчётливо виден Ведьмин камень — тот, до которого мы так и не дошли. Но реку мы не переходили. А стоим теперь на противоположной стороне, словно лес выплюнул нас именно сюда, нарушив все привычные законы пространства.

— Не может быть… — это всё, что я могу выдохнуть, глядя на непроницаемую стену зелени, из которой мы только что вышли.

Ответом нам становится смех.

— ХА-ХА-ХА!

Он раскатывается по кронам, срывая в небо испуганную стаю птиц. Этот гулкий, подземный хохот вышибает из нас весь остаток оцепенения.

Мы бросаемся вперёд, почти не касаясь ногами скрипучих досок. Бежим, запыхавшиеся, на нашу сторону — где петляют знакомые тропинки, лежит наш камень, стоят дома и живут люди. Где мир снова подчиняется обычным законам.

* * *

— Это самый безумный и жуткий день в моей жизни! — выдыхает Ника, едва мы добираемся до камня.

Рюкзаки с грохотом падают на землю. Сажусь на берег, прикасаюсь ладонью к тёплому гравию — и знакомое тепло растекается по руке, наполняя силой. Словно кто-то подзаряжает мою внутреннюю батарейку.

— Ты злишься или восторгаешься? — не понимаю я её настроения.

— И то, и другое! Плюс ещё страх и попытки всё это осмыслить!

Артём устраивается справа от меня, Ника — слева. Только сейчас замечаю, что кепка куда-то пропала. Наверное, осталась в лесу.

— Тот голос — это Леший, — поясняю я.

— Леший, — повторяет Ника, о чём-то задумавшись.

— А что… он вам говорил? Через деревья?

Она решительно трясёт головой, затем отпивает воду из бутылки:

— Ну уж нет, не расскажу, хоть пытай! Рада, что вы этого не слышали.

— Мой отец рассказывал, что слышал его в молодости, — вступает Артём. — Только ему никто не поверил. Списали на мухоморы. А я думал — просто байки. Не мог предположить, что это правда.

Вспоминаю бабушкины сказки. Возможно, в них было больше правды, чем я думала. По её словам, старик не злой — просто ему скучно. Может завести не туда, подшутить. Шутки, правда, своеобразные.

— Если верить бабушкиным рассказам, он бы нам не навредил, — говорю я. — Но от этого всё равно не по себе.

Ника согласно кивает, а потом вспоминает то, о чём я сейчас говорить не хотела бы:

— Так это он вас заставил… целоваться? Или мне привиделось?

— Привиделось, — хором отвечаем мы с Артёмом.

— Ну да, конечно, — по тону Ники ясно, что она ни капли не верит. — А этот огонёк? Это была Грива?

Киваю.

— А ты в ту ночь видела такой же?

— Нет, я видела её в образе лошади. Только глаза светились огнём, а грива переливалась алым.

— Жаль, мы не увидели её такой… — вздыхает Ника.

— А мне, пожалуй, и так хватило приключений на сегодня, — говорит Артём, поднимаясь. — Отсюда до развалин недалеко. Пойдём сейчас?

— Опять в лес? — вскрикивает Ника. — Но мы даже не перекусили!

Я встаю следом за Артёмом, отряхивая джинсы. Мысль о том, что Дара может быть совсем близко, перебивает весь аппетит.

— Подождите! — Ника лихорадочно роется в рюкзаке. — Погадаем на дорожку? Не могу упустить такой возможности — положить карты на Ведьмин камень.

Она достаёт свою цветочную колоду и подходит к идеально ровному камню-столу. Мы с Артёмом присоединяемся, встав вокруг.

— О чём спросим карты? — Ника тасует их с довольной улыбкой.

— Найдём ли мы сегодня Дару? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю обдумать вопрос.

И словно в ответ, из колоды выскальзывает карта, мягко приземляясь на каменную поверхность. Мы синхронно наклоняемся.

— Шут, — объявляет Ника. — Не думаю, что это точное «да» или «нет». В прямом положении карта говорит о том, что нужно принять неизвестность и продолжать двигаться вперёд. — Она хмурится, обдумывая значение, и я невольно повторяю её выражение лица. Принять неизвестность?

— Может, послушаем карты и просто продолжим двигаться вперёд? — Артём отходит от камня, всем видом показывая, что Таро его утомляет.

— Погодите! Задам ещё один вопрос, только не вслух. — Она снова тасует карты с закрытыми глазами, вытаскивает одну из середины колоды и бросает на камень. — Так и знала! — вскрикивает с победными нотками в голосе.

— Что там? — стараюсь рассмотреть карту. На ней два цветка, чьи лепестки тянутся друг к другу, а над ними — образ ангела в небесах. Написано «Влюбленные».

— Да так! — Ника поспешно кладёт карту обратно в колоду и убирает коробочку в рюкзак. — Теперь можно идти.

Я догадываюсь, о чём она спросила. Хорошо, что теперь я иду позади всех, и мой румянец скрывают лесные тени.

Артём ведёт нас к развалинам через сплошные заросли — кусты, высокую траву, поваленные деревья и неожиданные ямы, где запросто можно сломать ногу. Медленно перешагиваем одно препятствие за другим. Воздух густо пахнет грибами и смолой, а ветер изредка доносит сладковатый аромат полевых цветов. Никаких троп здесь и в помине нет, и я смотрю на спину Артёма, пытаясь понять, по каким невидимым вехам он находит путь. Остаётся только надеяться, что на этот раз мы справимся сами — без помощи духов, леших и прочей мистической братии.

Мы останавливаемся на краю небольшой поляны, где круглый столб солнечного света, пробивается сквозь густые кроны

— Отсюда нам направо, — Артём кивает в сторону, и теперь нам не нужно идти гуськом — можно двигаться свободно. Уже через пару минут вдалеке показываются знакомые очертания разрушенного деревянного дома. Я точно была здесь в ту ночь. Мы ускоряем шаг, и я чувствую запах дыма, хотя вокруг ничего не горит.

Чем ближе подходим, тем сильнее — теперь он уже в лёгких, словно я только что стояла у горящего дома. Но от этого запаха я не задыхаюсь… а наслаждаюсь горьковатым, до боли знакомым ароматом.

Все замирают у входа. Я точно помню, что здесь когда-то была дверь, хотя от дома остался лишь гнилой, рыхлый остов, готовый рассыпаться от одного прикосновения. Делаю шаг, потом другой — и вот я уже в центре развалин. Друзья остаются снаружи, давая мне сделать то, зачем мы пришли, но внимательно следят за каждым моим движением.

Перед глазами встаёт образ из сна: старые доски, под ними — зола, где была спрятана кукла. В прошлый раз пришлось копать землю, чтобы достать её. Сейчас всё иначе. Закрываю глаза, и сила поднимается навстречу — из земли, из пепла, из самого воздуха. Она вливается в меня через ступни, поднимается горячими, почти болезненными волнами, вытесняя всё остальное. Я не ищу — я чувствую. Ноги сами несут меня в нужный угол.

Доски. Я поднимаю их — легко, будто они из картона, — и отбрасываю в сторону. Рука опускается в холодный серый пепел. Пальцы нащупывают знакомый контур — и в тот же миг по руке расплывается огненная мощь. Всплеск чистого знания, древнего и безжалостного. В глазах темнеет, голова кружится, мир уплывает. Зрение возвращается только через несколько секунд, и теперь я вижу куклу в своей руке и не могу поверить.

— Ого… — голос Ники прорезает лесную тишину. Оборачиваюсь — на лицах друзей застыли изумление и интерес.

Это Дара. Но её глаза… они теперь светло-голубые, как летнее небо. Вся она кажется новой, только что созданной.

— Дара? — оглядываюсь вокруг, но призрачной девочки нигде нет. Поправляю на кукле безупречно белое платьице и поднимаюсь, чувствуя, как ноги подкашиваются.

— Думаете, теперь я могу забрать её? — друзья переглядываются, молчат. Смотрят то на меня, то на куклу. Она больше не кажется тёмной, испорченной, осквернённой. Она чистая. «Чистая Дара». Но это всё ещё просто кукла. Саму Дару я не вижу и не чувствую её присутствия — только силу. Такую, что, кажется, она вот-вот разорвёт мою кожу, и на свет родится совсем другая Саша.

— Думаю, теперь она твоя, — твёрдый голос Артёма действует как якорь. Мне нужен был такой ответ. Я боялась, что Дара мне не принадлежит, что я ворую её у Анны, у законной хозяйки, создавшей её. Но теперь… она моя. И сила внутри не отдала бы её даже под дулом пистолета.

Прижимаю куклу к груди так, чтобы она «видела» путь, и делаю шаг вперёд, повинуясь интуиции. Окидываю друзей взглядом и понимаю: теперь веду я. Знаю каждый изгиб тропы, каждый камень под ногами. Карта этой местности всегда была отпечатана в моём сознании, а сейчас просто проявилась.

— Нам туда, — указываю я направление удивительно спокойным голосом. Такой уверенности во мне ещё не было никогда. И я не хочу её терять.

— Откуда знаешь? — осторожно спрашивает Ника. Я вижу её взгляд — настороженный, изучающий. Она боится? Меня? Или Дару?

— Просто знаю. Идёмте, — улыбаюсь, стараясь выглядеть мягче. Возможно, моя резкая перемена напугала её. Могла же подумать, что это не я, что в меня кто-то вселился. А на деле вышло наоборот: сейчас я наконец — это я.

Артём наблюдает с интересом, но без тени удивления — словно ожидал чего-то подобного.

Внезапно я останавливаюсь и смотрю на него, пытаясь прочесть что-то в его тёмных глазах. Он терпеливо позволяет, но его взгляд скользит ниже. На Дару. И через её глаза я вдруг чувствую больше. Не просто эмоции — образы.

Всего несколько секунд — и я понимаю. Дара привела нас сюда. Артём ей обещал. Она знала, что он влюблён, что сделает это, даже несмотря на страх перед мистической силой, непонятной нам всем. Он привёл меня сюда, чтобы завершить то, что Дара задумала с тех пор, как… увидела пятно?

Я мотаю головой, сбрасывая чужие видения. При чём тут моё пятно?

Теперь Артём смотрит в мои глаза, и тело пронзает его влюблённость — не моя.

— Вы ещё долго будете общаться взглядами? — Ника не выдерживает и делает шаг в сторону тропы, но, не зная дороги, замирает на месте. — Мне надоело блуждать по лесу!

Я приближаюсь к ней, ловя её взгляд. Но она переводит его на Дару.

— Ты злишься?

— Я не злюсь, — она отступает, и в её движении читается лёгкая неуверенность. — Просто ты… странная. И я хочу домой.

— Извини, — стараюсь улыбнуться как обычно, мягко и открыто. Её лицо слегка расслабляется.

— Помнишь, я говорила, что в тебе есть какая-то тайна?

Я хмурю брови, пытаясь откопать в памяти её слова. Это было в первый наш поход. Но тогда я не поняла.

— Сейчас это чувствуется ещё сильнее.

Киваю. Но как объяснить то, что само едва укладывается в голове? Они стоят рядом — Ника с её настороженным любопытством, Артём с тихим пониманием, — и смотрят на меня так, будто видят впервые. Я нежно глажу Дару, всё ещё держа её перед собой, и кукла кажется полноправной участницей нашего разговора.

— Во мне проснулась сила, которая была дана мне при рождении, — говорю это вслух, и слова наконец обретают вес и ясность. — Артём привёл меня сюда, чтобы я забрала Дару. Теперь она моя. Как и сила, что ждала меня в этих развалинах. Понимаете?

Ника отрицательно качает головой.

— Почему тогда ночью ты эту силу не забрала?

Я поднимаю Дару, внимательно разглядывая её:

— Думаю, Анна через моё тело принесла Дару в свой дом, чтобы очистить. Ведь никто другой не смог бы это сделать — только хозяйка, помнишь?

Ника согласно кивает, и в её глазах зажигается искра понимания.

— И, похоже, Анна подарила мне Дару, чтобы та продолжала «жить», чтобы не исчезнуть в небытии. Как Дара и хотела с самого начала.

После нескольких секунд молчания, Ника спрашивает с надеждой в голосе:

— Мы всё ещё друзья?

Её вопрос застаёт меня врасплох. После всего случившегося она думает об этом? Но,

— Ника, после того, что мы пережили вместе, думаю, теперь ты моя лучшая подруга.

Она всхлипывает и взрывается слезами, как ребёнок, которому наконец-то подарили долгожданного щенка. Только в руках у Ники не щенок, а я — так крепко она меня обнимает, что у меня трещат рёбра и я отвечаю на её объятия, зажимая Дару между нами. Та словно питается нашими искренними эмоциями, нагревается — и Ника с коротким «Ой!» отскакивает, прижимая ладонь к груди — именно к тому месту, где секунду назад была прижата Дара. Кукла падает на землю. Я тоже чувствую волну жара, но мне совсем не больно.

— Это было горячо! — в глазах Ники — недоумение.

— Горячо? — Артём хмурится, кажется, вообще ничего не понял из происходящего, и мне становится смешно от его растерянного вида. Он, наверное, никогда не видел таких бурных проявлений женской дружбы — наши слёзы, объятия и внезапные вскрики должны казаться ему полным сюрреализмом.

Я бережно поднимаю Дару с земли, смахиваю с её платья травинки. Дерево под пальцами пульсирует едва уловимым теплом.

— Дара только что впитала нашу энергию и… поделилась своей, — говорю я, и это не предположение, а уверенность.

— Не помню, чтобы она раньше так делала, — тихо замечает Ника, всё ещё слегка растерянная. — Она всегда была… просто холодной куклой.

Теперь я точно знаю: Дару наполняет та же сила Сварога, что и меня. Мы связаны. Мы — одно целое.

— Ну что, идём? — Я снова становлюсь во главе нашей компании — теперь уже не трио, а квартета.

Глава 21. Мир

XXI СТАРШИЙ АРКАН

«Мир» — это целостность. Когда сила становится твоей сутью, а не проклятием, когда прошлое и будущее сливаются в одном дыхании, и ты понимаешь: дом — это не место на карте, а состояние души. Ты обрёл себя. И этот мир — твой.

Я нарочно вывожу нас не на нашу улицу, а на Кузнечную. Тропинки, что ведут туда, не знает даже Артём — они почти скрылись в высокой траве, но я точно чувствую дорогу. Мне нужно пройти мимо кладбища, мимо памятника Гриве и дома Петровны. Хочу своими глазами увидеть, к чему привёл огонь Сварога.

Ещё издали доносится стук топоров и запах свежей древесины. На пепелище кипит работа: несколько мужчин возводят новый сруб. И во главе всего — Матвей. Трезвый, собранный, с совершенно ясным взглядом.

— Ничего себе событие, — тихо говорит Артём. — Я Матвея таким не видел, наверное, никогда. Твоя магия?

— Думаю, это очищающая сила Сварога, — отвечаю так же просто. — Если они теперь не будут бабуле докучать, то всё было не зря.

Словно по команде, из-за груды обгоревших брёвен появляется Петровна. Даже издалека её взгляд сразу находит меня, цепляется за Дару в моих руках. Я убираю куклу за спину, прикрывая от этого тяжёлого взгляда.

— Думаешь, она винит нас? — спрашивает Ника.

— Думаю, она винит только меня.

Мы движемся по Главной, но на перекрёстке рука Артёма взмахивает в сторону Вольной, приглашая свернуть.

— На пару минут, — говорит он, ускоряя шаг. — Кстати, есть у вас что-то из еды?

— Есть бутерброды и пара пирожков с сосиской, — отзывается Ника. — А что, проголодался?

— Сосиски подойдут, давай.

Ника, всегда радостная от возможности кого-то накормить, тут же достаёт контейнер. Хотя на её лице застыло лёгкое замешательство.

На повороте, где стоит белое одноэтажное здание, а на входе находится табличка «Полицейский участок», мы с Никой переглядываемся — у него тут дела? Но Артём, не замедляя шага, проходит мимо самого входа и уверенно останавливается у невысокого забора, приседая на корточки в тени деревьев. Только подойдя ближе, мы замечаем у его ног виляющего хвостом серого пса — обычную дворняжку, чью морду украшают удивительно разные глаза: один карий, другой — небесно-голубой.

Пёс безумно рад, кружится на месте, поднимая пыль, и заливается громким, радостным лаем. Артём, не меняя невозмутимого выражения, щёлкает замком контейнера и достаёт оттуда первый пирожок с сосиской.

— Это для Чудика, — поясняет он, отвечая на наш немой вопрос.

Мы заливаемся смехом, услышав такую кличку, и тут же присоединяемся, наклоняясь, чтобы погладить мохнатую шерсть. Через мгновение пёс уже лежит на спине, зажмурившись от наслаждения и высунув язык.

В дверях участка появляется молодой парень в полицейской форме с небрежно расстёгнутой рубашкой. Артём здоровается с ним за руку.

— Петровна забрала заявление, — сообщает он. Теперь я понимаю — это Кирилл, помощник местного участкового.

Артём облегчённо вздыхает, будто с плеч свалилась гора, и молча кивает в знак благодарности.

— Я по деревне походил, поспрашивал людей, — продолжает Кирилл, пожимая плечами. — Все как один говорят — не видели, чтобы Артём кого-то бил. Считают, что Матвей сам по пьяни мог где-то шататься и напороться на чей-то кулак.

На губах Артёма танцует сдержанная улыбка. И тогда я понимаю. Бабушка не просто лечила соседей — она годами плела невидимую сеть взаимовыручки. Жители знали, что Артём заступился за Веру Михайловну, когда тот сын Петровны в неё бутылкой швырнул. И теперь эта сеть не дала официальному заявлению испортить жизнь местному художнику. Её помощь оказалась мудрой стратегией выживания. Хотя я уверена, что помогала она людям абсолютно бескорыстно.

— Спасибо, — отвечаю я. И больше добавить нечего.

Кирилл, кивнув в ответ, скрывается за дверью.

Попрощавшись с Чудиком, мы наконец идём в сторону Заповедной.

Я всё ещё не могу заставить себя убрать Дару в рюкзак — не выпускаю её из рук, чувствуя исходящее от куклы, согревающее тепло.

— Нагулялись наконец? — раздаётся голос бабушки с кухни.

Захожу к ней и тихо присаживаюсь на стул, с лёгким трепетом ожидая её реакции.

— Бабуль?

— Ась? — Она оборачивается, и её глаза округляются, увидев Дару. — Ты чего это принесла? Неужто…

— Это Дара, — поправляю я. — Что скажешь?

Она вытирает мокрые руки о фартук, и я протягиваю ей куклу. Бабушка берёт её удивительно бережно, внимательно разглядывает, поправляет складки платья.

— Ничего себе сила…

— Она теперь другая? — спрашиваю, хотя и сама знаю ответ.

— В ней сила Сварога теплится, — проговаривает бабушка, проводя пальцем по деревянной ручке. — Будто вырвется вот-вот… — Она протягивает Дару обратно и медленно садится рядом за стол. — Мне такое в руки брать нельзя. Не моя вещь.

— Верно, она теперь моя. Кажется, кто-то сделал так, чтобы Дара оказалась именно в моих руках.

— Так и есть, внучка. Сама чуешь, — кивает бабушка, и её взгляд становится глубоким, сосредоточенным. — Вижу,

За ужином я рассказываю бабушке всё — и про шепчущие деревья, и про Гриву, ведущую нас сквозь чащу, и про то, как нашла Дару в развалинах, где воздух до сих пор пахнет пеплом. Она слушает, подперев ладонью подбородок, лишь изредка задавая уточняющие вопросы, точные как стрелы. Но даже теперь, когда кажется, я знаю все ответы, меня гложет чувство, что я упускаю что-то важное. Интуиция подсказывает: это не конец, а только начало. И что впереди ещё столько загадок… Но они пока скрываются от меня, терпеливо ожидая своего часа.

Ночью, уже устроившись в постели, я замечаю в доме напротив горящий свет — Артём сидит за своим столом, склонившись над рисунками. Тянусь к телефону и набираю: «Меня рисуешь?»

Услышав звук уведомления, он отходит от стола. Телефон в моих руках отзывается лёгкой вибрацией:

«Тебе кукла подсказала или ведьмы теперь сквозь стены видят?»

Я не могу сдержать смеха — слово «ведьма» из его уст больше не режет слух, а звучит почти ласково.

Наша переписка растягивается почти на час. Мы увлекаемся разговором, но приходится подолгу ждать эти заветные полоски связи, то и дело растворяющиеся в ночи. Среди шуток и воспоминаний о сегодняшнем дне он вдруг пишет:

«Тот поцелуй в лесу… Для меня он был настоящим. Даже если его устроил Леший».

Дыхание перехватывает. Я перечитываю эти строки раз за разом, пока они не начинают мерещиться даже на тёмном экране. Со стороны эти слова выглядят полным абсурдом — будто автозамена исказила обычные слова до неузнаваемости.

Отвечаю просто: «Для меня тоже».

Наблюдаю за ним, нервно закусывая нижнюю губу. Он тоже вглядывается в окно, но не различает меня в непроглядной тьме. А я даже на расстоянии улавливаю исходящую от него волну облегчения и счастливой растерянности.

Засыпаю, прижимая Дару к груди. Впервые за долгое время не чувствую той пустоты внутри — будто все части меня наконец-то сложились в единое целое. Во сне я вижу её — не куклу, а истинный образ. Она стоит у окна, прекрасная, с длинными чёрными волосами, в белом кружевном платье. Не говорит ни слова, лишь смотрит на меня, и от неё исходит спокойная, ровная сила. Она — проводник, и я чувствую, как её энергия питает меня.

* * *

Следующие несколько дней текут в непривычно спокойном ритме. Наконец-то наступает то лето, о котором я мечтала перед приездом. Мы с друзьями договорились помогать друг другу по хозяйству, чтобы растянуть эти последние дни вместе.

Первыми наведываемся к Артёму — прополоть грядки. Его мама, Нина Викторовна, встречает нас с такой искренней радостью, с какой встречают самых дорогих гостей. Выясняется, что пока Артём проводил время с нами, все его обязанности по дому взял на себя младший брат. От этой мысли меня пронзает лёгкий стыд.

С Никой хозяйственных забот почти не находится — огород её бабушки давно зарос высокой травой. Мы лишь помогаем затопить баню да наводим порядок в доме, а остальное время проводим за игрой в приставку.

Затем все собираются в огороде моей бабушки — прополоть грядки, да почисть курятник. Выдёргивание сорняков оказывается на удивление медитативным занятием. Даже Нике это нравится — говорит, что наконец-то в голове наступает порядок. После этого мы решаем помочь ей расчистить хотя бы уголок родительского огорода — для будущих садовых экспериментов.

Каждый день я навещаю дедушку, рассказываю ему обо всём происшедшем. Он слушает, улыбается своей тихой улыбкой, а потом делится своими историями — о молодости, о встрече с бабушкой, о том, как теперь она приходит к нему в особенно одинокие дни.

В день отъезда я с самого утра пришла к нему попрощаться.

— Дедуль, я сегодня уезжаю.

— Ты ведь вернёшься скоро, я знаю. Красная Грива таких, как ты и твоя бабушка, никогда не отпускает надолго, — отвечает он, и в его улыбке светится тихая грусть.

Я обещаю, что буду приезжать не только на каникулах, но и в любое время, когда смогу вырваться. И это — чистая правда. Теперь дорога в деревню будет пролегать через автобусные маршруты, которые я стану делить с Артёмом. И не только ради друзей, бабушки и призрачного дедушки, но и ради этого места. Я наконец понимаю: здесь — источник моей силы, моё настоящее пристанище.

Пересекаю дорогу, направляясь к знакомым воротам с потускневшим тигром. Артём впервые пригласил меня к себе. Раньше, даже когда мы приходили помочь, в дом заходили только попить воды.

— Привет, — встречает он с улыбкой, пропуская меня внутрь. В доме пахнет свежей выпечкой. — Чаю? Или сразу к делу?

Я изображаю преувеличенное изумление, а он разражается смехом.

— Шутник! — легко шлёпаю его по плечу, и он комично отскакивает, будто получил настоящий удар.

— А ты явно на свидание собирался? — парирую я, впервые видя его в белой футболке.

Он смущённо усмехается, затем провожает меня через кухню, мимо коридора с огромным шкафом, к белой двери с наружным замком.

— Моя комната, — поясняет он, толкая дверь.

Я разворачиваюсь к нему:

— А зачем запирать?

— От Марка. Слишком любопытный, вечно суётся, куда не следует, — отмахивается он, будто это самая обычная вещь.

Переступаю порог — и глаза разбегаются. Комната завалена рисунками. Они покрывают всё: стол, стены, кровать, пол. Без единого яркого пятна — только чёрные тона, графитные штрихи, тушь.

Взгляд цепляется за одно изображение. Девушка с угольно-чёрными глазами и руками, в белом платье, с жутковатой улыбкой, словно сошедшая со страниц хоррора.

— Это же Дара, — протягиваю руку к рисунку на стене.

— Ага, — спокойно подтверждает Артём, хотя его пальцы уже нервно перебирают прядь волос.

Я никогда не спрашивала его об этом, боясь затронуть что-то личное, но сейчас понимаю — это важно для меня.

— Тогда, в ночь на Купалу… Перед пожаром. Ты видел Дару или только слышал?

Он замирает на несколько секунд, уставившись в сторону.

— Только слышал.

— Вы с Дарой что-то скрыли от меня? — наклоняю голову, стараясь звучать мягче, но пристально всматриваюсь в его глаза.

Он сжимает челюсть. Сказать «нет» — значит солгать. Сказать «да» — вызвать новые вопросы. Он отводит взгляд, зная, что я могу прочесть его чувства. Вздыхает и делает единственное, что приходит в голову в такой ситуации.

— Погляди-ка лучше на это, — он достаёт небольшую стопку рисунков.

И я вижу цвет. Зелёный. Подхожу ближе, и он вкладывает мне в руки несколько листов. На них — я. Со

Я восхищена не только тем, что он нарисовал меня, но и тем, как это красиво.

— Артём, — шепчу ему, — это… Это невероятно красиво. Я даже не думала, что в твоих глазах я выгляжу так.

Поднимаю на него взгляд — он сияет от моей реакции, и я не могу сдержать улыбку. Он подходит ближе, и я откладываю рисунки на стол, поддаваясь порыву, который создаём теперь только мы сами, без помощи лесных духов.

Но наш поцелуй получается короче, чем хотелось бы — я оборачиваюсь на звук подъезжающей к дому машины. Это родители.

Крепко обнимаю сначала маму, потом папу. От них обоих веет таким умиротворением — совсем не похоже на то, что было раньше. Прежде между ними постоянно витало напряжение, взгляды были полны укоров. Теперь они выглядят совершенно иначе — спокойнее, мягче.

— Ты словно повзрослела, — произносит мама, оглядывая меня с ног до головы. С этим выводом не поспоришь.

— Видно, деревня пошла тебе на пользу, — поддерживает папа.

Не могу сдержать расплывающейся улыбки:

— Прямо как и вам — совместный отдых.

На моё замечание они смущённо переглядываются, и в их взгляде не остаётся и следа прежней натянутости.

За бабушкиным столом, привыкшим собирать гостей, царит по-настоящему непринуждённая атмосфера. Родители делятся историями из отпуска, плавно перешедшего в городскую жизнь. Они успели побывать везде: на выставках, в театре, в спа. Всё им искренне понравилось, и вот мама, помолчав пару минут и аккуратно отставив чашку, выдаёт то, чего я никак не ожидала услышать:

— Мы с Никитой обсудили и решили — мне нужно уволиться.

Папа подтверждающе кивает, не отрывая взгляда от мамы, а мы с бабушкой застываем с разинутыми ртами. Мама, так яростно строившая карьеру, для которой работа была смыслом жизни, теперь говорит об увольнении.

— А чем же ты планируешь заниматься, Марин? — осторожно спрашивает бабушка.

— Пока просто отдохну, а там видно будет, — мама разводит руками. — Никиту ведь недавно повысили, его зарплаты нам пока хватит. Мы просто осознали, что не можем больше работать вместе. Не хотим смешивать рабочие и личные отношения.

Они берутся за руки под столом, и меня накрывает такая волна внезапной радости, что слёзы сами подступают к глазам. Родители, заметив это, встревоженно наклоняются ко мне:

— Саша, что случилось? — первым замечает слёзы папа.

— Почему ты плачешь? — тут же подхватывает мама.

Они встают из-за стола, чтобы обнять меня, а я сквозь наворачивающиеся на глаза слёзы могу выдавить только:

— Я просто очень счастлива.

Родители уже ждут в машине. Я сначала обнимаю изо всех сил Нику, а потом — Артёма. Он нежно гладит меня по спине, и от этого жеста Ника смущённо отходит в сторону.

— Буду приезжать чаще, — говорю я им обоим и на мгновение отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза. — Тем более, теперь у меня есть попутчик.

Бабушка стоит у калитки, точь-в-точь как в день моего приезда. Широко расставляет руки, и я падаю в её объятия, вдыхая родной запах шалфея.

— Дару не потеряй, — шепчет она прямо в ухо. — Это твой дар от самого Сварога.

— Не потеряю, — шепчу в ответ. — А ты не давай себя в обиду.

— Тю! Какая обида! — она отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза. — Я же ведьма, забыла? Никто не посмеет обидеть того, кто может порчу навести! — И заливается таким заразительным смехом, что я не могу не рассмеяться в ответ.

Сажусь на заднее сиденье, Дара в рюкзаке рядом. Пока не хочется объяснять родителям, что это за странная кукла. Машина трогается, и за окном проплывают ставшие родными дома, деревья, поля. Родители о чём-то тихо беседуют, играет ненавязчивая музыка, а я наблюдаю за уходящими пейзажами.

И когда мы проезжаем по дороге, разрезающей хвойный лес надвое, в отражении стекла я вижу Дару. Она сидит рядом со мной. Поворачиваю голову — не верю своим глазам. Но она и правда здесь, на заднем сиденье, с любопытством разглядывая машину, мелькающий за окном лес. Её голубые глаза останавливаются на моём лице, и кажется, она не может меня узнать — просто изучает как незнакомку.

Вдруг её лицо искажается грустью, взгляд уходит куда-то позади меня. Оборачиваюсь — это Грива. Огненная лошадь выскакивает из чащи и мчится так быстро, что мне чудится призрачный топот её копыт. Она останавливается посреди поля, слегка склоняет голову, и по моему лицу ручьём текут слёзы. Почему я чувствую, что бросаю её? Что совершаю предательство?

Снова поворачиваюсь к Даре. Её плечи грустно опускаются, теперь она смотрит на свои босые ноги, о чём-то безмолвно размышляя. Осторожно подношу ладонь к её руке, но она дёргается, словно обожглась, и с испугом смотрит на меня. Я обращаюсь к ней нежным шёпотом:

— Мы вернёмся. Обещаю.

Она долго смотрит мне в глаза, и вот — её ладонь, тёплая и мягкая, ложится поверх моей руки. Это не просто жест — это принятие. Подтверждение связи, что теперь будет тянуться между нами, где бы я ни находилась. Её рука остаётся на моей секунду, другую, словно ставя незримую печать на нашем договоре, а потом она мягко отворачивается к окну.

Я закрываю глаза, и последнее напряжение тает, растворяясь в чувстве полного единства. Сила Сварога, любовь к этой земле и прочная нить, связывающая меня с Дарой, — всё это стало моей основой. И куда бы я ни отправилась, Красная Грива останется со мной — не как название на карте и не как легенда из прошлого, а как часть меня, что теперь всегда будет моим домом и моей сутью.

Глава 22. Юлиана

Всю свою сознательную жизнь я вижу их. Тени таятся по углам, прячутся за спинами родителей и старшего брата. Особенно ночью — они склоняются над спящими, и надо мной тоже, словно выискивая что-то… Младшего, Максимку, к счастью, они обходят стороной. Не знаю почему. Но безмерно радуюсь этому. Кажется, его чистые голубые глаза способны испепелить любую нечисть в нашем доме. Если бы не эта уверенность, я ни за что не решилась бы уехать учиться в город, не оставила бы Максимку одного с матерью и братом.

Они любят выпить — настолько часто, что давно растеряли уважение среди местных жителей Красной Гривы.

А сегодня, в ночь на Ивана Купалу, мать звонит мне впервые за долгое время. Я привыкла к её «белой горячке», особенно когда речь заходит о Вере Михайловне и «проклятии», которое якобы погубило моего отца. Но

— Внучка нашей ведьмы дом сожгла! Нет у нас больше дома!

Я не сразу нахожу, что ответить. Несколько секунд пытаюсь понять: говорит ли она правду, или это бред сумасшедшей женщины, которую бесы окончательно свели с ума?

Я сижу одна за столом в своей комнате интерната. Соседка уехала к родне, а я не планировала возвращаться — и вот теперь сомневаюсь в своём решении, слушая мамины вопли о сгоревшем доме и бесах, которых Матвей якобы видел за спиной у этой ведьмы, Саши.

— Мам, я не понимаю. Ты хочешь, чтобы я приехала? — спрашиваю я, пытаясь докопаться до сути. Пока она просто визжит о том, что им негде жить. А куда тогда приезжать мне?

— Некуда приезжать! Нету у нас дома! — не унимается мать.

— Мам, а чем я могу помочь? Что мне сделать?

Она вздыхает и бросает трубку. Как всегда. А я ведь не хотела отвечать — уже поздняя ночь. Понимаю, как это выглядит со стороны: будто мне плевать, что моя семья осталась без крова. Хотя я до сих пор не уверена, правда ли это вообще. Но, учитывая, как я жила в той деревне… Если бы не Вера Михайловна, не знаю, что бы со мной вообще стало. Спилась бы, как мой старший брат.

При свете настольной лампы вспоминаю, как в очередной раз не могла уснуть из-за ночной гулянки мамы с братом и соседями. Максимка на соседней кровати лежал, то и дело вздрагивая от особо громких звуков. Убедившись, что он точно спит, я тихо выбралась из дома через окно нашей комнаты.

Я брела по спящим улицам, свернула на Вольную и по ней вышла в поле. Только там мне становилось легче. Ветер сдувал тяжёлые мысли, трепал волосы и поднимал пыль, которая забивалась в глаза, в волосы, въедалась в одежду. Казалось, любой другой на моём месте не смог бы насладиться этой темнотой, этим ветром и пустотой. Но меня это напитывало особой силой. Магической. Ветер давал свободу, которой у меня не было.

Я шла по тропинкам, углубляясь в ночной лес, собирая на сандалии капли ночной влаги. Не знаю, как так вышло, но я оказалась в конце Заповедной улицы — прямо у дома Веры Михайловны. В её окне мерцал слабый отсвет свечи. Если бы не он, я бы, наверное, не решилась. Но я вошла. Кралась так тихо, боялась, что она меня услышит.

Мы с ней никогда не говорили. Мать запретила бы даже подходить к её калитке. Но я слышала, как местные шептались о том, как она помогла то одной семье, то другой. И я надеялась, что она поможет и мне. Хотя сомневалась — зачем ей разговаривать с дочерью тех, кто её ненавидит?

Но я зашла. Даже не постучала, не знаю почему. Просто оказалась в прихожей и замерла в ожидании, непонятно чего. Она сидела за столом на кухне, что-то читала при свечах. Увидев меня, сняла очки и медленно подошла.

— Что же ты ночью одна бродишь, Юленька? — её голос прозвучал на удивление добро, и меня будто подкосило. Слёзы сами потекли из глаз.

— Тётя Вера, пожалуйста, помогите, — голос дрожал, а говорить было больно.

— Конечно, помогу. Проходи скорее.

Тот визит был первым, но не последним. Я рассказала ей тогда, наверное, всё. И про тень, что впервые увидела за спиной отца, и про то, как его не стало — я была уверена, что его забрала нечисть, хоть мама и твердила, что это Вера Михайловна наслала проклятие. Рассказала и про поле, которое давало мне сил и терпения. Она тогда сказала что-то про Стрибога, но я не поняла, что это значит.

Никто не знал о наших встречах. Я умоляла её никому не рассказывать, чтобы мама с Матвеем случайно не узнали. Вера Михайловна дала мне тогда травы и деревянных кукол-оберегов, чтобы отогнать нечисть от нашей комнаты. Той, где до пожара жил Максимка.

И теперь, после маминого звонка, я думаю только о нём. Если дом и правда сгорел, то что с Максимом? Телефона у него нет. Единственная, кому я могу позвонить, — это Вера Михайловна. Я никогда не беспокоила её звонками, но сейчас это кажется единственным выходом. Набираю номер. Идут гудки, но я почти не надеюсь — связь в Гриве всегда была ужасной.

— Алё? Юленька? — Слава богам, она отвечает.

— Тётя Вера, скажите, мама бредит или пожар и правда был? Ой, простите, что поздно!

— Правда, Юленька, — её голос звучит тихо, с ноткой сожаления. — За Максимку не беспокойся. Если негде будет его устроить, я к себе возьму.

— А дом… — я сама не знаю, что хочу спросить. — Он совсем сгорел? Кто это сделал?

— Ой, Юленька, да никто не виноват.

Защищает внучку? Может, мама в этот раз была права?

— Как это никто? А отчего тогда загорелось? — я начинаю тараторить, сердце колотится, я хожу по комнате, обуреваемая тихим беспокойством.

Она молчит. Так долго, что я уже думаю, что связь прервалась.

— Не поверишь, детка, — наконец говорит она. — Высшие силы вмешались. Огонь забрал нечисть, что там обитала.

— А… ладно, — только и могу выдавить. Но почему она так долго молчала? Выдумывала? — Позаботьтесь о Максимке, пожалуйста.

И, не дожидаясь ответа, я кладу трубку.

* * *

Я так и не приезжала домой. Ни после пожара, ни с началом учебы. Но я звоню маме. В её голосе слышится редкая трезвость — и всё то же заезженное: внучка ведьмы, поджог, Матвей, который «всем плешь проел», что видел за её спиной… кого-то. И что теперь он ни капли в рот не берёт — во что я, впрочем, не верю ни на секунду.

Она присылает фото со стройки. Новый дом растёт удивительно быстро, и к зиме остаётся лишь косметический ремонт. А у Максима новая, «чистая» комната. Помогают соседи — вот чего я не ожидала. Неужели моя семья не до конца растеряла уважение? Или всё это — ради Максимки?

Но сегодня кое-что происходит.

Я всегда ношу с собой мешочек трав от тёти Веры и маленький деревянный оберег — чтобы не видеть и не слышать те тени, что преследуют меня с детства. Но я всё равно вижу. Сначала чувствую — знакомое присутствие в пространстве.

Мы приехали с группой на экскурсию в одну из школ. Я иду по коридору с Лерой, мы о чём-то болтаем — она делится впечатлениями от вчерашней лекции, спорит, какой вуз выбрать, и тянет меня за рукав, показывая на смешной

— Юль, глянь, совсем как у нас в десятом! — смеётся она, и я уже собираюсь ответить, как вдруг боковым зрением, у окна, замечаю девушку. Не тень. У неё есть лицо — чёткое, ясное. Но это не человек. И не дух. Я не понимаю, что это. Глаза — голубые, как у Максимки. А волосы — чёрные, как смоль, и длинные, почти до пола. В лёгком белом сарафане. Зимой. В школе.

Я останавливаюсь как вкопанная, не в силах оторвать взгляд. А она поворачивает ко мне свои огромные глаза и косится куда-то в сторону. Сердце проваливается в пятки, когда я вижу, на кого она смотрит.

Внучка Ведьмы. Веры Михайловны. Та самая Саша.

Её взгляд буравит меня, а брови сведены в недоуменной складке. Конечно, она меня не знает. А я — я видела её фотографии у тёти Веры много раз, и это лицо въелось в память. Она повзрослела — молодая девушка в красном свитере и с помадой в тон. Городская, сразу видно.

И всё. Всё, что вдалбливала в меня мать — её истерики, её проклятия в адрес этой девчонки, — прорывается наружу. Это уже не её злость. Она стала моей. Готовая, выношенная ненависть накрывает с головой, и обе причины — и пожар, и мамино безумие — сливаются в одно, жгучее и неоспоримое. Её взгляд немым вопросом обращается к мистической спутнице.

— Юль, ты идёшь? — окликает меня Лера, уже начиная беспокоиться.

— Мы знакомы? — вдруг выдаёт та, Саша.

— Нет, — отвечаю я, и голос звучит глухо. — Но я тебя знаю.

Она заглядывает мне в глаза — и тут же отшатывается, как от удара током. Будто я какая-то прокажённая. И передо мной встаёт её длинноволосая «подружка», принимая защитную позу.

Я не знаю, что ещё сказать, особенно при Лере, которая не знает ни про мою семью, ни про сгоревший дом. Ни про то, что его спалила вот эта девчонка.

Кажется, теперь я понимаю. Матвей и правда мог видеть за её спиной не просто тень, а вот это… существо. Но он, в своём пьяном угаре, принял его за того беса, о которых я твердила всё детство. За ту самую нечисть, в которую никто больше не верил, потому что не видел.

Но вся горькая ирония в том, что я-то знаю разницу. Тени моего детства — безликие, пустые, они были частью того мрака, что копился в нашем доме. А это… это иное. У этого существа есть форма, лицо, осознанный взгляд. Если бы это был бес — мои обереги сработали, и я бы его попросту не увидела. Значит, это нечто другое. Нечто, что служит ей.

Я медленно отступаю. Лера уже тянет меня за рукав — вокруг начинает собираться любопытная толпа, ожидая девчачьей драки. И только сейчас я понимаю, насколько искажено злостью моё лицо — челюсти сводит от того, с какой силой я их сжимаю.

Я разворачиваюсь к Лере и, не отвечая, устремляюсь вдоль по коридору, заставляя её бежать за собой.

— Юль, что на тебя нашло? — шепчет она.

— Называй меня моим настоящим именем, пожалуйста, — звучит резко, в голосе — сталь. Я не смотрю на неё.

— Как скажешь…

Она знает. Знает, что когда во мне вскипает эта чёрная ярость, первое, что я требую, — чтобы меня называли полным именем. Без ласкательных суффиксов, без деревенских ужимок.

Если эта история нашла отклик в вашем сердце, для меня будет большой честью и радостью видеть вас среди своих подписчиков. Ваши комментарии, оценки и мысли — это самый ценный дар для автора, который помогает творить дальше. Я — Юлиана.

Если эта история нашла отклик в вашем сердце, для меня будет большой честью и радостью видеть вас среди своих подписчиков. Ваши комментарии, оценки и мысли — это самый ценный дар для автора, который помогает творить дальше.